Семен Маркович Дубнов

История евреев в Европе от начала их поселения до конца XVIII века

Том II

Позднее средневековье до изгнания из Испании (XIII-XV век)

Отдел первый. Французско-испанская гегемония до изгнания евреев из Франции (1215-1306)

§ 1. Общий обзор

В XIII веке окончательно сложился строй средневекового христианского общества и определилось положение в нем евреев. Короли, феодальные князья, христианская церковь, автономные города — вот четыре власти, от которых зависела судьба евреев в различных странах. Короли и феодальные князья усилили прежнюю систему опеки над еврейскими общинами. Евреям давали жить и защищали их от нападений христианской черни, но строго подчиняли их определенному хозяйственному режиму, прикрепляя их к ограниченному кругу промыслов, и при этом взимали такие тяжелые подати, которые часто превращали евреев в крепостных или батраков королей и князей. Во Франции и в Англии, где евреев прикрепили к торговле, в особенности к торговле деньгами, к кредитным операциям, правители-опекуны обращались с ними как со своими коммерческими агентами и требовали для себя значительную часть прибыли от их торговых предприятий. Во Франции эти крепостные торговли распределялись между королем и «сеньорами» на таких же основаниях, как их крепостные крестьяне-земледельцы: королевский еврей не мог переходить во владения сеньоров и обратно. В Англии короли позволяли себе от времени до времени производить простые реквизиции имущества своих еврейских торговых агентов. В Германии этой эпохи официально установилась система «камеркнехтства», отдававшая евреев в полное распоряжение императоров, которые делились своей властью с феодалами и городскими магистратами. В Испании эпохи «реконкисты» (реставрации христианских правителей в мусульманских владениях) социальное положение евреев было гораздо выше и круг их хозяйственной деятельности шире, но и здесь еврейские общины служили дойными коровами для арагонских и кастильских королей, строивших свой государственный бюджет преимущественно на еврейских доходах. Усилившийся с XIII века в разных странах рост автономных городов, то есть христианской буржуазии, значительно ухудшил и экономическое, и правовое положение евреев. Они не допускались ни в одну из хозяйственных организаций христианского города, ни в купеческие гильдии, ни в ремесленные цехи; они, конечно, не имели своих представителей в городском управлении и могли бы быть совершенно вытеснены из всех отраслей хозяйства, если бы не защита королей и князей. Но эта защита очень дорого стоила и вдобавок не всегда охраняла евреев от эксцессов городской черни. Кончилось тем, что из двух стран, где экономические отношения особенно обострились, евреи были изгнаны: в 1290 г. их изгнали из Англии навсегда, а в 1306 г. — из Франции на время, до окончательного их изгнания в 1394 году.

Над всем этим строем парил дух средневековой церкви, достигшей в XIII веке максимума влияния на внутреннюю политику европейских государств. Начало этого века ознаменовалось «внутренним крестовым походом» фанатической армии папы Иннокентия III против еретиков-альбигойцев в Провансе, учреждением церковной инквизиции и созывом Латеранского собора 1215 года, установившим особое клеймо (отличительную одежду) для евреев. Конец того же века отмечен разрушением еврейской колонии в Англии, за которым последовало спустя пятнадцать лет и разрушение ее французской метрополии. Церковная политика подготовляла везде почву для таких легальных расправ с евреями. Установленный ей Каинов знак на еврейской одежде должен был служить символом социальной отверженности еврея. Это был ловкий маневр, посредством которого еврейство из живой улики против догмы христианства превращалось в живое доказательство его торжества, победы Нового Завета над Ветхим. Публичные религиозные диспуты (в Париже в 1240 и в Барселоне в 1263 г.), инквизиционные процессы по поводу мнимых ритуальных убийств и осквернения церковных сакраментов должны были укрепить в умах убеждение в неисправимости отверженного Богом народа.

А между тем этот народ в области духовной культуры стоял в то время неизмеримо выше своих преследователей. Немало элементов еврейского свободомыслия в Испании и Провансе проникло в то реформаторское движение провансальских катаров или альбигойцев, которое могло бы привести к преобразованию католической церкви, если б оно не было потоплено в потоках крови. В самом еврействе в течение всего XIII века кипела культурная борьба, бой между традицией и свободомыслием, между ортодоксами и маймонистами, последователями Маймонидовой религии Разума. Франция и Испания, два гегемонических центра еврейства, охвачены этой столетней борьбой, которая лишь в начале XIV века кончается победой ортодоксии. Такой исход борьбы был неизбежен. В христианском государстве, превращенном в вооруженный лагерь для перманентной войны с иноверцами и свободомыслящими, осажденный еврейский лагерь не мог разоружиться, не мог снять с себя ту броню номократии, ту дисциплину Закона, которая охраняла не столько его религию, сколько его национальность. Именно в эту эпоху вожди нации особенно напрягают свои усилия для сохранения и расширения еврейской общинной автономии (широкая организация автономных Aljama в Испании, общинные конгрессы во Франции и Германии). Раввинизм строит все выше «ограду вокруг Торы», все глубже завлекает народный ум в свой темный лабиринт, откуда трудно выбраться на путь широкой, вольной мысли. На помощь ему приходит «тайная наука» каббалы, заслоняющая стан израильский облачным столбом мистицизма. Всеми способами духовной самозащиты еврейство готовится к борьбе с враждебным миром накануне последней, самой страшной эпохи Средневековья, XIV и XV столетий.

ГЛАВА I. ФРАНЦУЗСКИЙ ЦЕНТР И АНГЛИЙСКАЯ КОЛОНИЯ В XIII ВЕКЕ

§ 2 Внутренний крестовый поход и Латеранский собор 1215 года

Неорганизованная юдофобия XII века с ее массовыми эксцессами крестоносцев сменилась в XIII веке юдофобией организованной, планомерно проводимой под руководством католической церкви. Эта перемена совершилась в тот момент, когда воинствующая церковь, раньше гнавшая массу крестоносцев на Восток, стала призывать к внутреннему крестовому походу против еретиков, размножившихся в Европе, особенно в Южной Франции. Вдохновитель нового похода и будущей инквизиции, папа Иннокентий III (1198-1216) был и творцом той политики, в силу которой церковь стала систематически регулировать положение евреев в христианском обществе в смысле выделения их в особую касту отверженных.

Папа Иннокентий III постепенно, в своих посланиях к епископам и к разным государям Европы, устанавливал основы этой новой антиеврейской политики. Уже в одном из первых актов своего управления (1199), подтверждая известную буллу своих предшественников о запрещении насилий против евреев, папа предпосылает ей следующую оговорку: «Хотя превратная вера (perfidia) иудеев достойна всяческого осуждения, тем не менее верующие не должны чересчур притеснять их, ибо через них доказывается истинность нашей веры». Спустя десять лет юдофобское настроение Иннокентия III усиливается, и он требует жестоких репрессий против евреев. В послании к графу Невера, которого папа упрекал за излишнее покровительство евреям (1208), говорится: «Евреи осуждены, подобно братоубийце Каину, скитаться по земле как беглецы и бродяги, и лица их должны быть покрыты стыдом. Христианские государи не должны им покровительствовать ни в каком случае, а должны обречь их на рабство. Нехорошо поэтому поступают христианские правители, которые допускают евреев в свои города и деревни и пользуются ими как ростовщиками для извлечения денег из христиан. Они (правители) подвергают аресту христиан за неплатеж долгов евреям, позволяют евреям брать в залог замки и имения христиан, а что хуже всего — допускают, чтобы церковь из-за этого (перехода земель в еврейское владение) теряла свою десятину». С такими же упреками Иннокентий III обращается к французскому королю Филиппу-Августу, который вернул изгнанных евреев в свои владения для пополнения государственной казны (т. I, § 35). Папа возмущен тем, что евреи владеют во Франции церковными землями, заложенными у них или арендованными, и держат слуг-христиан в своих домах. Его взволновало известие, что в одном городе (Sens) они построили синагогу, крыша которой выше купола соседней церкви, и молятся в ней так громко, что мешают церковному богослужению; не может он мириться и с тем, что в Страстную неделю евреи расхаживают по улицам, как бы в насмешку над верующими в Распятого. Папа склонен даже верить молве о том, что евреи тайно убивают христиан. Он требует от короля суровых мер против евреев и еретиков во Франции (1205 г.).

Вражда к еврейству как значительной социальной и духовной силе росла в душе Иннокентия III по мере роста того еретического движения внутри христианства, с которым он боролся во все время своего управления церковью. На юге Франции и в других местах еще в XII веке распространилась ересь вальденцев, или «Лионских бедняков», требовавших возвращения к чистой евангельской вере и отвергавших весь церковный строй с римским папой во главе. К началу XIII века размножилась секта катаров, или альбигойцев (по имени провансальского города Альби). Сектанты относились враждебно к испорченному католическому духовенству, отрицали за ним право исповеди и отпущения грехов, а многие шли дальше: отвергали все церковные таинства, культ Богородицы, икон и мощей святых. В учении секты переплелись начала древнего гностицизма, манихейского дуализма и демонизма; многие из катаров находили, что Ветхий Завет был дан Сатаной-Иеговой, а Новый — настоящим Богом. С другой стороны появилась, в связи с ересью вальденцев, и группа иудействующих сектантов, под именем «странствующих», или «обрезанных» (Passagii Circumcisi), которые проповедовали необходимость возвращения к Ветхому Завету. Число сектантов различных толков, в особенности катаров, было так велико, что в начале XIII века христианское население в некоторых местах Прованса и Лангедока состояло почти сплошь из «еретиков». Главными гнездами ересей были города Безьер, Каркассона, Альби, Тулуза и их округа, густонаселенные евреями. Это близкое соседство альбигойских еретиков и иудеев наводило на мысль о непосредственном влиянии иудейства на некоторые разновидности ереси. Обстоятельства сложились так, что правитель Южной Франции тулузский граф Раймунд VI, самый могущественный вассал французского короля, слыл одновременно покровителем и еретиков, и евреев. Альбигойцев граф, вопреки требованиям епископов и папы, не преследовал, так как этим он восстановил бы против себя значительную часть своих подданных. Свое покровительство евреям он простирал до того, что назначал их в некоторых местах на должности чиновников, вопреки соборным канонам. Все это внушило папе Иннокентию решимость вести борьбу одновременно против еретиков и евреев.

Истребительная война против еретиков и их покровителей длилась с перерывами двадцать лет (1209-1229). Провозглашенный Иннокентием внутренний крестовый поход привлек на юг Франции армию фанатиков и авантюристов под предводительством епископов, монахов и таких жадных сеньоров, как Симон де-Монфор, которые за участие в священной войне искали себе награды в виде конфискованных у еретиков земель. Произошла страшная резня в Безьере (июль 1209): семь тысяч мужчин, женщин и детей было убито в церкви св. Магдалины, где несчастные искали убежища. Всего погибло во время этого похода около двадцати тысяч человек. Убивали без разбора и еретиков, и тех правоверных католиков, которые отказывались выдать своих сограждан-сектантов. Крылатое слово папского легата Арнольда, вождя фанатиков: «Бейте всех, а Бог на небе уж отберет своих!» — было законом для воинов церкви. Могли ли при этом щадить евреев? Лаконическое известие еврейского летописца гласит: «В год печали 4969-й (1209 г. хр. эры) вышли на войну мерзкие люди из Франции и в день 19-го Ава учинили там большую резню: было убито неевреев 20 000, а евреев 200; многие взяты в плен». Тот же летописец сообщает, что в 1217 г. жена истребителя еретиков Симона Монфора велела арестовать в Тулузе всех евреев с женами и детьми и потребовала, чтобы они «заменили живого Бога мертвым», т. е. приняли крещение. Из малолетних детей многие были розданы священникам и окрещены, взрослые от крещения отказались и готовились к смерти; но по приказу самого Монфора, который надеялся извлечь из живых евреев больше доходов, чем из мертвых, арестованных отпустили и возвратили им конфискованное имущество; однако окрещенных детей не вернули родителям, «ибо так повелел кардинал» (Бертран).

Католическое духовенство свирепствовало в Провансе во время этой «священной войны». Оно воскресило соборное законодательство времени Меровингов, направленное к унижению «врагов Христовых». Авиньонский собор 1209 года постановил обязать клятвой всех графов, кастелянов и горожан, чтобы они изгоняли еретиков, удаляли евреев от всех должностей и не позволяли им держать христианских слуг, открыто работать в христианские праздники и даже есть мясо в христианские постные дни (до последнего курьеза додумался провинциальный собор впервые). Съезд светских и духовных сановников в Памье (Pamiers, 1212) постановил не назначать на общественные должности еретиков, даже раскаявшихся, и евреев. Но венцом церковного законодательства являются постановления вселенского собора 1215 года, так называемого «четвертого Латеранского собора», выработавшего новую конституцию для евреев в христианских странах.

Этот большой собор, состоявшийся под руководством папы Иннокентия III в Латеранской церкви в Риме, занимался вопросами об искоренении ереси катаров и наказании их покровителя Раймунда VI, об улучшении нравов духовенства и об укреплении расшатанных устоев церкви. Еврейский вопрос рассматривался как нечто столь тесно связанное с этой основной задачей, что ему посвящены были пять из семидесяти принятых собором канонов. Этой церковной «канонадой» надеялись разрушить твердыню иудейства, выросшую среди христианского общества. Бомбардировке прежде всего подверглась экономическая позиция — кредитная деятельность евреев. Один канон гласил: «Чем больше христиане в силу своей религии воздерживаются от взимания роста при ссуде денег[1], тем больше предаются этим делам неверные евреи, которые в короткое время поглощают достояние христианское. Желая защитить христиан от угнетения со стороны евреев, мы соборным решением постановляем: если под каким-либо предлогом евреи вымогают у христиан тяжкие и неумеренные проценты, то им запрещается вести дела с христианами впредь до освобождения последних от непосильного бремени». Церковная власть должна следить за этим, светская должна поддерживать ее. Далее духовенство уже говорит pro domo sua: «Евреев следует принуждать к возмещению церквам десятинного налога и обязательных приношений, которые получались от христианских владельцев домов и прочих имений до перехода (недвижимости) в руки евреев, дабы церковь не терпела имущественного ущерба». Таким образом была узаконена обязанность евреев платить везде десятину в пользу церкви, к чему раньше принуждали их лишь в некоторых местах.

Но главное нововведение 4-го Латеранского собора заключалось в том пункте его антиеврейских канонов, которым для евреев устанавливалась особая форма одежды для отличия их от христиан. Какими-то путями дошло до вождей церкви старое изобретение фанатических мусульманских халифов, которые клеймили отличительными знаками и евреев, и христиан. Воинствующий папа Иннокентий III увлекся примером багдадского халифа Мутавакиля и египетского Хакима и нашел целесообразным метить особым знаком евреев и мусульман в христианских странах. Обе эти группы иноверцев были соединены в новом каноне, формулированном в следующих выражениях: «В некоторых областях иудеи и сарацины отличаются от христиан особой одеждой, но в других усиливается такое смешение, что их (иноверцев) нельзя распознать ни по какому признаку. Отсюда проистекает то, что по ошибке христиане имеют сношения с иудейскими и сарацинскими женщинами, а иудеи и сарацины — с христианскими. Чтобы впредь такие преступные сношения не оправдывались тем, что люди были введены в заблуждение, мы постановляем, чтобы таковые лица обоего пола (из иноверцев) во всех христианских землях всегда отличались в публичных местах особым свойством одежды (qualitate habitus) от прочего населения, тем более что даже по Моисееву закону это самое им (евреям) предписывается».

Папе Иннокентию III один смелый римлянин сказал: «Ты говоришь божественные слова и творишь дьявольские дела». Такое дьявольское дело было скрыто под этими словами соборного решения, принятого по внушению папы. В нарочито смягченных объяснениях нового акта старались замаскировать его жестокую сущность. Как неверно объяснение, будто Моисеев закон установил для евреев особую одежду, так явно выдуман и другой мотив: предупреждение сожительства между евреями и христианами разных полов «по ошибке» (per еггогет). Смешанные браки не допускались законом с обеих сторон, а для незаконного сожительства отличие одежды не могло бы служить препятствием. На самом деле намерения изобретателей наружного отличия шли гораздо дальше: им хотелось вообще обособить евреев в отдельную касту париев и клеймить их как людей, стоящих вне гражданского общества. Встречая такого клейменого человека, всякий ревностный христианин мог либо сторониться его, либо подойти с целью обидеть. Да и на самого еврея такой Каинов знак должен был действовать удручающе, усиливая в нем сознание своей отверженности. Собор 1215 г. установил принцип наружного отличия для иноверцев лишь в общей форме, а способы его применения предоставил будущему законодательству, которое найдет здесь обширное поле для упражнения в издевательстве над евреями. Будут изобретены и «желтый кружок» на верхней одежде, и шапки с рогами, и всякие иные Каиновы знаки для народа, обреченного скитаться по свету.

Кроме того, собор возобновил ряд старых канонов, сопровождая их более выразительной мотивировкой. В траурные дни Страстной недели евреям нельзя показываться на улице, «ибо многие из них в такие дни не стесняются гулять разряженными (вероятно, по случаю обычного совпадения еврейской Пасхи с христианской предпасхальной неделей) и смеются над христианами, несущими траурные знаки в память святейших страданий (Христа)». Нарушители этого постановления должны строго наказываться, «дабы они не осмеливались хулить распятого за нас». Далее, ссылаясь на решения толедских соборов вестготской эпохи, Латеранский собор запрещает назначение евреев на общественные должности; христианин, предоставивший такую должность еврею, подлежит церковному суду, а еврей «с позором» должен быть устранен, с запрещением иметь деловые сношения с христианами до тех пор, пока он не отдаст приобретенные на должности деньги в пользу бедных христиан по усмотрению местного епископа. Характерно по стилю следующее решение Собора: «Некоторые (евреи), добровольно прошедшие через купель святого крещения, как мы слышали, не совсем еще совлекли с себя ветхого человека; придерживаясь остатков прежней обрядности своей, они таким смешением портят красу христианской религии. Поэтому постановляем, чтобы прелаты церквей всячески препятствовали им соблюдать прежние обряды, дабы те, кого добрая воля привела к христианской религии, удерживались в ней силой спасительного принуждения» (salutiferae coactionis). Речь, вероятно, шла о евреях, принявших крещение под угрозой смерти во время погромов, сопровождавших поход против альбигойцев. Применение к таким апостатам «спасительного принуждения» предвещало уже режим инквизиции и будущих аутодафе. Последним актом Собора было одобрение папского декрета о новом крестовом походе на Восток, впоследствии неудавшемся. Собор распорядился, чтобы участники похода были освобождены от уплаты процентов по займам и получили отсрочку в уплате самого капитала, причем евреев-кредиторов следует принуждать к уступчивости, а непокорным запретить деловые сношения с христианами.

Евреи Южной Франции волновались еще перед созывом Собора, будучи осведомлены о намерениях папы Иннокентия. Летописец отмечает, что в 1215 году делегаты еврейских общин из округов Нарбонны и Марселя собрались в Сен-Жилле (Saint Gilles) и обсуждали вопрос, «кому идти в Рим, чтобы расстроить замысел папы в день собрания всех епископов». Поехала ли такая депутация, неизвестно; во всяком случае предотвратить опасность не удалось, и тот же летописец сообщает о введении определенного отличительного знака в следующем 1216 году: «В 4976 году злодейская власть приказала, чтобы все наши соплеменники, начиная с 12-летнего возраста, отмечали себя особым знаком: мужчины — на шляпах, а женщины — на чепцах. И еще обременили их, обязав каждого домовладельца давать местному священнику шесть «пешутов» ежегодно ко времени христианского праздника. В том самом году внезапно умер папа, говоривший дурное о нашем народе». Действительно, вдохновитель соборной конституции 1215 года Иннокентий III умер в следующем году. Посеянное им злое семя давало всходы: южно-французские соборы епископов подтверждали для своих епархий упомянутые римские каноны, указывая способы проведения их в жизни. Областной собор 1227 г. в Нарбонне определил, чтобы евреи носили круглый знак (signum rotae) в виде круглого куска материи, прикрепленного к верхней одежде на груди; каждая еврейская семья должна ежегодно к Пасхе уплачивать священнику данного прихода церковную подать в размере шести динариев (deniers, «пешутим» в еврейской летописи). Предписание о еврейской одежде или особом знаке и другие декреты Латеранского собора были повторены затем на соборах в Руане (1231), Нойоне (1233), Арле (1234 и 1236) и Безьере (1246). Безьерский собор присовокупил еще одно запрещение: христианам нельзя лечиться у еврейских врачей.

В Южной Франции евреи энергично боролись против применения позорного закона. В летописи сохранились смутные сведения о том, как один ренегат из Монпелье, желая мстить прежним единоверцам, добился в Риме распоряжения, обязывавшего евреев носить на одежде «печать» (клеймо) из красной или желтой ткани, но депутация от еврейских общин Авиньона и Тараскона отправилась к французскому королю и вернулась с радостной вестью, что исполнение папского распоряжения отсрочено. Вскоре, однако, говорит летописец, «на наших соплеменников легла тяжелая рука следователей», т.е. деятелей инквизиции, учрежденной тогда в Южной Франции; «они производили розыски во всем Провансе и вымогали большие деньги. Тогда многие именитые люди в Марселе и Авиньоне стали выходить с отличительными знаками на одежде, причем особенно страдали евреи Авиньона». По словам автора хроники, нашивка на одежде состояла из кружка желтой материи шириной в четыре пальца, с куском черного сукна в середине в форме серпа луны. Эти сведения относятся, по-видимому, к царствованию Людовика Святого, когда ренегаты причиняли немало зла своим соплеменникам. Папы Григорий IX и Иннокентий IV в то время напоминали светским правителям, чтобы они заставляли евреев носить отличительный знак. Иннокентий IV жаловался в 1248 г., что в некоторых местах евреи носят круглые широкополые шляпы наподобие священнических, так что христианское население по ошибке оказывает им иногда «неподобающее почтение». Отмечая этот курьез, папа требует, чтобы евреи носили одежду, которая отличала бы их «не только от клириков, но и от мирян».

Религиозная война на юге Франции оставила по себе тяжелое наследие в виде двух организаций: доминиканского ордена и трибунала «святой инквизиции». Участник этой войны, миссионер католицизма среди еретиков, суровый испанский монах Доминик основал в 1215 г. свой орден «братьев-проповедников» при содействии Иннокентия III. Первоначальная цель этого монашеского ордена состояла в проповедовании католического учения мирянам и обращении колеблющихся на путь веры, но впоследствии доминиканцы переходили от слова к делу и стали принимать самое деятельное участие в преследовании еретиков, а попутно и иноверцев. За короткое время орден доминиканцев и возникший тогда же орден францисканцев, или «нищенствующих братьев» (миноритов), достигли огромного влияния во Франции, Испании и других странах. Многие монастыри, школы и различные общественные учреждения находились в их ведении. Центром доминиканцев был Якобитский монастырь в Париже, вследствие чего в еврейских книгах члены ордена часто называются «якобитами»; они также прочно утвердились в Парижском университете, главной фабрике католических богословов. Монахи-доминиканцы являлись зачинщиками и участниками религиозных диспутов, в которые часто вовлекали и евреев. Они усердно выслеживали еретиков, свободомыслящих, иудействующих и их «совратителей» из евреев. Они вполне заслужили титул «сторожевых псов» церкви, данный им на основании пародированного толкования имени ордена (Domini-canes, псы Господни). Их участие было особенно заметно в деятельности церковной инквизиции. Духовный суд инквизиции, поддерживаемый папой Григорием IX, развил широкую деятельность во второй четверти XIII века, в царствование Людовика Святого. Папы и епископы назначали в разных местах следователей (inquisitores) из монахов, преимущественно доминиканцев и францисканцев, для обнаружения остатков альбигойских еретиков и вообще для расследования всяких случаев уклонения от правоверия. Следствие тайное, допрос под пыткой, приговор по усмотрению судьи-фанатика, передача осужденного в руки светской власти (brachium saeculare) для совершения казни путем сожжения на костре — все эти приемы инквизиционного суда, впоследствии высоко усовершенствованные в Испании, употреблялись уже в описываемую эпоху во Франции. Церковь только разыскивала и судила нераскаянных грешников, но, «гнушаясь кровью» («Ecclesia abhorret а sanguine»), поручала исполнение своего приговора мирянам. В течение XIII века папская и епископская инквизиция, руководимая монахами доминиканского и францисканского орденов, творила ужасы сначала на юге, а затем во всех других областях Франции. Предназначенный первоначально для еретиков-христиан, кровавый трибу нал постепенно втягивал в свои сети и евреев. Воинствующая церковь устраивала костры и для неугодных ей еврейских книг, и порой — для самих евреев, попадавшихся в расставленные монахами сети ритуальных процессов.

§ 3. Королевские и феодальные евреи при Людовике Святом

Религиозная война на юге Франции привела к более тесному сближению юга с севером. Прованс и Лангедок, раньше почти независимые под управлением графов Раймундов и разных виконтов, подпали постепенно под власть французских королей. Филипп-Август и его сын Людовик VIII участвовали в альбигойской войне, и династии Капетингов впоследствии достались плоды завоеваний Симона Монфора. Но, усмирив еретический юг с благословения Иннокентия III, расчетливый Филипп-Август (1181-1223) вовсе не думал поощрять во Франции политику церкви, направленную к разорению евреев. С 1198 года, когда этот король вынужден был вернуть евреев в свои северные владения после временного их изгнания (том I, § 35), он очень бережно относился к ним как к дорогому финансовому аппарату, посредством которого можно было добывать деньги. Он регулирует кредитные операции евреев, охраняя интересы кредиторов и свои собственные: ведь король был участником в прибыли, поступавшей в его казну в виде высоких податей. В 1204 году он запрещает духовенству отлучать от церкви тех христиан, которые поддерживают коммерческие сношения с еврейскими финансистами или служат у них, — мера, прямо противоположная тем репрессиям, которые рекомендовались в пастырских посланиях папы Иннокентия III и вскоре были подтверждены Латеранским собором. Нет сведений, чтобы Филипп проводил в жизнь какое-либо из постановлений этого собора. Спустя три года после провозглашения соборных канонов он издает в дополненном виде регламент еврейской денежной торговли, установленный им раньше, по соглашению с некоторыми своими вассалами (статут 1206 года, дополненный в 1218-м). По этому регламенту евреи вправе брать по ссудам не более 43 процентов годовых; всякие письменные торговые договоры и долговые обязательства составляются официальным писцом и скрепляются печатью, хранящейся у двух почетных граждан, без чего сделка недействительна. Все это доставляло королю немалый доход. В 1202 г. этот доход («produit des Juifs») составлял 1200 ливров, а в 1217 г. возрос до 7550 ливров. Феодальные бароны и крупные помещики-сеньоры (Seigneurs) подражали королю и старались извлечь побольше доходов из еврейского населения в своих владениях. Отсюда территориальные споры между королем и феодалами или сеньорами из-за права владеть евреями, переходящими с места на место; эти споры улаживались путем соглашений и взаимных обязательств выдавать друг другу переселенцев (том I, § 35). Филипп-Август вынужден был, например, выдать графине провинции Шампань ее данника, богатого еврея Кресселена, поселившегося на королевской земле (1203), а затем подтверждено было соглашение о взаимной выдаче таких «беглых» вообще (1210). Такие же договоры заключались различными сеньорами между собой. Титул «королевский еврей» («judaeus regis», «juif du roi») c тех пор часто фигурирует в актах, для отличия от еврея-подданого какого-либо сеньора из графов или баронов.

Преемник Филиппа, набожный Людовик VIII (1223-1226), который, еще будучи принцем, жестоко расправлялся с еретиками на юге, пытался повернуть на путь репрессий и по отношению к евреям. Он аннулировал все причитавшиеся евреям долги, которым минула пятилетняя давность, и освободил должников от уплаты процентов по новым займам; капитал по новым займам подлежал погашению в течение трех лет через тех, «кому евреи подчинены», конечно, с вычетом комиссионного вознаграждения в пользу короля или баронов. Одновременно был возобновлен договор с баронами о взаимной выдаче еврейских переселенцев. На путь решительной репрессивной политики в церковном духе вступил король Людовик IX Святой (1226-1270), оставивший по себе печальную память в еврейской истории.

В этом короле церковь нашла свой идеал монарха, покорного слуги пап. Его дед, Филипп-Август, то гнал евреев, то покровительствовал им, в зависимости от своих материальных выгод; Людовик же, не дорожа земными благами, всегда был расположен угнетать евреев во славу христианства. Рыцарь церкви, он видел свое призвание в преследовании еретиков и иноверцев; крестовые походы, внешние и внутренние, были идеалом его жизни. Незлобивый по натуре, он, однако, не знал пощады, когда дело касалось веры. Он мечтал об обращении евреев в христианство и создал особый фонд для поддержки новообращенных. Больше всего боялся он влияния иудейства на христиан и поэтому советовал мирянам не рассуждать с евреями о делах веры. Друг Людовика и летописец его царствования Жоенвиль рассказывает о таком случае. В Клюнийском монастыре шел однажды диспут о вере между евреями и монахами. Гостивший в монастыре рыцарь спросил участвовавшего в диспуте раввина: верит ли он, что Дева Мария была матерью Бога? Раввин ответил: нет. «Тогда, — воскликнул рыцарь, — вы совершаете безумство, являясь в дом Святой Девы, в которую вы не верите и которую ненавидите», и тут же ударил раввина палкой по голове. Евреи удалились, унося с собою раненого раввина. Узнав об этом победном для христианства окончании диспута, король сказал: «Пусть спорят с евреями только добрые священники, мирянин же, слыша хулу на веру христианскую, должен защищать ее мечом, вонзая его в тело богохульника насколько влезет». Со своей стороны коронованный крестоносец пускал в ход меч закона для поражения еврейства как внушительной социально-экономической силы во Франции, но ему пришлось при этом бороться с общим хозяйственным укладом страны, и тут могущественный монарх оказался бессильным.

В статуте, выработанном в Мелене (Melun) на совещании государственных чинов (1230), было объявлено, что король, «ради спасения своей души, для прославления памяти своего отца и предшественников», решил вместе с баронами впредь не дозволять евреям отдавать деньги в рост под письменные обязательства и взыскивать их судом. Тут же Людовик и его феодалы завершили дело прикрепления евреев к их владельцам, установив, что ни король, ни бароны не вправе держать на своей территории «чужих евреев», подданных другого владельца, и всякий королевский чиновник или граф, который обнаружит в чужой вотчине «своего еврея» («judaeum suum»), может его задержать как своего раба («tamquam proprium servum suum»). Таким образом крайне затруднялось передвижение евреев из королевских земель в феодальные и обратно, а также из одной феодальной области в другую. Житейская необходимость разбивала все эти рогатки. Нуждавшиеся в кредите брали деньги взаймы у евреев не под запретные письменные обязательства, а под верный залог, обеспечивавший и капитал, и проценты. Все эти распоряжения вносили расстройство в торговый оборот и содействовали только размножению ростовщиков-христиан, которые, не смущаясь церковным запретом, отдавали деньги в рост рыцарям и торговцам. Готовясь к крестовому походу на Восток в 1247 году, король задумал перед отъездом совершить богоугодное дело: изгнать евреев из своих владений и конфисковать их имущество, но благочестивое желание короля не могло осуществиться вполне: были конфискованы только имения некоторых евреев. По возвращении из шестилетнего бедственного похода король опять принялся за евреев. Его религиозная совесть была неспокойна: ведь королевская казна получает пошлину со всех торговых сделок и кредитных операций евреев, а следовательно, он, христианнейший король, участвует в ростовщичестве — вывод совершенно верный. И вот Людовик издает декреты (1257-1258), чтобы всем христианским должникам или их наследникам были возвращены уже взысканные по займам проценты. Были назначены особые комиссары, которым поручалось рассматривать повсеместно такие долговые обязательства и удовлетворять претензии должников.

Как реагировали евреи на все эти эксперименты благочестивого короля, можно видеть из сохранившейся речи тогдашнего раввина, по всей вероятности апокрифической, но верно отражающей тогдашнее настроение французских евреев. Рассказывают, что в округе Нарбонны один из королевских декретов о частичном аннулировании еврейских займов вызвал большое волнение. В Нарбонне состоялось собрание представителей еврейских общин для обсуждения создавшегося положения. В собрании присутствовал и местный губернатор, по-видимому также недовольный вмешательством короля в дела автономной провинции. Здесь выступил с речью нарбоннский раввин Меир бен-Симон, известный апологет и полемист[2]. Оратор говорил о привилегиях, которые давались евреям предшествующими французскими королями со времени Карла Великого, и при этом напомнил об услугах, некогда оказанных евреями Карлу в войне за Нарбонну с арабами. Ныне же, продолжал раввин, евреи поставлены в тяжелое положение несправедливыми мерами короля Людовика. Евреям запрещают переселяться из земли одного сеньора в землю другого, но что же делать тем, которые не находят средств пропитания в месте своего жительства? При переезде из одного города в другой от них требуют уплаты особой пошлины у городских ворот. Король приказал губернаторам не оказывать евреям поддержки при взыскании долгов у христиан, между тем как евреев обязывают платить то, что они должны христианам. Евреям запрещают отдавать деньги взаймы на проценты или «с прибылью», не делая различия между чрезмерным «ростом» (usurae) и законной прибылью с капитала, которая не запрещена ни Библией, ни законами христианских императоров. А между тем без этих финансовых операций не могут жить ни евреи, не имеющие доступа к другим профессиям, ни христиане, от сеньора до крестьянина, которые часто вынуждены прибегать к займам. Сколько раз евреи-финансисты выручали в трудных случаях королей, сколько побед было одержано армиями, снаряженными на еврейские деньги!..

Красноречивые доводы раввина едва ли дошли до Людовика Святого, да и трудно было подействовать такими доводами на короля, который гораздо больше интересовался состоянием церквей в Святой Земле, чем благосостоянием Франции. Ведь даже борьба Людовика с денежной торговлей в обычных тогда формах кредита вытекала не из экономических мотивов, а из церковно-канонических требований. Мы увидим дальше, как он вторгался в религиозную жизнь евреев и поручал инквизиции сжигать их священные книги. Под конец своей жизни король все больше склонялся к непосредственным религиозным преследованиям. В 1269 г. он приказал своим чиновникам на юге заставлять евреев слушать проповеди известного миссионера, доминиканца Павла Христиани из Монпелье, который разъезжал по городам и вызывал евреев на диспут, причем их обязывали предъявлять миссионеру для проверки свои религиозные книги. В том же году король заметил, что плохо исполняется заповедь Латеранского собора об отличии в одежде для евреев, и повелел следить, чтобы они везде носили на верхней одежде особый знак в виде кружка из цветной материи.

В то время, когда Людовик Святой терзал евреев в Северной Франции, его брат, граф Альфонс де Пуатье, угнетал их в Лангедоке, особенно в округе Тулузы, который достался ему в удел после прежних либеральных графов Раймундов. В отличие от брата, Альфонс руководствовался более земными расчетами, чем небесными. Стремление обогатиться за счет евреев побуждало его к грубейшим насилиям. Он часто отдавал приказы о выселении евреев из разных городов в своих владениях и отменял приказы, когда обреченные на изгнание вносили ему большой выкуп. В 1268 г. Альфонс повелел арестовать всех состоятельных евреев в своих владениях и конфисковать их имущество. Узников держали до тех пор, пока они не дали точных сведений о состоянии своих финансов. После долгих переговоров их выпустили на свободу за выкуп в двадцать тысяч ливров, который обязались внести еврейские общины Тулузы и других городов. В следующем году граф Альфонс, в угоду христианскому духовенству, подтвердил для Лангедока приказ своего брата о ношении «еврейского знака», но потом давал возможность богатым людям откупаться деньгами от этого клеймения. Выходило и благочестиво, и прибыльно. Когда графа постигла тяжелая болезнь глаз, он обратился за помощью к еврею-врачу Ибрагиму, прославленному окулисту, хотя духовенство в своих соборах запрещало добрым христианам пользоваться услугами еврейских врачей. В лучшем положении находились евреи, жившие в феодальных владениях в тех областях Франции, которые еще не подпали под тяжелую руку Капетингов. Заинтересованные в получении «еврейских доходов» в виде подушных податей и торговых пошлин, феодальные графы и епископы охотно принимали гонимых евреев из королевских городов. На юге шла постоянная эмиграция евреев из Тулузы, Нима и других городов, управляемых королевским братом Альфонсом, в Нарбонну, где существовали две еврейские общины: одна — в принадлежавшем виконту квартале, а другая — в епископском квартале. Королевские чиновники, встревоженные уходом обоих данников, разыскивали их в новых местах жительства и требовали уплаты подушной подати как от «королевских евреев»; виконт и епископ оспаривали эти требования, считая переселенцев своими данниками. С другой стороны, каждый из владельцев Нарбонны, светский и духовный, старался разными льготами привлечь евреев в свой район, под свою юрисдикцию. Община в большом еврейском квартале (Grandes Juiveries) жила свободно под покровительством либеральных виконтов. Общиной управляли выборные старшины, или «консулы», из ее среды, которые в делах, касающихся внешнего благоустройства еврейского квартала, подчинялись городским консулам, или магистрату, но во внутренних делах были автономны. Во главе общины стоял «наси» из сановного рода Калонимосов, известный в народе под громким именем «roi juif» (еврейский король). Его подворье (cortada) — ряд высоких зданий красивой архитектуры — находилось в центре «Grandes Juiveries». Меньшая община устроилась в другой части города, на епископской земле. Нарбоннский епископ получал с нее все подати, а взамен оказывал ей покровительство против всякого рода притеснений, в том числе и стеснительных церковных канонов. Здесь не исполнялись не только предписания Латеранского собора относительно еврейской одежды, но и решения самого Нарбоннского собора 1227 года, который подтвердил римские каноны и определил форму «еврейского знака». Сам архиепископ Петр III, который председательствовал в этом соборе, не думал серьезно проводить в жизнь его унизительные для евреев решения, ибо опасался, что тогда его данники переселятся в другую часть города, находившуюся под юрисдикцией либерального виконта. Каноники местных церквей нередко упрекали архиепископов за нарушение церковных правил, но те продолжали свою двойственную политику: в соборах духовенство подтверждало разные запреты, направленные против кредитных операций евреев (напр., в Монпелье в 1258 г.), а у себя в метрополии не ставили этой денежной торговле никаких препятствий, от которых пострадали бы их личные интересы и местная торговля вообще. Желая привлечь переселенцев, нарбоннский архиепископ Петр IV даровал евреям новую хартию вольностей (1284 г.). Выговорив в свою пользу основную подать с каждого «очага» или дыма (feu), архиепископ гарантировал евреям-заимодавцам судебную поддержку в их справедливых претензиях к должникам и право распоряжаться залогами, причем запрещалось только брать в залог церковные вещи; он обязался отпускать всякого арестованного по гражданскому делу еврея накануне субботы и праздника, с тем чтобы тот после праздника сам возвращался в арестный дом. Духовный князь таким образом явно соперничал со светским своим соседом, виконтом Нарбонны, издавшим раньше свою хартию вольностей для евреев. Между этими соседями нередко происходили споры из-за юрисдикции над евреями двух общин Нарбонны, перемещавшимися из одного квартала в другой, — споры, которые улаживались письменными договорами между обоими соперниками. Евреи, конечно, только выигрывали от такого соперничества их покровителей.

Благодаря этому покровительству часто предупреждались массовые нападения на евреев во владениях феодалов. В 1236 году какой-то еврей в Нарбонне, во время ссоры с христианским мальчиком-рыбаком, ударил его по голове деревянным сосудом и тяжело ранил. Приглашенный к раненому врач-христианин не мог или не хотел лечить его, и мальчик умер. Тотчас в городе начались волнения. Толпа, созванная церковным колоколом, бросилась на еврейские дома, стала ломать двери, бить обитателей и грабить имущество. Тем временем члены городского совета, консулы, подошли к дворцу виконта Эмери IV, требуя возмездия за убитого христианина. Но виконт, свободный от диких суеверий и видевший в убийстве рыбака только несчастную случайность, поспешил на помощь евреям. Он двинул военный отряд против громил, отогнал их от еврейских домов, а награбленное имущество вернул владельцам. Община избавилась от великой опасности, и по этому поводу был установлен местный праздник ежегодно в годовщину происшествия, 21 Адара (март), в неделю Пурима («Нарбоннский Пурим»).

Местные власти были, однако, бессильны против нападений отрядов крестоносцев, которые при Людовике IX неоднократно набирались во Франции для похода на Восток. Часто случалось, что задуманный далекий поход отменялся или откладывался, и собравшиеся отряды, прежде чем возвращаться домой, считали своим долгом расправляться с евреями. Летом того же 1286 года буйные шайки крестоносцев громили и убивали в Бордо, Анжу, Пуату и соседних городах. Немногие евреи спаслись притворным крещением, большинство же приняло мученическую смерть; иные сами убивали себя, по примеру рейнских мучеников первого крестового похода. Около 30 человек было убито и ранено в то ужасное лето[3]. Даже папа Григорий IX был тронут «слезной просьбою проживающих во Франции евреев» о защите их от носителей креста. В послании к епископам Бордо и других разгромленных городов он напомнил, что в программу борьбы с иудейством не входит ни истребление, ни насильственное крещение его последователей, которые ныне находятся «в новом египетском рабстве» («sub nova egyptiaca servitute») — признание весьма ценное в устах главы христианской церкви.

§ 4. Религиозные диспуты и сожжение Талмуда; жертвы инквизиции

Век глубокого религиозного брожения и смелых ересей в христианстве развил в обществе необычайную склонность к религиозным диспутам. Ересь вальденцев и альбигойцев, отвергавшая наиболее претившие евреям догматы христианства, отчасти была связана с теми страстными спорами, которые издавна велись между евреями и христианами. Во второй половине XII века, время наибольшего развития ересей в Южной Франции, эти диспуты стали обычным явлением в обществе и литературе. К ним готовились с обеих сторон: католические богословы писали полемические трактаты как руководства для христиан при спорах с евреями[4], а раввины сочиняли такие же пособия для опровержения догматов христианства и его неправильных толкований Библии. В это время жившие в Провансе грамматики и комментаторы Иосиф и Давид Кимхи писали свои антихристианские апологии. В предисловии к своей «Книге Завета» («Sefer habrit») Иосиф Кимхи говорит, что он писал ее по настоянию своих учеников как пособие для диспутирующих с иноверцами и крещеными евреями, которые извращают смысл Св. Писания символическими толкованиями в христианском духе.

Этот маленький трактат изложен в виде диалога между христианином и евреем («min u’maamin») о догматах Троицы и Богородицы, об искуплении первородного греха Христом и его мессианской роли. С богословской почвы спор иногда переносится на бытовую и социальную. Еврей в диалоге доказывает, что в нравственном отношении евреи стоят выше христиан. Заповеди «не убий», «не прелюбодействуй» они исполняют лучше, ибо среди них гораздо меньше убийц и развратников, чем среди христиан; любовь к ближнему больше развита среди евреев: они друг друга выручают в беде, заботятся о своих нищих, а бедным, стесняющимся протягивать руку, помогают тайно; они оказывают гостеприимство и никогда не берут у гостя платы, что редко встречается среди христиан. На щекотливый вопрос о еврейском ростовщичестве диспутант отвечает, что Тора запретила евреям отдавать деньги в рост соплеменникам, и это так строго соблюдается, что еврей даже не считает себя вправе прятать хлеб и другие продукты в ожидании повышения цен, ибо полученная таким образом прибыль рассматривается как рост; они берут проценты по ссудам с инородцев, но ведь и христиане ссужают деньги на проценты и своим, и евреям же. Вы говорите, возражает далее еврей, что между вами есть люди святые, отрекающиеся от всех благ земных, но таких один на тысячу или десять тысяч человек, а прочие погружены в житейскую грязь; даже ваши священники и епископы, обрекающие себя на безбрачие, предаются разврату, чего не найдете среди еврейского духовенства. С большею еще легкостью еврей оперирует в догматическом споре. Неужели, восклицает он, великому, непостижимому Творцу Вселенной понадобилось войти в чрево женщины, родиться, затем умереть, чтобы принести людям спасение? Что означает крик Иисуса на кресте: «Боже, зачем ты оставил меня?» Не к себе ли он взывал, раз он сам Бог? Если он явился для искупления греха Адама и Евы, зачем ждал он четыре тысячи лет? Ведь явись он раньше, он осчастливил бы сотни поколений, спасая их от адских мук за грех прародителей. Вы утверждаете, что евреи страдают, рассеянные по всему свету, за то, что их предки предали Иисуса мукам распятия. Но вы же верите, что Иисус сам сошел на землю, с тем чтобы претерпеть муки и смерть ради спасения человечества, — следовательно, ваши предки только помогли ему осуществить его волю, или же он, как Бог, внушил им такой образ действия. Разве за это благое дело их потомки должны страдать? Диалог кончается так: «Нашу Тору сравнивают с огнем, а у вас вода крещения, но ваша вода никогда не потушит нашего огня».

Сыну Иосифа Кимхи, Давиду, приходилось не раз лично вести диспуты с христианами. Отголоски этих споров слышатся в его комментариях к Псалмам и в особой апологии («Tešubat ha’Radak»). Между прочим, он указывает, что ссылки апостолов и отцов церкви на библейских пророков не подтверждают мессианства Иисуса, который не имеет ни одного из пророческих признаков Мессии: он является «сыном Давида» только со стороны матери, если даже верить евангельскому родословию; он не собрал рассеянного Израиля со всех концов земли и не восстановил Иерусалим; он не водворил мира на земле, ибо войны продолжаются и люди не превратили мечей в плуги.

Устная и письменная полемика особенно усилилась в XIII веке, когда появились миссионеры из ордена доминиканцев или «братьев-проповедников» (fratres praedicatores), которые навязывали евреям диспуты по вопросам веры. То в частной беседе между монахом и раввином, то в синагоге, куда миссионер-доминиканец иногда врывался со своей проповедью, разгорался вековечный спор двух религий. Многие ученые евреи так изощрились в искусстве диспутации, что считались виртуозами по части словесных турниров. Двое из таких диспутантов по профессии, Натан Оффициал и его сын Иосиф, жившие в Северной Франции в эпоху Людовика Святого, часто имели собеседования с епископами, учеными «якобитами» (доминиканцами) и францисканцами и с королевским духовником. Сохранившийся в рукописи сборник их ответов («Книга Иосифа Ревнителя», Sefer Josef Натекапе) свидетельствует, что собеседования велись с такой свободой и непринужденностью, какие трудно было предполагать в то время возбужденных религиозных страстей. В интимных беседах с церковными сановниками евреи-диспутанты позволяли себе необыкновенно смелые ответы. Многие из ответов поражают своим остроумием. Кто-то задал р. Натану коварный вопрос: почему после разрушения первого храма вавилонское пленение длилось 70 лет, а рассеяние Израиля после разрушения второго храма длится уже больше тысячи лет? Не за то ли, что они отвергли Христа? Натан ответил: «Во время первого храма иудейский народ грешил тем, что поклонялся жалким и скоропреходящим идолам, но в эпоху второго храма он выдвинул из своей среды Иисуса и его апостолов, которые прочно утвердили свою религию во всем мире, и за этот грех он обречен на рассеяние по всему миру до сих пор». Один священник спросил: почему у вас, евреев, нет колокольного звона в синагогах? Еврей повел его на рынок, и они услышали выкрики торговцев дешевой рыбой, зазывавших публику в свои лавочки. Затем они подошли к тому ряду, где продаются высшие сорта рыбы, и там никаких зазываний не было. «Вот видишь, — сказал еврей, — владельцы хорошего товара не зазывают к себе, ибо сам товар говорит за себя, поэтому у нас нет колокольного звона». Канцлер Парижского университета спросил раввина: почему Моисеев закон установил строгую изоляцию для лиц, прикоснувшихся к трупу? Тот ответил: «Потому что Бог предвидел, что позже появятся люди, которые прославят Иисуса за то, что он принял на себя смерть; поэтому он установил законы, напоминающие, что прикосновение к мертвецу оскверняет». Какой-то священник спросил: почему Бог открылся Моисею в кустарнике (неопалимая купина), а не под другим деревом? «Потому что, — последовал ответ, — из кустарника нельзя сделать крест». Еврейские оппоненты не щадили и национального самолюбия своих собеседников. На довод о порабощении евреев чужими народами по воле Бога Натан ответил: «Вы не носите ига чужого народа, и ни одна палка не бьет вас по спине, но вы сами — бьющая палка. Ваше орудие — меч, ваша профессия — кровавая война».

Нет сомнения, что доводы еврейских диспутантов смущали, а нередко возмущали христиан. Мирные религиозные собеседования кончались резкими возражениями с одной стороны, а иногда и «бьющими доказательствами», как в рассказанном выше случае с рыцарем, который избил раввина в монастыре. Людовик Святой, как мы видели, одобрил последний исход диспута и выразил желание, чтобы с евреями спорили о делах веры только ученые богословы, а не миряне. Здесь король имел, вероятно, в виду буллу папы Григория IX от 1233 года, которой христианам вообще запрещалось пускаться в споры с евреями о делах веры, так как при этих диспутах простодушные католики могут запутаться в сетях неверия. Между тем католическое духовенство, не имея успеха в частных диспутах с евреями, стало доискиваться того арсенала, откуда эти «враги Христовы» берут свое оружие. Многие ученые монахи из доминиканского ордена знали еврейский язык и при помощи своих товарищей из крещеных евреев могли добраться до чтения трудного текста Талмуда. Здесь-то и стали искать корень антихристианских идей, а перебежчики из еврейского лагеря предложили свои услуги церковным сыщикам. Был затеян процесс против Талмуда.

В 1239 году монах-доминиканец Николай Донен (Donin), крещеный еврей из Ла-Рошеля, желая доказать свое рвение к делам церкви, подал покровителю инквизиции папе Григорию IX донос, в котором утверждал, что в Талмуде содержатся выражения, оскорбительные для Христа и христиан, и вообще безнравственные мнения. Папа поручил епископам Испании, Франции и Англии и приорам доминиканского ордена в Париже забрать у евреев книги Талмуда и расследовать, сколько правды в доносе Донена. Розыск начался в Париже. У местных евреев отобрали книги Талмуда, а раввинов призвали для объяснений. Была назначена комиссия для выслушания обвинителя Донена и возражений раввинов. К участию в диспуте со стороны евреев явились рабби Иехиель из Парижа, р. Моисей из Куси и еще двое раввинов. 12 июня 1240 г. в Париже открылся публичный диспут в присутствии высших чинов двора и духовенства. Комиссия, в состав которой вошли парижский архиепископ, канцлер университета и один из членов «святой инквизиции», представила длинный обвинительный акт против Талмуда, выработанный при участии доносчика Донена и состоявший из 35 пунктов. Главные пункты обвинения заключались в том, что Талмуд содержит оскорбительные для Иисуса Христа выражения, вроде того, что он незаконный сын Марии и некоего Бен-Сотады, что за свое отступничество от иудейской веры он осужден на вечные муки в аду. Далее Талмуд будто бы содержит враждебные христианам изречения: дозволяется убивать «гоим» и обманывать их, смеяться над их «идолами» или иконами, проклинать их в молитвах; наконец, в Талмуде имеются выражения богохульные и противные нравственности, а также глупости и курьезы.

Все эти обвинения были построены на основании цитат из агадической части Талмуда, где среди многочисленных легенд и афоризмов сохранялись следы народного суеверия и вражды к гонителям-иноверцам. Рационалист из школы Маймонида сразу устранил бы такие упреки заявлением, что за эту вольную письменность Агады еврейская религия не отвечает, как не отвечает христианство за все писания отцов церкви и составителей житий святых, где суеверия и религиозной нетерпимости не меньше, чем в талмудической Агаде. Но парижский раввин Иехиель и его товарищи из школы тосафистов, принимавшие без критики всю легендарную письменность, оказались в затруднительном положении. Рабби Иехиель кое-как выпутался из затруднения, объявив некоторые выражения не относящимися к христианству, но он не пытался объяснять поэтические сказания, в которых обвинители усматривали богохульство (например, что Бог ежедневно плачет о том, что Он разрушил иерусалимский храм и рассеял евреев по свету, и т.п.). По поводу обидных для «гоим» талмудических выражений р. Иехиель привел противоположные максимы того же Талмуда, обязывающие заботиться о бедных и больных без различия исповедания, рекомендующие приветствовать нееврея при встрече и т.п. «Ты знаешь, — говорил он, обращаясь к обвинителю Донену, — как мы преданы нашему закону, сколько наших было убито, потоплено, сожжено, удавлено за нашу веру, и тем не менее мы поддерживаем с христианами те сношения, которые Талмуд запретил нам с язычниками. Талмуд говорит, например: «Три дня перед идами (праздниками) гоев нельзя иметь с ними никаких сношений», — а вот пройдись по еврейской улице и увидишь, как евреи делают дела с христианами даже в самые дни христианских праздников. Мы вступаем с ними в товарищество по торговым делам, поручаем своих детей их кормилицам, обучаем христиан Торе, ибо есть много священников, знающих еврейский язык». В том же духе отвечали товарищи Иехиеля на диспуте. Монахи же в протоколе заседаний записали, что раввины «признали» многие странные места Талмуда, то есть не отрицали, что они там имеются. Отсюда сделано было заключение, что Талмуд есть книга богохульная и вредная, подлежащая уничтожению. Комиссия духовных отцов постановила сжечь все собранные списки многотомного Талмуда.

Встревоженные решением парижской комиссии, евреи стали усиленно хлопотать перед высшими властями об его отмене или, по крайней мере, отсрочке исполнения. Современный монах-доминиканец рассказывает, что парижские евреи поднесли большую сумму денег одному придворному прелату и умоляли его спасти их книги от костра. Подкупленный прелат склонил короля к отмене решения комиссии, евреи получили обратно конфискованные книги и возрадовались, но напрасно: через год тот же прелат, явившись на аудиенцию к королю, вдруг почувствовал боль во внутренностях и тут же упал на пол мертвый; король увидел в этом кару за грех своего духовника, пощадившего еврейские книги, и приказал исполнить приговор над ними. Из этого рассказа можно извлечь только тот фактический вывод, что евреям удалось своими ходатайствами задержать на два года исполнение приговора комиссии. В 1242 г. роковое решение пришлось исполнить. В июне этого года книги Талмуда, нагруженные на 24 возах, были публично сожжены на одной из площадей Парижа. Весть о сожжении священных книг глубоко опечалила евреев всех стран. Германский главный раввин Меир из Ротенбурга сочинил по этому случаю свою известную синагогальную элегию, начинающуюся трогательными словами, обращенными к святой Торе: «Спроси, спаленная огнем, что сталось с теми, кто рыдает о страшном жребии твоем» («Saali serufa»). Во Франции и Италии также читались в синагогах элегии о сожжении Торы. В Риме установлен был пост по случаю парижской катастрофы.

Сменивший папу Григория IX Иннокентий IV сначала приветствовал начинание Людовика Святого в деле борьбы с «вредными книгами» евреев. В письме к королю (1244) папа просил его: «Повели, чтобы во всем твоем государстве, где только эти книги найдутся, они были сожжены огнем». Начались новые конфискации талмудических книг в еврейских общинах, и в провинции готовилось повторение парижского аутодафе. В то время папа приехал на продолжительное пребывание в Лион, и раввины разных общин явились к нему с жалобами на грубое вторжение в религиозную жизнь евреев. Без Талмуда, говорили раввины, мы не можем изучать Библию, которую он объясняет, и исполнять законы нашей веры. Тогда Иннокентий IV предписал кардиналу-легату Одону в Париже, бывшему канцлеру университета и члену комиссии, осудившей Талмуд: вновь пересмотреть талмудические книги, чтобы убедиться, какие из них можно без ущерба для церкви возвратить евреям (1247). Королю Людовику папа одновременно написал, что он считает своим долгом первосвященника церкви, которая терпит рядом с собой последователей Ветхого Завета, давать им возможность жить по законам их религии. Но указание папы на необходимость смягчения репрессий не понравилось парижским фанатикам. Легат в ответном письме доказывал, что Талмуд извращает смысл Библии, что раввины обманывают папу и кардиналов, уверяя их, будто Библия без Талмуда им непонятна, и что, наконец, было бы большим скандалом возвратить евреям уцелевшие списки недавно осужденной книги. Дурные книги надо уничтожать, как дурных людей, еретиков, хотя бы в них попадались и хорошие мысли: ведь осуждают же еретика, отвергающего один догмат веры, хотя бы он признавал все остальные. Тем не менее, прибавляет легат, он подчиняется повелению папы и обещает вновь пересмотреть доставленные ему евреями списки Талмуда. Пересмотр состоялся в новой цензурной комиссии, в которой участвовало много христианских богословов, в том числе и знаменитый доминиканец Альберт Магнус, который из философских сочинений Маймонида и Габироля заимствовал главные элементы своей теологической системы («Summa Theologiae»). Как и следовало ожидать, Талмуд был осужден и в новой комиссии. Руководитель ее, кардинал-легат Одон, объявил (май 1248 г.), что книги полны ужасающих заблуждений и богохульства и не могут быть терпимы в христианском государстве. Опять усилилась реквизиция еврейских книг в разных городах Франции. В актах 1250 года отмечен ряд подвигов «братьев-проповедников» (доминиканцев) по части розыска и уничтожения талмудических списков. Позже эти гонения прекратились. Евреи научились откупаться от новых репрессий, как от многих прежних. Светская власть оказывала им и здесь поддержку против вторжения католического духовенства в их внутреннюю жизнь. Пострадало только временно дело изучения Талмуда в раввинских школах Франции. Многие ученые и раввины эмигрировали. Участник парижского диспута р. Иехиель переселился в Палестину (1259 г.).

Доминиканская инквизиция, расправлявшаяся огнем с еврейскими книгами, иногда устраивала костры и для самих евреев. Потрясающее событие произошло весною 1288 года в городе Труа (Troyes), родине Раши и колыбели талмудической науки. В пятницу Страстной недели, 26 марта, которая совпала с предпоследним днем еврейской Пасхи, толпа христиан, распаленная церковной проповедью о муках распятого Христа, ворвалась в дом богатого и ученого еврея Исаака Шателена с целью «отомстить за смерть Спасителя». Судя по намекам в сочиненных по случаю катастрофы элегиях, подстрекатели из христиан еще раньше подбросили в дом Шателена труп христианина и теперь привели туда возбужденную толпу для обнаружения «еврейского преступления». Дом был разграблен, Шателен со всей семьей и еще восемь представителей общины были арестованы и переданы в распоряжение доминиканских инквизиторов. Суд инквизиции обвинил евреев в ритуальном убийстве и приговорил тринадцать человек к сожжению на костре. Инквизиторы предложили помиловать тех осужденных, которые примут крещение, но евреи отвергли это предложение. 24 апреля совершилась публичная казнь. Страшная картина мученичества изображена в четырех элегиях современников, из которых три написаны на еврейском языке, а четвертая на старофранцузском народном языке того времени еврейскими буквами. Первыми подошли к костру Исаак Шателен и его семья: беременная жена, два сына и невестка. Со связанными на спине руками они шли на смерть, распевая псалмы. Вот бросают в огонь Исаака, «богатого всяким добром, славного творца Тосафот и библейских толкований». Увидя это, его жена испустила пронзительный крик: «Я пойду вслед за моим другом!» — и беременную женщину бросили в костер. В муках смерти младший сын крикнул старшему: «Брат, я горю!» — а старший ему в ответ: «Ты идешь в рай». Когда дошла очередь до красавицы невестки, жены старшего сына, палачи стали ее уговаривать: «Крестись, мы тебе дадим хорошего кавалера»; она с негодованием воскликнула: «Я не оставлю своего Бога, сколько бы вы меня не истязали!» Один из нотаблей общины, Симсон, погиб как богатырь духа, ободряя товарищей. Барух Тоб-элем (Bendit Bonfils) крикнул долго мучившему его палачу: «Раздуй огонь, злодей!» Пал духом только Симон «Софер», писец и кантор, который «так прекрасно совершал богослужение в синагоге»; он плакал, говоря: «Не о себе плачу, но о детях моих». К Исааку Когену подошли «проповедники» (доминиканцы) и стали его склонять к крещению. Мученик ответил: «Я умру во имя Бога; как священник, я принесу ему в жертву свое собственное тело». На костре погиб еще хирург Хаим из Бриенона, «возвращавший зрение слепым».

Город Труа, где совершилось это страшное дело, находился в графстве Шампань, которое незадолго перед тем воссоединилось с коронными землями, так как графиня Шампань вышла замуж за французского короля Филиппа Красивого. Узнав о расправе инквизиции с членами еврейской общины, Филипп усмотрел в этом умаление своих прав и ущерб для своих доходов. Через три недели после казни в Труа он издал приказ, которым запрещалось монахам-инквизиторам судить евреев без разрешения местного королевского сенешаля, который должен установить чисто религиозный характер преступления.

Спустя два года после трагедии в Труа совершилось кровавое дело на почве народного суеверия в самом Париже. Здесь в 1290 году были сожжены на костре один еврей и его жена по обвинению в том, что они прокололи гостию, церковную хлебную лепешку для причастия. В народе пошла нелепая молва, будто из проколотой гостии брызнула кровь широкой струей, кровь тела Христова, символически скрытого в церковном хлебе. «Чудо» воспевалось в балладах, и церковь на Rue des Billetes, где оно произошло, привлекала много богомольцев с приношениями. Ради этого и был, вероятно, инсценирован весь процесс. А два еврея во славу догмата евхаристии погибли на костре.

§ 5. Филипп Красивый и изгнание 1306 года

Между двумя яркими юдофобскими царствованиями, набожного Людовика Святого и нечестивого Филиппа Красивого, недолгое царствование Филиппа III Смелого (1270-1285) представляло собой как бы «полосу безразличия» на магнитной пластинке. Личность короля не играет роли в политике по еврейскому вопросу: королевская власть кладет только свой штемпель на распоряжения духовных властей, которые в эти годы особенно успешно проводят в жизнь соборные каноны. По требованию духовенства Филипп III возобновил в 1271 г. декрет Людовика Святого об обязательном ношении отличительного еврейского знака, а через несколько лет напомнил о церковных канонах, запрещающих евреям держать христианских кормилиц, продавать мясо христианам, купаться с ними в общей бане и т.п. С благословения римских пап орден доминиканцев и суд инквизиции развили тогда во Франции интенсивную деятельность, которая все более давала себя чувствовать евреям. Еще в 1267 г. папа Климент IV издал буллу («Turbato corde»), в которой приказывал инквизиторам из «любимой братии орденов проповедников и миноритов» преследовать не только христиан, совращенных в иудейство, но и совратителей их из евреев. «Совращенными» были обыкновенно те крещеные евреи, которые вследствие тогдашних гонений притворно принимали христианскую веру и потом отрекались от нее. В 1273 году папа Григорий X постановил, что такие отпавшие от церкви вместе с их пособниками подлежат суду инквизиции наравне с еретиками. В следующем году монах Бертран Деларош был назначен «инквизитором против еретиков и иудействующих христиан» в Провансе. В 1277 году французские инквизиторы спрашивали папу Николая III, что делать с отпавшими от христианства евреями, которые томятся в тюрьме уже целый год и не желают вернуться в лоно церкви. Папа ответил, что с такими людьми надо поступить как с еретиками, а именно передать их в руки светской власти для сожжения на костре. В том же году в Тулузе был сожжен раввин Исаак Маль (Males) за то, что он одного крещеного еврея, раскаявшегося перед смертью, приобщил к вере отцов и похоронил на еврейском кладбище. Под влиянием папских агентов Филипп III перелагал соборные решения в королевские «ордонансы». Собор в Бурже (1276) выработал новое ограничение для евреев: евреи имеют право жить только в городах и значительных местечках, а не в деревнях, дабы они не совращали простодушных поселян с пути веры, — а через несколько лет этот канон появляется уже в виде королевского декрета (1283), вменяющего в обязанность дюкам, графам, баронам и всем чиновникам «заставлять евреев жить в больших городах, где они обыкновенно обитают». При этом приказано следить также, чтобы евреи не строили новых синагог и не хранили у себя книг Талмуда, осужденных в Париже и подлежащих сожжению.

Иная система юдофобии установилась при Филиппе IV Красивом (1285-1314). Этот буйный король, который вел борьбу с папством и довел ее до кулачной расправы с Бонифацием VIII, стремился обуздать инквизицию и ослабить вмешательство духовенства в государственные дела, но он делал это не из либерализма, а лишь потому, что не терпел никакой власти рядом с собой, никаких соперников по части извлечения денег из подданных. Не жестокости инквизиции, а право ее конфисковать имущество осужденных делало для него ненавистным это учреждение, отнимавшее у него наследство подданных, которое он считал своей собственностью. Вот почему Филипп IV после описанной выше казни в Труа запретил инквизиторам впредь судить евреев без разрешения королевской власти, а затем неоднократно напоминал своим чиновникам, чтобы они не допускали ареста евреев по требованию монахов или даже важных церковных сановников, пока не убедятся, что это дело не подлежит рассмотрению в королевском совете (1288, 1291, 1302). Что король разделял самые грубые суеверия массы относительно евреев, видно из того, что при нем и несомненно с его одобрения были сожжены в Париже два еврея по вышеупомянутому делу осквернения гостии. Кроме того, он в особом декрете (1299) предписал своим чиновникам, чтобы они, по требованию «инквизиторов по делам еретической порчи», «арестовывали, заключали в тюрьму, таскали из тюрьмы в тюрьму и карали по законам апостольского престола» тех евреев, которые подозреваются в совращении христиан в иудейство или в осквернении «святейшего тела Христова» (гостии). В том же декрете король перечисляет другие «преступления» евреев: они скрывают у себя беглых еретиков, они воздвигают новые синагоги и поют там слишком громко, распространяют осужденные книги Талмуда с их «богохульными выражениями против Девы Марии». Вообще, у Филиппа IV были все данные, чтобы идти против евреев об руку с католическим духовенством и святой инквизицией, но только еврейской добычей он не мог поделиться с ними. Сребролюбивый король сумел обратить в источник дохода и закон об отличительном знаке: он предписал брать денежный штраф с тех, которые не носят знака (1288). Он возобновил декрет своего предшественника о запрещении евреям жить в местечках и селениях (1291), но не из опасения религиозного соблазна для «простодушных поселян», а потому, что там нет торговли и, следовательно, казна не извлечет тех выгод от торговых пошлин, что дают большие города.

Ни один французский король не занимался так много евреями, как Филипп IV, и в этом отношении он превосходит даже своего прадеда, Филиппа-Августа. Через все его декреты красной нитью проходит одно: торг евреями, как крепостными, и выколачивание из них прибыли. Еще будучи принцем, он, вступив во владение провинцией Шампань при женитьбе на графине Шампанской, взял с евреев этой провинции «приданое» в 25 000 ливров за утверждение их права жительства. Он постоянно спорил с баронами за юрисдикцию над евреями вассальных областей, ссылаясь на свои верховные королевские права. В 1297 г. состоялся третейский суд между королем и его братом Карлом, графом Валуа, Алансона и Анжу, по делу о 43 евреях, которых каждая сторона считала «своими»; суд решил, что только 12 евреев принадлежат графу, причем состоялось соглашение сторон о том, что переселение евреев из одной области в другую не освобождает их от прежнего подданства. Любопытно, что третейскими судьями в деле были по выбору сторон два еврея: Кало (Calot) из Руана, как представитель королевских евреев, и Жусе (Joucet) из Понтуаза, «еврей графа Д’Алансона». Через два года между братьями состоялась крупная торговая сделка: граф Карл де Валуа продал Филиппу IV всех евреев своих владений, в числе 2000 человек, за 20 000 ливров. Своим провинциальным чиновникам, сенешалям и бальи, король постоянно напоминал об аккуратном взимании специальной «еврейской подати» (taille des Juifs), предписывая арестовывать неисправных плательщиков и препровождать их в Париж. Ответственными сборщиками назначались состоятельные евреи.

Филипп IV зорко следил за кредитными операциями евреев для того, чтобы от него не ускользнула часть прибыли. В 1291 году сенешаль Каркассона, большого еврейского центра на юге, получил предписание короля: собрать сведения обо всех процентных ссудах евреев и выяснить путем рассмотрения заемных писем и опроса должников, какова в каждой сделке капитальная сумма долга и сумма наросших процентов, причем должникам сообщалось, что процентов они не обязаны платить. Но через год король решил, что и ему нужно на этом деле заработать, и приказал взыскать капитальную сумму долгов, по которым взимались лихвенные проценты, в пользу королевской казны. В 1295 г. богатые евреи сенешальства Бокер (Beaucaire) были арестованы и отправлены в Париж, где содержались в замке, пока они не указали точных цифр своих ссуд и не уступили королю всю «лихвенную» прибыль (usuraria) по этим ссудам. Таким образом под предлогом избавления должников от ростовщической кабалы король становился сам главным ростовщиком.

Путем таких частичных конфискаций он подготовлял акт всеобщей экспроприации евреев во Франции.

Было ясно, что Филипп Красивый, идя по пути Филиппа-Августа, дойдет до того же конца — до общего ограбления евреев и изгнания их из страны. Это и произошло в 1306 году. Королевская казна была пуста, нужны были сразу огромные деньги, и король, подобно жадному хозяину в сказке, решил зарезать курицу, несущую золотые яйца: изгнать евреев из Франции и завладеть их богатствами. Для проведения этого плана были назначены повсюду особые комиссары. По их распоряжению были предварительно арестованы представители еврейских общин на большей части французской территории, а все имущество и торговые книги евреев были опечатаны. Это было сделано не только в королевских владениях, куда теперь входили многие из прежних обширных графств (кроме Иль-де-Франс — Шампань, Нормандия, Анжу, Лангедок и др.), но и во владениях различных сеньоров, куда эксплуатируемые королевские евреи часто переселялись, за исключением некоторых провинций. Аресты евреев произошли повсюду, одновременно, 22 июля (10 Ава), на другой день после национального траура. Арестованным объявили, что они должны в месячный срок выселиться из Франции, оставив здесь свое имущество, кроме необходимой одежды и небольшой суммы денег на дорогу. Огромная масса евреев (число их не указано в источниках) лишилась одновременно родины и состояния. По истечении объявленного срока десятки тысяч людей покинули города Франции, где их предки жили еще со времен древнеримской империи. Все движимое и недвижимое имущество изгнанников досталось королю и было распродано им весьма выгодно с публичного торга. Когда разнесся слух, что изгнанники, надеясь на скорое возвращение, зарыли много ценностей в потайных местах своих дворов, Филипп объявил, что всякий, кто укажет комиссарам местонахождение спрятанных ценностей, получит пятую долю. Евреи, принявшие христианство, не подверглись изгнанию, хотя такое приращение паствы Христовой едва ли радовало Филиппа, ибо уменьшало его добычу. Впрочем, число таких перебежчиков было незначительно, за исключением Тулузы, где многие, не желая разориться, крестились притворно.

«То, что происходило в Тулузском округе после королевского захвата, — говорит новый французский историк (Langlois), — совершалось, вероятно, и в других местах[5]. Все движимое и недвижимое имущество евреев было быстро описано и пущено в продажу с публичного торга. Иные припрятали наиболее ценные вещи; начался розыск спрятанных сокровищ, и пятая часть находки была обещана доносителям. Приемщики отбирали деньги, вырученные от продажи вещей, а также драгоценности из золота и серебра — чаши, пояса, кольца; все это посылалось на монетный двор, кроме наиболее красивых вещей, которые оставлялись для короля. Продажа недвижимости была рассрочена в большинстве округов на несколько лет для того, чтобы не сбить цен, хотя комиссаров по еврейским делам постоянно торопили из Парижа, чтобы они действовали «быстрее и плодотворнее»... Архивы старой Расчетной Палаты содержат много описей и отчетов, доставленных этими чиновниками; сохранилось много судебных протоколов, из которых видно, что иные дома, сады, школы и кладбища евреев продавались по высокой цене. Так консулы (члены городской управы) в Нарбонне приобрели за 860 ливров знаменитую «Кортаду» — подворье семьи Калонимосов, глава которой был «князем» («наси») еврейской общины. Приемщики еврейского имущества в Тулузском сенешальстве собрали 75 264 ливра».

Филипп IV оправдывал свое ограбление евреев тем, что многие из них занимались кредитными операциями, но после изгнания евреев он взыскивал в свою пользу их деньги с христианских должников с необычайной строгостью, хотя довольствовался получением капитала без процентов. Те должники, векселя которых не были найдены в бумагах изгнанников, обязаны были сами заявлять королевским комиссарам о размере своего долга; не явившиеся разыскивались по записям в забранных у евреев счетных книгах. Путем принуждения король получал деньги даже по старым и спорным долгам. Он оказался кредитором гораздо более жестоким, чем изгнанные им «ростовщики». В тех же случаях, когда кредиторами евреев оказывались христиане и требовали от королевских чиновников уплаты долга из конфискованного еврейского имущества, их грубо прогоняли: король своих долгов не платил. Бароны и другие сеньоры, лишившиеся своих доходов с изгнанием евреев из их владений, заявляли королю свое право на получение части «еврейской добычи». Королевские комиссары не отрицали этого права, но нарочно оттягивали удовлетворение таких требований, чтобы вынудить сеньоров идти на уступки. И действительно, все сеньоры, настойчиво требовавшие компенсации, вынуждены были в конце концов удовлетвориться получением третьей части требуемых сумм, а иногда еще меньшей доли. В этой экспроприации евреев репетировались те грабительские приемы, какие в следующие годы практиковались бесчестным королем и достойными его агентами при конфискации имуществ ордена тамплиеров. Французский народ, при всех его предубеждениях против евреев, не одобрял жестокого акта короля по отношению к ним. Во французских народных песнях говорилось, что «евреи честнее вели свои дела, чем ныне христиане» и что страна обеднела с изгнанием их. Через девять лет новому королю Франции придется уступить «общему воплю народа» и вернуть евреев в страну, однако удар 1306 года окажется непоправимым[6].

Изгнанники из Северной Франции направились прежде всего в ближайшие местности Лотарингии, Бургундии и Дофинэ, феодальные владетели которых были менее зависимы от французской короны. Южане отправлялись в пограничные с Испанией части Прованса, которые временно находились под властью правителей из арагонской династии (город Перпиньян с округом и др.). Многие же, потеряв надежду на возвращение, поселились во внутренних городах Арагонии, где тогда процветали большие еврейские общины (Барселона, Сарагоса и др.), игравшие крупную роль в экономической жизни страны.

§ 6. Евреи в Англии при Иоанне Безземельном

История евреев в Англии в XIII веке представляет собой, в главных чертах, копию с истории их во Франции. Еврейская метрополия на континенте и ее колония на острове испытали в общем одну и ту же участь, а различия в частностях обусловливались только различием быта и политического строя обеих стран. В английской обстановке копия вышла гораздо грубее оригинала. Принцип «евреи — торговые крепостные короля» осуществлялся здесь в более упрощенной форме и проводился систематически, беспощадно.

Когда в 1194 году король Ричард I вернулся из крестового похода и узнал о происходившем в его отсутствии разгроме еврейского населения (том I, § 36), он велел произвести расследование с целью, главным образом, выяснить убытки, понесенные казной от уничтожения еврейской собственности и долговых обязательств. Так как король получал определенную дань с каждого кредитного расчета, то исчезновение векселей, по которым евреи-кредиторы не взыскали денег, причиняло ему прямой убыток. Для предупреждения таких случаев в будущем Ричард распорядился, чтобы чиновники регистрировали все финансовые сделки евреев. Всякие долговые обязательства или расчеты должны писаться в двух экземплярах, из коих один находится у кредитора-еврея, а другой хранится в государственном архиве, в особых ящиках[7]. Таким образом, на случай разгрома еврейского имущества и пропажи документов король был обеспечен копией последних, а главное — путем регистрации он мог быть всегда осведомлен о размере еврейских финансовых операций и о причитающейся ему доле прибыли. Отсюда через несколько лет развилось учреждение, известное под именем «Еврейское Казначейство» (Exchequer of the Jews), которое занималось не только регистрацией еврейских сделок, но и разбором денежных споров между кредиторами и должниками, если стороны принадлежали к разным исповеданиям. Среди судей были и христиане, и евреи, чиновниками же казначейства назначались только христиане из дворянских кругов. С течением времени в Еврейском Казначействе сосредоточились все дела по взысканию податей и сборов с евреев. Сюда шли королевские доходы из четырех источников: налог с наследства умерших евреев в размере до одной трети наследственной суммы; конфискованные имущества лиц, совершивших уголовное преступление; пошлины от судебных исков, кредитных сделок, долговых расчетов и договоров всякого рода; наконец, чрезвычайные сборы (tallages), взимавшиеся всякий раз, когда король нуждался в деньгах, в виде ли поголовной подати или в виде контрибуций, наложенных на отдельные общины по круговой поруке. Все эти орудия фиска для выкачивания денег из торговых крепостных превращались в руках жадных королей в орудия пытки, которые постепенно обескровили и разрушили еврейский экономический организм в Англии.

Большим виртуозом в этом деле был Иоанн Безземельный (1199-1216). Этот алчный король пользовался евреями как губкой, которой дают напитаться для того, чтобы потом выжимать. Сначала он выдал евреям за деньги хартию (1201), в которой подтвердил их право повсеместно жить и торговать, свои тяжбы с христианами разбирать только в королевском, а не в юдофобском сословном суде, внутренние же тяжбы — в раввинском суде; в денежных спорах между евреем-кредитором и христианином-должником первый обязан показать капитальную сумму иска, а второй — свое право оспаривать проценты, причем допускались свидетели из евреев и христиан в равном числе. В своей хартии король призывал всех своих верноподданных защищать евреев и грозил карами за нарушение их прав. За эту хартию было заплачено королю 4000 марок. На первых порах Иоанн действительно защищал евреев. Когда в Лондоне были попытки погрома, король упрекнул мэров и баронов в том, что они не соблюдают дарованного евреям мира, и возложил на них ответственность за дальнейшее нарушение порядка. В самом начале своего царствования Иоанн назначил одного из еврейских нотаблей, Якова из Лондона, главным «пресвитером» евреев (presbyter judaeorum) и выдал ему охранную грамоту, в которой называет его «нашим дорогим и близким» (dilectus et familiaris noster). Общественная функция «пресвитера», как видно из позднейшей деятельности носителей этого титула, заключалась не в духовном представительстве, а в финансовом посредничестве между королем и еврейскими общинами ради более удобного извлечения доходов в пользу фиска.

Королевское покровительство дало евреям возможность оправиться от ударов недавнего крестового похода и вновь достигнуть благосостояния. Но тут проявилась хищная природа короля. Видя, что некоторые евреи нажили торговлей значительные капиталы, он стал вымогать у них деньги путем арестов и пыток. Нуждаясь в деньгах после потери Нормандии, он налагал контрибуции на церковные учреждения (это было в разгар борьбы с папой Иннокентием III) и на евреев. В 1210 г. он наложил на евреев огромную контрибуцию в 66 000 марок. От богача Авраама из Бристоля потребовали десять тысяч серебряных марок, но так как тот не мог или не хотел дать столько денег, то король приказал выдергивать ему ежедневно по одному зубу до тех пор, пока он не исполнит требования. Потеряв таким образом семь зубов, несчастный богач, чтобы спасти остальные, покорился и уплатил требуемую сумму.

Незавидна была участь евреев во время исторического восстания баронов и городов против Иоанна Безземельного, которое привело к созданию английской парламентской конституции. Войско баронов разрушило еврейские дома в Лондоне и употребляло их материал на укрепление городских стен, а деньги отнимались как королевская собственность. Когда восставшим удалось вырвать у Иоанна конституцию — «великую хартию вольностей» (1215), в нее были включены также льготы для баронов, задолжавших деньги у евреев.

При таком произволе со стороны правящих классов внутренний строй еврейских общин в Англии не мог окрепнуть. Раввины и ученые некоторых общин, не находя здесь почвы для своей деятельности, переселились в Палестину вместе с группой своих коллег из Франции, среди которых были и выдающиеся тосафисты (1211).

§ 7. Бедствия английских евреев при Генрихе III

Долгое царствование Генриха III (1216-1272) было очень тревожным в истории английского еврейства. Иначе и не могло быть при той непрерывной борьбе между королем и сословиями, которая наполняет собой эту эпоху. Королевское «покровительство» евреям, хотя оно выражалось в систематическом вымогательстве, ставило покровительствуемых в ненормальное положение среди других сословий. Враги короля не любили и этих «королевских людей». Городское население, защищая свою автономию от посягательств королевской власти, косо смотрело на жившую в его среде инородную группу горожан, всецело зависимую от этой власти и тем нарушающую цельность вольного города. Враждебное королю дворянство, в особенности мелкие землевладельцы, ненавидело евреев как финансовую силу, поддерживавшую короля против интересов дворянского сословия. Мелкие бароны больше всего пользовались услугами евреев-кредиторов, получая от них ссуды под залог своих земель; когда же наступал срок платежа, неисправный должник из расточительных помещиков видел за спиной своего смиренного кредитора грозную фигуру королевского чиновника, готового взыскать долг в интересах королевской казны. Часто такие долги, в случае смерти кредитора или конфискации его имущества, поступали в пользу короля, и тогда взыскание производилось особенно беспощадно. Вот почему бароны при эксцессах толпы против евреев стремились к уничтожению долговых обязательств в домах своих кредиторов. Что же касается католического духовенства, то оно по природе относилось враждебно к еврейству, особенно после того, как папа Иннокентий III и Латеранский собор 1215 года наложили на этот народ Каиново клеймо. Однако от всех этих враждебных сил евреи меньше страдали, чем от своего «покровителя» и опекуна — короля, который сдирал шкуру со своих опекаемых, выжимал оброк с этих крепостных денежной торговли, давал им нажиться, с тем чтобы потом постепенно или сразу их разорить, и не всегда защищал их в моменты народных эксцессов. Положение евреев между борющимися социальными силами было таково, что они могли сказать: «Избави нас Бог от друзей, от врагов мы сами убережемся». Корень англо-еврейской трагедии заключался именно в королевской опеке, в том, что стадо, окруженное волками, было поручено заботам пастуха-хищника, который сам пожирал своих овец.

В первые годы царствования Генриха III, когда вследствие его малолетства государство управлялось регентством, сделана была попытка прекратить насилия сверху по отношению к евреям. Были освобождены из заточения евреи, арестованные при Иоанне за неуплату контрибуции. Восстановлено было действие хартии 1201 года, нарушенной самим ее автором, предписано было охранять евреев от нападений толпы во время предполагавшегося крестового похода (1217). Чтобы нападающие не могли оправдываться незнанием закона о неприкосновенности евреев, велено было каждому еврею носить на видном месте своей одежды особый знак из двух полосок белого холста или пергамента (1218). То был действительно Каинов знак в библейском смысле: «дабы не убил его всякий встречный». С другой стороны, высшее английское духовенство делало свою политику в духе папы Иннокентия III. Креатура этого папы, архиепископ Кентерберийский Лангтон созвал в 1222 году в Оксфорде собор, который подтвердил все унизительные для евреев постановления Латеранского собора, прибавив к ним нечто от себя. Отличительный знак на верхней одежде еврея должен был состоять из шерстяной белой полосы на груди, длиной в четыре пальца и шириною в два. Запрещалось строить новые синагоги. Подтверждено было правило о строгом взимании церковной десятины с еврейских недвижимостей. Архиепископ Кентерберийский вместе с епископами Линкольна и Норвича попытались еще пригрозить церковным отлучением добрым христианам, ведущим дела с евреями, но король поспешил отменить этот вредный для казны запрет и только в одном уступил духовенству: с его одобрения был учрежден в 1232 г. приют для евреев, обращаемых в христианство (domus conversorum), заведение для ловли еврейских душ. Уступая желанию христианского населения Лондона, король также конфисковал вновь построенную великолепную синагогу и обратил ее в церковь имени Богородицы. Евреям приходилось молиться в незаметных помещениях, так как лондонские христиане не могли спокойно смотреть на соперницу-синагогу, возвышающуюся рядом с церковью.

По мере того как Генрих III рос и входил непосредственно в дела управления, росли и его финансовые аппетиты. Чрезвычайные налоги (tallages) с евреев назначались совершенно произвольно: в 1226 г. они составляли огульно 4000 марок, в 1230-м — 6000, с 1232 года — 18 000, а с 1239 г. каждый должен был отдавать треть своего состояния. Многое прилипало к рукам чиновников, заведовавших сборами и уличенных в злоупотреблениях. Для удобства взыскания податей евреи прикреплялись к определенным городам. Из некоторых городов их выселяли по настоянию христианского населения, ссылавшегося на свою автономию: из Ньюкастля (1234), Соутгемптона (1236), Ньюбери (1244) и других. В 1253 году было решено оставить евреев только в тех городах, где имеются казначейства для регистрации и хранения долговых обязательств и торговых документов (archa). Вследствие этого черта оседлости евреев сосредоточилась в двадцати пяти городах Англии. Здесь промышленная деятельность и денежные операции евреев поощрялись, но переезжать в другие места, а тем более эмигрировать из Англии и вывозить капиталы запрещалось, дабы казне королевской не было убытка. Верховный «пресвитер» англо-еврейских общин, назначавшийся королем, должен был иметь попечение о правильном взимании казенных податей, для чего ему дозволялось употреблять и принудительные меры. Общинная организация евреев была узаконена: делами управляли «парнасим» и «габаим», а коллегия из трех «даяним» разбирала судебные споры. Эти автономные ячейки также втягивались в интересы королевского фиска. В 1241 году Генрих III созвал в Ворчестере еврейский «парламент», в котором участвовало больше ста депутатов от всех общин. В разосланных приглашениях говорилось, что представители еврейства должны «обсуждать с королем все, что касается его и их интересов». Евреи ждали от этого парламента улучшения своего положения, в особенности облегчения податного бремени, но они обманулись в своих ожиданиях. Как только открылось заседание, депутатам объявили, что король требует от них единовременного сбора в 20 000 марок и делает их лично ответственными за доставку этой суммы в казну к определенному сроку. Таким образом все депутаты были превращены в сборщиков казенной подати. Вопреки их усилиям, многие общины не могли уплатить своей доли сбора, и в таких случаях местных депутатов, их жен и детей держали в тюрьме, пока они не вносили требуемого из собственных средств. Поплатился и главный «еврейский пресвитер», ответственный за правильное поступление податей: у злосчастного сановника, Арона из Йорка, король забрал крупную сумму в 32 000 марок.

Новое горе постигло английских евреев в это время: участились религиозные и «ритуальные» обвинения. В 1230 г. евреев в Норвиче обвинили в том, что они похитили пятилетнего мальчика, сына христианского врача Бенедикта, и совершили над ним обряд обрезания. Евреи оправдывались тем, что они считали мальчика своим (может быть потому, что он был потомком насильственно окрещенных). Были преданы суду 13 почетных членов норвичской общины. Дело считалось настолько важным, что подсудимых решили перевезти в Лондон, и там дело рассматривалось коллегией при участии короля, архиепископа Кентерберийского, епископов и баронов. Подсудимые томились в тюрьме десять лет, и наконец некоторые из них были повешены, причем их от тюрьмы до виселицы волочили по земле привязанными к хвостам лошадей. В 1244 году в самом Лондоне была сделана попытка затеять ритуальный процесс. Из могилы, по чьему-то доносу, выкопали труп христианского ребенка и нашли на нем странные знаки. Полагая, что это буквы еврейской надписи, пригласили крещеных евреев, но разобрать надпись не удалось. На основании сомнительных показаний было установлено, что ребенок был продан евреям и, следовательно, может считаться мучеником. Труп превратился в «святые мощи», которые были перевезены с кладбища и похоронены в кафедральном соборе св. Павла. Король воспользовался счастливым случаем и наложил по этому поводу штраф на еврейские общины в размере 60 000 марок (около 40 000 нынешних английских фунтов).

Более трагические последствия имел для евреев ритуальный процесс в Линкольне (1255), волновавший все суеверные души в Англии и оставивший след в народных сказаниях. В Линкольне пропал восьмилетний христианский мальчик Гугон (Hugh). После долгих поисков его труп был найден в колодце во дворе одного еврея. Вместо того чтобы расследовать, была ли тут несчастная случайность (мальчик играл с еврейскими сверстниками и мог нечаянно упасть в колодец) или труп был подброшен убийцами во двор еврея с целью сокрытия следов, — судебные власти направили следствие в сторону обнаружения ритуального убийства, о котором кричала суеверная христианская улица. У арестованного владельца дома, где найден был труп, путем угроз и обещаний вырвали ложное показание, что евреи убили мальчика и что они вообще «ежегодно распинают младенца для поношения имени Иисуса». Все было сочинено для подготовки легенды о мученике, и священники линкольнской церкви поспешили перевести «святые останки» и похоронить их внутри церковной ограды. Король Генрих III, веривший в ритуальную басню как самый темный из его подданных, приказал судить и примерно наказать виновных, а так как настоящего убийцу найти не удалось, то «виновными» оказались 92 человека, то есть все видные члены еврейской общины в Линкольне. Их схватили, отвезли в Лондон и бросили в тюрьму. 18 человек были немедленно осуждены на смерть и повешены. Остальные содержались в Тауэре, и их ожидала та же участь, но за несчастных заступился брат короля, граф Корнваллийский, и Генрих III отпустил их. На этом деле хорошо заработали сребролюбивый король, получивший по закону конфискованное имущество казненных евреев, и клир линкольнской церкви, которая благодаря покоившимся в ней «чудотворным мощам» святого младенца привлекала массы паломников с дарами из всей страны.

На почве кровавых религиозных преследований развилось религиозное помешательство. В университетском городе Оксфорде одержимый таким психозом еврей ворвался однажды в церковную процессию, вырвал распятие из рук священника и стал топтать его ногами (1268). Это могло послужить поводом для нового судебного или уличного погрома, но тут даже король понял, что нет основания карать многих за выходку безумца, и наказание было назначено весьма умеренное. Оксфордская еврейская община получила приказ поднести университету серебряный крест и, кроме того, поставить на месте преступления большой крест из мрамора.

Все эти преследования и вымогательства довели евреев до такого состояния, что многие решили покинуть Англию и переселиться в другие страны. Но эмиграция евреев, как крепостных короля, запрещалась законом, и надо было просить о разрешении на выезд как о милости. В 1254 году, когда Генрих III наложил на евреев особенно тяжелую чрезвычайную подать и поручил взыскание ее своему брату, графу Ричарду Корнваллийскому, евреи выступили с коллективным заявлением о желании эмигрировать. Явившись к Ричарду во главе депутации, пресвитер Илия обратился к нему с речью, которая, если не была сказана им в этой форме, могла быть сказана английским евреем. «Мы видим воочию, что наш государь, король, намерен стереть нас с лица земли. Мы умоляем его, ради Бога, дать нам разрешение и охранный лист для выезда из его королевства, дабы мы могли искать приют в другом месте, под властью правителя, проникнутого хоть сколько-нибудь чувством жалости и справедливости. Мы хотим уйти, чтобы никогда не возвратиться сюда, оставляя здесь наши дома и вещи. Может ли король любить или щадить нас, несчастных евреев, расстраивающих его естественный английский порядок? У него есть свой народ, свои купцы — не скажу ростовщики, но такие, которые лихвенными сделками накопляют кучи денег. Пусть король рассчитывает на них и собирает с них доходы. Ведь они выживают и разоряют нас. Король не может не знать, что он требует от нас того, что мы не можем ему дать, хотя бы он выколол нам глаза, перерезал нам горло и содрал с нас кожу». Выслушав эту речь, граф Ричард, более расположенный к евреям, чем другие люди его круга, ответил, что выселение из страны не может быть допущено королем, да и евреям оно не поможет, ибо недавно и французский король (Людовик Святой) издал декрет против евреев и всякое другое христианское государство не впустит их. Сейчас король примет столько податных денег, сколько евреи могут дать. Однако на следующий год Генрих III опять потребовал от евреев огромную сумму и на новые жалобы обложенных ответил, что ему надоело возиться со «своими негодными евреями», что он поэтому решил «продать» их на определенный срок за 5000 фунтов своему брату Ричарду, к которому отныне переходят подати с евреев и опека над ними (1255). По замечанию христианского летописца, король «содрал шкуру с евреев и предоставил графу выпотрошить их» (quos тех excoriaverat comes evisceraverat), но на деле перемена опекуна все-таки оказалась выгодной для евреев: Ричард на правах откупщика налогов не обирал их так безжалостно, как его алчный брат.

Скоро срок «откупа» кончился, и евреи опять поступили в распоряжение короля. Возобновилась прежняя эксплуатация, а с нею и стремление евреев к эмиграции из Англии. Тогда Генрих III отдал доходы с евреев в распоряжение своего сына, будущего короля Эдуарда I. Принц Эдуард, в свою очередь, передал эти доходы в откуп итальянским менялам или «папским ростовщикам»», кагорсинам (Cahorsins, по имени южнофранцузского города Cahors, где находился один из их банков). Эти христианские купцы делали в Англии то же, что их земляки «ломбардцы» во Франции: несмотря на церковное запрещение роста, они ухитрялись путем разных фикций получать по займам большие проценты, чем евреи. У них брали деньги взаймы король, принцы и высшее дворянство. Им-то отдано было, в виде гарантии по королевскому займу, право сбора податей с евреев, их конкурентов по денежной торговле, и ловкие итальянцы, конечно, сумели извлечь отсюда всевозможные выгоды (1265). Следует прибавить, что от податного грабежа немало страдали тогда и христианские средние сословия. В Англии шла непрестанная борьба за власть между королевским деспотизмом и «парламентской» олигархией аристократии, а средства для этого должны были давать податные сословия.

Борьба Генриха III против аристократии привела в последнее десятилетие его царствования к открытому восстанию баронов под предводительством Симона Монфора II (сына одноименного усмирителя альбигойских еретиков). Гражданская война, отдавшая страну на несколько лет (1262-1265) в руки баронской олигархии, стоила многих жертв и евреям. Задолжавшие у евреев бароны громили их дома, уничтожая там и в казначействах свои долговые обязательства. В Лондоне, взятом баронской армией в 1262 г., погибло во время погрома около 700 евреев. Такие же погромы с человеческими жертвами происходили затем в Ворчестере, Нортгемптоне, Линкольне (1263-1266). Вождь восставших Монфор объявил баронов свободными от уплаты долгов евреям-кредиторам. После подавления мятежа права евреев по части кредита были восстановлены, но с весьма существенным ограничением: законы 1269 и 1271 годов лишили их права брать в залог имения, взыскивать прежние долги с заложенных имений и вообще приобретать путем заклада или аренды земельную собственность. Все эти меры принимались с одобрения принца Эдуарда, управлявшего государством в последние годы жизни отца. Ярый приверженец церкви, сподвижник Людовика Святого по крестовому походу, он с финансовой жадностью отца соединял религиозную нетерпимость. Смерть Генриха III (1272) освободила престол для этого принца, сыгравшего роковую роль в истории английского еврейства.

§ 8. Эдуард I и изгнание евреев из Англии (1290)

Вступив в управление страной, Эдуард I решил осчастливить «своих евреев» новой конституцией. В 1275 г. парламент одобрил этот новый «статут о еврействе» (Statutum de judaismo). Статут начинается торжественным заявлением, что отныне, «ради славы Божией и общего блага народа», запрещается евреям отдавать деньги в рост; все такие сделки признаются впредь недействительными, все ссуды — беспроцентными; по иску еврея с христианина может быть наложен арест только на половину имущества должника, а другая половина оставляется собственнику на пропитание. Далее было установлено, что все евреи должны проживать в городах и местечках, принадлежащих королю, «где находится общее хранилище их документов (торговых)». Всякий еврей, начиная с семилетнего возраста, обязан носить на верхней одежде особый знак в виде двух полосок желтой тафты в шесть пальцев длиной и три пальца шириной. Начиная с 12-летнего возраста евреи обоего пола должны платить ежегодно к Пасхе поголовную подать в размере трех пенсов. Без разрешения короля еврей не имеет права отчуждать свой дом или доходы, даже освободить христианина от долга, — вообще распоряжаться своим имуществом. Король дозволяет евреям заниматься торговлей (товарною) или ремеслом и по этим делам иметь сношения с христианами, но домашнее сближение между лицами обоих исповеданий запрещается. Неспособные к торговле и ремеслу могут арендовать землю на срок не более десяти лет, если с этим не связано право пользоваться трудом христиан или церковным имуществом.

Новая конституция не могла, конечно, улучшить положение евреев. Уничтожив кредитные операции евреев запрещением ссуд даже на умеренные проценты, статут 1275 года разрушил главную экономическую базу среднего класса. Кредитору не гарантировалась даже целость капитальной суммы долга, поскольку она обеспечивалась только половиной имущества несостоятельного должника. Дозволение евреям заниматься товарной торговлей, ремесленным трудом и земельной арендой было бы истинным благодеянием, если бы оно не было при тогдашних обстоятельствах мертвой буквой. В Англии еще в большей степени, чем в других странах, ремесленный труд и торговля регулировались цехами и гильдиями, замкнутыми христианскими корпорациями, не допускавшими евреев в свою среду; аренда же земельных угодий была невозможна для людей, которые не были гарантированы от произвола в форме конфискаций или выселений и всегда находились в положении потенциальных эмигрантов. Чтобы кое-как жить при новых ограничениях, евреям-кредиторам приходилось обходить закон и прибегать к тем же хитростям, которые давали возможность итальянским менялам практиковать свою профессию: давались займы «без процентов», но с крупной прибылью, включенной в капитальную сумму долга. Однако, не имея таких могущественных покровителей, как «папские банкиры», евреи не могли конкурировать с ними. А между тем требования королевского фиска не прекращались: король требовал своей доли в той прибыли, которую его закон запрещал. Справедливо заметил один английский писатель, что евреев в Англии подвергали тогда всем притеснениям, какие некогда претерпели предки их в Египте, с той разницей, что вместо кирпичей от них требовали слитков золота. К этому можно прибавить, что английские евреи, подобно египетским, имели основание жаловаться, что «соломы им не дают, а кирпичи велят делать». Многих нужда доводила до того, что они стали заниматься темным промыслом «обрезывания монет», распространенным тогда в Англии среди итальянских менял и фламандских купцов, экспортеров шерсти. В 1278 г. масса евреев была арестована по обвинению в порче монет; в одном Лондоне было казнено 293 человека. Хотя к этому преступлению оказались причастными и многие христиане, тем не менее гнев обрушился главным образом на евреев.

Сохраняя за собою право распоряжаться евреями по части материальной, король отдавал души евреев в полное распоряжение католического духовенства, поощряя его миссионерскую деятельность. «Братья-проповедники» развили в то время широкую миссионерскую пропаганду среда гонимых, разоренных евреев и, по-видимому, имели некоторый успех. «Дом новообращенных» наполнялся несчастными, искавшими там не спасения души, а приюта от преследований, от нужды и голода. Миссионеры, убежденные в магическом влиянии своих проповедей, часто привлекали слушателей способами, малодостойными апостолов веры. По их настоянию Эдуард I разослал шерифам приказ: заставлять евреев слушать проповеди доминиканцев, разоблачающих заблуждения иудейства (1279). Современный теолог-схоластик, член францисканского ордена Дунс Скот вполне одобрял эту систему насильственного привлечения евреев к истинной вере. Он предлагал отнимать у евреев малолетних детей и воспитывать их в христианской вере, а также склонять к крещению самих родителей увещаниями и даже угрозами. В то же время архиепископ Кентерберийский Джон Пекхам велел закрыть в Лондоне все еврейские молельни, скромные места богослужения, уцелевшие после отнятия главных синагог при Генрихе III (1282). Несмотря на усердие английского духовенства, папа Гонорий IV счел нужным еще подогревать этот церковный фанатизм своими посланиями. В 1286 г. он в послании к архиепископам Кентерберийскому и Йоркскому жалуется, что «вероломные иудеи» возвращают в свою веру своих крестившихся соплеменников, что они заманивают христиан в свои синагоги в субботние и праздничные дни и заставляют их кланяться пергаментному свитку Торы, «так что многие христиане иудействуют вместе с иудеями». Жалобы эти, конечно преувеличенные, имели целью напомнить властям о необходимости соблюдать канон, требующий разобщения евреев и христиан. Духовенство вняло призыву первосвященника: собор епископов в Эксетере (1287) поспешил подтвердить церковные каноны о запрещении евреям занимать общественные должности, иметь слуг христиан, строить новые синагоги и т.п.

Но в это время Эдуард I уже готовился разрубить гордиев узел еврейского вопроса в Англии. Весной 1287 года, в виде прелюдии к готовящемуся акту, вышло распоряжение об аресте всех глав еврейских семейств в стране и о содержании их под стражей, пока они не внесут в государственную казну двенадцать тысяч фунтов. А через три года король окончательно решился на тот шаг, к которому фатально вела вся английская политика по еврейскому вопросу: на изгнание всех евреев из Англии[8]. Эдуард I находился тогда в своих французских владениях, и тут он решил начать свое богоугодное дело: он издал указ об изгнании евреев из южнофранцузской провинции Гасконь. Прибыв затем в Лондон, король был приветливо встречен теми слоями населения, которые относились враждебно к евреям. Парламент и духовенство постановили поднести королю значительную дань под условием, чтобы он поступил с английскими евреями, как с гасконскими. Дело было уже предрешено. 18 июля 1290 года король издал декрет о выселении всех евреев из Англии. Эмигрантам дан срок до 1 ноября, праздника «Всех Святых», для ликвидации своих дел. Им разрешалось продавать или брать с собой движимое имущество, дома же и синагоги должны были поступить в королевский фиск; только немногим было дозволено продать свои дома. Смертная казнь грозила тому, кто останется на английской территории позже данного срока. Но евреи, давно мечтавшие об эмиграции, не стали дожидаться последнего срока. Еще до его наступления (октябрь 1290) 16 000 английских евреев сели на корабли и навсегда покинули свою жестокую родину. Изгнанники направились главным образом во Францию. Король Филипп Красивый сначала разрешил им временное жительство в своих владениях, но затем потребовал выселения их из некоторых мест (напр., из Каркассоны в 1291 г.). Тем не менее масса английских изгнанников осталась во Франции. Через 16 лет им пришлось снова взять в руки страннический посох, вместе с туземными евреями, изгнанными из Франции в 1306 г. Часть выселенцев отправилась из Англии во Фландрию, отдельные группы попали в Германию и Испанию.

Так повторилась в двух странах Европы, в конце XIII и начале XIV века, история исхода из Египта. Фараоны обоих государств создали для евреев новое рабство, в форме торгового крепостничества и гражданского бесправия, и угнетенным, после долгой бесплодной борьбы, осталось только одно: исход. Но то был исход не в обетованную страну свободы, а в ту же мрачную средневековую пустыню, где очень редко попадались более спокойные убежища для народа-странника. Не вполне одинаковы были последствия двух актов изгнания — 1290 и 1306 годов: английские евреи были изгнаны окончательно, и новая еврейская колония могла легально образоваться в Британии только спустя четыре столетия; французским же евреям было суждено вскоре снова вернуться на родину для того, чтобы быть окончательно изгнанными в конце XIV века. Более глубокое различие заключается в культурно-духовной роли евреев обеих стран до изгнания: еврейская метрополия во Франции, несмотря на все бедствия, была крупным духовным центром нации, где именно в XIII веке кипела борьба разнородных умственных течений (см. дальше, глава III), между тем как англо-еврейская колония, никогда не проявлявшая способности самостоятельного творчества, исчезла без заметных следов во внутренней истории народа.

ГЛАВА II. ЕВРЕИ В ХРИСТИАНСКОЙ ИСПАНИИ XIII ВЕКА

§ 9. Кастилия в эпоху Реконкисты

Начало XIII века является поворотным пунктом в истории Пиренейского полуострова. После победы кастильцев и арагонцев над Альмохадами при Навас-де-Толоса (июль 1212) восстановление христианского господства в арабской Испании (Reconquista) совершается чрезвычайно быстро, в течение нескольких десятилетий. Победа при Толосе была достигнута усилиями испанцев в освободительной национальной войне при содействии участников религиозной войны — внутреннего крестового похода, организованного папой Иннокентием III. Из Южной Франции отряды крестоносцев, после истребления альбигойцев, переходили за Пиренеи для истребления иноверцев-мусульман. Национальной борьбе испанцев евреи вполне сочувствовали, так как успех ее мог принести и еврейскому населению избавление от фанатического режима Альмохадов, но внесенный в эту борьбу пришлыми крестоносцами религиозный элемент мог охладить патриотические чувства евреев, которым знамя креста обыкновенно приносило погромы. Не обошлось без попыток погрома и здесь. Еврейская община Толедо пережила тревожные дни летом 1212 года, когда в город вступили отряды папского легата Арнольда, опустошившие перед этим еретический Прованс. Фанатики-христиане, выступившие против фанатиков-мусульман, не могли равнодушно смотреть на благосостояние и высокую культуру евреев в Кастилии и решили ознаменовать свое пребывание здесь крупным погромом. Крестоносцы внезапно напали на евреев города Толедо и уже начали убивать и грабить, но за евреев вступились кастильские рыцари и приостановили бесчинства «загорных» воинов, «ультрамонтанов». Вернувшийся в столицу из победоносного боя при Толосе король Альфонс VIII выказал евреям свое полное расположение.

Вообще, кастильцы тогда еще не усвоили боевой программы церкви, провозглашенной Иннокентием III, и относились к евреям как к союзникам в борьбе против мусульман. Ряд победоносных сражений отдал в руки кастильского короля Фердинанда Святого (1217-1252) большую часть Андалузии, с Кордовой и Севильей, старыми центрами еврейской культуры. Мавры, потомки арабско-берберских завоевателей, были оттеснены на самую южную окраину Андалузии, в область Гранады, где они еще надолго сохранили независимость. Взятая кастильцами в 1236 году Кордова, родина Маймонида, вновь открылась для евреев и вскоре украсилась великолепной синагогой. Другая еврейская метрополия былых веков, Севилья, была взята в 1248 году. Евреи приветствовали Фердинанда при вступлении в город и поднесли ему (или его сыну Альфонсу) серебряный ключ с вырезанной на нем еврейской надписью: «Царь царей откроет, царь земли войдет» (Melech melachim iftach, melech haarez jabo). Более короткая надпись по-кастильски гласила: «Бог откроет, царь войдет» (Dios abrirä, Rey entrarä). Водворившись в своем прежнем обширном квартале, севильские евреи получили от короля в дар три мечети и обратили их в синагоги.

Воссоединившись с королевством Леон и затем завоевав Андалузию с суверенитетом над оставшейся в руках мавров Гранадой, Кастилия занимала весь центр Пиренейского полуострова. К востоку от нее находились меньшие королевства Арагония и Наварра, а к западу — приморская полоска Португалии. Упрочение христианского господства в Испании привело к более тесному культурному общению этой страны с остальной Европой, где в то время царила церковная реакция. Испанское духовенство, среди которого было много доминиканцев, стремилось ввести в жизнь папские и соборные законы, имевшие целью выделить иноверцев в низшую касту. На очереди стоял вопрос об осуществлении решений Латеранского собора 1215 года, которые в Испании приобретали особое значение, так как некоторые из них касались не только евреев, но и мавров, или «сарацинов». Главное нововведение собора, ношение отличительного знака на одежде, относилось к обеим иноверным группам населения. Перед героем освободительной войны Фердинандом Святым стояла трудная альтернатива: наложить клеймо на лояльное еврейское население, игравшее важную роль в хозяйственной жизни страны, или же оказаться ослушником церкви, именем которой он отвоевал страну у мавров. Григорий IX и Иннокентий IV напоминали королю об исполнении соборных решений, но при всем желании он не мог исполнить их: ни евреи, ни мавры не помирились бы с ношением отличительного клейма, а раздражать их было опасно, ибо для успешного окончания национальной войны нужны были еврейские финансы и спокойствие туземных мусульман. По той же причине Фердинанд вынужден был игнорировать и каноническое запрещение евреям строить новые синагоги. В завоеванных Кордове, Севилье и других городах Андалузии воздвигались тогда синагоги, которые по своему великолепию не уступали лучшим церквам.

Двойственную политику вел преемник Фердинанда, Альфонс X Мудрый (1252-1281), как двойственна была и натура этого короля, в котором свободомыслие сочеталось с суеверием. В начале своего царствования он решил согласовать местные законы и привилегии («фуэрос») различных областей Кастилии с церковными канонами и для этой цели обнародовал новый свод законов на кастильском языке («Las siete partidas»), в котором ряд статей регулировал положение евреев. Законодатель здесь исходит из принципа Иннокентия III: евреев нужно терпеть в христианском государстве, но они должны находиться в состоянии «вечного пленения», дабы все помнили об их принадлежности к народу, осудившему Христа. Им строго запрещается, под страхом смертной казни, проповедовать свою веру и обращать в нее других. В пятницу Страстной недели еврею нельзя показываться на улицах. Смертная казнь грозит еврею, который в эту пятницу подвергнет распятию (?) христианского младенца или проделает такой акт над восковой фигурой для поношения Христа. Евреи не допускаются ни к каким почетным общественным должностям. Им запрещается жить, есть и купаться вместе с христианами, а также держать христианскую прислугу; христиане не должны принимать лекарств из рук еврея. Супружеское сожитие евреев с христианами запрещается. Нельзя строить новые синагоги без особого разрешения короля. Евреи обязаны носить на головном уборе особый знак, а нарушители этого правила уплачивают денежный штраф в размере десяти мараведи или подвергаются десяти ударам бича. Таков был закон, но иначе складывалась жизнь, и совершенно иными были действия короля, издавшего этот закон только для исполнения формального долга.

Все действия Альфонса X противоречили его законам. Ношение еврейского знака нигде не соблюдалось, и нет сведений, чтобы нарушители за это наказывались. Испанские евреи были слишком горды, чтобы позволить себя клеймить; они неоднократно заявляли об этом светским и духовным властям. Альфонс X не только не настаивал на соблюдении этого соборного канона, который тогда плохо соблюдался даже во Франции Людовика Святого, но открыто нарушал давнишний церковный запрет, им же подтвержденный, и назначал евреев на государственные должности там, где того требовали его интересы. Подобно своим предшественникам, он пользовался услугами евреев-финансистов в роли откупщиков налогов, альмохарифов (или альмоксарифов), которые фактически заведовали государственным казначейством. Еще при Фердинанде Святом альмохарифом состоял дон Меир де Малеа, которого вождь испанских раввинов того времени (Рамбан) называет «важным сановником и ученым»; он сохранил свою должность и при Альфонсе. Широкую финансовую деятельность развили его сыновья дон Саг (Исаак) и дон Иосиф. Своей финансовой изобретательностью эти альмохарифы облегчали Альфонсу ведение войн и осуществление других политических планов. В компании с двумя другими богачами они выплачивали королю ежегодно огромные откупные суммы. При взимании налогов в распоряжении этих сборщиков находились местные королевские чиновники, и таким образом сбылось опасение церковных деятелей, что евреи будут управлять христианами. Конечно, роль сборщиков податей, которые часто прибегали к принудительным мерам, часто возбуждала вражду населения к евреям вообще, но правители без этих финансовых агентов не могли обойтись, а потому не обращали внимания ни на церковные, ни на народные предубеждения. Вопреки канону, запрещавшему христианам лечиться у евреев, Альфонс X пользовался услугами еврейского врача Иегуды Когена, который одновременно состоял придворным астрологом. Будучи большим любителем астрологии, король приглашал к своему двору математиков и звездочетов разных наций. Первенствующее положение занимал между ними кантор толедской синагоги Исаак ибн-Сид, который составил по поручению короля знаменитые «астрономические таблицы», названные «Альфонсовыми». Эти таблицы внесли много поправок в древнюю планетную систему Птолемея и служили пособием для специалистов вплоть до научных открытий Нового времени. Упомянутый врач Иегуда Коген и другие еврейские ученые переводили для короля сочинения по астрономии и астрологии с арабского языка на испанский. Влияние, приобретенное евреями при королевском дворе, возмущало клерикальную партию. Посылались жалобы в Рим. Папа Николай III порицал Альфонса в пастырском послании за явное нарушение соборных постановлений и грозил Кастилии всякими бедствиями за «предоставление иудеям власти над христианами», но все эти внушения не действовали. Выработанная католическим Римом для евреев конституция бесправия часто так же плохо исполнялась в Средние века, как конституции равноправия в новейшее время.

Еврейский альмохариф Саг де Малеа, впрочем, печально кончил свою блестящую карьеру. Сын Альфонса Мудрого, инфант дон Санчо, находившийся во вражде с отцом, выманил у его еврейского казначея значительную сумму денег из податных сборов, назначенных на содержание флота в Алжезирасе, где шла война с маврами. Возмущенный этим, король велел бросить в тюрьму Сага и его компаньонов по откупу. Когда инфант вернулся из похода в Севилью, несчастного дона Сага волочили по улицам города мимо дома инфанта и казнили в его присутствии (1280). Не довольствуясь этим, Альфонс приказал арестовать многих представителей еврейских общин в одну из суббот, когда они молились в синагогах, и потребовал от них уплаты огромного штрафа. Вскоре инфанту Санчо удалось стать во главе враждебной Альфонсу партии, низложить отца и взять в свои руки бразды правления.

Через несколько лет после своего вступления на престол король Санчо IV созвал в Гуэте депутатов от еврейских общин Кастилии, Леона, Мурсии и Андалузии и поручил им распределить между общинами различные подати, поступавшие от евреев в королевскую казну (1290). Кроме обычного поголовного налога, от евреев потребовали уплаты дополнительной «служебной» подати (servicio), по три мараведи или 30 динаров с каждого лица, достигшего 20-летнего возраста. Размер нового налога был установлен в память евангельских тридцати сребреников, за которые Иуда Искариот предал Христа. До тех пор поголовная подать уплачивалась индивидуально, под ответственностью каждого главы семьи; теперь же король, по примеру соседних правителей, решил возложить обязанности по раскладке и сбору податей на еврейское общинное управление, так, чтобы каждая община несла круговую ответственность за правильное поступление податных сумм. Из росписи поголовной подати по отдельным округам можно заключить, что общая ее сумма достигала тогда почти трех миллионов мараведи (около 100 000 фунтов). Сверх того, на евреях лежало бремя специальных и чрезвычайных податей, как, например, «десятина» с недвижимости в пользу церкви, коронационный налог и другие. На съезде 1290 года подати были распределены между 120 еврейскими общинами Кастилии. Наиболее крупные общины находились в городах Толедо, Бургос, Каррион, Куэнка, Авила, Вальядолид, Гуэте, Сория, Мурсия, Сепульведа и некоторых других. Определить по податным росписям количество еврейского населения в Кастилии трудно даже приблизительно[9], но оно во всяком случае было весьма значительно для того времени. Это деятельное промышленное население составляло крупную хозяйственную силу, так как оно не было ограничено в выборе профессии, как во Франции или в Англии. Наряду с откупщиками-финансистами встречаются среди кастильских евреев землевладельцы и промышленники. Опасаясь могущества евреев, сословные собрания дворянства (кортесы) неоднократно просили короля воспретить евреям приобретение земли у христиан, а кортесы городов требовали уничтожения податных откупов вообще; король иногда обещал, но обещания плохо исполнялись. При тогдашнем экономическом строе не только правительство, но и значительная часть населения не могли обойтись без промышленной и финансовой деятельности евреев, которые в новой христианской Испании являлись такими же активными гражданами, как в прежней арабской Испании.

§ 10. Евреи в Арагонии при Якове I

Второе испанское королевство, Арагония, находилось в XIII веке в сфере влияния папства и монашеских орденов и больше приближалось к типу своей соседки, Франции. Между обеими странами существовала отчасти территориальная связь: арагонские короли владели на правах сюзеренов некоторыми землями в Южной Франции, и в описываемую эпоху им были подвластны округа Монпелье и Руссильон. Создателем новой и сильной Арагонии был король Яков I (Jaime, Хайме), долгое царствование которого (1213-1276) совпадает с самым блестящим периодом Реконкисты. Вместе с королями Кастилии Яков Завоеватель (Conquistador) делит добычу распавшейся мусульманской Испании. К своим коренным владениям, Арагонии и Каталонии, он присоединяет Балеарские острова и богатую Валенсию. Властвуя над большими массами евреев, издавна осевшими на этой территории, он рассматривает их, подобно французским королям, как свою собственность. «Евреи и сарацины, живущие в наших владениях, — гласит основной закон этого царствования, — принадлежат королю и состоят со всем своим имуществом под нашей опекой. Всякий, кто поставит себя под опеку какого-либо дворянина, лишается жизни, а имущество его конфискуется в пользу короля!» Тут нет деления на королевских и феодальных евреев, как во Франции: король — единственный опекун евреев, к которым еще прибавляются мавры покоренных провинций. При таких условиях Яков I, современник и отчасти единомышленник Людовика Святого, мог бы проделывать над «своими евреями» разные опыты в духе тогдашней воинствующей церкви, если бы он сам не был зависим от евреев в такой же мере, в какой они были зависимы от него. Постоянно нуждаясь в деньгах для своих войн с маврами и для организации расширенного государства, он в лице евреев имел сильный финансовый аппарат, без которого он не мог бы быть ни «конкистадором», ни просто правителем. Король выжимал из еврейского населения всевозможные подати, брал непрерывно займы на разные личные и государственные нужды у отдельных богачей и у целых общин, но за то давал всем возможность жить и заниматься разными промыслами. Вместе с тем он не забывал своих обязанностей христианского короля, слуги Рима и покровителя монашеских орденов, в особенности доминиканцев, чрезвычайно расплодившихся в Арагонии. Он позволял им делать опыты религиозной пропаганды среди евреев, сам пытался вводить в жизнь церковные каноны, но здесь покорно отступал перед неудачей, ибо что значила неудача в осуществлении заветов Рима в сравнении с финансовым кризисом, который мог стоить потери целой провинции?

Сохранившиеся в архивах многочисленные акты царствования Якова I дают ясное представление о социальном положении арагонских евреев. Центральные еврейские общины находились в арагонской столице Сарагосе и каталонской — Барселоне, но значительные общины существовали также в городах Калатаюд, Дарока, Гуэска, Барбастро, Лерида, Валенсия, Тортоза, Герона, Бесалу, Перпиньян, Монпелье, в старых и вновь присоединенных провинциях. Отвоевывая у мусульман новые территории, Яков I старался заселить там города преимущественно евреями. После взятия Валенсии (1238) он раздает много мавританских домов своим солдатам и евреям; вне городов евреям раздаются земли для обработки, сады и виноградники. В 1247 г. король предлагает полную натурализацию всем евреям, которые переселятся на жительство в Майорку, Каталонию и Валенсию. Он вызывает туда евреев даже из Феца и других мест Марокко. В Майорке он отводит новым поселенцам квартал близ своего дворца и предоставляет им разные привилегии. В городе Монпелье, где евреи жили в двух кварталах, из коих один принадлежал королю, а другой — епископу, Яков I освобождал от домового налога тех евреев, которые переселялись из епископского квартала в королевский. Без дозволения короля нельзя было переселяться из одного города в другой в пределах королевства; отъезд же за границу был обставлен чрезвычайными трудностями. Еврейских эмигрантов из Франции, уходивших от суровой опеки Людовика Святого, весьма охотно принимали в Арагонии. В хартии, данной евреям в Монпелье, Яков I с гордостью говорит, что, хотя евреи несут иго рабства в христианских странах, он, однако, в своих владениях не позволит, чтобы их унижали и обижали (1258). В начале его царствования евреям удалось временно освободиться от ношения отличительного знака (эту льготу исходатайствовал у папы Гонория III влиятельный при арагонском дворе врач Бенвенисте), но впоследствии король не мог противиться требованию духовенства и в 1228 году обязал евреев носить на одежде круглый желтый лоскут (rota) или плащ с круглым капюшоном (сара rotunda). Однако и после того разные общины по особому ходатайству освобождались от ношения знака (в Барселоне в 1268 г. и др.). Король разрешал евреям, едущим из одного города в другой, вместо особого плаща носить обыкновенный, во избежание неприятностей в дороге. Вовсе освобождались от ношения знака придворные финансовые агенты. В Монпелье давались в этом отношении льготы еврейским жителям королевской «Juiverie», дабы отвлечь их от епископского квартала, где евреев заставляли носить «более позорящие знаки». Король заботился о безопасности евреев в тревожные для них дни Страстной недели, когда возбужденные церковным чином «пассий» христиане бросали камни в прохожих евреев и в окна их домов. Этот народный обычай практиковался в особенности в предпасхальную пятницу, и король в этот день приказывал охранять еврейские кварталы. Но иногда король поддавался влиянию духовенства: он заставлял евреев слушать миссионерские проповеди доминиканцев и публично диспутировать с ними по вопросам веры; он также пытался преследовать еврейские религиозные книги по примеру Людовика Святого.

Противоречие закона и жизни вообще сказалось в действиях этого монарха. Принципиально он держался правила — не назначать евреев на общественные должности, а на деле часто допускал исключения из правила и назначал евреев не только агентами по сбору податей, но иногда и на ответственную должность баюля (bajulus), то есть королевского судьи и фискала в городах. Иегуда де Каваллерия состоял долгое время королевским баюлем в Сарагосе, Видаль Соломон и Бенвенисте де Порта — в Барселоне, Аструг Яков — в Тортозе. При короле и его сыне, инфанте Педро, евреи состояли в должности «алфакимов», или переводчиков с арабского и других языков на кастильский, и вместе с тем исполняли дипломатические поручения. Церковное запрещение лечиться у евреев не помешало и Якову I, как многим царствующим особам того времени, вверять здоровье свое и своей семьи попечению еврейских врачей.

Финансовое влияние давало силу и власть тем, которых церковь стремилась обратить в рабов. Вот почему арагонские евреи, занимаясь торговлей, ремеслом и кое-где сельским хозяйством[10], охотно предавались также кредитным операциям. Король Яков I старался урегулировать эти операции. В Арагонии действовал с 1228 года закон, неоднократно подтверждавшийся королем, кортесами дворянства и церковными соборами, в силу которого евреям запрещалось взимать по ссудам более 20% прибыли в год. Нотариусам при заключении таких сделок предписывалось следить, чтобы закон не нарушался путем включения процентной прибыли в капитал, как это делали ростовщики-христиане (напр., итальянские «ломбардцы») в обход церковного запрета «лихвы». Местами христианам-кредиторам разрешалось взимать не более 12%, а евреям — 20%. Нарушение этого закона влекло за собой конфискацию всей долговой суммы, из которой половина поступала в пользу короля, и половина оставлялась должнику. Король имел право вмешиваться в денежные операции евреев: он мог по своему усмотрению и отсрочить уплату долга, и принуждать должника платить в срок. Разумеется, что король пользовался этим правом в своих интересах, поддерживая тех финансистов, которые ему лично ссужали деньги на льготных условиях, и прощая им даже нарушение закона о размере процентов по отношению к другим должникам. Занимая большие суммы у богатых евреев, Яков I часто обеспечивал эти займы податными доходами от какого-либо округа или от еврейской общины. Откупщики податей выдавали королю авансы в счет будущих сборов. Часто сами общины авансировали королю деньги в счет податных платежей, и с течением времени общинные кассы превращались в банки для кредитования короля или инфанта. За такие крупные авансы в моменты нужды общинам давались широкие привилегии по самоуправлению или отменялись слишком стеснительные законы. В описываемую эпоху внутренняя автономия еврейства нигде не была так широка, как в Арагонии. Но нигде также не чередовались вольности и репрессии, как в этой стране, где вокруг престола умного и энергичного монарха плела свою паутину доминиканская инквизиция.

§ 11. Автономная община (Aljama)

В XIII веке евреи во всех городах Арагонии жили отдельно от христиан, на особых улицах. В еврейском квартале (Callum judaicum, Juderia) попадались и принадлежавшие христианам дома, но они постепенно переходили в руки евреев (Яков I дозволял продавать такие дома исключительно евреям). Местами в еврейский квартал вели ворота в городской стене или на концах улиц; ворота могли запираться для прекращения доступа в квартал. Объединенная территориально в пределах «Юдерии», община объединялась в известной мере политически национальным самоуправлением. Еврейская община, называвшаяся в Испании «Aljama» или «Algama»[11], признавалась совершенно автономной организацией, которая имела своих выборных управителей, свои административные и судебные учреждения. Королю и местным губернаторам принадлежало только право контроля и утверждения должностных лиц общины. Из сохранившихся многочисленных актов видно, однако, что король, зорко следивший за еврейским самоуправлением, порой позволял себе вмешиваться в дела общин. Он внимательно рассматривает списки избранных общинных старшин, или «adelantados», подлежащих его утверждению (по-еврейски эти старшины назывались mukdamim, передовые). Он утверждает также в должностях раввинов и судей для разбора дел по нормам еврейского права («asuna»). Король подтверждает особенно важные постановления общинного совета или предлагает издавать новые, которые он обозначает еврейским термином («tacana»). В королевских декретах часто повелевается общинным советам налагать на нарушителей закона и неаккуратных плательщиков податей отлучение (в актах: «herem» и «niduj», а по-испански «alatma» от слова anathema). Это, впрочем, не мешает королю снимать отлучение с тех осужденных, которые состоят под его особым покровительством, и требовать от общины, чтобы она допускала отлученных в синагогу и не подвергала их бойкоту в житейских делах. Иногда он, в виде привилегии своим любимцам, наперед освобождал их от применения к ним всякой «таканы» или «херема».

Широкая автономия, ограниченная личным усмотрением монарха, предоставлялась общинам в области суда. Дела между евреями должны, а между евреем и христианином могут разбираться в еврейском суде и по еврейским законам. Суд состоит из раввина и трех «даяним» (судей), с присоединением к ним в важных случаях заседателей так, чтобы состав доходил до десяти человек. Такой суд вправе разбирать гражданские и уголовные дела (последние только между евреями). Для серьезных уголовных преступлений допускалось более сложное судопроизводство: еврейский суд в полном составе десяти членов разбирал дело в присутствии королевского чиновника, «баюла», и, признав подсудимого виновным, подкреплял свое решение присягой, а баюл уже затем выносил приговор, до смертного включительно. Такой порядок предусмотрен, например, для порочных членов общины, обвиняемых старшинами в дурном поведении или в ложных доносах («malsin» — еврейский термин для доносчика в официальных актах). Однако и тут король нередко вмешивается в судебные дела общин, отменяя приговор и даже влияя на самый состав суда путем назначения судей из угодных ему лиц, — против чего общинные советы энергично борются. Дела между евреями и христианами разбирались обыкновенно в общем суде под председательством баюла или судьи, «алькалда», причем в состав заседателей допускались и евреи, особенно в делах, связанных с религиозными обычаями. Обвинение христианина против еврея считалось доказанным лишь в случае подтверждения его показаниями двух свидетелей, еврея и христианина. Еврей должен был присягать над таблицей десяти заповедей, а не над «книгой проклятий» — библейской главой с перечнем проклятий для отступников, как это практиковалось во многих местах ради унижения подсудимого. По денежным искам запрещалось вызывать еврея в суд или арестовать его в субботние или праздничные дни; содержимых по таким делам в тюрьмах отпускали домой каждую пятницу утром и накануне других еврейских праздников, с тем чтобы по миновании праздника арестант сам возвращался в тюрьму.

Хотя король и его чиновники часто вмешивались в дела самоуправления, тем не менее оно было еще достаточно широко и давало народным вождям возможность создать крепкую внутреннюю организацию общин. Король неоднократно напоминал своим чиновникам, чтобы они охраняли еврейскую автономию и поддерживали авторитет общинных советов (за оскорбление выборных членов совета со стороны ослушников налагались строгие кары). Все это делалось, конечно, не в национальных интересах евреев, а в фискальных интересах правительства. Официальные акты того времени представляют собою преимущественно деловую переписку и податные расчеты между королем и общинами. То делегаты отдельных общин и целых округов едут ко двору для представления отчета о собранных ими казенных доходах и произведенных в счет казны расходах, то король напоминает общинам о необходимости послать своих делегатов на съезд общинных советов целого округа или провинции для распределения между ними огульных сумм податей. Ежегодно происходили съезды представителей еврейских общин в трех главных провинциях — Арагонии, Каталонии и Валенсии, а также во французских владениях и Балеарских островах. Раскладывались там и обычные подати, и чрезвычайные сборы, но этим, конечно, не ограничивалась деятельность делегатов. Они толковали здесь о своих общих нуждах, материальных и духовных, вырабатывали однородные статуты самоуправления и вообще обсуждали вопросы общенародные. Таким образом, фискальные интересы заставляли арагонское правительство не только укреплять автономию еврейских общин в отдельных городах, но и объединять эти общины и тем содействовать национальному сплочению еврейства — что, разумеется, не входило в задачи тогдашних правителей. Эта национальная сплоченность облегчала евреям борьбу с теми темными силами клерикализма, против которых не всегда мог устоять и расчетливый король Яков I.

§ 12. Церковная политика и диспут в Барселоне

При Якове I Арагония была одним из главных гнезд монашеского ордена доминиканцев. Глава ордена Раймунд де Пеньяфорте был духовником короля. Усилиями монахов, постоянно сносившихся с римским папой, в Арагонии насаждалась инквизиция для преследования катаров и других еретиков-христиан; вместе с тем монахи стремились развить здесь широкую миссионерскую деятельность среди евреев и мавров. Духовенство с тревогой взирало на рост еврейских общин в Арагонии и на покровительство, оказываемое им королем; оно возмущалось нарушением церковных канонов со стороны короля, допускавшего евреев к высоким должностям баюлов и финансовых агентов. Не было, конечно, недостатка в попытках воздействовать на короля: его духовник Пеньяфорте и влиятельные епископы стремились превратить его в идеального монарха по образцу Людовика Святого; но Яков I, строитель нового государства, не мог прельститься примером своего соседа, который слепой церковной политикой разрушал свое государство. Однако агитация клерикалов при арагонском дворе не осталась без последствий. К концу своей жизни старый король, продолжая грешить финансовым блудом с евреями, решил искупить свой грех некоторыми уступками в пользу святых отцов. Он разрешил «братьям-проповедникам» вести религиозную пропаганду среди евреев, не останавливаясь перед нарушением гарантированной общинам религиозной свободы.

Доминиканцы подготовляли в своих школах монахов, сведущих в еврейской письменности и опытных в ведении религиозных диспутов. Особенно дорожили они теми перебежчиками из еврейского лагеря, которые могли разоблачать заблуждения Талмуда и раввинское «лжеучение». Такой ценный для церкви агитатор явился в Южной Франции и Арагонии вскоре после того, как доминиканцам удалось добиться сожжения Талмуда в Париже при содействии выкреста Донена. Уроженец Прованса, Павел Христиани или «брат Пабло» (фра Пабло) также вышел из рядов еврейства и вступил в армию воинствующей церкви, орден доминиканцев. Приняв имя древнего апостола, ренегат этот странствовал по Провансу и Каталонии (около 1260 года), пытался завязать религиозные диспуты с раввинами, доказывал истинность христианских догматов на основании Библии и даже Талмуда и, конечно, не имел никакого успеха. В городе Терона, центре талмудической науки, жил тогда образованный и популярный раввин Моисей бен-Нахман, испанское имя которого (Бонаструг де Порта) давно забыто, но памятно доныне его сокращенное литературное имя: Нахманид или Рамбан. В консервативных кругах еврейства Рамбан пользовался высоким авторитетом как теолог с мистическими наклонностями и противник маймонидовского рационализма (см. следующую главу). С ним-то и захотел Павел Христиани состязаться в публичном диспуте. Он уверил своих товарищей по ордену, что он победит раввина в богословском споре, и геройские монахи стали добиваться назначения публичного диспута в столице Каталонии, Барселоне. Раймунд Пеньяфорте поддержал их ходатайство перед своим духовным сыном, Яковом I, доказав ему, что победа Павла над «фарисеями» доставит торжество христианству и, может быть, откроет глаза евреям. Король согласился. Он назначил диспут на июльские дни 1263 года и послал «рабби Моисею, учителю геройских евреев», приглашение явиться в Барселону вместе со своими учеными товарищами. Рамбан, хотя и крайне неохотно, принял приглашение и к назначенному сроку прибыл в Барселону.

Диспут начался 20 июля 1263 года и продолжался четыре дня. Он происходил в королевском дворце, в присутствии короля, сановников, рыцарей, епископов и монахов. Излагая программу диспута, Павел Христиани заявил, что хотя истинность христианства не подлежит спору, тем не менее он согласен допустить прения о догматах этой религии для того, чтобы доказать евреям на основании их собственной религиозной письменности следующие четыре положения: 1) ожидаемый евреями Мессия уже давно явился; 2) Мессия, согласно библейскому пророчеству, есть одновременно человек и Бог; 3) Мессия претерпел муки и смерть ради спасения рода человеческого; 4) все законы и обряды Торы потеряли свою силу после пришествия Мессии. Рамбан понимал, как опасна позиция еврейского представителя при обсуждении подобных вопросов: ведь чем решительнее будет опровержение этих мнимых истин с его стороны, тем сильнее будет негодование их защитников, способных прибегнуть к доводам иного рода, в которых уже усовершенствовались деятели инквизиции. Он с самого начала попросил короля и Пеньяфорте, чтобы ему было дозволено говорить свободно. Пеньяфорте сказал, что это может быть дозволено под условием, если раввин не будет употреблять оскорбительных для церкви выражений. На это Рамбан ответил: «Конечно, ведь я не хочу попасть к вам под суд; я только желаю, чтобы мне дана была такая же свобода слова в диспуте, как и вам, а у меня уже хватит благоразумия, чтобы соблюдать такт в своих выражениях». Требование Рамбана было исполнено. Павел Христиани привел в доказательство своего первого тезиса произвольные толкования известных библейских стихов вроде: «Не уйдет скипетр от Иуды, пока не придет избавитель». Он спрашивал: ведь скипетр давно ушел от евреев, у вас нет ни царя, ни государства, которого иудеи лишились именно с пришествием Христа. Рамбан возразил, что вот был же пример, когда иудеи временно лишились государства, а Мессия еще не явился даже по признанию христиан: это было время вавилонского плена. В талмудической Агаде Павел также выискал ряд темных фраз, намекающих, по его мнению, на уже состоявшееся пришествие Мессии. Тут завязался долгий спор, во время которого Рамбан иронически заметил: «Фра Пабло, очевидно, понимает Талмуд лучше самих талмудистов. По его мнению, они признавали Иисуса и его учение, но в таком случае почему они не поступили, как фра Пабло (не приняли крещения)?» Между прочим, Рамбан привел обычный антихристианский аргумент: ведь доныне не сбылось еще предсказание пророков, что с пришествием Мессии водворится вечный мир на земле. «Сказано, что народы перекуют тогда свои мечи в плуги и разучатся воевать, а между тем как плохо пришлось бы тебе, государь, — обратился раввин к королю-завоевателю, — и сидящим здесь рыцарям твоим, если бы вы разучились воевать!»

Желая положить конец бесплодным прениям о толковании разных текстов, Рамбан заявил королю, что суть спора между иудейством и христианством не в мессианском догмате, а в понимании природы Божества: «О сущности Божества вы говорите нечто очень горькое (для нас). Ты, государь мой, сын христианина, рожденный христианкой, всю жизнь слышишь речи своих священников и монахов, которые укоренили в твоем мозгу представление о Божестве, составляющее догмат вашей веры; но оно неприемлемо для разума. Противна природе мысль, что Творец неба и земли воплотился во чреве еврейской женщины, затем родился, вырос, был предан в руки врагов, присужден к смерти и умерщвлен, после чего воскрес и обратился в первоначальное состояние. Не переносит такого представления разум еврея и вообще всякого непривычного человека. И напрасны все ваши слова, ибо в этом сущность нашего разногласия». В этих словах Рамбан ярко осветил ужасающую глубину пропасти, отделяющей христианское богопознание от еврейского, но в этом направлении прения не могли продолжаться, ибо для одной из сторон обострившийся спор мог бы кончиться фатально — на костре инквизиции.

Признаки тревоги уже были заметны в Барселоне. Придворные рыцари выражали недовольство по поводу дерзости раввина, оспаривающего святые для них истины. Некоторые городские нотабли и духовные особы, в том числе участвовавший в диспуте монах-минорит (францисканец), советовали Рамбану прекратить диспут. Больше всего беспокоились в еврейском квартале: боялись возмущения христианских масс и мести доминиканцев. Ссылаясь на все эти опасения, Рамбан предложил королю прекратить публичный диспут, но король настаивал на продолжении прений, которые его заинтересовали. По поводу возражений Рамбана он однажды заметил, что «никогда еще не слышал такой умной защиты неправого дела». Однако диспут скоро кончился, как будто прерванный в середине, после четырех заседаний. Разное рассказывали об исходе диспута участники его. В отчете, составленном доминиканцами, говорится, что «раввин Моисей», чувствуя себя побежденным, стал уклоняться от возражений Павлу Христиани, обещая изложить их в закрытом заседания в присутствии короля и некоторых избранных лиц, но затем, воспользовавшись временным отъездом короля, «бежал» из Барселоны, доказав этим свое «бессилие в деле защиты ложной веры». В описании диспута, составленном самим Рамбаном, говорится, что по воле короля диспут продолжался во дворце, а затем закончился в синагоге, куда в субботний день явился король в сопровождении Раймунда Пеньяфорте и «братьев-проповедников» с Павлом Христиани. Здесь держал проповедь сам Раймунд, развивший идею христианской Троицы. В прениях король выразился, что единство Бога в трех лицах можно сравнить с вином, где цвет, вкус и запах слиты в одном предмете. По поводу этого сравнения знатока по части вина еврейский мыслитель, более сведущий по части философии, сказал, что нельзя смешивать атрибуты с сущностью и что христианская догма признает троичность в самом естестве Бога. На замечание Павла, что догмат Троицы есть глубокая мистерия, недоступная даже ангелам, Рамбан ответил, что в таком случае нельзя винить людей, разуму которых она недоступна. В заключение Рамбан сообщает, что он был милостиво отпущен королем и уехал из Барселоны. Этот рассказ ответственного участника и правдивого человека внушает больше доверия, чем отчет монахов, где раздражение чувствуется даже в официальном тоне изложения.

Диспут в Барселоне не остался, однако, без последствий для арагонских евреев. Потерпев неудачу в публичном состязании с опытным богословом, доминиканцы решили вести пропаганду среди еврейских масс, но массы не хотели слушать «братьев-проповедников», и приходилось силой сгонять слушателей на проповеди. Через месяц после диспута появился королевский декрет (26 августа 1263), в котором властям повелевалось везде поддерживать монахов-миссионеров, заставлять сарацинов и евреев, без различия пола и возраста, являться на их собрания и молча слушать их проповеди, наконец, охранять безопасность тех, которые пожелают креститься, запрещая ругать их кличками «renegado» или «tornado» (ренегат, обращенный). Главным миссионером для евреев был назначен Павел Христиани. Особым приказом короля (29 августа) еврейские общины были извещены о том, что к ним послан «для указания пути спасения» брат Павел, уполномоченный проповедовать в синагогах и домах, причем от евреев требовалось, чтобы они ходили слушать эти проповеди и «почтительно, смиренно, без уверток» отвечали на вопросы Павла; они обязаны также представить миссионеру на просмотр свои книги для уничтожения в них, по его требованию, всех оскорбительных для христианства мест. Но на следующий день появился королевский приказ, ограничивающий сделанное накануне распоряжение: отменяется принудительное слушание миссионерских проповедей и в особенности обязательное участие евреев в диспутах вне их квартала. Вскоре король разъяснил свой декрет о цензуре еврейских книг (1264): назначается цензурная комиссия из церковных чинов (Пеньяфорте, автор юдофобской книги Раймунд Мартин и др.), которая отмечает те места в еврейской письменности, где имеются признаки «богохульства», и предлагает владельцам книг вычеркивать эти места в своих списках под ответственность именитых членов общины. Через год король совсем освободил барселонскую общину от обязанности давать доминиканцам сведения о содержании своих книг, а также от принудительного слушания проповедей доминиканцев, миноритов и других монахов вне еврейских улиц. Последняя мера мотивируется тем, что миссионерские проповеди вне еврейского квартала обыкновенно сопровождаются издевательствами над евреями со стороны христиан. По той же причине миссионерам запрещается являться в синагоги в сопровождении толпы христиан: они могут приводить с собою только десять человек из христианских нотаблей. Все эти лихорадочные колебания между репрессиями и изъятиями из них свидетельствуют о том, что король находился под давлением двух противоположных сил: клерикальной партии и еврейского общества, из коих первая производила давление на его душу, а вторая — на его карман, ибо королевская казна находилась в зависимости от еврейских финансистов.

Клерикальная партия была, однако, еще очень сильна. Потерпев неудачу в дискуссии с духовным вождем еврейства, она искала повода отомстить ему. Такой повод нашелся. С целью опровергнуть ложные рассказы о барселонском диспуте, распространяемые для агитационных целей Павлом Христиани, Рамбан составил точное описание диспута и разослал списки его по еврейским общинам; один список он переслал геройскому епископу. Доминиканцы были возмущены описанием, которое противоречило их уверениям, будто они победили раввина в религиозном споре. Так как в описании Рамбана были помещены выражения, которые он употребил на диспуте относительно догмата Троицы, то монахи из цензурной комиссии попросили короля привлечь автора (в официальном акте он назван своим испанским именем: Бонаструг де Порта) к ответственности за богохульство. Король вызвал Рамбана в Барселону для объяснений. Обвиняемый, в присутствии барселонского епископа и нескольких священников, объяснил, что он поместил в своем описании те же выражения, которые употребил на устном диспуте, где сам король и Пеньяфорте предоставили ему свободу слова. Рассмотрев это дело, король и епископ постановили: сжечь списки послания Рамбана, а его автора изгнать на два года из Арагонии (1265). Доминиканцам этот приговор показался слишком мягким, и они обжаловали его в апелляции к римскому папе. Папа Климент IV послал арагонскому королю строгую буллу (1266), в которой, порицая его за допущение евреев к общественным должностям и за снисхождение к хулителям церкви, требовал примерного наказания для автора антихристианской полемической книжки, «полной лжи и выдумок». Рамбану, по-видимому, грозила опасность быть привлеченным к суду инквизиции, и он предпочел покинуть Испанию. Семидесятилетний старец отправился в Палестину, куда прибыл в 1267 году.

§ 13. Арагонские общины при Педро III и Альфонсе III (1276-1291)

При ближайших преемниках Якова I продолжалась та же борьба гражданских и церковных начал, государственных интересов и клерикальных вожделений. Король Педро III (1276-1285), еще будучи инфантом, находился в деловых сношениях с еврейскими финансистами и представителями общин. Не обращая внимания на протест папы, он на первых порах оставил в должностях евреев-чиновников, столь ненавистных католическому духовенству. Прежний губернатор, или «баюл», Сарагосы Иегуда де Каваллерия достиг при Педро большого влияния и по временам исполнял обязанности главного баюла всей провинции Арагон; король в своих декретах называет его «наш верный, доверенный». Однако впоследствии Педро III, уступая требованию кортесов в Сарагосе, перестал назначать евреев на пост баюлов. Врачом короля и его писцом по части переводов с арабского («алфаким») состоял Самуил Абиннахим. Когда еврейская община Валенсии потребовала от Самуила уплаты податей, король объявил ей, что лица, состоящие на государственной службе, свободны от налогов; судьям же и администраторам король заявил, чтобы они не принуждали его «верного алфакима» носить плащ с круглым капюшоном, так как лицу, сопровождающему короля в путешествиях, непристойно появляться в отличительном одеянии барселонских евреев (1284). Так приходилось королю, привлекавшему на службу образованных евреев, выпутываться из сетей церковного законодательства.

А между тем клерикалы продолжали пользоваться церковными канонами для утеснения евреев. Они откопали старый закон, обязывавший еврея отпустить на волю без выкупа своего мусульманского раба, если последний выразит желание принять христианскую веру. Доминиканские миссионеры склоняли к крещению крепостных мавров, работавших в еврейских сельских хозяйствах, суля им в виде награды немедленное освобождение от работы. Представители еврейских общин жаловались королю Педро на вытекающее отсюда разорение многих хозяйств, ибо рабы-мусульмане часто притворно изъявляют готовность принять крещение для того только, чтобы выйти на волю без выкупа. По поручению короля комиссия из юристов обсудила этот вопрос и нашла, что по гражданскому и каноническому праву дозволяется брать выкуп за отпущение готовящегося к крещению раба, если он еще «не пропитан католической верой». Вследствие этого король постановил, что евреи вправе получать выкуп в размере 12 мараведи золотом за каждого отпускаемого на волю мусульманина, изъявившего желание принять христианство (1277). Педро III, подобно своему отцу, не допускал также, чтобы епископы обременяли евреев произвольными налогами. Духовенство, как известно, имело право взимать «десятинный налог» с земель и домов, проданных христианами евреям, но оно часто требовало уплаты такого налога и с других еврейских недвижимостей, а местами претендовало и на взимание первосборных плодов с урожая. Король приказал своим чиновникам дать отпор этим домогательствам, в особенности же взиманию первинок урожая, которое не производилось даже у христиан (1280). Монахи пытались воскресить еще один старый способ экспроприации евреев: вербуя добровольцев для нового крестового похода на Восток (1278), они освобождали завербованных от платежа долгов кредиторам-евреям на основании давнишней папской буллы. Тогда Педро III написал епископу Таррагоны, что уклоняющиеся от платежа должники вступают в отряды крестоносцев «не столько с целью переплыть море (по дороге в Палестину), сколько для избавления от долгов», а потому уведомляет, что такие люди обязаны расплатиться с кредиторами.

Той же политике следовал Альфонс III (1285-1291). «Своих евреев» он защищал против враждебных им сословий. Узнав, что монахи в Валенсии открыли особый вход в еврейский квартал и врываются туда, бегая по улицам с крестом и вызывая смятение среди жителей города, король приказал местным властям заделать этот вход (1287). Вообще, полагалось, чтобы обитатели Юдерии запирали ведущие туда ворота, так чтобы они могли не впускать неугодных им соседей. В 1290 году королю сообщили, что в городе Виллафранка еврейский квартал имеет запирающийся портал только с одного конца, а другой остается открытым, что причиняет евреям большие неудобства; тогда он разрешил им построить ворота и на другом конце и сделать к ним два ключа: один для евреев, а другой — для живущих среди них христиан. Еврейское население ценило эту заботливость королей об его безопасности и сохранило верность арагонской династии в опасные для нее моменты. Когда в столичном городе Сарагосе вспыхнуло восстание нотаблей и рыцарей против короля, вскоре подавленное (1287), Альфонс освободил состоятельных евреев от наложенной на город контрибуции, так как еврейское население не принимало участия в восстании.

Конечно, и при преемниках Якова I принцип «do ut des»[12] господствовал в отношениях между верховной властью и евреями. Педро и Альфонс непрерывно обращались за финансовой поддержкой к своим «верным еврейским алхамам». Кроме просьб о выдаче крупных авансов в счет будущих податей король или инфант нередко требуют помощи для экстренных надобностей. Педро III вынужден просить о пособии в сто тысяч солидов у всех алхам Каталонии (1282) ввиду военной экспедиции против одного возмутившегося графа. Свидание со «славным королем Англии» вынуждает Альфонса III прибегнуть к денежной поддержке «тех из его подданных, которые всегда готовы подчиниться приказаниям своего короля», и наложить на несколько общин чрезвычайный сбор (1287). Немало денег стоило арагонским евреям и завоевание Сицилии, доставшейся Педро Арагонскому после «Сицилийской вечерни» 1282 года[13]; но зато после кровавых смут, сопровождавших борьбу последних Гогенштауфенов и Анжуйцев в Сицилии, тамошние евреи могли отдохнуть под властью арагонских королей.

Самоуправление еврейских общин в Арагонии, Каталонии и Валенсии расширилось к концу XIII века. Съезды общинных делегатов, созывавшиеся королями для раскладки податей, превращались постепенно в регулярные конгрессы, где обсуждались и общие вопросы самоуправления. По официальным актам и раввинским респонсам того времени можно получить некоторое представление о конституции общин. Общинный совет, избираемый из «лучших людей», избирал ежегодно из своей среды правление, члены которого назывались по-еврейски «мукдамим», «берурим» (выборные) или «неэманим» (доверенные, secretarii в актах). Члены правления делились по характеру своих функций на группы: «беруре-даяниим» (выборные судьи), «беруре-мидот» (надзиратели за правильностью мер и весов), «беруре-аверот» (обличители грехов, цензоры нравов), «мемуним ал гамас» или «габаэ мае» (заведующие податями, сборщики податей) и др. «Цензоры нравов» преследовали людей вольного поведения и в особенности доносчиков, которые из корыстных целей подвергали иногда опасности целые общины. Надо полагать, что важнейшие дела управления обсуждались в пленуме общинного совета («kerue häeda»). Большую роль в совете играл «учитель закона», или раввин, без которого не разрешался ни один вопрос еврейского права. В его услугах нуждался и государственный суд, где еврейские дела должны были решаться согласно нормам еврейского права. В официальных актах того времени весьма часто фигурируют имена раввинских знаменитостей, как, например, Соломон бен-Адрет (известный Рашба) в Барселоне, титулуемый в одном королевском декрете (1281) «учителем еврейского закона, уполномоченным для разбора судебных споров между евреями».

Характернейшей чертой той эпохи является постоянная опека арагонских королей над еврейскими общинами. В барселонском архиве хранится около 2000 королевских актов, относящихся к евреям только в течение двух кратких царствований Педро III и Альфонса III, т. е. в течение 15 лет (1276-1291). Читая подряд эти акты, получаешь впечатление, что король постоянно переписывался то с еврейскими общинами в десятках городов, то с местными властями о евреях, как будто регулирование еврейских дел стояло в центре внутренней политики страны. Преобладают в актах податные и всякие финансовые расчеты между королем и общинами, требование авансов в счет будущих налогов, извещения о чрезвычайных сборах. Но король часто вмешивается и во внутренние дела общин. Он берет на себя роль арбитра в спорах между двумя общинами или между общинной управой и частными лицами. В интересах фиска он зорко следит за теми из «своих евреев», которые с целью уклониться от уплаты податей переселяются на земли рыцарей или монашеских орденов, продолжая получать доходы с имений и предприятий, оставленных на королевской земле; король требует от своих чиновников взыскивать недоимки с таких беглецов через местные еврейские общины. С другой стороны, он вступается за своих евреев, притесняемых во владениях дворян и епископов. Разбирая споры частных лиц, король часто напоминает, что решение должно быть согласовано с нормами еврейского права, «асуна». Так, по жалобе одной еврейки на другую в Сарагосе, что та берет с нее лихвенные проценты вопреки еврейскому закону, запрещающему брать лихву с соплеменника, Альфонс III предписал сарагоской «алхаме», по выяснении правдивости жалобы, наложить анафему («Алатма») на виновную ростовщицу и заставить ее вернуть лихву. Но иногда король дает льготы и ростовщикам. Так как в округе Барселоны ссуда денег составляла один из главных промыслов евреев, то Педро III отменил для Каталонской провинции запрет своего предшественника Якова I брать проценты с процентов, и Альфонс III подтвердил эту льготу. Король иногда простирает свою опеку и на семейные дела. Альфонс III разрешает одному барселонскому еврею, ввиду бездетности его жены, жениться с ее согласия на другой, но под условием, если это не противно еврейскому закону. В то же время он предписывает баюлу Лериды возбудить обвинение против другого еврея, уличенного в незаконной связи с христианкой. В общем, однако, в королевских актах преобладает дух благожелательный.

После смерти Якова I (1276) из состава арагонского государства, управляемого Педро III, выделились Балеарские острова (Майорка и Минорка) и французские провинции (Монпелье, Руссильон, Перпиньян) и образовали особое государство под управлением брата Педро, Якова II, «короля Майорки». Между братьями происходила постоянная борьба. Король Майорки, имевший свою резиденцию обыкновенно в Перпиньяне, больше склонялся к французской политике по отношению к евреям. Одна часть его еврейских подданных находилась даже под непосредственной опекой французского короля Филиппа IV. Это было в городе Монпелье, где все еще существовали два еврейских квартала: на королевской земле и на епископской. В 1293 г. епископ уступил жадному до еврейских доходов французскому королю все права над евреями своего квартала, и ловкий Филипп воспользовался этим для того, чтобы сделаться хозяином всего еврейского населения города в ущерб интересам майоркского короля Якова II. После непродолжительных споров между двумя королями состоялось следующее соглашение: Яков уступил Филиппу треть доходов от своего еврейского квартала в обмен на такую же долю доходов от епископских евреев, причем французский король сохранил верховную власть над всем еврейским населением города и округа Монпелье. Ставший после смерти Альфонса III королем всей Арагонии Яков II не решался следовать хищной французской политике по отношению к евреям своего государства. Когда тот же Филипп IV с целью конфискации еврейского добра изгнал евреев из Франции, арагонский король охотно давал изгнанникам приют в своих владениях.

ГЛАВА III. УМСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ИСПАНИИ И ФРАНЦИИ XIII ВЕКА

§ 14. Маймонисты и их противники

В обоих гегемонических центрах еврейства XIII век, несмотря на усилившийся гнет церкви, был веком оживленной умственной деятельности. В Испании это было результатом литературного ренессанса предыдущей арабской эпохи, завершившейся великим синтезом Маймонида. В Северной Франции еще властвовала над умами талмудическая школа, созданная Раши и тосафистами. А между этими двумя странами, политически и культурно связанный с обеими, находился Прованс с его старыми еврейскими центрами, где сливались элементы французской и испанской культуры, где консервативный раввинизм боролся со свободомыслием подобно тому, как церковь боролась с ересью альбигойцев. Внешняя духовная атмосфера не осталась без влияния на внутренние движения в еврействе. В те самые годы, когда папа Иннокентий III и возникшие с его благословения монашеские ордена создавали всеевропейскую организацию для подавления всего иномыслящего, колеблющего авторитет церкви, — усиливалась реакционная охранительная тенденция и в некоторых кругах еврейского общества. Стражи церкви насаждали по обе стороны Пиренеев инквизиционные трибуналы для ловли вольнодумцев, а ревнители синагоги искали ереси в своей среде и находили ее в свободной религиозной философии, достигшей своего полного развития в системе Маймонида. Неодинаковы, конечно, были цели и средства христианских и еврейских ревнителей веры: там работала воинствующая церковь, проникнутая не столько религиозными, сколько клерикальными тенденциями и автократизмом папского Рима; здесь волновались запуганные призраком разрушения иудаизма раввины, которым казалось, что язычник Аристотель рукой Маймонида расшатывает устои веры и священнейшие предания нации. Церковь боролась против вольнодумства мечом и огнем, а синагога имела в своем распоряжении только духовную кару отлучения («херем»), которая вдобавок теряла силу при отсутствии единомыслия в самих общинах. Тем не менее историческая связь между однородными явлениями в двух различных лагерях, несомненно, существовала.

Не простым совпадением было то, что в одно и то же время, в начале XIII века, тень Аристотеля испугала стражей и церкви, и синагоги во Франции[14]. Впоследствии хитроумным доминиканским богословам вроде Альберта Магнуса и Фомы Аквината удалось приручить языческого философа и впрячь его в церковную телегу. Еврейским богословам такие попытки примирения веры с разумом не удавались; зияющая пропасть между религией и философией не была засыпана, и борьба между стоящими по обе стороны пропасти продолжалась около ста лет.

В начальном своем фазисе борьба велась исключительно изза учения «еврейского Аристотеля», Маймонида. По иронии судьбы, то самое учение, которое поставило себе целью примирить веру с разумом, привело к решительному столкновению между ними. Еще при жизни Маймонида из лагеря приверженцев старины послышались резкие упреки творцу «Мишне-Тора» за его вольнодумство в вопросах догматики и явное намерение отвлечь умы от изучения Талмуда. Первая книга Маймонидова кодекса («Сефер гамада», т.е. «Книга познания»), где догматика иудаизма представлена в философском освещении, смутила ортодоксов, усмотревших в этом попытку превратить традиционные представления о Божестве, чудесах и загробной жизни в какие-то метафизические абстракции. Еще более возбуждал их негодование «Путеводитель блуждающих», где, вопреки известному средневековому тезису, религия превратилась в служанку философии. Дальновидные из ортодоксов усматривали опасность для национального иудаизма в общем направлении Маймонидовой доктрины, проникнутой духом рационализма. А между тем эта доктрина быстро распространялась в образованных классах и приобретала восторженных поклонников. Число их было особенно велико в Провансе, Кастилии и Арагонии, где «Путеводитель» ходил по рукам в еврейском переводе Ибн-Тиббона и поэта Ал-Харизи и являлся для свободомыслящих каким-то новым откровением. Спустя четверть века после смерти великого учителя либеральное умственное движение давало уже себя чувствовать в общественной жизни.

Вольнодумство выражалось не только в идеях, но и в действиях, в пренебрежении к религиозной обрядности. Французский раввин Моисей из Куси ездил в 1236 году в Испанию со специальной миссией — обратить на путь истины тех, которые пренебрегали важными религиозными обрядами (напр., «тефилин, цицит, мезузот») и даже имели жен или сожительниц христианок[15]. Современник его, парижский епископ Гильом д’Овернь, также свидетельствует о росте среди евреев ересей, особенно в бывших испанских владениях сарацинов: «Многие следуют учению о вечности Вселенной и прочим заблуждениям Аристотеля», а другие отвергают «излишнее бремя» законов и обрядов веры. Подобно христианским епископам, консервативные раввины винили во всем этом философию. Старания Маймонида приискать разумное объяснение для каждого из законов иудаизма подрывало, по их мнению, уважение к этим законам, ибо давало повод думать, что религиозные предписания, которым нельзя подыскать объяснение в разуме, не важны или даже вовсе не нужны. «Маймонид, — говорили умеренные охранители, — укрепил корни религии (догматы), но обрубил ее ветви». Крайние же фанатики, не допускавшие никаких компромиссов между религией и знанием, утверждали, что учение Маймонида подрывает иудаизм в корне.

Гнездо консерваторов находилось тогда во французском городе Монпелье, входившем в состав вотчинных владений арагонского короля Якова I. Здесь решили поставить плотину против проникавших из Испании вольных идей. За дело взялся энергичный талмудист Соломон бен-Авраам с Горы («min ha’har», т.е. из Mont-pellier). Его особенно возмущало пренебрежительное отношение маймонистов к талмудической Агаде, в которой они видели только кучу поэтических легенд; до него дошли сведения, что некоторые склонны рассматривать даже рассказы Библии не как факты, а лишь как нравоучительные сказания. Видя в этом подкоп под исторический фундамент Откровения и дальнейшей традиции, Соломон бен-Авраам долго спорил с приверженцами учения Маймонида в Монпелье, но не мог переубедить их. Споры только обострили борьбу партий. К р. Соломону примкнули геройский раввин Иона Геронди, автор известного трактата о покаянии, и некий Давид бен-Саул. В начале 1232 г. эта коллегия из трех раввинов провозгласила «херем» против всех, которые занимаются философией и «посторонними науками» и, в частности, изучают философские сочинения Маймонида («Море Невухим» и «Ефер гамада»), а также против тех, которые осмеливаются толковать предания Библии и Талмуда в рационалистическом духе. Ревнители из Монпелье и Героны нашли себе союзников в Северной Франции, где издавна господствовало схоластическое направление тосафистов. Северные раввины одобрили похвальное усердие южан и присоединились к акту отлучения против вольнодумцев.

Провансальские маймонисты приняли вызов. Они, в свою очередь, прикрылись щитом религии и провозгласили себя защитниками того, кто дал еврейству не только новую религиозную философию, но и новый Талмуд — свод законов, призванный укрепить обрядовый иудаизм. Ученые Безьера, Люнеля и Нарбонны публично предали проклятию Соломона из Монпелье и его двух товарищей, оскорбивших память великого учителя, и объявили недействительным провозглашенный ими херем. Из Южной Франции борьба перекинулась в Арагонию и Кастилию. В Арагонии херемом консерваторов были задеты влиятельные представители общин, врачи и ученые, среди которых были люди, близкие ко двору Якова I. Врач и «алфаким» при короле, Бахиель Алконстантини, побудил главарей общины в Сарагосе объявить контрхерем против антимаймонистов из Монпелье (июль 1232). Сарагоские маймонисты обратились с циркулярным посланием к другим общинам Арагонии, убеждая их «восстать для защиты Моисея (Маймонида) и его святого учения, того Моисея, который извлек нас из омута невежества, заблуждений и глупости и насадил среди нас древо познания». В послании заявлялось, что по духу первоучителей иудаизма светские науки и религиозная философия не только дозволительны, но и обязательны для еврея, ибо без них еврей будет безоружен в споре с иноверцами; необходимо знать астрономию, геометрию и прикладные науки, которых «не изучишь ни по Торе, ни по Гемаре». Получив это послание, четыре общины Арагонии (Гуеска, Монцон, Калатаюд и Лерида) примкнули к сарагосцам и подтвердили отлучение против «трех грешников израильских», Соломона из Монпелье и его товарищей. В своих извещениях они горячо приветствуют всех «верующих в Бога и в Моисея (Маймонида), слугу Его», ставя, таким образом, рядом нового и древнего Моисея.

Раскол произошел и среди раввинов. Геройский раввин Рамбан, позже прославившийся в барселонском диспуте (§ 12), занимал нейтральное положение между борющимися партиями. Он обратился к общинам Кастилии, Наварры и Арагонии с увещанием не осуждать Соломона из Монпелье и его товарищей, пока не будут выслушаны их объяснения, тем более что к ним уже присоединились раввинские авторитеты Северной Франции. Более решительно стал на сторону врагов свободной мысли старый противник Маймонида, Меир Абулафия из Толедо. Этот строгий талмудист еще при жизни Маймонида выступил с «Посланием к ученым Люнеля», в котором выразил свое возмущение по поводу того, что автор «Мишне-Тора» обошел молчанием догмат воскресения мертвых. За это Меир удостоился злой эпиграммы от одного из почитателей Маймонида: «Может ли называться светочем («Меир») тот, кто блуждает во тьме?» Теперь старый обскурант присоединился к новым борцам против рационализма. В письме к Рамбану Абулафия заявил, что вполне одобряет поведение Соломона из Монпелье и его единомышленников, ибо они отделили от паствы верующих тех, которые стремятся «сбросить бремя законов и освободиться от уз преданий, говоря, что Богу нужны только внутреннее созерцание и философское исследование». Абулафия выразил уверенность, что призывы вольнодумцев из Сарагосы не произведут впечатления в Кастилии и что ее первая община, толедская, не примкнет к протесту пяти арагонских общин.

И действительно, толедская община оказалась оплотом строгого правоверия. Глава ее, «наси» Иегуда Алфахар, не откликнулся на протест маймонистов из Прованса и Арагонии. Желая привлечь этого влиятельного человека и представителей прочих общин Кастилии на сторону маймонистов, престарелый грамматик Давид Кимхи из Нарбонны поехал в Толедо. По дороге, в Авиле, он заболел и поэтому отправил Алфахару письмо, прося его употребить свое влияние для обуздания гонителей знания. Произошел письменный обмен мнений, убедивший Кимхи, что он имеет дело с решительным противником. Толедский «наси» считал самого Кимхи прикосновенным к «ереси», так как слышал о его вольных мыслях, навлекших на него гнев французских раввинов. Он ответил нарбоннскому ученому в очень резком тоне. Он порицал Маймонида за его стремление совместить несовместимое, иудаизм и греческую философию, ибо между Торой и «греческой мудростью», в которой преобладает «софистика», существует непримиримое противоречие. Они не могут жить как две сестры, но, подобно двум женщинам в рассказе о суде Соломоновом, всегда будут спорить за обладание «живым ребенком», т.е. правдой. «Путеводитель блуждающих» сводит с пути веры, ибо утверждает, например, что приостановление солнца в Гивеоне или разговор Валаамовой ослицы суть не более как поэтические сказания, а ведь таким путем можно дойти до отрицания всех библейских чудес и поколебать основы Откровения. Алфахар не отрицает великих заслуг Маймонида в области законоведения, но скорбит о том, что своим «Путеводителем» философ причинил также немало зла еврейству, и сетует на Самуила ибн-Тиббона, переведшего эту книгу на еврейский язык. Поведение фанатика Соломона из Монпелье и его товарищей он поэтому вполне одобряет.

В это время Рамбан, видя, что борьба обостряется, выступил еще раз с примирительным предложением: снять херем с религиозного кодекса Маймонида, но запретить распространение философского «Путеводителя», который способен смутить неподготовленные умы и самим автором предназначался лишь для избранных. Такую же мысль высказал в стихах поэт Мешуллам да-Пиера:

Брось, учитель, «Путеводитель», — от умозрений воздержись, Но знакомься лишь с «Познаньем»[16] — и постигнешь Божий дух.

Но компромиссы никого уже не могли удовлетворить. Страсти разгорелись, и борьба закончилась небывалым скандалом.

Фанатик Соломон из Монпелье, узнав о наложенном на него маймонистами контрхереме, пришел в ярость и в пылу борьбы решился на ужасный поступок. В то время католическая инквизиция, превратившаяся по воле папы Григория IX из временного в постоянное судилище (1233), занималась розыском остатков альбигойской ереси в Провансе. Инквизиторы из доминиканцев особенно усердно работали в Тулузе и Монпелье. Тут гонители еврейского свободомыслия сообразили, что их цели в общем совладают с целями церковных гонителей еретиков. Соломон и его товарищ Иона Геронди, по образному описанию тогдашних полемистов, явились к доминиканцам в Монпелье и сказали им: «Почему вы не обращаете внимания на наших еретиков и безбожников, соблазнившихся учением Моисея из Египта (Маймонида), автора нечестивых философских книг? Если вы искореняете ваших еретиков, то искореняйте и наших и прикажите сжечь их вредные книги». При этом они представили монахам ряд выдержек из книг Маймонида, способных навести ужас на врагов свободной мысли. Дело было доложено кардиналу-легату, посланному папой в Южную Францию для руководства деятельностью инквизиторов. Кардинал, опасаясь, чтобы мнения еврейского философа не распространялись среди христиан («Путеводитель» был уже переведен на латинский язык), постановил сжечь указанные раввинами книги Маймонида. В Монпелье был произведен обыск в домах евреев, и найденные там списки «Путеводителя» и «Книги Познания» были публично сожжены (конец 1233 г.). По распоряжению церковных властей такое же аутодафе над опальными книгами совершилось в Париже, где, как рассказывают, костер для истребления их был зажжен свечой, принесенной с алтаря одной католической церкви.

Этот предательский союз фанатиков синагоги с фанатиками церкви, ожесточенными гонителями еврейства, вызвал взрыв негодования в общинах Прованса и Испании. Умеренная партия отшатнулась от Соломона и братии, как от низких доносчиков. Барселонский писатель Авраам бен-Хисдай, переводчик арабской дидактической книги «Принц и Дервиш» («Бен-гамелех веганазир»), написал окружное послание к общинам Испании, полное негодования против гонителей свободной мысли. Рамбан и Меир Абулафия, устыдившись поступка фанатиков из Монпелье, умолкли. Только один Алфахар, в ответ на упрек Давида Кимхи, пытался оправдать поступок Соломона как акт, вынужденный враждебными действиями противной партии.

Агитация ортодоксов имела печальный исход для некоторых прикосновенных к ней лиц. Маймонистам удалось официально уличить во лжи свидетелей, поддерживавших пред инквизицией обвинение против осужденных книг. Полагают, что о наказании виновных хлопотали влиятельные евреи, состоявшие при дворе арагонского короля Якова I, владельца округа Монпелье (Бахиель Алконстантини и другие). Уличенные в ложных показаниях свидетели понесли жестокую кару; им, по решению суда, вырезали язык. Один из маймонистов применил к осужденным стих Псалмов (73, 9): «Они обратили свои уста против неба, а теперь язык их влачится по земле». Что сталось с зачинщиком борьбы Соломоном, неизвестно. Его сподвижник Иона Геронди впоследствии искренно покаялся в своих действиях. Это случилось так. Через несколько лет после сожжения Маймонидовых книг в Монпелье и Париже произошел в Париже известный диспут о Талмуде, приведший к публичному сожжению экземпляров Талмуда на одной из столичных площадей. Это событие глубоко потрясло Иону Геронди: в костре для талмудических книг он увидел кару Божию за вызванное им и его единомышленниками сожжение книг Маймонида при помощи тех же доминиканцев. Благочестивый раввин взял на себя тяжелую епитимью, чтоб искупить свой грех. Он явился в Монпелье и в синагоге объявил свое раскаяние, восклицая: «Моисей (Маймонид) прав и учение его правое, а мы — лжецы!» Затем Иона странствовал из города в город, повторяя ту же церемонию покаяния в других синагогах. Он дал обет идти на Восток ко гробу Маймонида, чтобы вымолить прощение у покойного, но ему не суждено было исполнить этот обет. Поскитавшись по Франции и Испании, Иона Геронди умер в Толедо (1264).

§ 15. Раввинизм во Франции и в Испании

Систематические гонения на Талмуд со времени Людовика Святого (публичное сожжение книг и частые реквизиции их для цензуры) нанесли сильный удар развитию раввинизма во Франции. В первые десятилетия XIII в. в Париже еще существовала высшая талмудическая школа, во главе которой стоял раввин Иехиель бен-Иосиф, участвовавший в публичном диспуте с ренегатом Доненом. Р. Иехиель читал лекции, по методу тосафистов, перед аудиторией из трехсот человек. После осуждения Талмуда парижская школа пришла в упадок. Недостаток списков Талмуда тормозил изучение его. Ученики парижской иешивы рассеялись по разным местам, а сам Иехиель покинул страну и переселился в Палестину (ок. 1260 г.).

Гонения на талмудическую письменность привели к усилению в ней процесса собирания и сохранения. Опасаясь, чтобы «не была забыта Тора во Израиле», ученые теперь больше всего заботятся о сохранении самого существенного из накопленной письменности. Раввин Моисей из Куси, участвовавший вместе с р. Иехиелем в парижском диспуте, издал свод «Большая книга заповедей» (Sefer mizwot gadol, сокращенно «Smag»). Книга состоит из двух частей: в одной объяснены положительные законы, а в другой — запретительные. Консервативный автор хотел в этом сборнике создать корректив к кодексу Маймонида, где многое из обрядовой системы было оставлено в тени. Мистически настроенный раввин из Куси уверяет, что ему свыше было внушено составить свой труд: он видел вещий сон и слышал призыв к работе. Противник рационализма, р. Моисей не участвовал, однако, в позорных деяниях антимаймонистов. Он добивался путем мирной пропаганды того, к чему Соломон из Монпелье стремился путем насильственных мер, — а именно водворения благочестия в образованных классах общества. Он разъезжал по городам Испании и в своих горячих проповедях призывал вольнодумцев к покаянию (1236). Под влиянием этих проповедей некоторые расторгали свои браки с христианками и стали исполнять религиозные обряды, которыми раньше пренебрегали (ношение «тефилин» и т.п.). Вместе с тем благочестивый раввин призывал народ к нравственному усовершенствованию и к честности в житейских делах. Он умер около 1260 г. Младший его современник, Исаак из Корбейля, составил краткий кодекс под названием «Малая книга заповедей» («Sefer mizwot katan», сокращенно «Smak»). Автор рассылал свою книгу по общинам с просьбой изготовлять копии с нее, так как «в нынешнее бедственное время изучение Торы уменьшается, и есть опасение, что заповеди будут забыты» (ок. 1280 г.).

К концу XIII века школа тосафистов в ״Северной Франции («Царфат») прекратила свое существование. Ее комментарии были собраны и впоследствии приложены к тексту Вавилонского Талмуда как параллельный ему столбец на каждой странице печатных изданий, рядом с классическим комментарием Раши. Это дало толчок дальнейшему развитию талмудической схоластики. Все старания Маймонида отвлечь умы от этой схоластики не привели к заметным результатам. В раввинской литературе все еще преобладают юридический «пилпул» и утонченные умствования, которые, превращаясь в самоцель, в «науку для науки», отвлекали ум от живого знания. Одним из последователей французского «тосафизма» на испанской почве был геройский ученый Рамбан (Моисей бен-Нахман), уже знакомый нам по его участию в барселонском диспуте и в антимаймонистской борьбе.

Рамбан (1195-1270) не был чужд светских наук и знал медицину, но в области раввинской науки не признавал свободной критики и предпочитал «учиться у старых авторитетов». Метод диалектики и искусственного улаживания противоречий в «авторитетных» источниках он усвоил в совершенстве. В юности он дебютировал книгой («Милхамот»), в которой защищал галахический компендиум Альфаси против возражений Захарии Галеви. Многочисленные талмудические исследования и «новеллы» Рамбана («Хиддушим») написаны в том духе тосафистов, который хорошо определен словами их главаря, р. Тама: «Если в Талмуде один и тот же казус решается в одном месте положительно, а в другом отрицательно, то я всегда найду способ уладить это противоречие». Свое преклонение перед авторитетами Рамбан обнаружил в большом комментарии к Пятикнижию, написанном им в старости с явной целью ослабить действие критического комментария Авраама ибн-Эзры. Объясняя прямой смысл текста на основании грамматических правил и арамейских «таргумов», Рамбан часто вплетает в свой комментарий агадические и даже мистические толкования. Он первый ввел в библейскую экзегетику некоторые элементы каббалы или «тайной мудрости», которая тогда начала распространяться в Испании. Свой комментарий Рамбан закончил в Палестине, куда переселился ввиду опасности, грозившей ему после барселонского диспута. Упомянутое выше краткое описание этого диспута («Wikuach ha’Ramban»), навлекшее на автора преследование со стороны доминиканцев, представляет большую теологическую ценность: эта маленькая книжка переживет большие раввинские фолианты Рамбана.

В последние десятилетия XIII века во главе испанского раввината стоял Соломон бен-Адрет, более известный под сокращенным литературным именем Рашба (ок. 1245-1310). Ученик Рамбана и Ионы Геронди, этот барселонский раввин принимал деятельное участие в самоуправлении еврейских общин всей Каталонии, а духовное его влияние простиралось далеко за пределы этой провинции. В качестве официально признанного «учителя еврейского закона» и верховного судьи по еврейским делам Рашба имел частые сношения с арагонскими королями Педро III и Альфонсом III. Вместе со старшинами барселонской «aljama» он производил податные расчеты с королем и нередко привлекался также к участию в разборе касающихся евреев уголовных дел в королевском суде[17]. В еврейском же обществе он играл роль авторитетнейшего законоведа, к которому обращались с запросами из разных общин Испании и соседних стран. Сохранилось больше трех тысяч «ответов» или отзывов («Teäubot») Рашба, разосланных отдельным лицам и общинам по поводу различных религиозных, научных и общественных вопросов. Кроме того, он писал систематические труды по законоведению. Это был один из неутомимых строителей, трудившихся над возведением новых этажей в здании талмудизма, хотя здание достигло уже чрезмерной высоты. Кодекс Маймонида, имевший цель перестроить это здание по упрощенному архитектурному плану, не удовлетворял Рашбу, поклонника тосафистской диалектики. Он предпринял составление нового компендиума религиозно-обрядовых законов (под названием «Торат га’баит», Тора для домашнего обихода) вроде законов о пище и т.п.; но это была «Гемара в новом виде», где тезисы и выводы терялись в массе казуистических рассуждений, основанных на обширной эрудиции. Это сочинение подверглось критике другого барселонского раввина, Арона Галеви, в его книге «Бедек га’баит» («Починка дома»), и Рашба был вынужден написать антикритику под заглавием «Мишмерет га’баит» («Охрана дома»). Как общественный деятель, Рашба откликался и на вызовы из враждебного лагеря. Вскоре после того, как его учитель Рамбан диспутировал с доминиканцами устно, барселонскому раввину пришлось препираться с ними письменно. Около 1278 г. доминиканец Раймунд Мартин, живший в барселонском монастыре и состоявший членом комиссии для цензуры еврейских книг (§ 12), написал два сочинения — «Узда для иудеев» («Capistrum judaeorum») и «Меч веры против мавров и евреев» («Pugio fidei»). В них изобличались догматические «заблуждения» евреев и доказывалось, что в Талмуде имеются изречения, косвенно подтверждающие истинность христианской веры (как, например, агадическое изречение, что после пришествия Мессии упразднятся прежние законы). Усердный монах умудрился найти указание на догмат Троицы даже в библейской формуле единобожия: «Слушай, Израиль: Иегова наш Бог, Иегова един!», так как в ней три раза повторяется имя Божие — логический абсурд. Мартин, очевидно, хотел возобновить миссионерскую агитацию, начатую его товарищем Павлом Христиани. Рашба счел нужным опровергнуть софизмы Мартина в небольшом трактате, написанном в очень умеренном тоне. Печальные для Рамбана последствия барселонского диспута 1263 года заставили его ученика быть осторожным в полемике. Более смелым является Рашба в другой апологии, написанной против одного мусульманина-рационалиста (полагают, что это был известный трактат «Религия и секты» кордовского теолога XI века Ибн-Хазма), который отрицал синайское откровение и божественность Моисеевых законов. Здесь еврейский апологет мог писать, не боясь цензуры, ибо доминиканцы могли только сочувствовать ему в борьбе против свободомыслия. Позже этому консервативному раввину пришлось вести отчаянную борьбу с рационалистами в самом еврействе, с лучшими представителями тогдашней передовой интеллигенции.

Если Рашба пересадил в Испанию традиции французской консервативной школы, то другой выдающийся талмудист того времени Ашер бен-Иехиель, известный под литературным именем Рош (ок. 1250-1327), перенес туда еще более узкие традиции германского раввинизма. Уроженец Германии, Рош был типичным представителем немецкого раввината — строгим талмудистом, ревнителем религиозной обрядности и противником всяких «посторонних наук». Кровавые гонения, воздвигнутые на германских евреев в конце XIII века и уничтожившие множество еврейских общин, заставили Роша покинуть родину и переселиться в Испанию. Ему предшествовала слава великого талмудиста, с которым состояли в ученой переписке авторитетные раввины, в том числе и Рашба. Прибыв в Испанию (1305), Рош занял место раввина и «рош-иешивы» в кастильской столице Толедо. В раввинской письменности Рош увековечил свое имя обширным сборником галах («Писке га’Рош»), составленным по образцу труда Альфаси. Это — тоже своего рода сжатый Талмуд, экстракт всей галахи с дополнениями на основании трудов тосафистов. Компендиум Роша сделался предметом школьного изучения и впоследствии помещался в виде приложения к печатным экземплярам Вавилонского Талмуда. К светским наукам и философии Рош относился с полным пренебрежением. К философии он применял библейское изречение о блуднице: «Кто пойдет за ней, не вернется назад». «Ваших посторонних наук я не знаю, — с гордостью говорил он образованным испанским евреям, — и благодарю Бога, который меня от них уберег». Это было сказано в пылу новой борьбы, возгоревшейся в Испании и Южной Франции в первые годы XIV века.

§ 16. Философия и свободомыслие

В XIII веке в христианской схоластике, центром которой был Парижский университет, боролись два направления. Одно стремилось примирить религию с философией Аристотеля, а на деле превращало философию в «служанку теологии» (ancilla theologiae), пользуясь только логическим аппаратом Аристотеля для доказательства религиозных догм. Представителем этого направления был доминиканский теолог Томас Аквинат, усвоивший доктрину Аристотеля главным образом по книгам Аверроэса и Маймонида. Другое направление, признавая непримиримость философии и религии, остановилось на точке зрения «двойственной истины». Истина веры, твердили сторонники этого направления, не всегда согласуется с истиною разума, так как последняя исходит из естественных явлений, а первая — из сверхъестественных. Двойственность миропонимания неизбежна: каждый может постигнуть умом одно и верить в противоположное. Эта опасная идея дуализма, к которой пришли последователи Аверроэса, сильно преследовалась правоверными богословами. В 1269 и 1277 гг. Парижский университет, по требованию духовенства, предал анафеме сторонников этого мнения, а также всех признающих идеи «натуральной философии»: вечность или несотворенность материи, одушевленность движущихся небесных сфер, невозможность воскресения мертвых и т.п.

Сходный, хотя и не одинаковый процесс происходил тогда и в развитии еврейской философской мысли. Маймонисты, верные заветам своего учителя, не производили такого насилия над философией для порабощения ее религиозным догмам, как это делали Альберт Магнус или Томас Аквинат, а действительно стремились установить соглашение между религией и философией путем взаимных уступок. Им это было не так трудно, как христианским теологам, связанным путами мистических догматов. Последовательному маймонисту приходилось поступаться не коренными догматами веры (главные пункты 13-членного символа веры Маймонида были согласованы с его философией), а только теми святыми легендами, образными выражениями Библии и вольными изречениями Агады, которые не были догматизированы и допускали свободное толкование. Но еврейские рационалисты наталкивались на другое серьезное препятствие: на укоренившееся мировоззрение, где религиозные и национальные представления, легенда и история, эмоция и мысль были неразрывно связаны и не допускали прикосновения холодного ножа анализа. Были и среди еврейских мыслителей такие, которые искали выхода в теории двойственной истины, но это делалось с отчаяния, после тщетных попыток примирить религиозную истину с философской; это была болезненная вивисекция над организмом, над созданием которого трудились поколения мыслителей от Саадии Гаона до Маймонида. Такие люди стояли на грани, где начинается сознание бессилия либо разума, либо веры. А рядом стояли вожди традиционного иудаизма и с ужасом смотрели, как систематически ведется подкоп под национальное здание, выдержавшее натиск тысячелетий... Все это порождало глубокий душевный разлад в самих искателях истины и страстную общественную борьбу между представителями различных идейных течений.

В еврейской литературе XIII века можно проследить все эти колебания религиозно-философской мысли. В первую половину этого века еще сильна была власть аристотелизма над передовыми умами. В Провансе, в лаборатории Тиббонидов, три поколения переводчиков трудились над переложением арабских научно-философских сочинений на еврейский язык. Переводчик «Путеводителя» Маймонида, Самуил ибн-Тиббон, излагал также систему Аверроэса в своем сочинении «Мнения философов» («Deot ha’philosophim»). Его сын Моисей ибн-Тиббон перевел на еврейский язык «Комментарии» Аверроэса и множество сочинений арабских и греческих писателей по математике, физике и медицине. Зять Самуила Тиббона, Яков Анатоли (ок. 1200-1260) переселился из Прованса в Италию и занял там место ученого переводчика при дворе любителя наук, императора Фридриха II Гогенштауфена в Неаполе. По поручению Фридриха он переводил научно-философские книги с арабского на еврейский язык, вероятно, с целью подготовки латинского перевода при помощи своего христианского друга, придворного астролога Михаила Скотта. Им были переведены «Средний Комментарий» Аверроэса и некоторые астрономические книги (1234-1236). Горячий приверженец Маймонида, Яков Анатоли развивал его рационалистические идеи в своих проповедях на библейские тексты, которые он читал в синагоге по субботам. Недовольство части аудитории слишком смелыми выводами лектора заставило его прекратить публичные чтения и изложить свои мысли письменно, в «Руководстве для учащихся» (Malmad hatalmidim). В предисловии к этой книге он с горечью говорит о недоверии духовных пастырей ко всякому выражению свободной мысли; он напоминает охранителям, что в самой Библии имеется книга, полная вольнодумства («Kohelet») и тем не менее кончающаяся призывом: «бойся Бога и Его заповеди храни!» По мнению Анатоли, религиозное предание и философское искание приходят разными путями к одной цели: богопознанию и утверждению нравственного начала в жизни. Выяснить религиозно-нравственный смысл предания и законов Торы — такова главная задача его книги. Часто автор открывает в том или другом библейском рассказе или заповеди «тайный смысл» — символ или аллегорию, и здесь он является предтечей тех символистов, которые появились после него и доводили до крайности аллегорический метод толкования Библии.

Маймонизм в своем постепенном росте фатально вел от синтеза к антитезе, от примирения противоположностей веры и знания к большему их обострению. Умеренные маймонисты еще работали в синтетическом направлении учителя. Комментатор «Путеводителя» шемтов Фалакера из Южной Испании (ок. 1225-1290) принадлежал к этой группе примирителей. В диалоге между верующим и философствующим («Igeret ha’wikuach») он проводит мысль о гармонии между воззрениями Библии и философов. В дидактической повести «Hamewakes» («Ищущий») восхваляется искатель энциклопедического знания, которое автор устами «мудреца» рекомендует ввести в курс обучения юношества в следующем порядке: «Сначала нужно усвоить писаное учение (Библию), а потом устное (Талмуд), как его комментарий, но в настоящее время достаточно (вместо Талмуда) пройти книгу «Галахот» Альфаси в связи с книгами Маймонида — «Мишне-Тора» и комментарием к Мишне. Этого достаточно, чтобы разобраться в вопросах религиозной практики. Если есть время, было бы хорошо изучать Мишну с ее пояснениями в Гемаре, ибо это изощряет ум; однако, советую тебе: не трать времени на нагромождение вопросов и возражений, как делают многие, просиживающие ночи над исследованием одной галахи и не знающие, что отвечать, когда их утром спрашивают о существе дела. После усвоения Торы занимайся науками, прежде всего теми, которые подготовляют к физике и метафизике (теологии). Тогда ты будешь сознательно религиозным и достигнешь богопознания». На практике, однако, автор делает отступление от программы: когда «ищущий» юноша, герой повести, усвоив сначала Библию, Мишну и Талмуд, а потом математику, логику и физику, попросил учителя преподать ему божественную мудрость или метафизику, он получил ответ: «Ты можешь сам читать Метафизику Аристотеля, ибо запрещено преподавать такие вещи, которые не всякому уму доступны». Таким образом, Шемтов Фалакера, при всем уважении к наукам и философии, склонен ограничить изучение метафизики кругом зрелых, избранных умов. Его, очевидно, смутило умственное брожение того времени. В своем комментарии к «Море Невухим» Маймонида («More ha’more», предисловие) Фалакера так формулирует тогдашнюю идейную борьбу: одни думают, что только «Тора, данная с неба», истинна, а наука и умозрения ничтожны, особенно там, где они противоречат Торе; другие же убеждены, что только умственное исследование дает истину, утверждая, что «разум и вера — два светила: разум большое светило, а вера — малое, заимствующее свет от большого, как луна от солнца». Маймонид, по мнению комментатора, успел примирить Тору и философию, за исключением двух проблем, которых философия подтвердить не может: сотворенность мира (в отличие от Аристотелевой вечности материи) и провидение Божие в земной жизни людей. Но и по отношению к «Путеводителю» Фалакера повторяет, что не всякий может пользоваться этой книгой, назначенной для немногих высших умов, как об этом предупреждал читателя и сам Маймонид.

Другие мыслители, сознавая разлад между разумом и верой и не желая жертвовать одним источником истины ради другого, выпутывались из затруднения тем, что принимали «парижскую моду» того времени: идею религиозно-философского дуализма или двойственной истины. С полной откровенностью выразил эту мысль Исаак Альбалаг, живший во второй половине XIII века в Южной Франции. «По многим вопросам, — говорит он, — мое познание противоречит моей вере. На основании научного исследования я убежден в истинности данного естественного явления, на основании же слов пророков я верю в истинность явления противоположного, чудесного». Философ и пророк постигают истину разными путями, один — путем познания, другой — путем откровения, и поэтому они не могут понимать друг друга. Разрешить эту антиномию невозможно, и мыслитель обречен на внутреннее раздвоение. Это раздвоение замечается и в книге Альбалага. То он высказывает смелые, почти еретические суждения вроде Аристотелева тезиса об «извечности мироздания», то склонен придавать значение даже мистическим преданиям. В его уме как-то странно уживаются консерватизм Алгазали и радикализм Аверроэса. Он излагает свои идеи в форме обработки сочинений Газали, «разрушителя философии» (из этой книги Альбалага «Tikkun ha’philosophim» опубликованы лишь фрагменты), и вместе с тем старается просветить умы переводом сочинений Аристотеля. В дальнейшем развитии своих мыслей Альбалаг дал такую формулу теории «двойственной истины»: различие между двумя источниками истины заключается не в существе их, а в форме выражения; одни и те же идеи в философии доказываются логически или по законам естествознания, а в религиозных книгах излагаются в форме легенд с употреблением образных выражений, доступных толпе. Например, такие идеи или догмы, как бессмертие души, воздаяние по заслугам, провидение Божие, различно формулируются для мудрецов и для простолюдинов: отвлеченно и духовно для одних, конкретно и материально для других. «В Священном Писании одно для уст, а другое для сердца. Внутренний смысл для мудрых, внешний для простаков». Отсюда уже один шаг до крайнего аллегоризма. И современники Альбалага сделали этот шаг.

На грани рационализма и символизма стоит странный мыслитель той эпохи, Леви бен-Авраам бен-Хаим или Ралбах (ок. 1245-1315) из Виллафранка близ Перпиньяна. Член образованной семьи, он вследствие житейских неудач скитался из города в город по Южной Франции. В Монпелье он жил бедно, прокармливая себя учительством, затем нашел приют в Перпиньяне, в доме богатого мецената Самуила Супами, а позже очутился в Безьере и Арле. В двух книгах («Боте-Ганафеш» и «Ливиатхен») Ралбах дал нечто вроде энциклопедии наук и теологии. В первой, изложенной в стихах, трактуется об этике, логике, психологии, космогонии, о пророчестве и мессианстве; во второй собраны данные математики, астрономии, астрологии, физики, метафизики, и более подробно обсуждаются вопросы теологии и догматики. Автор явно принадлежит к типу «блуждающих», не нашедших опоры даже в «Путеводителе» Маймонида. Он постоянно возвращается к волнующему вопросу о различии между философом и пророком, между истиной доказуемой и интуитивной. Он классифицирует заповеди иудаизма и раскрывает их символический смысл либо моральное назначение. Он одновременно допускает Аристотелеву идею о вечности мироздания и религиозную догму о сотворении мира ex nihilo. Он отрицает чудо остановки солнца и луны во время сражения в Гибеоне и объясняет его «естественным путем»: Иошуа просил Бога лишь о том, чтобы те звезды, которые по законам астрологии покровительствовали врагам Израиля, не влияли на ход сражения. Эта смесь суеверия с вольнодумством характерна для миросозерцания Ралбаха. Там, где он не может или не смеет оперировать доводами разума, он прибегает к символам или аллегориям.

Доктрина символизма или аллегоризма, в духе древней школы Филона Александрийского, была единственным исходом из антиномии между традицией и свободомыслием. Стараясь очистить понятие о Божестве от всяких человекоподобий и образных представлений, употребляемых в Библии и Агаде, рационалисты пытались объяснять символически все содержание библейских рассказов. Они рассуждали так: если мы считаем поэтическими метафорами такие выражения Библии, как «Бог сказал», «Бог простер руку», то отчего бы не толковать метафорически и священные легенды? Им казалось, что Святое Писание, как источник высших истин, не может заниматься «пустыми» рассказами о приключениях разных лиц. Вся повествовательная часть Торы есть только маска, под которой скрыты глубокие идеи. Поэтому они сводили реальные факты Библии к отвлеченным метафизическим формулам или моральным понятиям, историю и поэзию — к философской символике. В книге Бытия, например, Авраам и Сара символизируют материю и форму, четыре праматери — четыре стихии природы (огонь, воздух, вода и земля), борьба четырех царей с пятью — борьбу четырех стихий природы с пятью чувствами, 12 колен израильских означают 12 планет. Иные шли еще дальше, задевая практическую религиозность. Они рассуждали, что коль скоро все законы и обряды иудейства имеют только целью пробуждать в душе возвышенное религиозно-нравственное настроение, то они необязательны для человека, уже обладающего таким настроением. Подобные учения таили в себе несомненную опасность для традиционного иудаизма, как его понимали раввины. Раввины-охранители встрепенулись. Как в первой половине XIII века они вели борьбу против начавшейся пропаганды маймонистов, так в начале XIV века им пришлось возобновить борьбу против ее последствий.

§ 17. Борьба против философии и светских наук

Новое столкновение между ортодоксами и свободомыслящими началось в том самом городе Монпелье, где за семьдесят лет перед тем враги свободной мысли приготовили костер для сочинений Маймонида. Во главе новой кампания встал фанатик традиции Абба-Мари Ярхи, известный также под французским именем Дон-Астрюк де Люнель. У этого человека был простой взгляд на вещи: нет двух источников истины, а есть только один — божественное откровение, данное в Торе и дополненное в Талмуде[18]. Иудаизм основан на трех незыблемых догмах: единство Бога, сотворение мира и управление им. Язычник Аристотель дошел человеческим разумом только до одной из этих истин, до признания бытия и единства Бога, но не постиг двух других. Видя неизменность мирового порядка, он думал, что мир не создан волей Бога, а существовал вечно, и что Божье управление или провидение простирается только на высшие небесные сферы, а не на земное человечество. А между тем малейшее сомнение в этих двух догмах колеблет все здание веры: безличные силы природы становятся на место живого творца и правителя мира, который направляет людей к высоким нравственным целям, достигаемым путем исполнения завещанных Израилю заповедей. Между этими двумя миросозерцаниями не может быть мира, а должна быть вечная война. Необходимо принять чрезвычайные меры, чтобы «философская зараза» не распространялась еще больше, особенно в кругу молодежи, среди незрелых умов, в которых новые идеи могут окончательно расшатать устои веры.

Охваченный тревогой за судьбу иудаизма, Абба-Мари обратился за помощью в предстоящей борьбе к барселонскому раввину Рашба как высшему духовному авторитету того времени. В 1303 году он отправил в Барселону письмо, в котором, указывая на грозящую иудаизму опасность от изучения логики, естественных наук, философии Аверроэса и Аристотеля, требует, чтобы «вождь поколения» выступил с решительным словом осуждения против «губителей святых преданий». Рашба вполне разделял опасения провансальского ревнителя. В ответном письме он в свою очередь выражает свое возмущение по поводу того, что «чужие проникли в ворота Израиля», что «араб и грек» развращают целомудренную иудейскую деву, что Аристотеля предпочитают Моисею, а умы старых и молодых устремляются в бездну метафизики; но он с официальной скромностью пытается отклонить от себя вмешательство в дела провансальских общин: он ждет инициативы от местных раввинов. Абба-Мари пишет ему новое послание: медлить нельзя, ересь растет, аллегористы превращают факты священной истории в отвлеченные символы, молодежь проповедует вольные мысли в синагогах, и рядом со звуками псалмов Давида слышатся речи Платона и Аристотеля. «Мы обязаны, — восклицает Абба-Мари, — истреблять, жечь, уничтожать еретические книги, через которые распространяются всякие зловредные идеи, хотя бы авторы их прикрывались маской благочестия». Рашба в своем ответе вполне присоединяется к этим соображениям и видит в аллегоризме великую опасность: люди, для которых Авраам и Сара перестали быть предками нации и превратились в символы материи и формы, уже внутренне порвали с национальной религией: «они не потомки Авраама и даже не потомки Исава и Исмаила (ни евреи, ни христиане, ни мусульмане), а произошли от тех детей Лилит (праматери демонов), которые рождены ею от Адама». Он опять советует призвать местных вождей к борьбе с ересью, но в то же время старается непосредственно подействовать на представителей провансальских общин. Одного из видных членов общины в Перпиньяне, Крескаса-Видаля, он призывает в пастырском послании к борьбе с еретиками, которые «греческих философов возвели в пророки, а истинных пророков превратили в баснописцев». Узнав, что в Перпиньяне, в доме богатого мецената Самуила Сулами, живет вышеупомянутый писатель-аллегорист Ралбах, Рашба в особом письме резко упрекал Судами за покровительство еретику и требовал его удаления. Никакие объяснения со стороны мецената и самого Ралбаха не могли смягчить барселонского раввина. Судами некоторое время еще колебался, не желая отнять поддержку у бедного философа, но случившееся между тем семейное несчастье, смерть дочери, смутило мецената. Философ лишился приюта и был обречен на скитальческую жизнь. Это была первая жертва «религиозной войны».

Переписка Абба-Мари и Рашбы с представителями разных общин выяснила готовность многих раввинов и главарей общин принять участие в антифилософской кампании. Из переговоров выяснилась также практическая цель борьбы: запретить изучение философии и естественных наук по крайней мере молодым людям, не окрепшим в талмудической науке. Раввинская коллегия в Барселоне одобрила такой план действий, но решила предварительно заручиться согласием представителей общины в Монпелье, резиденции зачинщика борьбы Абба-Мари. Вскоре (1304 г.) в Монпелье прибыл посол из Барселоны с письмом, подписанным Рашбой и 14 членами общинного совета. В письме ярко изображена опасность еретической эпидемии и указано, что если бы такая ересь появилась среди христиан, ее распространителей жгли бы на кострах, евреи же могут карать виновных только исключением из общины: нужно объявить строгий «херем» против тех, которые будут изучать «греческие книги» или обучать по ним других до достижения 30-летнего возраста. Абба-Мари стал вербовать в Монпелье сторонников грозного акта, но оказалось, что в этой цитадели ревнителей веры имеется и труппа пламенных ревнителей просвещения. Во главе этой группы стоял астроном и философ Яков бен-Махир из славного рода Тиббонидов, известный в христианских кругах под именем Профиат или Профатий. Этот человек всю жизнь трудился над распространением научных знаний: он перевел на еврейский язык «Элементы» Евклида, «Альмагест» Птолемея, «Логику» Аверроэса и писал оригинальные книги по астрономии, которыми в позднейшее время пользовались в латинском переводе Коперник и другие астрономы. Около 1300 года он был казначен деканом медицинского факультета в Монпелье, где работало много врачей-евреев. Как все Тиббониды, Яков бен-Махир был ратоборцем умственного прогресса. Агитация обскурантов возмутила его. Когда в Монпелье получилось послание барселонских раввинов с проектом запрещения наук и философии и Абба-Мари огласил его в синагоге в субботний день (Элул 1304 г.), Яков бен-Махир энергично протестовал и привлек на свою сторону многих членов общины. Дошло до резких столкновений. Прогрессисты из Монпелье отправили в Барселону красноречивое послание, где доказывали, что иудаизм не только не противится светским наукам, но, напротив, поощряет их, что еще царь Соломон был великим естествоведом, что творцы Мишны имели сведения по математике и астрономии, что запретить науки всем молодым людям значит обречь будущие поколения на невежество. Авторы послания просили Рашбу и его коллегию «вложить свой меч в ножны» и не множить расколов во Израиле. Их призыв, конечно, не был услышан.

Расколы множились. Из Монпелье борьба партий перекинулась в другие общины Прованса. С обеих сторон посыпались обличительные послания, каждая партия старалась перетянуть на свою сторону большинство в общинах. Но партия охранителей была лучше организована: она имела свои центры в Барселоне и Монпелье, управляемые авторитетнейшим раввином и пылким агитатором. Туда обращались все обскуранты из Люнеля, Аржантьеры, Авиньона и других мест. От Рашбы ждали решительного шага, но он медлил: он считал возможным обнародовать намеченный херем лишь после того, как за него выскажутся по крайней мере двадцать общин, и прежде всего старейшая община Нарбонны. Началась оживленная переписка между Абба-Мари и нарбоннским «наси» Калонимосом бен-Тодрос. Абба-Мари желал, чтобы Калонимос присоединил свой авторитет светского сановника к духовному авторитету Рашбы, и тогда две святые общины, Барселона и Нарбонна, спасут еврейство от ереси; Калонимос же давал уклончивые ответы. Между тем в Испанию прибыл из страны талмудизма немецкий раввин Ашер бен-Иехиель, упомянутый выше Рош. По пути в Толедо он побывал в Монпелье и в других городах Прованса и здесь увидел странную для него картину: многие «тянутся к естественным наукам, а к Торе и дорогу позабыли». Это должно было глубоко огорчить человека, для которого Талмуд был альфой и омегой знания. Рош, конечно, похвалил рвение Абба-Мари и упразднителей философии. Он заявил, что следует запретить занятия философией не только юношам, но и зрелым людям, ибо если придерживаться библейского изречения «вникай в Тору днем и ночью», то для всех прочих наук можно оставлять только «часы, не принадлежащие ни дню, ни ночи».

Убедившись наконец, что большинство в общинах стоит на стороне ортодоксальной партии, Рашба приступил к решительным действиям. В траурную субботу накануне поста 9־го Ава (1305 г.) в барселонской синагоге был объявлен следующий акт, который должен был служить образцом для других общин: «Мы постановили и приняли на себя и потомство наше, под силой херема, чтобы никто из членов нашей общины до достижения 25летнего возраста не изучал греческих книг, посвященных естествознанию и теологическим наукам, как в их подлинниках, так и в переводах на другие языки, отныне и впредь в течение пятидесяти лет. Запрещается также всякому члену нашей общины обучать какого-либо еврея этим наукам до достижения означенного возраста, дабы эти науки не отвлекли его от Торы израильской, стоящей выше всяких таких наук. Нельзя сравнивать знание человеческое, основанное на представлениях и видимых явлениях, со всеведением Бога. Не может смертный человек судить своего Творца и сказать: это Он может сделать, а этого не может, ибо такое направление приводит к полному неверию. Из настоящего нашего постановления мы исключаем изучение медицины, хотя она основана на естествознании, ибо Тора разрешила врачу лечить».

Текст этого херема в некоторых частностях отступал от первоначального проекта, что было результатом соглашения между умеренными и крайними ортодоксами: философия и естествознание запрещались лицам моложе 25 лет, а не 30, срок действия запрета ограничен пятьюдесятью годами, ограничена и категория запрещенных книг: только книги греческого происхождения по естествознанию и теологии. Одновременно с этим текстом херема был опубликован от имени Рашбы и его коллегии особый циркуляр, направленный против лиц, толкующих Библию в аллегорическом духе: «Они уверяют, — говорится между прочим в циркуляре, — будто от сотворения мира до объявления заповедей на Синае все есть притча (аллегория, символ), что Авраам и Сара — символы материи и формы, 12 сыновей Якова — 12 созвездий и т.д. Даже на заповеди они посягнули, говоря, что «урим и тумим» (оракул первосвященника в древнем храме) представляли собой инструмент, именуемый астролябией; относительно Моисея они утверждают, что он был только законодателем, который выработал для народа законы и правила поведения, а не поднес ему Тору с неба. Один из них (еретиков) в своей проповеди в синагоге с удивлением спрашивал: почему Моисей запретил свинину; если из-за ее дурного качества, то ведь ученые ничего дурного в ней не нашли. Кто-то из них сказал, что наложение «тефилин» на голову и кисть руки не для всех обязательно, ибо оно имеет лишь то значение, чтоб человек думал о Боге, глядя на эти символы на голове и близ сердца (а верующий не нуждается в этом обряде)». Сторонники всех таких еретических мнений должны быть объявлены проклятыми и отлученными от общины, обреченными на вечную муку в адском огне, а книги их приравниваются к книгам чародеев и подлежат сожжению. Тексты херема и циркуляра[19] были разосланы из Барселоны по всем еврейским общинам Испании и Франции для того, чтобы они по тому же образцу объявляли херем и у себя.

В ответ на этот акт партия просвещенных в Монпелье с Яковом Тиббоном во главе провозгласила контрхерем против тех, которые: 1) непочтительно отзываются о Маймониде, приписывая ему еретические мнения, 2) хулят кого-либо из правоверных писателей за его философские идеи, 3) препятствуют молодым людям заниматься естествознанием и религиозной философией. Этот контрхерем был прочитан в синагоге в субботний день, при торжественной обстановке. Протестанты умышленно поместили во главе своего заявления имя Маймонида, чтобы показать народу, что поход обскурантов направлен также против великого учителя, которого теперь не смели прямо осуждать даже ортодоксы. Этот тактический ход возымел свое действие, и многие присоединились к контрхерему. Была еще сделана попытка вовлечь христианские власти в борьбу партий. Влиятельные люди из партии Якова Тиббона, находившиеся в хороших отношениях с начальником города Монпелье, просили его помочь им в проведении трех пунктов их контрхерема, но начальник заявил им, что первые два пункта, как относящиеся к внутреннему религиозному спору, его не касаются, и он может содействовать только проведению третьего пункта, направленного против запрещения светского образования. Однако о вмешательстве власти в борьбу партий сведений не имеется.

В защиту опальной науки выступил ряд известных писателей, которые и лично были задеты барселонской анафемой. Известный талмудист Менахем Меири из Перпиньяна, автор историко-критического комментария к Талмуду («Bet ha’bechira»), составленного по системе Маймонида, отозвался на барселонский херем протестующим посланием к Абба-Мари. Он порицал ту нелепую тактику, в силу которой запрещаются лучшие произведения человеческого гения потому только, что незрелый ум может на них споткнуться. «Разве, — спрашивает он, — сад мудрости (pardes) был закрыт после того, как Элиша бен-Авуя (Ахер) вышел из него с наклонностями к разрушению?»

С горячим протестом выступил и даровитый молодой писатель Иедая Бедереси (из Безьера, ок. 1280-1340), получивший за свой изящный еврейский стиль эпитет Гапенини (жемчужник). Поклонник Авраама ибн-Эзры и Маймонида, он занимался главным образом этическими вопросами. Он обессмертил свое имя популярной книгой «Бехинат олам» («Испытание мира»), в которой глубокие моральные ц философские размышления изложены в стиле «Когелет». Узнав, что в Барселоне раввины публично предали проклятию науку и философию, Иедая обратился к Рашбе с посланием, полным благородного негодования (1306). Его возмущает, писал он, не оскорбление, нанесенное науке, ибо она неуязвима, а голословное обвинение в ереси, брошенное в лицо всем ученым Прованса. Наука и свободное исследование приобрели право гражданства в еврействе еще со времени Саадии Гаона и освящены именем великого Маймонида, пред памятью которого все должны преклоняться. Философия принесла огромную пользу иудаизму: она очистила представление о Боге от всего материального, укрепила идею свободной воли и моральной ответственности человека. Религия без философского и научного освещения выродилась бы в грубое суеверие. В заключение Иедая говорит, что никакими мерами не удастся упразднить свободную науку.

Борьба между сторонниками и противниками свободной мысли грозила принять еще более широкие размеры, но в это время на голову французских евреев обрушилась беда, заставившая их забыть партийные раздоры: Филипп Красивый изгнал евреев из Франции ровно через год после того, как были провозглашены херем и контрхерем в Барселоне и Монпелье. Удар обрушился, как известно, и на еврейские общины Лангедока и Прованса, кроме тех, которые находились во владениях арагонского короля Якова II. Нарбонна, Безьер, Люнель и другие еврейские центры были разорены. Их участь разделила община Монпелье, главная арена культурной борьбы, которая, как указано выше (§ 13), опять перешла под суверенитет французского короля. Вот что рассказывает о своих злоключениях зачинщик междоусобицы Абба-Мари: «В 5066 году (1306) грехи наши привели к тому, что обнародован был приказ французского короля, чтобы у всех евреев отнять имущество, выбросить их из домов и изгнать из королевства. Все отданы были под стражу, молодые и старые, дети и женщины, и затем в воскресенье 16-го Ава изгнаны из страны. Евреи города Монпелье изгнаны были в месяц Мархешван 6-го года (октябрь 1306). Часть отправилась в Перпиньян, уверенные в помощи короля Майорки, который даст им возможность жить и снискивать пропитание, а часть скиталась по Провансу, полагаясь на помощь Божию. Я, поселившись сначала в городе Арле, уехал оттуда и переселился в Перпиньян, куда прибыл в первый день месяца Шеват, шестого месяца со времени нашего изгнания». Таким образом, значительная часть изгнанников из Монпелье нашла приют в Перпиньяне, остававшемся под властью «короля Майорки», т.е. Арагонии. Абба-Мари рассказывает, будто свободомыслящие и на новом месте преследовали его и прибывших с ним эмигрантов-единомышленников, уговорив королевских чиновников препятствовать их водворению в городе, но некоторые члены местной общины взяли их под свою защиту. Общее горе на первых порах не примирило противников, но с течением времени культурная борьба все-таки заглохла. Крушение французского центра ошеломило всех. Когда в 1315 году изгнанники получили возможность вернуться на родину, им уже было не до культурной борьбы: предстояла элементарная борьба за существование, длившаяся до конца бедственного XIV века.

§ 18. Мистическая теософия, каббалисты и мессианисты

Если раввинизм одержал победу после столетней борьбы с просвещением, то немалую помощь в этом оказало ему то мистическое направление, которое усилилось среди испанских и провансальских евреев в XIII веке. Рационализм Маймонида и его более крайних последователей не мог удовлетворять религиозную совесть тех верующих людей, которые в ту мрачную эпоху искали в иудаизме пищи для сердца, а не для ума, для самозабвения, а не самосознания. Люди мистически настроенные не могли мириться с «доктриной здравого смысла» философов, которая снимала с религии ее таинственный покров и давала абстрактные идеи вместо живых образов фантазии. С другой стороны, их не могла удовлетворять и та формальная религиозная ученость, те мелочные умствования в области законоведения, которым так усердно предавались талмудисты. Теологическая пытливость, пробужденная философами, толкала такие умы дальше, в область потустороннего, постигаемого только путем интуиции. Разум, бессильный проникнуть в тайны мироздания, должен был призвать на помощь прихотливую фантазию, теология уступала место теософии. Вместо того чтобы искать объяснения высших догм и преданий иудаизма в естествознании и метафизике Аристотеля, стали искать его в национальных источниках, в дебрях талмудической Агады и мидраша, в темных апокрифах и апокалипсисах. Многие ухватились за эту «тайную мудрость» («chochma nistara») как за противовес рационалистической философии, и мистицизм сделался верным спутником в соратником раввинского ортодоксизма[20].

Так распространилось в Испании и Франции XIII века то тайное, эзотерическое учение, которое получило название Каббала, тайное «предание» для посвященных. Подобно «устному учению» древности, впоследствии закрепленному в талмудической письменности, новое мистическое учение цеплялось за Библию как первоисточник иудаизма. Как прежде творцы Талмуда старались выводить из слов Торы свои многочисленные законоположения, ссылаясь на устное предание, так теперь каббалисты истолковывали мистически каждое библейское выражение, утверждая, что под ними скрываются истины, доступные только посвященным, и в свою очередь ссылались на какие-то темные предания, идущие от времен Моисея, патриархов и творцов Мишны.

Каббала XIII века основывалась главным образом на Филоновом принципе эманации. Бог есть «Эн-соф», Бесконечное, существо непостижимое, лишенное всяких конкретных атрибутов и проявляющееся только через свои творения. Такая отвлеченная сила, лишенная всякой материальности, не могла непосредственно создать мир материальный, а потому между Бесконечным и видимым миром установились десять посредствующих творческих сил или сефирот («сефира» — число, в смысле чисел-сил старого учения «Книги творения», однозвучно и отчасти родственно аристотелевским небесным «сферам»). Из Бога изошла сначала путем эманации или излучения первая сефира, из первой — вторая и так далее до десятой. Эти десять сефир, подобных Богу, но неравных Ему по сущности, стоят ближе к видимому миру. Они сотворили мир и управляют им, причем каждая из них имеет свою функцию. Вот символические названия сефир по их рангу: Венец, Разум, Созерцание, Любовь (или Милосердие), Слава, Могущество, Красота, Великолепие, Основа и Царство (Господство). Первые три сефиры образуют высший духовный порядок мира: разум, пророчество или божественное откровение; четвертая, пятая и шестая — нравственный порядок, последние четыре — материальный мир. Этим трем группам соответствуют три ступени творчества: познаваемое, чувствуемое и материальное (muskal, murgaS, mutba). Посредством сефир Бог делается доступным нашему чувственному восприятию. Когда в Библии говорится: «Бог сказал, снизошел на землю», то это относится не к непостижимому Бесконечному, а к сефирам. Тайна молитвы заключается в воздействии человека на ту или другую из сефир, причем каждое слово молитвы вызывает определенные колебания в высших мирах. Учение о душе и загробной жизни связано в каббале с учением о метемпсихозе (переселение душ, «гилгул»). По окончании земной жизни человека душа, сохранившая свою чистоту, подымается беспрепятственно в царство вечных духов, душа же, оскверненная грехами, переселяется в тело другого человека, новорожденного, и пребывает в земной оболочке до тех пор, пока не искупит своих грехов и не очистится.

Эта туманная теософия примиряла отвлеченную догматику иудаизма с неизбежной наклонностью верующих к материализации Божества. Умы, порывавшиеся «по ту сторону сознания», находили точку опоры в этой системе посредствующих сил, более доступных для фантазии. Каббала открывала им мировые тайны, на которые находила намеки в «скрытом смысле» библейских текстов.

Распространение каббалистических учений среди испанских и провансальских евреев шло в XIII веке параллельно распространению идей Маймонида. В то время когда одни просвещали свой ум трезвой философией «Путеводителя блуждающих», другие углублялась в темную теософию новоявленных каббалистов. Первоначальным гнездом каббалы был арагонский город Герона. Здесь в начале XIII века проповедовал «тайное учение» некто р. Азриель (или Эзра), об обстоятельствах жизни которого ничего неизвестно. Из сохранившихся фрагментов его трактата о десяти сефирах («Ezrat Adonai») видно, что он спорил с «философами», которые признавали только истины доказуемые и отрицали сверхразумные понятия об «Эн-соф» и сефирах. От этого таинственного Азриеля заимствовал, как полагают, свои каббалистические идеи знаменитый Рамбан, в библейском комментарии которого попадаются намеки на «тайны Торы» («sodot ha’tora»). Сначала учение каббалы распространялось устно, как всякая эзотерическая доктрина, назначаемая только для посвященных, но во второй половине XIII века адепты каббалы уже решаются выступить со своими идеями в литературе.

Одним из первых каббалистов-писателей был кастильский раввин Тодрос бен-Иосиф Абулафия (ум. ок. 1289 г. в Толедо). Подобно вышеупомянутому дяде своему Меиру Абулафия, он был резким противником рационалистической философии. Он порицал рационалистов за их стремление познавать божественное человеческим разумом и оценивать заповеди Торы со стороны их практической целесообразности; он был недоволен философами за то, что они отрицают существование злых духов. Истинную мудрость он находил только в каббале, корни которой лежат в талмудической Агаде. Свои мистические воззрения Тодрос Абулафия изложил в очень темной форме в книге «Оцар га’кавод» («Сокровище славы»), где приведены некоторые цитаты, позже появившиеся в «Зогаре», что доказывает причастность автора к составлению этой Библии каббалы[21].

Между метафизикой и мистикой стоял современник Тодроса, Исаак Аллатиф (ум. ок. 1290 г.), автор нескольких сочинений, высоко ценимых каббалистами («Цурат га’олам», «Шаар га’шамаим» и др.). Аллатиф развивает идею мистического пантеизма: «Безусловная отвлеченность существа Божия и его всеведение убеждают нас, что Бог находится во всем и все находится в Боге». Он наглядно изображает проявление Божества в мире духов и низших аферах посредством геометрических фигур: Бог относится к миру, как точка к линии или как линия к плоскости. Другой каббалист, Иосиф Джикатилла (ум. ок. 1305 г.) больше придерживался «арифметического» метода: в сочинении «Гинат эгоз» («Ореховый сад») он занимается таинственными словосочетаниями и вычислениями («церуфим»), приводя их в связь с учением о сефирах. Он изучил формулы заклинаний и слыл «чудотворцем».

Каббала не ограничивалась умозрениями, она порождала и восторженных мечтателей, претендовавших на пророческое или мессианское призвание. Таким был Авраам Абулафия из Сарагосы (ок. 1240-1291), проживший недолгую, но бурную жизнь. В юности предпринял он странное путешествие с целью отыскания легендарной реки Самбатион и живущих за ней затерянных колен израильских, посетил Италию, Грецию и Палестину. В Италии он увлекся изучением философии и несколько раз перечитал «Путеводитель» Маймонида. Вернувшись в Испанию, он углубился в изучение каббалы. «На 31-м году жизни, будучи в Барселоне, — рассказывает Абулафия, — я силою Божией был разбужен от сна и стал изучать «Книгу творения» («Сефер Иецира») с комментариями. Дух мой ожил, дух Божий коснулся моих уст, и я узрел много дивных видений. И видел я фантастическое и странное, и мысли мои путались, ибо некому было показать мне верную дорогу, и в течение 15 лет я был как слепец, ощупывающий дорогу днем. Злой дух меня преследовал, и я терял рассудок от всего виденного мной». В таком экзальтированном состоянии Авраам Абулафия создал свою каббалистическую теорию, отличающуюся от теории «сефир». Он воскресил идею «Книги творения» о 22-х буквах алфавита, при помощи которых слово Божие сотворило мир. Сочетание этих букв в таинственные формулы имен Божиих («церуфе-шемот») дают возможность, по мнению мистиков, творить чудеса, и Абулафия уверил себя, что он одарен этой способностью. Он снова уехал в Италию и там распространял свое учение устно и письменно. В это время в его голове вдруг созрела мысль о возможности слияния христианства с иудейством через каббалу. Христианский догмат Троицы казался родственным учению о десяти сефирах: там Бог в трех лицах, тут Бог в десяти лицах. Сначала это сходство смутило Абулафию; он нападал на сторонников учения о сефирах, которые «удесятеряют Божество подобно тому, как христиане утраивают Его», но потом он сам воспользовался этим учением как орудием пропаганды среди христиан. В 1280 г. экзальтированному мечтателю пришла в голову безумная мысль: явиться к римскому папе Николаю III с целью посвятить его в свое открытие о сходстве «сефирологии» с христологией и склонить его к иудейской вере. Абулафия дорого поплатился за эту попытку: его арестовали в Суриано, близ дворца папы, куда он старался проникнуть вопреки бдительности стражи. Оттуда его отвезли в Рим, продержали 28 дней в заточении и затем отпустили. Очутившись потом в Сицилии, он уже стал выдавать себя за мессию, уверяя, что Бог открыл ему «конец изгнания и начало избавления Израиля» (1284). Момент избавления имел наступить, по его предсказанию, в 1290 году. Нашлись в Сицилии легковерные люди, которые увлеклись фантазиями Абулафии. Тогда более здравомыслящие представители еврейской общины в Палермо обратились к Рашбе в Барселону за сведениями о личности самозваного пророка. Рашба ответил, что издавна знает Абулафию как фантазера и мистификатора. Абулафии пришлось покинуть Сицилию и поселиться где-то близ Мальты. Здесь писал он апокалиптические видения с мессианскими предсказаниями, основанными на сочетаниях букв разных имен Бога («Книга буквы», писанная в 1288 г.). Он жалуется на «еврейских умников», которые говорят: «Какая нам польза от исчисления имен Божиих? Мы лучше будем исчислять наши запасы золота и серебра». Он нападает на раввинов, занимающихся только явным, а не тайным учением. Чем кончил этот мечтатель, неизвестно. Авраам Абулафия написал несколько каббалистических сочинений, из которых изданные части содержат много глубоких мыслей наряду с фантастическими представлениями[22].

Под влиянием мистической пропаганды выступили в Касталии два самозваных пророка, объявившие себя предтечами мессии: один — в округе Сеговии, а другой — в городе Авиле (1295). О пророке из Авилы рассказывали, что он не умел ни читать, ни писать, но ангел научил его, и он по вдохновению свыше написал сочинение «Чудеса мудрости». Многие увлекались предсказаниями этого экзальтированного человека. Более трезвые члены общины обратились к Рашбе с вопросом, верить ли пророчествам, и получили совет: не доверять мнимым чудотворцам, обманывающим народ. Однако толпа в Авиле не слушала увещаний; легковерные люди постились, раздавали милостыню и ждали мессианских чудес. В определенный день многие оделись в белые ризы и собрались в синагоге, чтобы услышать там звуки мессианского рога. Долго ждали и, конечно, ничего не дождались, но при выходе из синагоги собравшиеся удивились, заметив у себя на одежде маленькие крестики. Эта «знамение» (может быть, незаметно подстроенное хитроумными противниками лжепророка) устрашило всех. Отчаявшись в пришествии мессии, некоторые крестились, а другие сошли с ума. Самозваный пророк куда-то исчез.

§ 19. Появление книги «Зогар»

В конце XIII и начале XIV века в кружках испанских каббалистов обращались списки таинственного комментария к Библии, получившего имя «Зогар» («Сияние»). Книга имела форму агадического Мидраша и содержала проповеди и беседы рабби Симона бен-Иохаи и других таннаев II века, но отличалась от обыкновенных Мидрашим своим глубоко мистическим содержанием, изложением бесед в форме небесных видений или откровений, полученных Симоном бен-Иохаи, наконец, своим языком — арамейским вместо еврейского. Говорили о том, что списки были найдены в Палестине Рамбаном, переселившимся туда после барселонского диспута 1263 года, и пересланы в Испанию. Народная молва прибавляла, что таинственная рукопись была сочинена Симоном бен-Иохаи в те годы, когда он скрывался в галилейской пещере от преследований римлян, и в течение многих веков лежала в каком-то потайном месте, пока ее не нашли и не переслали в Кастилию. Фактически известно лишь то, что во второй половине XIII века кастильский мистик Тодрос Абулафия и другие названные выше каббалисты развивали в своих сочинениях мысли, чрезвычайно сходные с теми, которые потом были найдены в «Зогаре», порой даже изложенные в тех же выражениях, но на еврейском языке и без названия источника. Больше всех черпал из этих «тайнописей» кастильский каббалист Моисей бен-Шемтов де Леон (ок. 1250-1305), которому суждено было превратить «Зогар» в священное писание каббалы.

Уроженец кастильской провинции Леон, близкий к семье Тодроса Абулафии, Моисей де Леон сделал себе профессию из распространения списков каббалистических книг. Он жил в разных городах (Гвадалхаджар, Вальядолид, Авила) и, по-видимому, находился в зависимости от щедрых меценатов, которым посвящал свои сочинения. А писал он и переписывал очень много. Между 1287 и 1293 годами он составил ряд книг, из которых две посвятил сыну Тодроса Абулафии, Иосифу. В этих книгах («Sefer ha’rimmon», «Sefer ha’miskal», «MiSkan ha’edut» и другие) Моисей де Леон часто цитирует неизвестные каббалистические Мидрашим в такой таинственной форме: «Я нашел в одном Мидраше» или «в иерусалимском Мидраше», «Я видел в тайнах Торы», «Я открою тебе великую тайну». Большей частью эти цитаты представляют собой еврейскую передачу арамейского текста «Зогара». Между прочим, там развита основная идея «Зогара», что истины Торы могут быть раскрыты не путем Разума, а только путем интуиции или «тайной мудрости» каббалы. Зачем понадобилось Богу, вопрошает автор, дать нам синайское откровение в грозе и буре, при громе и молнии, если бы откровение учило нас тому же, что преподает нам философ Аристотель без всякого грома и треска? Нет, Тора есть только наружная оболочка мысли Божией, ядро же ее скрыто от глаз профанов и доступно лишь посвященным. Неизвестно, был ли Моисей де Леон сам убежден или старался убедить других в том, что он обладает этим тайным ядром Торы в образе дошедших до него тайнописей, — во всяком случае, он сделал из них самое широкое употребление. Включив многое из «древних» рукописей в свои сочинения, он вместе с тем вносил свои мысли в эти рукописи, которые он не только копировал, но и редактировал. И таким образом каббалистический апокриф, получивший имя «Зогар», явился, как многие другие писания этого рода, продуктом коллективной работы безвестных мистиков прежних веков и каббалистов XIII века, идеи которых были собраны здесь в конце века Моисеем де Леоном.

В изложении «Зогара» участие позднейших составителей, конечно, тщательно скрыто. Главным творцом книги выступает здесь Симон бен-Иохаи в лучезарном ореоле второго Моисея, получающего откровение от «запрестольного ангела» Метатрона. «Свидетельствую именем высоких небес и Святой Земли, — торжественно звучит голос ясновидца, — что я теперь созерцаю то, что не дано было видеть ни одному смертному с тех пор, как Моисей вторично взошел на Синай»... («Zohar», отдел «Nase»). «Зогар» состоит из нескольких, по-видимому, разновременно написанных книг, которые в позднейшей редакции были механически соединены. Основной слой этого обширного сборника состоит из проповедей на тексты Пятикнижия, расположенных в порядке его 52 субботних отделов по годичному кругу чтения в синагогах, как принято во всех Мидрашах к Торе. В основной текст вставлены фрагменты из книг, носящих таинственные заглавия: «Большое собрание» («Idra rabba»), «Малое собрание» («Idra zuta»), «Книга сокровенная» («Safra dizniuta»), «Тайный Мидраш» («Midras ha’neelam»), «Верный пастырь» («Raja mehemna») и другие. Главная мысль «Зогара» совпадает с теми доводами, которые выставлялись против рационализма в течение всего XIII века, а именно, что в библейских рассказах и заповедях скрыты величайшие мировые тайны. «Горе человеку, — восклицает мнимый Симон бен-Иохаи, — который думает, что Тора содержит обыкновенные рассказы и разговоры простаков! Мыслимо ли, чтобы Бог не нашел святых слов для своей Торы и должен был набрать все эти будничные рассказы об Агари и Исаве, Лаване и Якове, Билеаме и его ослице, для составления из них той Торы, которая называется учением правды?.. Люди понимающие не смотрят на одежду, а на тело, что под ней, более мудрые смотрят в душу, в (тайный) смысл Торы, а в будущем мире они увидят душу души, то есть самого Святого Старца (Бога)». Тут мистики сходятся с рационалистами в принципе аллегоризма, только по другим побуждениям: рационалисты видят в святых легендах моральные символы для руководства земной жизнью, каббалисты же видят в них символы теософские и вычитывают между строками Торы целую небесную метафизику.

Теософия «Зогара» основана на вышеупомянутом учении об эманациях или сефирах. Здесь уже намечена развитая позже теория градации миров: мир излучения или эманации (olam ha’azilut), мир творения (olam ha’beria), мир образования (olam ha’jezira) и мир делания (olam ha’assia). Какие-то таинственные нити протянуты между одним миром и другим, и действия людей на низшей ступени «делания» находят отзвук на высшей ступени «творения». Душа человека находится не только под влиянием творческих сил, чистых божественных сефир: под царством этих светлых духов помещается темное царство злых духов, демонов, разрушительных сил, завлекающих душу человека в свои сети. Первое царство относится ко второму, как лицевая сторона к оборотной («ситра ахара»), как ядро к скорлупе («келипа»). Царство демонов имеет свои десять ступеней или негативных сефир, откуда идет все греховное в душу человека. Каждое нарушение религиозного закона предает человека во власть демонов, а соблюдение закона приводит его в связь с чистыми творческими силами. В этом и заключается главное назначение Торы.

Авторы «Зогара», как сокровенной Торы, связывали с появлением этой книги наступление «мессианских времен». Книга появилась в середине первого века шестого тысячелетия от сотворения мира, к которому еще древняя талмудическая Агада приурочивала пришествие Мессии. В «Зогаре» разбросаны намеки, предсказывающие в ближайшие века (от XIV до XVII) наступление мессианских «чудес»: крушение царств и народов, торжество Израиля, возвращение в Святую Землю и, наконец, чудо воскресения мертвых.

Так в конце XIII века вынырнула из какого-то таинственного источника эта странная книга, смесь метафизики с мистическим бредом, ставшая впоследствии Библией каббалистов. Многие верили, что Моисей де Леон распространял списки открытой в его время подлинной рукописи р. Симона бен-Иохаи; другие допускали, что он в силу сродства душ писал именем древнего танная; третьи подозревали просто подделку. Вскоре после смерти Моисея де Леона была сделана попытка проверить подлинность «Зогара». Один богатый человек в Авиле предложил жившей там в нужде вдове покойного большую сумму денег за древний подлинник «Зогара», с которого списывал ее муж, но простодушная женщина ответила, что ее муж не копировал древних рукописей, а писал все «из головы». С другой стороны, друг покойного, Иосиф б. Тодрос Абулафия, свидетельствовал, что он сравнивал разные копии «Зогара», изготовленные Моисеем, и нашел их все тождественными.

Спор о происхождении загадочной книги продолжался и в следующие столетия, особенно после того, как она породила в еврействе сильное мистико-мессианское движение. Спор шел о том, действительно ли «Зогар» зародился во II веке в голове галилейского отшельника, или он есть произведение каббалиста, жившего на одиннадцать веков позже. Историческая наука иначе ставит этот вопрос, и решает она его так, как решаются все подобные вопросы о коллективных апокрифах. В составлении «Зогара», как сборника целого цикла произведений, участвовали богоискатели различных поколений: палестино-вавилонские мистики эпохи «Книги творения», испанские и германские каббалисты XIII и следующих веков вплоть до середины XVI века, когда «Зогар» был впервые напечатан в Италии. Каждый участник вносил свою долю в этот сборник, применяясь к его первоначальному стилю, но решающим моментом в судьбе «Зогара» была редакция Моисея де Леона. С этого времени в религиозную письменность вступила книга, которой суждено служить знаменем для религиозных и мессианских движений, волновавших еврейский мир от XVI до XVIII века[23].

ГЛАВА IV. ГЕРМАНСКИЕ ЕВРЕИ ПОД ОПЕКОЙ ИМПЕРАТОРОВ И ФЕОДАЛОВ (XIII В.)

§ 20. «Камеркнехты» во время Фридриха II (до 1250 г.)

Положение евреев в Германии XIII века отличалось от положения их во Франции в той мере, в какой отличались между собой обе страны по своему политическому строю. В Германии глава государства носил титул «римско-германского императора» и при Гогенштауфенах действительно простирал свою власть на значительную часть Италии. Императоры и папы, то дружно работая, то враждуя между собой, творили европейскую политику. Это отвлекало внимание императоров от внутреннего управления, которое дробилось в Германии между светскими и духовными феодалами и городскими бюргерскими властями. По отношению к евреям германские императоры еще не проявляли ни церковного фанатизма французского короля Людовика Святого, ни грабительских наклонностей Филиппа Красивого. Установившийся после крестовых походов принцип королевской опеки над евреями понимался различно во Франции или Англии и в Германии: там король, считая своей собственностью личность и достояние еврея, грубо эксплуатировал этого крепостного торговли, а по миновании надобности изгонял его; в Германии евреи также считались принадлежностью «императорской казны», и в XIII веке звание «слуг империи» или «камеркнехтов» (Reichsknechte, servi сатегае) было узаконено в официальных актах, но здесь оно обозначало больше обязанность верховной власти опекать и защищать евреев, чем право эксплуатации их труда. В немецком обществе того времени была распространена идея, что самый титул римско-германского императора налагает на своего носителя историческую миссию — быть опекуном народа, некогда покоренного Римской империей. В тогдашнем германском судебнике «Sachsenspiegel» эта идея объяснялась историческим преданием: император Веспасиан обещал покровительство евреям после того, как Иосиф Флавий излечил от тяжкого недуга его сына Тита, покорителя Иерусалима. В «Schwabenspiegel» прибавлено, что после взятия Иерусалима Тит забрал в плен многих иудеев и отдал их с потомством в собственность римскому двору, и с тех пор они стали имперскими рабами («des Reiches Knechte»). Отсюда вытекало, что германские императоры, унаследовавшие свою власть через Карла Великого от древнеримских предшественников, являются законными владельцами и опекунами всех рассеянных в империи евреев.

Действительно, со времени крестовых походов императоры официально защищают евреев от нападений христианских масс, обеспечивают их скудные права и самоуправление их общин, взимая за эту защиту определенные подати. Не имея возможности, по упомянутым выше причинам, вникать во все дела внутреннего управления, императоры во многих местах уступают свою «еврейскую регалию» феодалам, преимущественно епископам тех городов, где сосредоточены еврейские общины; епископ-владетель в таких случаях уплачивает императору огульную сумму причитающихся с данной общины податей за известный срок и затем получает с нее доходы с лихвою. Часто император или его заместитель, нуждаясь в деньгах для покрытия военных издержек, «закладывает» еврейскую общину местному епископу, т.е. берет у него взаймы деньги под обеспечение доходов от общины, но потом долго не выкупает «залога», и феодал-кредитор становится полным хозяином местного еврейского населения. На таких же условиях уступается опека над евреями (Juden-schutz) городским властям, представителям христианского бюргерства, которое все более становится политической силой в Германии той эпохи. Городам опека передается либо непосредственно от императора, либо от епископа данной епархии. В автономных провинциях судьба евреев зависит от герцогов, ландграфов и маркграфов, и здесь император вмешивается только в случаях больших катастроф, когда нужно защищать евреев от массовых эксцессов.

Таким образом, в Германии опека над евреями дробилась между императорской, феодальной и городской властью в то время, когда во Франции начался уже процесс сосредоточения власти в руках короля. Но у всех трех опекунов положение опекаемого было незавидно. Оттесненные на дно общественной жизни, евреи располагали только теми правами, которые получались в виде остатка от суммы прав и привилегий, забранных высшими и средними сословиями христианского населения. Это был очень скудный остаток, состоявший в праве заниматься торговлей вне защиты купеческих гильдий и особенно ссудой денег. Такая ограниченность промыслов, стесняемых еще произвольными пошлинами и поборами, обрекала евреев на экономическое прозябание. Тяжесть положения усугублялась необеспеченностью личности и имущества евреев от насилий, которые в Германии, в отличие от Франции, возникали не сверху, а снизу. Погромы на почве религиозного фанатизма стали обычным явлением в германских городах; судебные процессы по делам о мнимых ритуальных убийствах и осквернении церковных даров приводили к массовым казням невинных. Официальный защитник евреев, император, обыкновенно являлся на помощь после того, как злое дело уже совершилось и он мог только кое-где покарать зачинщиков погрома. Епископы-феодалы в своих интересах часто обуздывали фанатизм своей паствы, но им приходилось лавировать между этим личным интересом и клерикальной политикой. Наименее надежными покровителями были городские магистраты, представители христианского мещанства, относившегося недружелюбно к евреям как торговым конкурентам. А между тем время было неспокойное: кроме внешних войн, Германия тогда страдала от периодических гражданских войн в моменты междуцарствия. Династические распри после смерти каждого императора, бесконечная борьба Штауфенов и Вельфов, соперничество феодальных князей — все это питало смуту и поддерживало режим кулачного права, при котором самыми беззащитными жертвами являлись евреи.

С такой смуты начался XIII век. Во время долгой борьбы за императорскую корону между Штауфенами и Вельфами (1198-1212), предшествовавшей воцарению Фридриха II Гогенштауфена, опека над евреями часто переходила к епископам, и сановникам церкви приходилось защищать «неверных» от эксцессов возбужденных христианских масс. В 1207 году мещане в Галле (Halle) подожгли еврейский квартал и прогнали его обитателей, но архиепископ Альбрехт из Магдебурга наказал мещан, наложив на них штраф в размере тысячи марок серебром. Даже после успокоения страны при императоре Фридрихе II (1212-1250) имперская власть продолжала уступать епископам свою опеку над еврейскими общинами. Этот прославленный император, в котором соединялось столько умственных и нравственных противоречий — вольнодумный поклонник арабско-еврейской философии и по временам фанатик церкви, гуманист и жестокий деспот, — был изменчив и в своих отношениях к евреям, но в общем он старался защищать их как своих «камеркнехтов». В 1216 году он выдал «своим верным евреям» (fidelibus nostris judaeis) в Регенсбурге грамоту, которою подтвердил полученную ими от Фридриха I привилегию и гарантировал им полную неприкосновенность личности и имущества. А в 1236 году Фридрих II, издавая общую хартию для всех германских евреев, именует их уже «слугами нашей казны» («servi camerae nostrae») и дважды отмечает непосредственную принадлежность их к императорской «камере» (omnibus judaeis ad cameram nostram immediate spectantibus»). Новая хартия распространила на всех германских евреев действие тех статутов, которые издавались для отдельных общин при Фридрихе Барбароссе, но в ней резче формулирован принцип подданства евреев: в титуле «слуги казны» выражалось одновременно и пренебрежение, и милостивое попечение. Как понимал сам император этот титул: в том ли смысле, что евреи — личные его слуги или что они вообще обречены на рабство? В полной противоречий политике Фридриха II можно найти подтверждение и тому и другому. Отняв в 1237 году город Вену у австрийского герцога Фридриха Воинственного, император в благодарность за преданность венеких горожан выдал им привилегию, в силу которой евреи лишались права занимать должности, дающие им возможность «притеснять христиан». При этом император объяснял свою меру совершенно в стиле Иннокентия III: «ибо с древнейших времен императорская (римская) власть, в отмщение за совершенное иудеями преступление (против Христа), обрекла их на вечное рабство (perpetuam servitutem)». А в следующем году Фридрих выдал венским евреям особую грамоту, в которой возвестил, что принимает их, как «слуг нашей камеры», под свое императорское покровительство.

Старания двуликого императора доказать на словах свою верность канонам церкви не могли скрыть от зоркого глаза стражей церкви в Риме, что на деле каноны о евреях плохо соблюдаются в Германии и что в небрежности тут повинны и многие епископы. В 1233 году пана Григорий IX, поощрявший инквизицию и сожжение Талмуда во Франции, обратился к германскому духовенству с посланием, полным упреков по поводу вольностей, предоставленных евреям в стране вопреки решениям церковных соборов. Папа «со скорбию и стыдом» отмечает следующие «ужасные» факты: германские евреи владеют рабами-христианами и обращают их в свою веру, а некоторые вольные люди добровольно «иудействуют»; «хулители Христа» иногда в качестве должностных лиц имеют власть над христианами; христианские кормилицы и прислуги служат в еврейских домах, где совершаются вещи, о коих нельзя говорить «без отвращения и ужаса»; в некоторых областях Германии евреи не отличаются в своей одежде от христиан, отчего иногда происходит нежелательное смешение. Папа требует от духовенства всех германских епархий, чтобы оно не допускало таких нарушений церковных правил, а в особенности запрещало религиозные диспуты между евреями и мирянами из христиан, так как души простых людей могут быть уловлены в сети иудейства. Для обуздания еврейства следует прибегать к содействию светской власти (auxilio brachii saecularis), а нарушителей-христиан карать «церковной цензурой». Папе вторили местные церковные соборы. В 1227 году собор епископов в Трире запретил христианам диспутировать с евреями, принимать от них лекарства и врачебные советы, а также отдавать свои деньги «Каверчинам» (caorsini — итальянские ростовщики) и евреям для получения через них прибыли. В том же самом году, когда появилось грозное послание Григория IX к духовенству, состоялся областной собор в Майнце, который постановил отлучать от церкви христиан, служащих у евреев. Конечно, все эти решения плохо исполнялись. Те епископы, которые были непосредственными опекунами еврейских общин, редко соблюдали невыгодные для обеих сторон соборные постановления. Борьба с такими легальными репрессиями была возможна. Гораздо опаснее была нелегальная работа темных сил, распространявших в народе самые дикие суеверные представления о евреях. В то время по Германии из каких-то смутных источников (вероятно, в связи с учреждением ордена доминиканцев и «sanctum officium» инквизиции) разлилась отрава «кровавого навета»: в разных местах распускались слухи об убиении евреями христианских детей для каких-то ритуальных целей. Слухи о мнимых убийствах приводили к действительным казням невинных. Пошла новая полоса мученичества.

§ 21. Ритуальные наветы и протест папы

В 1235 году в разных местах Германии возникли, как будто по предварительному уговору, обвинений против евреев в убийстве христианских детей[24]. В двух соседних городах Лауда и Бишофсгейм (в Бадене) было казнено по такому поводу несколько представителей еврейских общин. Конец того же года ознаменовался особенно мрачной трагедией. В окрестностях города Фульда жила семья мельника. В вечер Рождества Христова, когда мельник с женой ушел в церковь, дом его сгорел и пятеро детей погибло. В городе тогда шаталась шайка крестоносцев, в которой, может быть, и находился виновник преступления. Но суеверная молва направила обвинение против евреев: им нужна христианская кровь для лечения своих болезней, они, следовательно, и убили детей мельника и подожгли дом для сокрытия следов; молва прибавляла, что кровь увезена злодеями в кожаных мешках. Тридцать два человека из местной еврейской общины были схвачены и подвергнуты допросу с пыткой; двое, желая избавиться от мучительной пытки, сознались в не содеянном преступлении, и через три дня все арестованные с женами и детьми были убиты разъяренными крестоносцами. Император Фридрих II находился тогда в городе Гагенау. Туда привезли к нему вырытые трупы детей мельника, чтобы наглядно представить злодейство евреев и оправдать расправу над ними. Христианское население волновалось, взирая на тела «святых мучеников», но император-скептик, взглянув на трупы, брезгливо сказал: «Закопайте их, они ни на что более не годны». Тем не менее он, для успокоения взволнованных масс, повелел расследовать дело в особой комиссии из светских и духовных сановников. Перед комиссией поставлен был принципиальный вопрос: сколько правды в народном поверии, будто евреи убивают христианских детей и употребляют их кровь для религиозных и других целей? Мнения в комиссии разошлись: одни признавали, другие отвергали поверие. Тогда Фридрих заявил, что, хотя он лично, на основании прочитанных им книг, убежден в невиновности евреев, он готов пригласить на совещание крещеных евреев, которые не станут скрывать вредных сторон отвергнутого ими вероучения. Вызванные из разных мест выкресты, сведущие в еврейской письменности, свидетельствовали, что в этой письменности нет никаких указаний на употребление человеческой крови, а Тора и Талмуд запрещают есть даже мясо с кровью. Выслушав такой отзыв, члены совещания — епископы, монахи, герцоги и графы — постановили и подписали следующее решение: евреев Фульды признать невиновными в убийстве детей мельника и объявить во всеобщее сведение, что такого рода обвинение является клеветой и что никого из германских евреев нельзя на этом основании привлекать к суду. Решение совещания было подтверждено императором в особом декрете (июль 1236 г.), приложенном к вышеупомянутой генеральной привилегии германских евреев, изданной в том же году. Об этом просили встревоженные евреи, которые, вероятно, оплатили императорскую милость щедрой данью, как оплачивались все привилегии и охранные грамоты. Церковные летописцы не преминули сделать отсюда злостный вывод, что в фульдском деле «императорская строгость была смягчена полученной от иудеев большой суммой денег».

Однако как императорский вердикт не мог вернуть к жизни невинно казненных фульдских евреев, так не мог он остановить распространение дикой кровавой легенды, грозившее новыми расправами. По-прежнему случайное обнаружение какого-нибудь трупа христианина давало повод к нападениям на местных евреев, к самосуду с употреблением пыток, к убийствам и грабежам. Нередко в дом еврея подбрасывали труп убитого христианина, чтобы взвалить на домовладельца чужую вину, а местные власти пользовались этим для вымогательства денег у запуганной еврейской общины. Измученные постоянными тревогами немецкие евреи обратились через депутатов к папе Иннокентию IV с просьбой взять их под свою защиту и разъяснить христианскому миру всю лживость направленного против них суеверного обвинения. Папа, находившийся тогда и Лионе, снизошел к ходатайству евреев. 5 июля 1247 г. была издана и разослана архиепископам и епископам Германии замечательная папская булла следующего содержания:

«Мы получили слезную жалобу евреев Германии на то, что некоторые церковные и светские сановники, а равно прочие благородные и власть имущие особы в ваших городах и епархиях изобретают против них безбожные обвинения, изыскивая поводы, чтобы грабить и несправедливо присваивать себе их имущества. Эти люди забывают, что из древних писаний иудейства вытекают доказательства веры христианской. В то время, как Священное Писание велит: «Не убий!» и запрещает им в праздник Пасхи даже прикасаться к мертвечине, против евреев поднимают ложное обвинение, будто они едят в этот праздник сердце убитого младенца. Если находят где-либо труп неизвестно кем убитого человека, его по злобе подбрасывают евреям. Все это служит предлогом, чтобы яростно преследовать их. Без суда и следствия, не добившись ни улик против обвиняемых, ни собственного их сознания, наконец, вопреки милостивым привилегиям, которые предоставлены евреям апостольским престолом, у них безбожно и неправосудно отнимают имущество, морят их голодом, подвергают заточению и пыткам и осуждают на позорную смерть. Положение евреев под властью таких князей, дворян и потентатов гораздо хуже, чем положение их предков в Египте под властью фараона. Из-за этих преследований несчастные вынуждены покидать те места, где предки их жили с незапамятных времен. Боясь конечного истребления, они теперь прибегают к защите апостольского престола. Не желая, чтобы несправедливо мучили евреев, обращения коих еще ждет милосердный Бог, мы приказываем вам, чтобы вы обращались с ними дружелюбно и доброжелательно. Если вы услышите о подобных незаконных притеснениях со стороны прелатов, дворян и вельмож, старайтесь ввести дело в границы закона и не допускайте, чтобы евреев так или иначе несправедливо отягощали».

В этой булле Иннокентия IV нашли отзвук те ужасы, которые творились на почве ритуального обвинения в Германии и во Франции (булла была послана и французским епископам). Заступничество папы за евреев вызвано было не только состраданием, но и верой, что еврейский народ когда-нибудь доставит церкви торжество своим обращением «на путь истины». До наступления этого блаженного часа необходимо, однако, изолировать евреев от христиан, дабы охранить последних от влияния иудейства. Тот же папа Иннокентий IV, узнав, что в городе Констанце и его епархии евреи не отличаются от христиан в покрое одежды, предписал в 1254 г. местному епископу строго следить, чтобы евреи, согласно решению Латеранского собора, носили отличительный знак (signum) на одежде, для того, чтобы не было общения между евреями и христианами, в особенности между лицами разных полов.

В 1241 г. евреи в некоторых городах пережили очень тревожные дни по необычайному поводу. Восточные области Германии (район Бреславля) подверглись нашествию монгольских орд, опустошивших тогда Россию и часть Польши. В народе распространилась молва, что вторгшиеся азиатские племена находятся в родстве с евреями и призваны ими в Германию для того, чтобы с их помощью избавиться от власти христианских народов. Христианская летопись (Матвея Парижского) утверждает, будто еврейские купцы, везшие бочки с вином, были схвачены у одной из таможен, причем обнаружилось, что в бочках спрятано оружие, назначенное для монголов. Народная молва имела, по-видимому, связь с мессианским брожением, происходившим тогда среди европейских евреев. Многие верили, что с 1240 года, совпавшего с 5000 годом еврейского летосчисления, наступит время избавления Израиля, ибо по талмудическому преданию в шестое тысячелетие от сотворения мира наступит «время мессианское». Нашествие неведомых азиатских племен, завоевавших Восточную Европу, внушало евреям веру в близость воссоединения с Восточными братьями и в возможность освобождения Святой Земли от христианско-мусульманского ига. Это глухое брожение было замечено христианами, и в одной из немецких летописей («Gesta Trevirorum») была отмечена «великая радость евреев, ожидавших своего мессию и освобождения в 1241 году от воплощения нашего Господа». Горькая действительность, однако, беспощадно разбила эти иллюзии. В том же году еврейская община имперского города Франкфурта-на-Майне почувствовала свою беззащитность. По случайному поводу (еврейский юноша, пожелавший принять крещение, встретил препятствия со стороны родителей и друзей) между евреями и христианами произошло столкновение, которое на другой день привело к погрому: разъяренные христиане врывались в еврейские дома и убили около 180 человек. Евреи в отчаянии сами поджигали свои дома, и огонь, перекинувшись на соседние улицы, истребил полгорода. Некоторые евреи, особенно женщины, спаслись от смерти тем, что приняли крещение. Тем временем монголы ушли в Венгрию, слухи о еврейской измене затихли, и Фридрих II потребовал франкфуртских бюргеров к ответу за избиение его камеркнехтов. Занятый делами в Италии, он поручил своему юному сыну Конраду, номинальному правителю Германии, произвести расследование о виновниках погрома. Следствие тянулось несколько лет и кончилось тем, что Конрад помиловал всех обвиняемых.

Нет сомнения, что во всех этих столкновениях играли роль и экономические мотивы, но в Германии XIII века экономическое соперничество не было еще тем главным регулятором христианско-еврейских отношений, каким оно стало в следующие века. Рост городов и бюргерства в феодальной Германии шел очень медленно, и конкуренция еврея-торговца еще не так остро чувствовалась. Возникавшие замкнутые организации ремесленных цехов и торговых гильдий постепенно оттесняли евреев в область денежной торговли, но и здесь германские евреи не развернули своих кредитных операций так широко, как их богатые соплеменники во Франции или Англии. Они давали денежные ссуды обыкновенно под залог вещей и на короткое время, что уменьшало риск кредитора и размер процентов. Этот размер определялся постановлениями феодальных и городских властей. Съезд представителей городов в Майнце (1255 г.) разрешил евреям-кредиторам взимать не больше двух пфеннигов с фунта (240 пфеннигов) в неделю для краткосрочных ссуд, при годовом же расчете нельзя было брать больше 33 процентов. При тогдашней дороговизне кредита это считалось умеренной прибылью на капитал, и впоследствии сами власти принуждены были повысить ее размер. Во всяком случае, о крупных столкновениях на почве денежных споров еще не слышно в ту эпоху в Германии. Главной причиной антиеврейского движения в массах был тогда религиозно-национальный антагонизм в связи с политической смутой, достигшей грозных размеров во второй половине XIII века.

§ 22. Власть феодалов и бюргеров в годы междуцарствия (1250-1273)

Время великого междуцарствия (1250-1273), последовавшее за смертью императора Фридриха II, не могло не отразиться на судьбе евреев. Ослабление центральной власти и господство «кулачного права» ставили евреев в полную зависимость от местных феодальных и городских властей, которые охотно брали на себя опеку над населением, приносящим обильную дань. Во многих городах епископ и магистрат соперничали между собой за право владеть евреями. Кельнский архиепископ Конрад всячески старался привлечь в свою резиденцию еврейских переселенцев из других мест. Еще в 1252 году он издал конституцию для евреев, живущих и желающих поселиться в Кельне. За уплату определенной подати (tributum, servicium), вносимой дважды в год, в день Иоанна Крестителя и на Рождество, архиепископ обязывается оказывать евреям полное покровительство. Предоставляя еврейской общине самоуправление, он оставляет за собой только право судить членов ее за уголовные преступления. Община свободно избирает своего «иудейского епископа» (episcopus judaeorum, т.е. раввина), за что каждый раз вносит пять марок в казну католического архиепископа. Объявляя эту хартию, кельнский владыка просит бургомистров и членов местного городского совета строго охранять предоставленные евреям права для того, чтобы «привязать к городу живущих там евреев и привлечь туда переселенцев из других мест». Кельнекие бюргеры, однако, не мирились с единоличной властью архиепископа над евреями и требовали доли ее и для себя. В 1258 году этот спор разбирался третейским судом, пред которым архиепископ доказывал, что бюргеры не вправе вмешиваться в его отношения к евреям, которых он получил как феод от империи (tenet ipsos judaeos in feudo ab imperio). Суд решил, что евреи причисляются «к камере архиепископа», но в то же время подчинены власти магистрата, вследствие чего подати с еврейских домов должны делиться в равных долях между обеими властями, под условием сохранения «привилегий» опекаемых. Преемник Конрада, кельнский архиепископ Энгельберт II дал евреям, ввиду их обеднения, ряд новых льгот; между прочим, он запретил жительство в Кельне приезжим менялам — «Каверчинам» и другим ростовщикам-христианам, подрывавшим ссудные операции евреев. Свою грамоту он велел вырезать на камне и выставить в публичном месте, дабы о «вольностях» евреев знали и современники, и потомки (1266).

Папа Иннокентий IV вмешался однажды в спор между епископом Вюрцбурга и бюргерством из-за юрисдикции над евреями. Подтвердив юрисдикцию епископа, папа запретил магистрату обременять их податями и напомнил, что святая церковь, «как добрая мать», терпит евреев среди своих сыновей и позволяет им жить по своим обычаям, в надежде на конечное их обращение в христианство (1253). Вюрцбургские бюргеры наконец обязались не вмешиваться в отношения между епископом и еврейской общиной и не отягощать ее никакими поборами без согласия епископа. В других местах, однако, бюргерство взимало произвольные налоги с еврейских общин, состоявших под епископской юрисдикцией, и страсбургский епископ также сильно жаловался на нарушение своей регалии (1261). Среди церковных феодалов попадались иногда и хищники, которые не только стригли порученных их попечению еврейских овец, но и сдирали с них шкуру. Так поступал магдебургский архиепископ Роберт (или Рупрехт). Возвратившись из Рима, где он потратил много денег на приобретение своего духовного сана, этот образцовый пастырь решил возместить свои расходы на счет подчиненных ему евреев. В один из дней праздника Кущей 1261 года он напал с отрядом своих слуг на еврейское предместье Магдебурга, называвшееся Judendorf, награбил в домах массу денег, серебряной и золотой посуды, а богатейших людей арестовал, чтобы вымогать у них выкуп. Такой же налет он совершил на евреев города Галле, принадлежавшего к магдебургской епархии. Но здесь против епископа-грабителя выступили бюргеры и заявили, что не позволят нарушить договор, обязывающий городское управление защищать евреев. Архиепископ призвал на помощь своих родных, графов Мансфельдов, и осадил город, а на сторону горожан стал герцог Альберт из Брауншвейга. В происшедшем сражении герцог был взят в плен, и город был отдан на расхищение епископу. Добыча этого хищного рыцаря в поповской рясе составляла в обеих общинах около ста тысяч марок.

В ту эпоху «кулачного права» евреям приходилось не только платить городским и феодальным властям чрезвычайные налоги за защиту от нападений, но и лично участвовать в обороне городов против наездов диких феодалов. В Регенсбурге они снаряжали отряды для охраны городских укреплений во время междоусобицы 1251 и 1252 годов. В Вормсе они давали значительные суммы бюргерству на наем солдат для защиты города (1259 и 1271 гг.). За это еврейские общины включались во все договоры о «земском мире» (Landfrieden), которые в то смутное время заключались между феодалами и городскими властями для охраны общественной безопасности. В 1254 году образовавшийся для взаимной защиты Рейнский союз городов (Майнц, Вормс, Кельн, Шпейер, Страсбург, Базель и др.), к которому примкнули местные епископы и графы, обязался распространить действие земского мира не только на знатных людей, но и на всех обывателей, в том числе и на евреев. За то в расходах по поддержанию земского мира должны были участвовать и еврейские общины на Рейне. В 1265 году, в разгар смуты «великого междуцарствия», архиепископы и графы вместе с представительством горожан Франкфурта, Фридберга и Вецлара заключили между собой на три года договор, где, между прочим, говорилось: «Так как во многих городах, вопреки воле Бога, на память о муках которого святая церковь сохраняет евреев, и в ущерб империи, к камере (казне) которой они причислены, необузданные люди производят беспорядки и наносят евреям оскорбления, а иногда бесчеловечно убивают их, постановлено, что всякий виновный в таких беспорядках или издевательствах подлежит наказанию как нарушитель общественного спокойствия». В те годы действительно возобновились погромы в еврейских общинах. Между годами 1264-1267 отмечены в синагогальных мартирологах имена многих еврейских мучеников в Кобленце, Зинциге и некоторых других городах. Особенно ужасна была резня в Зинциге: здесь были сожжены в синагоге 72 еврея. Предлогом для кровавых расправ часто являются ритуальные обвинения. Так, в эльзасском городе Вейсенбурге были казнены колесованием семь евреев под предлогом убийства христианского младенца (1270); среди мучеников были двое обратившихся в иудейство христиан, из которых один до обращения состоял «приором босоногих», то есть монашеского ордена нищенствующих. Возможно, что весь этот процесс был затеян инквизиторами для расправы с двумя отступниками от церкви и что ритуальная басня была только прикрытием этого истинного намерения.

На почве дикого поверия народная фантазия разыгралась тогда в баденском городе Пфорцгейме. Сказка, которую простодушные люди принимали за факт, гласила: какая-то старуха, подружившись с евреями, продала им семилетнюю девочку-сироту Маргариту; евреи окутали девочку в холст со многими складками, поранили тело жертвы во многих местах и пропитали холст ее кровью, а затем бросили тело в реку. Там нашли его рыбаки. «Народ стал кричать, что такое преступление могли совершить только нечестивые иудеи». Скоро явились «доказательства». Когда маркграф Баденский приблизился к трупу ребенка, последний простер к нему руки, как будто умоляя о чем-то; когда же мимо трупа провели евреев, раны на нем вскрылись и из них потекла кровь. Народ был так возбужден этим зрелищем, что потребовал немедленной казни виновных, каковые скоро и нашлись: старуха созналась и назвала лиц, купивших у нее девочку; евреев колесовали и вместе со старухой повесили (1267). Это летописное известие основано на рассказе двух «братьев-проповедников», то есть доминиканцев, «очевидцев происшествия», а может быть — и его изобретателей.

Чему учили народ доминиканцы, видно из проповедей германского монаха Бертольда, произнесенных в Регенсбурге в те тревожные годы (1250-1272). Евреи, еретики и язычники суть дети дьявола, император и феодальные власти должны всячески охранять христиан от их тлетворного влияния. «Христианин по имени и еврей по делам» — такова обычная характеристика дурного человека в устах этого монаха. С евреями не нужно сближаться, а тем более говорить с ними о делах веры, ибо они очень ловки в приведении таких доказательств из Писания, которые расшатывают основы церковных верований. О взаимном отчуждении евреев и христиан усердно заботились провинциальные церковные соборы. Собор Майнцской епархии (1259) напомнил о необходимости клеймения евреев особым знаком на одежде. В двухмесячный срок евреи и еврейки всех городов и сел Майнцского округа обязаны облечься в одежду такого покроя или с таким знаком, по которым их «без колебания» можно было бы отличить от христиан. В тех местах, где власти не примут мер к исполнению этого решения, должно быть приостановлено богослужение в церквах до тех пор, пока князья и нотабли, на чьей территории живет это «неверное и жалкое» племя (gens perfida et misera), не принудят его к исполнению соборного канона. Если в Страстную пятницу какой-нибудь еврей покажется на улице, даже у дверей или окон своего дома, он должен уплатить штраф в пользу местного епископа. Евреям, не соблюдающим относящихся к ним канонов, должны быть запрещены всякие сношения с христианами. Все священники обязаны оглашать эти правила для сведения прихожан в церквах во время воскресного богослужения.

Народ, слушавший в церквах такого рода оглашения, проникался соответственным правосознанием. В тогдашнем народном кодексе права «Schwabenspiegel» повторены церковные каноны: христиане не должны устраивать совместные трапезы с евреями, приглашать их в гости или на свадьбы, купаться с ними в одной бане. От четверга Вербной недели до Пасхи евреи не должны показываться на улицах и обязаны держать закрытыми двери и окна своих домов. Евреи должны носить остроконечные шапки, чтобы их можно было отличить от христиан; христианская прислуга не должна служить в еврейских домах. На суде еврей должен присягать, стоя на свиной коже и держа правую руку на Пятикнижии Моисея. За сожительство христианина с еврейкой или еврея с христианкой полагается сожжение обоих виновных в столь «тяжком разврате». Евреев нельзя принуждать к принятию крещения, но уже принявший, хотя бы по принуждению, обязан остаться в христианской вере; отпадение выкреста от церкви карается сожжением, как всякая ересь. Все эти законы увековечены в кодексе, который в общем не чужд нормального правосознания: в других пунктах там говорится, что евреи должны пользоваться безопасностью и неприкосновенностью, установленной в силу «Kaiserfrieden» для всех безоружных жителей — женщин, священников и купцов, а за убийство еврея следует такое же наказание, как за убийство христианина и т.п. На деле строгие канонические предписания соблюдались не очень строго, как с другой стороны плохо соблюдались и гарантии безопасности.

§ 23. Гнет при Габсбургах и резня Риндфлейша (1298)

Кончилась смута междуцарствия и начался гнет императоров. Добившись власти после долгих войн с соперниками, победившие императоры нуждались в деньгах для покрытия своих военных займов. Доход с евреев, составлявший значительную часть имперского бюджета, приобретал теперь особое значение, и в непрерывном увеличении этого дохода проявлялось искусство управления. Большими виртуозами в этом деле были новые повелители Германии из династии Габсбургов, сменившей Гогенштауфенов. Царствование императора Рудольфа Габсбурга (1273-1291), при котором вся Германия стонала под тяжестью непомерных налогов, было особенно тягостно для евреев. Громадные суммы взимались за «покровительство», за подтверждение прежних прав и «привилегий» еврейских общин Германии и Австрии, объединеных под властью Габсбургов. Система закладывания тех или других общин императорским кредиторам практиковалась все чаще; нередко вымогались деньги у отдельных богатых евреев. Во время отсутствия Рудольфа из Германии надзор за поступлением «еврейских доходов» в имперских владениях поручался архиепископу Майнцскому, который считался канцлером империи; за это десятая часть всех поступлений шла в казну архиепископа, который таким образом был заинтересован в увеличении доходов. Давление податного пресса чувствовалось так сильно, что из многих городов евреи начали эмигрировать в Польшу и в более отдаленные «заморские страны». Тогда Рудольф распорядился (1286), чтобы все земли, дома и движимое имущество эмигрантов, уезжающих без его разрешения, конфисковались в пользу императорской казны. «Все евреи вместе и каждый в отдельности, — так мотивировал он свой приказ, — суть рабы нашей короны и принадлежат вместе со своим имуществом исключительно нам или тем князьям, которым мы их уступили по феодальному праву; следовательно, если иные евреи убегают без нашего особого разрешения и переселяются за море, отчуждая себя от законного господина, то все их добро, движимое и недвижимое, должно быть передано нам».

В связи с податным гнетом и запретом эмиграции находилось трагическое происшествие, героем которого был духовный вождь германских евреев, рабби Меир из Ротенбурга. Странствуя долгое время по еврейским умственным центрам Германии и Франции, этот представитель германских тосафистов пережил многие печальные события своего века. Он был в Париже, в качестве ученика р. Иехиеля, участника религиозного диспута 1240 года, когда сжигались на площади экземпляры Талмуда. Юный талмудист спел тогда свою элегию «Спроси, спаленная огнем» и вскоре вернулся в Германию, где стремился восполнить убыль, понесенную талмудической наукой во Франции. В небольшом франконском городе Ротенбурге-на-Таубере основал Меир свою талмудическую школу, рассадник раввинов для Германии. Отсюда во все общины рассылались авторитетные разъяснения по вопросам религиозной практики и гражданского права; здесь была и высшая инстанция для решения судебных споров. Не будучи официальным верховным раввином Германии, р. Меир был таковым фактически. И вдруг над старым духовным вождем стряслась беда. Во время вышеупомянутой эмиграции р. Меир также решил переселиться в заморскую страну (по-видимому, в Палестину). Вместе со своей семьей он выехал из Ротенбурга, не замеченный властями, и прибыл в Ломбардию. Здесь он остановился, дожидаясь партии переселенцев, с которой должен был отправиться дальше на корабле; но в это время через ломбардский город проезжал из Рима базельский епископ, в свите которого находился крещеный еврей, знавший р. Меира в лицо. Узнав от выкреста о «бегстве» раввина, епископ сообщил об этом местным властям, а те арестовали р. Меира и затем выдали его императору Рудольфу. Беглец был заключен в замке эльзасского города Энзисгейм (1286). Еврейские общины предложили Рудольфу двадцать тысяч марок за освобождение раввина, но император требовал более крупного выкупа. Говорили, что сам заключенный запретил общинам платить много за его освобождение, опасаясь, что власти возведут в систему такой способ вымогательства денег путем ареста раввинов. Он оставался в заключении семь лет, продолжая там свою научную работу и переписку с общинами; некоторые верные ученики оставались около него и облегчали ему тяжесть неволи. Он умер в 1293 году. Власти не разрешили выдать евреям для погребения труп их духовного пастыря. Только спустя 14 лет одному благочестивому человеку, Зискину Вимпфену, удалось выкупить тело рабби Меира и предать его земле на еврейском кладбище в Вормсе, с тем чтобы после своей смерти самому быть похороненным рядом с этим святым человеком.

Ритуальные процессы и кровавый самосуд на этой почве не прекращались во все время царствования Рудольфа. Около Пасхи 1283 г. найденный труп христианского ребенка послужил поводом к нападению на евреев в Майнце. Молва гласила, что кормилица продала этого ребенка евреям. Какой-то рыцарь, родственник убитого младенца, носил его трупик на плечах по улицам города и взывал к мести. Напрасно старался успокоить возбужденную толпу Майнцский архиепископ, обещая расследовать дело и передать виновных суду. Разъяренные христиане бросились на еврейских соседей на второй день своей Пасхи и убили десять человек. Убийцы впоследствии были помилованы императором. В ту же весну пали жертвами гнусного навета 26 евреев в Бахарахе. В 1285 г. толпа изуверов в Мюнхене сожгла синагогу и находившихся там евреев. В Обервезеле распространилась молва, что найденное там тело убитого христианина, «доброго Вернера», будто бы замученного евреями, испускает лучи и творит чудеса. Бюргеры расправились самосудом с мнимыми виновниками, а ко гробу «святого» Вернера потянулись толпы чающих чуда. Убедившись в ложности народной молвы, Рудольф по жалобе евреев оштрафовал бюргеров, а труп мнимого святого велел сжечь (1288).

В это время в народе стала распространяться суеверная сказка о «чудотворной гостии» (hostia mirifica), имевшая свой корень в христианской догме евхаристии: евреи будто бы из ненависти к Христу прокалывают церковную гостию или хлебную облатку для причастия, как символ тела Распятого, и тогда из проколотой облатки течет кровь, которая творит чудеса исцеления больных[25]. Такая чудотворная гостия была обнаружена в 1287 г. в городе Прицвалк (Бранденбург), и местный епископ велел построить на месте, где она была найдена, женский монастырь, куда стекались для исцеления массы больных с приношениями. От обильных даров монастырь процвел, а епископ и прочее духовенство той епархии богатели. Благочестивые пастыри убедились, как выгодно даже инсценировать прокалывание гостии для получения «чудотворной крови» и больших доходов, а вдобавок для укрепления веры в народе. С тех пор фабрикация чудотворных гостий вошла в практику ловких служителей церкви, умевших морочить темную массу.

В 1298 году дикая фантазия об оскверненной гостии послужила в Баварии поводом для массовой резни евреев, напоминавшей по своим размерам времена крестовых походов. Это было к концу семилетней гражданской войны, возникшей после смерти Рудольфа между его сыном Альбрехтом Австрийским и другим претендентом на императорскую корону, Адольфом Нассауским. В Германии вновь господствовало «кулачное право». Одичавшие от непрерывной смуты немецкие массы были удобным орудием в руках фанатиков или хищников, стремившихся к истреблению или ограблению евреев. Пущен был слух, что в городке Ретинген, во Франконии, евреи с целью надругаться над символом тела Христова похитили из церкви гостию и толкли ее в ступе до тех пор, пока из нее не потекла кровь. Один местный дворянин, а может быть, и простой мясник, носивший подходящее для такой профессии имя Риндфлейш (бычачье мясо), собрал вокруг себя массу христиан и объявил, что ему свыше приказано отомстить за святотатство и стереть евреев с лица земли. В апреле 1298 г. банда Риндфлейша перебила евреев в Ретингене и двинулась дальше. По пути к ней примкнуло много других бандитов, и армия убийц разлилась по всей стране. Покраснел от крови сотен еврейских мучеников «красный город» Ротенбург («ha’ir ha’aduma mi’dam», как говорится в написанной тогда синагогальной элегии). Трижды врывались в эту общину разбойные шайки и каждый раз продолжали начатое дело истребления и разрушения (июнь-июль). Из больших общин особенно пострадали Вюрцбург и Нюрнберг. Первая была почти вся уничтожена; спаслись немногие, принявшие притворно крещение, или насильно окрещенные дети. В Нюрнберге несколько сот евреев забрались в крепость и пробовали защищаться, но не устояли и погибли все до единого. Здесь погиб и знаменитый раввин Мардохай б. Гилель, автор талмудического компендиума «Мардохай». Число самоубийств, или «принесений себя в жертву», как тогда выражались, было так же велико, как в год первого крестового похода. Целые семьи, родители с детьми, бросались в огонь или воду, чтобы не попасть в руки мерзких насильников; матери привязывали к груди малых детей и бросались в пламя. Городские власти не могли или не хотели заступиться за евреев, но в некоторых городах бюргеры спасли еврейские общины от разгрома (напр., в Аугсбурге и Регенсбурге).

В течение полугода, от весны до осени 1298 года, свирепствовали шайки Риндфлейша в Баварии и соседней Австрии. За это время было разорено ими до 140 еврейских общин и поселков[26]. Погромы утихли только после смерти Адольфа Нассауского, когда имперскую корону получил его соперник Альбрехт Габсбургский (1298-1308), восстановивший порядок после нескольких лет смуты. Новый император заступился за преследуемых, наложил денежные штрафы на города, допустившие резню и грабеж, и разрешил бежавшим евреям возвратиться в прежние места, а насильно окрещенным — исповедовать прежнюю веру. Он делал это не столько из человеколюбия, сколько ради личных интересов, в силу того же расчета, который заставил императора Рудольфа принимать меры против еврейской эмиграции: истребление камеркнехтов и их имущества было убыточно, как уничтожение «казенной собственности». До чего свыклись с мыслью, что евреи составляют собственность императора, видно из наивного рассказа немецкого летописца-стихотворца (Оттокара Горнека) о причинах тогдашнего изгнания евреев из Франции (1306). Альбрехт I, по рассказу летописца, потребовал от своего политического противника, французского короля Филиппа Красивого, чтобы тот признал верховную власть римско-германского императора и над французскими евреями как потомками пленников Веспасиана и Тита; Филипп созвал своих законоведов и спросил их, вправе ли германский император предъявить такое требование, а когда те признали основательность претензии, он велел отобрать у французских евреев все их деньги и имущество и выгнать их из страны так, чтобы они явились к своему господину Альбрехту голыми и нагими. Эта легенда характерна для средневековых взглядов на социальное положение еврейства и в Германии, и во Франции.

§ 24. Евреи в Австрии, Богемии и Венгрии

Из коренных земель Германии, из Баварии и рейнских провинций, шла в XIII веке постоянная эмиграция в восточные области — в Герцогство Австрийское. Туда гнали евреев не только катастрофы: их привлекали столица Дуная, Вена, и другие города, лежавшие на большом торговом пути между германскими и славянскими землями. В первой половине XIII века австрийские герцоги из династии Бабенбергов относились к евреям так же благожелательно, как их предшественники. Еврейские финансисты и откупщики пользовались влиянием при венском дворе, но деятельность их агентов по сбору податей возмущала христиан, помнивших, что церковный канон запрещает назначать евреев на должности, дающие им власть над христианами. Мы уже видели, как реагировал на эти «христианские» чувства двуликий император Фридрих II, когда он при оккупации Вены в 1237 г. счел нужным задобрить жителей заявлением, что обреченным на рабство евреям не подобает занимать общественные должности. Герцог Фридрих Воинственный освободил от германской оккупации Вену и другие австрийские области, но для поддержания своей независимости он нуждался в финансовых услугах евреев. Это побудило его в 1244 году издать весьма льготный для еврейского населения статут, который послужил образцом для подобных конституционных актов, последовавших вскоре в Богемии, Венгрии, Силезии и Польше.

Австрийский статут 1244 года обеспечивал евреям полную безопасность жизни и имущества. За убийство еврея установлена была смертная казнь с конфискацией имущества убийцы, а за поранение — высокий штраф. Строго возбранялось разрушение еврейских кладбищ и синагог, даже бросание камней в «еврейские школы» (scolas judaeorum), а также увод еврейских детей для крещения. Обвинение против евреев со стороны христианина признавалось доказанным, если оно подтверждалось и свидетелем-евреем. Все такие дела были подсудны не общему государственному или городскому суду, а «еврейскому судье» (judex judaeorum), назначаемому герцогом из чиновников-христиан. Споры же между самими евреями могут разбираться по желанию сторон либо у этого герцогского судьи, либо в еврейском общинном суде. Евреям предоставляется полная свобода передвижения, жительства и торговли во всей Австрии, причем особенно поощряется денежная торговля. В австрийском статуте установлены такие льготные для заимодавцев правила кредитных операций, что желание законодателя направить деятельность еврейских капиталистов именно в эту сторону бросается в глаза. Установленный здесь максимум законной прибыли на капитал (еженедельно 8 пфеннигов с фунта в 240 пфеннигов, что в год составляет 173%) выше, чем в большей части других европейских стран. Надо полагать, что правящие круги получали от евреев дешевый кредит и поэтому не заботились о нуждающихся в мелком кредите. Покровители денежной торговли не думали о ее печальных последствиях для «привилегированных ростовщиков», нелюбимых населением. В то время как путь для кредитных операций был широко открыт для евреев, пути к товарной торговле и промышленности постепенно закрывались перед ними растущими организациями бюргерства: купеческими гильдиями и ремесленными цехами.

Герцог Фридрих Воинственный, которому евреи-финансисты верно служили во время его военных походов, погиб в войне с венгерским королем Белой IV (1246). Австрийское герцогство досталось по выбору сословий маркграфу Моравии, впоследствии богемскому королю Оттокару II (1251 г.). В Богемии евреи давно уже оправились от бедствий первых крестовых походов, и общины их в Праге и других городах увеличивались притоком переселенцев из Германии. Попытки случайных банд крестоносцев громить евреев встречали отпор со стороны короля Венцеля I (1235-1253); во время одного из таких нападений король снабдил евреев оружием, и они храбро отразили нападение буянов. Сын Венцеля, Оттокар II (1253-1276), ставший герцогом Австрии еще при жизни отца, сделался после его смерти властителем обширного государства, включавшего Богемию, Моравию, Австрию и Штирию. Великодержавность обязывала к воинственности: нужно было защищать границы от соседей — Венгрии, Германии и Польши. Оттокар поэтому еще больше, чем его австрийский предшественник, нуждался в услугах еврейских кредиторов и податных откупщиков. Следствием этого было то, что он в 1254 году выдал евреям подвластных ему стран еще более льготную хартию, чем герцог Фридрих (повторена затем в 1255 и 1268 гг.). К привилегиям прежней хартии Оттокар прибавил еще несколько льготных пунктов, из которых наиболее важным для того времени был пункт, гласивший: «Согласно постановлениям папы, именем святого отца, мы строжайше запрещаем обвинять отдельных евреев, живущих в нашем государстве, в том, что они употребляют человеческую кровь, так как в силу предписаний их закона все иудеи вообще обязаны воздерживаться от всякой крови». Ссылаясь в данном случае на известную буллу Иннокентия IV от 1247 года, король в других пунктах своей грамоты совершенно не считался с требованиями пап и церковных соборов, направленными против евреев. Ни один из соборных канонов не был включен в грамоту Оттокара, даже тот, которым запрещалось евреям занимать должности или исполнять поручения, дающие им власть над христианами. В действительности Оттокар широко пользовался услугами еврейских откупщиков податей и финансовых агентов. В 1257 году упоминаются в актах еврей Люблин и его брат Неколо в звании «камерграфов австрийского герцога» (comites сатегае illustris ducis Austriae); они владели поместьями и, по-видимому, исполняли какие-то важные финансовые поручения при венском дворе. Это превращение из камеркнехтов в камерграфов было, конечно, не обычным явлением, но, как видно, социальное положение евреев в Австрии и Богемии вообще значительно улучшилось при либеральном режиме Оттокара.

К этому не могли равнодушно относиться ревнители церкви. Папе Клименту IV доносили, что в государстве Оттокара II совершенно не соблюдаются решения Латеранского собора: евреи начальствуют над христианами, держат в своих домах христианских слуг, не отличаются в одежде от христиан. В 1265 г. папа отправил кардинала Гвидона в качестве легата в Восточную Германию, Австрию и Польшу с инструкцией, взятой в виде готовой цитаты из книги пророка Иеремии (1, 10): «Искоренять, вырывать, удалять, уничтожать, а также строить и насаждать». Кардинал-легат исполнял свою миссию с чрезвычайным рвением: везде созывал он областные соборы духовенства и проводил там желательные Риму резолюции, как общецерковные, так и касающиеся еврейства. В 1267 году были созваны два таких собора: в Бреславле для епархий Польши и Силезии, а в Вене — для Австрии и Богемии. В венском соборе участвовали епископы Вены, Праги, Регенсбурга и других городов и многочисленные священники. После обсуждения общих вопросов собор перешел к «еврейскому вопросу» и принял ряд резолюций, представляющих собой сгу!ценный экстракт всех старых и новых юдофобских канонов. Резолюциям предпослано боевое вступление: «Так как дерзость евреев дошла до того, что у многих христиан осквернена чистая и святая католическая вера, то мы предписываем: чтобы евреи, обязанные в одежде своей отличаться от христиан, как решено на вселенском соборе (1215), вновь стали носить шапку с рогами (pileum cornutum), которую они некогда носили в этих краях и по дерзости своей перестали носить, дабы они явственно отличались от христиан. Всякий еврей, который выйдет на улицу без этого знака и будет задержан, должен быть наказан денежным штрафом по распоряжению местного правителя». Далее повторены известные каноны, запрещающие семейное общение между евреями и христианами, а тем более сожительство мужчины и женщины (за сожительство еврея с христианкой еврей карается большим денежным штрафом, а христианка подвергается публичному бичеванию и изгнанию из города). Нельзя покупать у евреев мясо и другие пищевые продукты во избежание отравы. Евреев нельзя допускать к сбору пошлин и ко всяким публичным должностям. За взимание чрезмерных процентов по ссудам еврею-кредитору следует запретить деловые сношения с христианами, пока он не вернет лихву. Евреям запрещается вести диспуты с христианами-простолюдинами о католической вере. Новые синагоги запрещается строить, а построенные должны быть снесены; старые синагоги можно ремонтировать, но не так, чтобы они стали выше и великолепнее, чем прежде. Еврей-землевладелец обязан платить десятинный налог местному священнику, как платил бы христианин на его месте. К соблюдению всех этих канонов церковные власти могут понуждать евреев угрозой запретить христианам деловые сношения с ними, князей же собор убеждает, чтобы они лишили своего покровительства тех евреев, которые будут нарушать каноны, — иначе самим князьям и их чиновникам будет запрещено входить в церковь и участвовать в богослужении.

В ответ на эти требования и угрозы король Оттокар II в следующем году (1268) торжественно подтвердил свою хартию вольностей евреям всех частей своего государства, подчеркнув в новой грамоте, что евреи «принадлежат королевской камере и нуждаются в особой нашей защите и помощи». Спустя несколько лет (1273) епископ Бруно из Ольмюца жаловался в своем донесении папе Григорию X, что евреи по-прежнему держат христианок-кормилиц, занимают должности по сбору пошлин и чеканке монет, отдают деньги в рост так, что проценты по истечении года превышают капитал, причем берут в залог церковную утварь, вопреки запрету. Очевидно, не соблюдались и все остальные пункты венской церковной конституции. Зальцбургский епархиальный собор 1274 года жаловался, что миссия кардинал-легата Гвидона не имела успеха.

Благополучие евреев кончилось после смерти Оттокара II, когда Австрией завладел германский император Рудольф Габсбург (1276) и втянул ее в курс общегерманской политики. Рудольф подтвердил фридриховскую (а не более льготную оттокаровскую) грамоту для австрийских евреев, но в то же время старался ладить с их противниками из бюргерства и духовенства. В привилегии городу Вене он, по примеру императора Фридриха II, решительно запретил евреям занимать публичные должности и таким образом уничтожил влияние еврейских финансистов при дворе. Преемник его Альбрехт I должен был уже считаться с разраставшимся в стране антиеврейским движением. Это движение усиливалось вместе с ростом еврейских общин в Австрии (Вена, Винер-Нейштадт, Пельтен, Креме и др.), куда направлялся поток переселенцев из Германии. Бюргерский стихотворец того времени, Зигфрид Гельблинг, выражал злобное настроение своего круга, когда писал в своих виршах на старонемецком языке: «Слишком много иудеев в этой стране, от них всякий грех и позор. Стоит появиться тридцати евреям в городе, чтобы наполнить его зловонием и неверием. Будь я князем, я приказал бы всех вас сжечь, иудеев. Ведь недаром император Веспасиан и его брат (?) Тит, разрушив Иерусалим, продавали ваших пленных по тридцать штук за один пфенниг». Духовенство настраивало суеверную толпу против евреев дикими легендами о ритуальных убийствах и осквернении гостий. Лживое обвинение против евреев в Кремсе, будто они убили христианина для получения крови (propter capiendum sanguinem) стоило жизни двум еврейским мученикам; другие обвиняемые отделались штрафом в пользу Альбрехта I (1293).

В 1298 году в Австрию проникли из Баварии кровожадные шайки Риндфлейша и, разжигая толпу слухами об оскверненных евреями гостиях, разгромили несколько еврейских общин. Вскоре в Австрии появились свои «чудотворные гостии» в церквах и часовнях, куда стекался темный люд. В городе Корнейбурге устроители таких чудес постарались, чтобы на пороге дома одного еврея была обнаружена часть церковной гостии, растоптанная и «испускавшая кровь»; возбужденные горожане сожгли семью еврея, а прочих евреев изгнали из города (1305 или 1306 г.). Хлебная облатка, «тело Христа», была перенесена в церковь и стала «творить чудеса» перед одураченной толпой. Скоро обнаружилось, что священники иногда фабрикуют такие гостии, пропитывая их кровью, и поэтому местный епископ запретил поклонение гостиям. Этого потребовал и герцог Альбрехт, который старался прекратить самосуд на почве дикой легенды.

Это, однако, не помешало изуверам в другом городе, Пельтене, изобрести еще одну историю об оскверненной гостии. Бюргеры, враждовавшие с местными евреями на почве денежных споров, воспользовались слухами о святотатстве, набросились на евреев, некоторых убили, а прочих ограбили. Тогда Альбрехт, возмущенный систематическим разорением его камеркнехтов, решил круто расправиться с погромщиками. Его войско окружило город и грозило сровнять его с землею, но по просьбе епископа-владельца Альбрехт удовлетворился получением контрибуции от духовенства и бюргеров. Благочестивые христиане проклинали покровителя евреев, и, когда вскоре Альбрехт I был убит (1307), народ усмотрел в этом кару Божию за защиту неверных против сынов церкви.

Борьба из-за евреев между светской и духовной властью шла и в соседней с Австрией стране, где в XIII веке впервые ярко выявились черты средневекового строя. В Венгрии, где среди христианского населения жили значительные массы иноверцев-мусульман, евреев и даже язычников, противоположность интересов государства и церкви должна была проявиться резче, чем в странах с менее пестрым составом населения. Трезвая государственная политика заставляла венгерских королей относиться терпимо к иноверцам и пользоваться их экономическими услугами в интересах государства, духовенство же (кроме нескольких епископов-феодалов, лично заинтересованных в защите евреев в своих городах) и конкурирующие христианские сословия обычно поднимали крик об опасности для веры по поводу всякой льготы, данной иноверцам. Так как крестовые походы не задели венгерских евреев, то число их непрерывно росло путем иммиграции, и в XII веке они представляли собой внушительную хозяйственную силу, без которой правители обойтись не могли. Венгерские короли из арпадской династии, подобно королям Кастилии и Арагонии, находились в денежной зависимости от своих еврейских финансовых агентов, откупщиков или сборщиков податей, арендаторов соляных копей и «монетариев» (заведующих чеканкой монеты). При короле Андрее II (1205-1235) некоторые из этих финансистов играли роль должностных лиц и титуловались, как в Австрии, «камерграфами». Один из таких сановных банкиров Теканус владел поместьями в Венгрии и Австрии, имел дом в Вене и являлся посредником по финансовым делам между венгерским королем и австрийским герцогом.

Влияние титулованных евреев при дворе возмущало венгерских дворян, монополистов всяких должностей и титулов, и духовных особ, видевших в этом нарушение догмы о вечном рабстве евреев, недавно провозглашенной папским собором 1215 года. Против либерального короля поднялась такая агитация, что он вынужден был выдать дворянству «золотую буллу» (1222), в которой обязался охранять привилегии дворянского сословия и не отдавать евреям и мусульманам в откуп ни сбора податей и пошлин, ни права чеканки монет, насколько это дает им права должностных лиц. Король, однако, не мог исполнить эти обещания: без способных еврейских финансистов он бы остался без финансов. Вскоре ему опять пришлось уступить сбор податей еврейским откупщикам. Король не мог также препятствовать богатым мусульманам владеть в своих поместьях крепостными-христианами, вопреки церковному канону. Тогда венгерский архиепископ отправил папе Григорию IX грозное донесение; евреи и сарацины забирают в стране власть, сближаются с христианами и даже сожительствуют с христианками, совращают христиан в свою веру и т.п. Папа предписал архиепископу, чтобы он запретил священникам допускать к церковному причастию и другим религиозным обрядам всех, виновных в попустительстве иноверцам (1231). Король снова должен был покориться, но, как видно из дальнейших обращенных к нему папских увещаний, продолжал грешить против святых канонов.

Как видно из свидетельства современника, главной причиной недовольства еврейскими сборщиками податей было то, что они строго взимали налоги также с привилегированных дворян, которые любили брать из государственной казны, но не давать ей. Интересы казны властно требовали восстановления откупной системы, и новый король Бела IV (1235-1270) возбудил перед папой ходатайство разрешить ему отдавать королевские доходы в откуп евреям, которые выдают откупную сумму вперед, иногда даже с риском убытка. Григорий IX, принимая во внимание финансовую нужду короля, дал ему просимое разрешение (1239), и евреи-откупщики могли продолжать свою деятельность. Они оказали королю важные услуги в бедственное время нашествия монголов (1241), когда страна была разорена и пострадало также еврейское население. Однако противодействие высших сословий все более вытесняло евреев из области государственных финансов в область частного кредита. Изданный в 1251 году королевский статут поощряет мелкие кредитные операции евреев. Почти тождественный по содержанию с упомянутыми австрийскими хартиями, статут Белы IV показывает, что и еврейская колония в Венгрии втянулась в общий строй средневековой жизни. Обещание короля защищать евреев от нападений свидетельствует, что и в Венгрии было неспокойно в то буйное время. Уступкой церковным канонам является тот пункт статута, по которому еврей, давший ссуду венгерскому дворянину под залог поместья, имеет право при неуплате денег получать доходы с заложенного имения, но не управлять живущими там христианами. Эти уступки, однако, не удовлетворяли тех ревнителей церкви, которые желали бы видеть в «еврейской конституции» антиеврейские каноны соборов. И вот здесь, как и в Австрии, духовенство противопоставляет светской конституции свою, католическую.

В 1279 году в венгерской столице Буда (Офен) заседал большой собор епископов и священников под председательством папского легата. Главная цель собора состояла в усилении власти духовенства в Венгрии, где тогда на очереди стоял вопрос о крещении татар-куманов. Попутно был разрешен здесь и еврейский вопрос: евреям, как вообще некатоликам, запрещается арендовать дворянские поместья, а дворяне, отдающие землю в аренду иноверцам, отлучаются от церкви до тех пор, пока не уничтожат арендного договора; епископы, получающие доходы от таких арендаторов, лишаются своего сана; во избежание соседского сближения с христианами евреи и еврейки должны носить на своей верхней одежде, с левой стороны груди, круглый лоскут из красной материи (для мусульман был установлен такой же знак из желтой материи). Венгерский король Владислав IV был крайне недоволен решениями собора и распустил его до окончания работ, но впоследствии он смирился и обещал исполнять каноны. Исполнял ли он эти обещания — вопрос другой: там, где заседавшие в соборе епископы должны были грозить лишением сана епископам же, отдающим землю в аренду евреям, светская власть едва ли могла добросовестно соблюдать соборные каноны. До падения арпадской династии (1301 г.) евреи в Венгрии пользовались покровительством королей и могли еще противостоять стремлениям клерикалов низвести их до положения париев. Но в XIV веке их, как и всех европейских евреев, ждали тяжелые испытания.

§ 25. Общинный строй и раввинизм

В германском законодательстве XIII века права и обязанности еврейской общины не определены с такой точностью, как в тогдашних испанских законах. Германские правители не додумались еще до превращения еврейских общинных советов в орудия своего фиска и финансовой политики. Общинный совет, неся ответственность перед властями за платеж обычных и чрезвычайных податей в пользу короля или феодала, занимался раскладкой этих податей[27], внутренними же делами автономной общины правители не интересовались. Они только считались с фактом существования особых еврейских кварталов, «юденбишофов» или раввинов, их автономного суда и других учреждений. Евреям предоставлялось судиться по гражданским делам либо в раввинском суде, либо у назначенного для них королевского судьи по еврейским делам («judex judaeorum»), а по соглашению сторон раввинский суд мог даже разбирать имущественные споры между евреями и христианами.

Из раввинской письменности того времени можно почерпнуть некоторые сведения о внутреннем строе общин в Германии. Представители общины или члены совета избирались всеми ее членами, платящими подати. При выборах происходила борьба партийных кандидатов, которая иногда приводила к расколу; в редких случаях слабейшая партия искала поддержки у местных христианских властей — это считалось изменой по отношению к принципу автономии и резко осуждалось как доносительство. Когда однажды кельнский архиепископ пожелал утвердить одного из кандидатов в должности хазана синагоги, кандидат ответил: «Я не приму от тебя полномочия служить нашему Создателю». Функции общинных собраний и советов определяются следующим образом в послании современного раввина (Меира из Ротенбурга): «избирать старшин и канторов, назначать «габаим» (администраторов), учреждать благотворительные кассы, строить или ремонтировать синагоги, нанимать помещения для свадеб и для мастерских (общественных)».

Синоды раввинов и представителей общин, организованные во Франции в XII веке, созывались также в Германии в течение следующего столетия. Сохранились сведения о таких синодах в прирейнской области, в группе общин Шпейер, Вормс, Майнц. Раввины съезжались для урегулирования религиозных, семейных и общинных дел, а также отношений евреев к христианскому обществу. Майнцский синод 1220 года, в котором участвовало больше двадцати делегатов и между ними несколько авторитетных раввинов, обратил внимание на следующее общественное зло: состоятельные евреи, имеющие связи при дворах императоров или феодальных князей, добывали себе увольнение от податей, вследствие чего вся тяжесть налогов падала на бедную массу; поэтому синод постановил, что евреи, имеющие связи с высшими властями, обязаны нести бремя налогов наравне с прочими соплеменниками. Синод грозил также херемом всякому, кто исходатайствует себе у правительства назначение на какуюлибо должность в общине, помимо свободного выбора ее членов. Одна из резолюций гласила, что евреи должны соблюдать строгую честность в денежных делах с христианами и не употреблять фальшивых или обрезанных монет. Запрещались взаимные доносы, составляющие обычное явление во всякой порабощенной среде. Кредитор-еврей мог давать денежную сумму другому еврею не с условием взимания роста, а с обязательством делить с должником как прибыль, так и убыток от предприятия, для которого взята ссуда.

Собравшиеся раввины разрешили еще ряд вопросов семейного права и позаботились о соблюдении наружных отличий еврея от христианина: нельзя стричь волосы по христианской моде или носить длинные волосы, а тем более брить бороду. В резолюции одного из тогдашних съездов прибавлено, что еврей не должен выходить на улицу в нееврейском одеянии, — что, вероятно, имело связь с церковным законом об отличительной одежде. Ослушникам угрожали единственной карой, бывшей в распоряжении раввинов: херемом, который не ограничивался исключением виновного из общины, но доходил до личного бойкота и преследования. Ввиду тяжести этой кары было постановлено, что херем не может быть объявлен по единоличному усмотрению «Парнаса», или раввина, а должен быть предварительно одобрен общим собранием представителей общины; в таком же порядке решается вопрос о снятии херема с осужденного в случае его раскаяния. Постановления рейнских областных съездов или синодов были известны под названием «Правила Шпейера, Вормса, Майнца», по имени трех старейших окружных общин, посылавших туда своих делегатов (сокращенно: תקנות שו״ם). Обыкновенно съезды происходили в Майнце.

В центре еврейского самоуправления стоял раввинат как орган духовный и судебный. Раввин-законовед, часто глава талмудической «иешивы», был одновременно и толкователем закона на практике. Вследствие этой тесной связи с жизнью талмудическая наука продолжала интенсивно развиваться в Германии. В ней господствовал казуистический метод французских тосафистов, не только как школьный прием «для изощрения ума», но и как способ практического толкования закона в запутанных вопросах права и ритуала. Ответы ученых раввинов на юридические и религиозные вопросы наполнены этой сложной казуистикой школы тосафистов. К этой школе примыкали в Германии три крупнейших раввинских авторитета XIII века: Исаак Ор-Заруа из Вены, Меир бен-Барух из Ротенбурга и Ашер бен-Иехиель или Рош, переселившийся потом из Германии в Испанию.

Рабби Исаак (около 1180-1260) вел жизнь ученого странника. Уроженец Богемии, питомец талмудических школ Праги и Регенсбурга, он занимался также в иешивах рейнских и северофранцузских тосафистов (ок. 1220 г. жил в Париже), а затем состоял раввином в Вюрцбурге, Регенсбурге и Вене. Отсюда то всестороннее знакомство с жизнью и обычаями евреев разных стран, которое составляет самое ценное качество его большого труда «Ор-Заруа» («Свет пролитый»), ставшего настолько популярным, что потомство назвало самого автора по имени этой книги. Книга представляет собой нечто среднее между сводом галах и комментарием к Талмуду. Текст ее расположен по порядку трактатов Талмуда, но автор стремится везде из своих толкований делать определенный вывод для религиозной или судебной практики. Местами в текст вплетена научная переписка автора с раввинами Германии, Австрии, Франции и Италии. Часто упоминает рабби Исаак о своей родной стране «Кенаан», под которой подразумевает славянскую Богемию; он переводит много еврейских слов на «ханаанский» или славянский язык, на котором, вероятно, говорило еврейское население Богемии; он упоминает также о еврейских общинах соседней Польши и России. Таким образом, Исаак Ор-Заруа является одним из первых просветителей славянского еврейства, распространявший среди них «свет» западного знания. Занимая в последние годы жизни пост раввина в Вене, р. Исаак мог оттуда руководить и еврейскими общинами Богемии, которая в то время, при Оттокаре II, объединилась с Австрией.

Таким же авторитетом пользовался ученик его, знакомый нам р. Меир из Ротенбурга (1215-1293), жертва алчности императора Рудольфа Габсбурга (§ 23). Его академическая деятельность и ученые труды («Тосафот» ко многим трактатам Талмуда и многочисленные «Тешувот» или решения по вопросам еврейского права) сделали его духовным вождем своего поколения. В «Тешувот» р. Меира попадаются иногда отклики на ужасы той эпохи. Во время погрома, сопровождавшегося насильственным крещением, одна еврейская семья решила покончить самоубийством: муж зарезал жену и детей, но сам остался в живых; он явился к р. Меиру и просил, чтобы тот наложил на него тяжелую эпитимию для искупления греха, но получил ответ, что он свободен от покаяния, ибо уже принес тяжелую жертву, подавив в себе любовь к семье ради любви к Богу. В другом городе доминиканцы загнали еврейских женщин в монастырь, где монах-проповедник приготовлял их к крещению; когда узниц выпустили и возник вопрос, могут ли мужья жить с «пленницами», Меир разрешил, так как жены не осквернились делом, а только слушали проповедь.

Судьба наиболее выдающегося ученика р. Меира Ротенбурга, Ашера б. Иехиеля или Роша, была также связана с катастрофой. Пережив резню Риндфлейша (1298), он не мог справиться с непосильной работой по восстановлению порядка в опустошенных общинах, вдобавок обремененных податями в пользу императора Альбрехта I. В качестве ответственного представителя общин Рош имел основание опасаться, что и его постигнет участь учителя, и поэтому решил покинуть Германию. В 1303 г. он прибыл в Савойю, где рассчитывал занять пост раввина, но, узнав, что савойский герцог состоит феодалом германского императора и может выдать ему беглого подданного, он поспешил уехать в Южную Францию, а оттуда переселился в Испанию, где сделался раввином в Толедо. Здесь он, как известно, попал в огонь культурной борьбы между консерваторами и свободомыслящими и примкнул к первой из этих партий. Другой ученик р. Меира, нюрнбергский раввин Мардохай бен-Гилель, как уже указано, пал мучеником за веру во время резни Риндфлейша. Он был автором талмудического сборника «Mardochaj», изложенного по системе компендиума Альфаси, но приправленного обычной в германских школах казуистикой. Плохая стилистическая обработка этого труда дает повод думать, что он не был закончен вследствие преждевременной ужасной смерти автора.

§ 26. Антирационализм, мистицизм и мартирология

В такой атмосфере не могло, конечно, развернуться свободное творчество в различных областях знания. В XIII веке, как и раньше, германское еврейство стояло в стороне от умственного движения Испании и Южной Франции. Замкнутые в узкой об л асти талмудизма, как в своих тесных и темных городских кварталах, германо-еврейские ученые относились либо равнодушно, либо враждебно к светским наукам и философии. Презрительный отзыв Роша об этих «посторонних науках» характерен для всех его соотечественников. Тогдашний германский раввин Моисей Тако (жил в Регенсбурге в Винер-Нейштадте во второй половине XIII века) вздумал открыть кампанию против философии Маймонида в стране, где она не имела ни одного защитника. В своем сочинении «Ketaw tamim» («Писание правоверного») он резко нападает на рационалистов, которые отрицают в Боге всякие человеческие свойства, между тем как в Библии просто говорится о «руке Божией», «Лике Божием», «Бог разгневался», «Бог пожалел» и т.п. Такие выражения, по мнению Моисея Тадо, следует понимать не фигурально, а буквально: Бог действительно обладает материальными свойствами, эмоциями и чувствами — иначе он был бы пустой абстракцией и не мог бы управлять материальным миром и родом человеческим с его чувствами и страстями. «Кто отнимает у Бога всякий материальный образ, — говорит Моисей Тако, — отрицает самую основу веры». В действительности Бог есть «существо с определенным образом, свойствами и настроениями, как гнев и милость, любовь и ненависть, печаль и радость. Сомневающийся в этом есть еретик и эпикорос». Этот защитник наивной детской веры не может простить первому еврейскому философу Саадии Гаону, что тот внес рационализм в область веры и впервые превратил Бога в отвлеченность безличную и безвольную, а библейские рассказы — в идейные аллегории. Виноват и Авраам ибн-Эзра, который осмеливается отрицать существование чертей, вопреки рассказам талмудической Агады. По тому же ложному пути пошел Маймонид. Против этой ереси надо бороться: иначе от личного Бога и от святых легенд ничего не останется.

Вызов Моисея Тако остался без ответа в стране, где противниками рационализма были и талмудисты, и мистики. В Германии еще не было той грани между «явным» и «тайным учением», как в Испании при возникновении каббалы. Германские раввины были вообще более или менее мистически настроены. То был мистицизм особого рода, та смесь аскетизма и суеверия, которая в популярной форме была представлена в «Книге благочестивых», а в более ученой — в «Рокеах». Так как в Германии не было свободной религиозной философии, то не было и стимула для той теософии или умозрительной каббалы, которая была создана в Испании как противовес рационализму. Была только общая тяга к потустороннему, было устремление исстрадавшейся души из земной юдоли плача к тем таинственным высотам, где нет ни печали, ни воздыхания. Зато в Германии процветал один литературный жанр, который был слабо развит в тогдашней Испании: поэзия мученичества, мартирология.

Продолжалось то, что начато было в XII веке. Снова лилась еврейская кровь на улицах, и снова полились слезы в синагогах. Все дикие эксцессы XIII века, ритуальные процессы с пыткой и казнями и, в довершение, резня Риндфлейша в конце века вызывали бурные протесты и вопли к Богу в форме синагогальных «Kinot» или элегий. Вождь того поколения, р. Меир из Ротенбурга, оплакивает сожжение книг Талмуда в Париже в своей элегии «Спроси, сожженная». Но в Германии приходилось оплакивать сожженных людей. Гекатомба 1235 года к Фульде исторгла из груди неведомого элегиста страстный упрек: «Кто подобен тебе среди немых, о Боже: Ты видишь и: молчишь!» Другой поэт призывает суд Божий на германский Содом: «Сожги всю их землю лавой серы и соли, воздай за меня народу мерзкому и противному... за торжество разбоя, за пролитую кровь невинных, смешавшуюся с грязью улицы!» Скорбной иронией звучит начало элегии на смерть мучеников в Зинциге: «Как много благ сохранил ты, о Боже, для идущих по путям твоим, отдающих себя в жертву на твоем алтаре!» Эта элегия была написана вышеупомянутым автором раввинского компендия «Мардохай», который через тридцать дет сам погиб смертью мученика в Нюрнберге, во время резни Риндфлейша. Не безропотно умирали жертвы этого внутреннего крестового похода, залившего Баварию кровью во имя хлебной лепешки, символизирующей тело Христа. Вопли мучеников, в которых было больше негодования, чем мольбы, потрясали стены синагог. В одной элегии («Ewke likäe jom») поется: «Грязным хлебом (оскверненной гостией) они ухитрились прикрыть свой злодейский замысел, сказав сынам избранного святого народа: вы украли нашего Бога и толкли Его в ступке, пока не потекла Его кровь, которую вы разослали по всему вашему стану». Элегист перечисляет главные общины, истребленные шайками Ридфлейша: Ретинген, «красный от крови город» Ротенбург, Вюрцбург, Нюрнберг, и призывает возмездие Бога на «землю эдомитов (adomim — красные), чтобы она окрасилась кровью своих князей и вельмож». Во всех «Kinot» на катастрофу 1298 года отмечается, что беда разразилась в 58 год шестой тысячи еврейской эры, этого мессианского тысячелетия, когда измученный народ ждал успокоения (численное обозначение 58 года: נ״ח составляет корень еврейского слова «покой») и начала мессианских чудес. Длинная элегия «Ma kol hazon», автор которой в акростихе назван Моше бен-Элеазар Гакоген, является сплошным стоном и вместе с тем итогом мартирологии XIII века:

«О, небо, чем мы хуже других народов? Разве сила камня — наша сила, разве из меди плоть наша, чтобы мы могли перенести тяжесть наших бедствий?.. О, земля, не закрывай нашей крови и пусть все пространство наполнится нашим воплем, воплем против наших злых соседей, против угнетателя, с ненавистью нас отталкивающего... Терзали нас в прежние времена и лев и медведь, губил наших детей свирепый тигр, жалила нас змея шипящая, но напоследок грызет нас свинья, навалившаяся на нас... Вот уже 1230 лет, как враг разорил все (разрушение Иерусалима), а рука его еще давит нас. Он придумывает все виды казни, чтобы нас уничтожить: меч, огонь и воду. Жгут и режут наших больших и малых, жен и детей, старцев и юношей, женихов и невест... Спросите всех жителей земли: было ли что-либо подобное с другой нацией?.. Горе мне и в шестую тысячу (от сотворения мира), ибо и она не принесла нам облегчения: в самом начале ее восстал на меня враг с обвинением[28], в 13-й год над нами издевались, в 17-й год настигли нас враги с мечом в руках, в 47-й и 48-й годы они истребляли нас на юге и на севере[29], и, наконец, в 58-й год (1298) святая паства отдана была истязателям...».

Могла ли в этой среде истязаемых прозвучать другая песнь, кроме рыдающей песни мучеников? И тем не менее она прозвучала, эта одинокая песнь еврейского барда в чужой стране. В XIII веке перед нами мелькает загадочная фигура еврея-миннезенгера, поющего в рыцарских замках. Зискинд из Тримберга (в Баварии), о жизни которого ничего неизвестно, был, по-видимому, первым странствующим певцом, слагавшим песни для немецких рыцарей. Но не о веселии, о романтической любви и о дамах сердца пел этот еврей в господских дворах. В сохранившихся шести его песнях (на средневековом диалекте Mittelhochdeutsch) прославляется сила духа, добродетельная жена, доброта и душевное благородство. «Кто благородно поступает, — говорит он, — того я считаю благородным, а не того, кто имеет дворянскую грамоту. Мы видим розу среди шипов (добродетель в бедности) и в то же время безнравственность среди дворян». Опьяненным утехами жизни Зискинд напоминает о смерти, которая приведет их «в семью могильных червей». Некоторые строфы представляют собою подражание псалмам. Не легка была доля еврея-миннезингера, певшего гимн добродетели в гнездах порока, и наконец Зискинду пришлось бросить это искусство. «Я убегу из господских дворов, — говорит он, — и отпущу себе длинную бороду, отращу седые волосы, буду впредь вести жизнь старых евреев. Мой плащ будет длинен под низко нахлобученной шапкой, смиренна будет моя походка, и редко буду петь я придворную песнь после того, как господа лишили меня своего расположения». Слова о еврейской одежде характерны для того времени, когда известный папский канон узаконил местами уже существовавший обычай. В рисунке, приложенном к рукописному песеннику XIV века (коллекция Manessa в Гейдельберге), Зискинд действительно изображен в позе еврея, стоящего перед духовными особами в длинном плаще с остроконечной шапкой, с типичным лицом, обрамленным густой бородой.

ГЛАВА V. МАЛЫЕ ЦЕНТРЫ И КОЛОНИИ В XIII ВЕКЕ

§ 27. Римские папы и итальянские евреи

В XIII веке, как и прежде, воинствующая церковь больше проявляла свою власть в других странах, чем в резиденции пап, где так мало ценился папский авторитет. Деспотизм Иннокентии III и грозные каноны Латеранского собора 1215 года наименее давали себя чувствовать в Риме, где изобретались орудия насилия над совестью людей. Можно было думать, что своих евреев, обитателей скромного квартала на низком берегу Тибра, папы более щадят, чем их братьев во Франции, Испании и Германии. Даже позорный отличительный знак на одежде не навязывался римским евреям так упорно, как их соплеменникам в царстве Людовика Святого. Объяснялось это тем, что в городе Риме идеал обособления евреев считался уже достигнутым: замкнутый еврейский квартал в нездоровой части города, часто затопляемой разливом Тибра, и ютившаяся в нем община, главари которой смиренно ходили к каждому новому папе на поклон, уже достаточно символизировали торжество церкви над синагогой. Взирая с высоты Латерана на едва заметную синагогу внизу, Иннокентий III и его преемники моги с удовлетворением сказать себе: вот живое доказательство нашей избранности и их отверженности! Евреи, конечно, думали иначе, и в свою очередь могли быть довольны тем, что их унижали, но не громили, как в других странах.

Только вести из больших центров диаспоры вносили тревогу в жизнь римской общины. Из разных стран являлись в Рим еврейские депутации, чтобы при содействии своих «близких к престолу» братьев ходатайствовать перед папой о смягчении новых репрессий, о предотвращении катастроф от ритуальных обвинений и т.п. Эти мольбы о помощи участились при папе Григории IX, когда начала действовать инквизиция против еретиков, а доминиканцы стали производить аутодафе над еврейскими книгами. Сожжение книг Талмуда в Париже после диспута 1240 года произвело потрясающее впечатление в римской общине, которая установила по этому поводу ежегодный пост. Итальянский раввин Цидкия Рофе пишет об этом в своем религиозном кодексе («Sibbole ha’leket») в отделе законов о постах: «В наши дни, за великие грехи наши, была сожжена Тора нашего Бога. В 5004 году от сотворения мира, в пятницу отдела Хукат (летом 1244 г.), были сожжены во Франции 24 воза, наполненных книгами Талмуда, Галахи и Агады, как мы слышали от бывших там раввинов»[30]. В одной из тогдашних синагогальных элегий, написанных в Италии, есть намек на то, что в самом Риме была сделана попытка уничтожить еврейские книги: в «селихе» говорится о свитках Торы, разорванных в храме Божием и изрезанных в куски ножом. Единичные случаи насилия были вполне возможны, так как и в Риме упрочилось тогда гнездо доминиканцев, а член этого ордена Николай Донен, виновник парижского аутодафе, вероятно, продолжал напоминать папе Григорию IX о «богохульствах» Талмуда.

При всем своем церковном усердии, папы XIII века подтверждали охранительную буллу для итальянских евреев. Папа Александр IV, имевший деловые сношения с еврейскими купцами, покровительствовал их торговой деятельности: в 1255 году он освободил их во многих местах Италии от платежа дорожных пошлин, уравняв их в этом отношении с римскими купцами из христиан. Из этого акта видно, что евреи иногда вели торговые дела в товариществе с христианскими купцами; однако купеческое сословие не принимало их в свои гильдии, так как не признавало за ними прав итальянских граждан. Кастовая обособленность евреев поддерживалась строгим сословным режимом «городских республик» Италии.

Неспокойно стало во второй половине XIII века. Рим был вовлечен в кровавую борьбу гвельфов и гибеллинов, разгоревшуюся вокруг «Сицилийского наследства» при преемниках императора Фридриха II. Французский принц Карл Анжу, временно ставший королем «Обеих Сицилий», стал также хозяином Рима в качестве его «сенатора» (1268-1278). Евреи, подобно итальянцам, могли ожидать всего худшего от этого тирана, но их спасла его жадность к деньгам. Пользуясь услугами еврейских финансистов, Карл оставлял в покое их соплеменников. Когда папа Климент IV своей буллой «Turbato corde» (1267) вооружил руку инквизиции против евреев, сеющих ересь среди христиан и особенно выкрестов, а доминиканцы развернули свою полицейскую деятельность в Риме, Карл приказал властям не трогать евреев и не нарушать их прежних «привилегий». К концу XIII века положение римской общины, вследствие усиления клерикального гнета, настолько ухудшилось, что сам папа Николай IV должен был откликнуться на вопли угнетенных. В папском бреве от 1291 года на имя римского викария («Orat mater ecclesia») говорится: «Синагога (община) иудеев в Риме подала жалобу по поводу предосудительного поведения некоторых клириков, которые относятся к ним враждебно, угнетают их непрестанно тяжелыми требованиями, оскорбляют их и причиняют им имущественный ущерб. Угнетенные молят нашу апостольскую милость о защите. Полагая, что христианская любовь не должна проявляться в оскорблениях и обидах по отношению к евреям, мы напоминаем, что они находятся под нашей милостивой защитой и никто не вправе подвергать их мучениями. Настоящим апостольским письмом поручаем тебе не допускать, чтобы упомянутых иудеев какими-либо способами незаконно обременяли, а на нарушителей налагать церковные кары». Возможно, что это заступничество папы за евреев против своих же клириков было вызвано настоянием еврея-врача при папском дворе Маэстро Гайо, одного из образованнейших людей в тогдашней римской общине.

Немало тревог пережила римская община в бурные годы папства Бонифация VIII (1295-1303). Этот высокомерный первосвященник, который хотел возвысить папскую власть, а на деле унизил ее, демонстрировал свое враждебное отношение к еврейству при самом вступлении на апостольский престол. Во время торжественного въезда Бонифация в Рим среди приветствовавших его депутаций была, по обыкновению, и депутация от еврейской общины, встретившая нового папу пением псалмов при проезде его через мост над Тибром. Здесь депутаты с низким поклоном подали папе богато украшенный свиток Торы, но Бонифаций резким движением отстранил свиток и повторил ту фразу об уважении к Ветхому Завету и презрении к его нынешним последователям, какую некогда изрек Иннокентий II. Вскоре началась в Риме жестокая борьба между Бонифацием и аристократической фамилией Колонна, в которой пущен был в ход аппарат инквизиции с ее шпионством и тайным судом. Жертвой этой борьбы сделался один из видных членов еврейской общины, Илия де Помис, вероятно замешанный в деле Колонков: он был казнен в 1298 г., а имущество его было конфисковано. От произвольных конфискаций страдали тогда многие состоятельные евреи, подозреваемые шпионами папы в финансовой поддержке оппозиции. Между тем самонадеянный Бонифаций, бросивший вызов королям Европы в своих дерзких буллах («Всякая тварь подчинена папе»), нарвался на вполне достойного противника, французского деспота Филиппа Красивого — и тут произошло падение не только папы, но и папства. Преемники низложенного Бонифация были обречены на изгнание из Рима и на ссылку во Францию. Началось «вавилонское пленение пап» в Авиньоне, и судьбы римских евреев в XIV веке зависели уже от новой комбинации политических сил.

§ 28. Южная Италия при Штауфенах, анжуйцах и арагонцах

Южная Италия и Сицилия, где в предыдущие века поочередно властвовали чужеземные династии (византийцы, арабы, норманны), сделалась и в XIII веке ареной борьбы трех династий: германской, французской и испанской. Только в первую половину этого века там удалось на время установить твердую власть: бразды правления взял в свои руки германский император Фридрих II Гогенштауфен, которому отец уготовил итальянское наследство — королевство Неаполитанско-Сицилийское. Фридрих, проводивший большую часть жизни в Италии и дороживший своими итальянскими владениями больше, чем германскими, уделял здесь много внимания «своим евреям», особенно в Сицилии, где они жили компактными массами. Он усердно проводил здесь ту систему опеки над этими «слугами казны», которую официально провозгласил в Германии и которая, в сущности, являлась продолжением патриархального режима норманнов. В зависимости от своих политических отношений к римским папам, с которыми он то боролся, то мирился, Фридрих II то вводил церковные каноны в своих итальянских владениях, то отменял их. В 1221 году этот капризный монарх, в угоду клерикалам, пытался учредить в Сицилии инквизицию. Тогда же он издал декрет, обязывающий евреев носить особый знак на одежде, объясняя необходимость этого тем, что при отсутствии наружных отличий между христианами и евреями возможны порча христианства и запретное сожительство между мужчинами и женщинами разных религий — мотив, заимствованный из решений Латеранского собора 1215 г. Евреи, по этому декрету, обязаны пришить к своей верхней одежде лоскут из цветной материи, мужчины зрелого возраста должны носить бороду; нарушители декрета наказываются конфискацией имущества, а в случае бедности им выжигается раскаленным железом клеймо на лбу. Едва ли, однако, Фридрих придавал серьезное значение религиозным мотивам этого акта. Просвещенный, хотя и деспотический монарх, державший при своем дворе в Неаполе еврейских и арабских ученых, поручавший им переводить на латинский язык произведения еврейско-арабской философии и в других случаях проявлявший терпимость к иудаизму, он мог издавать подобные акты только из соображений политического момента. И действительно, в позднейших распоряжениях Фридриха нет и помину об антиеврейских канонах. В статуте от 1231 года он обязывается защищать своих итальянских евреев и мусульман, «которых вспышки ненависти со стороны христиан подвергают нередко опасности». В то же время он делает евреев орудием своей финансовой политики, направленной к монополизации важнейших отраслей производства в Южной Италии, и укрепляет их экономическое положение.

В отличие от своих братьев в других странах, южноитальянские евреи принимали деятельное участие в индустрии этого богатого края. Две отрасли промышленности находились здесь почти всецело в их руках: окраска тканей и изготовление шелковых изделий. Эти профессии были издавна пересажены в Италию Переселенцами с Востока и из соседней Византии, где красильщиками и ткачами шелка были преимущественно евреи и греки, изделия которых имели сбыт на мировом рынке. Еще норманнские правители Южной Италии устраивали здесь красильные заведения (tinctoria), из которых извлекали доход через специалистов-евреев. Фридрих II, считавший евреев своей казенной собственностью, решил слить еврейскую монополию в красильном и шелковом промысле со своей государственной монополией. В 1231 году он велел направлять все заказы на окраску тканей в государственные красильные заведения Неаполя и Капуи, которыми заведовали евреи. На таких же условиях была установлена государственная монополия на изготовление и продажу шелковых изделий. Центрами этого промысла был порт Трани и некоторые другие города Апулии и Калабрии. Благодаря этому привлечению евреев к обрабатывающей промышленности они в Южной Италии и Сицилии гораздо меньше занимались денежной торговлей, чем в других государствах. Часть сицилийских евреев занималась сельским хозяйством, особенно разведением фиников. Фридрих II разрешил переселившейся в Палермо группе африканских евреев обрабатывать там королевскую финиковую рощу. Заведующий королевскими имениями в округе Палермо сдавал в аренду колонистам землю для разведения индиго и других африканских культур, еще неизвестных сицилийцам.

Конечно, император в качестве сицилийского короля был не единственным хозяином в городах: у него оспаривали власть городские магистраты, стремившиеся подчинить себе еврейские общины. Христианский город хотел властвовать над еврейским, как частью своей территории, и по мере ослабления государственной власти усиливалась муниципальная, неприязненная к евреям, заинтересованная в их бесправии и хозяйственной отсталости. Во многих местах евреи были подчинены, как и в Германии, юрисдикции епископов, а также принтам больших церквей и монастырей, которым их некогда «подарили» норманнские правители, вассалы римских пап. Фридрих II стремился порвать эту зависимость от Рима, но после его смерти в Южной Италии наступили большие перемены.

Началась та борьба за итальянское наследство, которая тянулась больше тридцати лет. Первая стадия этой борьбы кончилась гибелью Штауфенов и переходом власти к французам в лице Карла Анжуйского (1266-1282). Как ставленник римского папы, Карл должен был считаться с требованиями церковной политики, но вместе с тем новому неаполитанско-сицилийскому королю, вечно нуждавшемуся в деньгах, приходилось считаться и с требованиями финансовой политики, где евреи играли важную роль. Вот почему отношения Карла к евреям определялись равнодействующей между этими двумя силами. Покровитель инквизиции против еретиков в своих владениях, Карл поощрял миссионерскую деятельность доминиканцев среди итальянских евреев, как это делал его брат Людовик Святой во Франции. В Италии нашелся свой Павел Христиани, ренегат к услугам монахов. Некий Мануфортис из Трани, «бывший наставник синагоги», обратился в христианство и принялся проповедовать новую веру среди своих соплеменников; его старания не остались без награды: Карл приказал выдавать ренегату ежегодную ренту в шесть унций золота из доходов монополизованной красильни города Трани «за его усилия обратить других евреев на путь истины» (1267). По доносу этого ренегата король повелел конфисковать у евреев все тома Талмуда и даже молитвенные книги (1270). Духовенству поручалось следить, чтобы не было «греховного общения» между евреями и христианами разных полов, и чтобы в пользу церквей отчислялась десятая доля поголовной подати с евреев. Но, с другой стороны, Карл Анжуйский защищал своих еврейских данников против тех владетельных епископов, которые беспощадно эксплуатировали подвластных им евреев. Когда архиепископ города Бари заключил в тюрьму старшин еврейской общины, требуя от них увеличения денежной подати в пять раз, Карл велел освободить заключенных (1273). Он заступился также за еврейских промышленников города Трани, которых архиепископ и кастелян немилосердно обирали. Карл охранял самоуправление еврейских общин, оставляя, однако, за собой право утверждать избираемых ими старшин и наставников. Так, в Палермо он санкционирует избрание раввина Мебораха, рекомендованного «нашим верным магистром Фараджем, толмачам двора нашего»[31]. В другом случае король одобряет решение епископа города Трепани, который «в силу предоставленного ему права» утвердил в сане еврейского «священника» (Sacerdos) некоего Сулеймана. Таким образом, общинное самоуправление не было свободно от начальственного контроля извне.

Сицилийская вечерня 1282 года положила конец французскому владычеству на острове, и анжуйская династия сохранила свою власть только на материке, в Неаполитанском королевстве. В Сицилии утвердилась надолго арагонская династия. Независимый от римской курии арагонский король Педро III не позволял инквизиции и доминиканцам хозяйничать на острове, а к евреям относился так же терпимо, как в своих испанских владениях. Он поощрял в Сицилии ту систему откупа государственных пошлин и податей богатыми евреями, которая служила основой финансовой политики в самой Арагонии. При преемниках Педро Сицилия втянулась в общий политический курс, установившийся с XIV века в ее испанской метрополии.

§ 29. Духовная жизнь в Италии

Как и раньше, в умственной жизни итальянских евреев XIII века перекрещивались разнородные течения, шедшие из двух гегемонических центров: Франции и Испании. Из Северной Франции шла талмудическая наука тосафистов. Она широко развернулась в иешивах Рима, Трани и некоторых других городов. Большим авторитетом пользовался раввин Иешая ди Трани (ум. ок. 1270 г.). Он писал комментарии и «Тосафот» к Талмуду и рассылал свои решения по вопросам права и ритуала. Он старался смягчать строгость закона там, где страдают частные интересы, и неодобрительно относился к ригоризму французских раввинов. Иешая ди Трани признавался, что он не силен в светских науках, математике и астрономии, и справлялся у знатоков этих наук там, где это нужно было для понимания талмудического текста; так, например, он только понаслышке знал, что Луна заимствует свой свет от Солнца. Внук его, также авторитетный раввин, Иешая ди Трани II, живший во время борьбы между религией и философией, не только не знал светских наук, но и не хотел их знать. Он особенно боялся философии Аристотеля и запрещал читать философские книги, где «отрицаются Тора, сотворение мира (maasse bereSit) и догмат воздаяния». Из библейской заповеди «Слушай, Израиль» он делает вывод, что вера должна быть основана только на «слухе», т.е. на предании предков, а не на познании или философском исследовании.

Наряду с талмудистами тосафистской школы в Италии появились и кодификаторы. Цидкия бен-Авраам га’Рофе из Рима (ок. середины XIII в.) составил свод законов о праздниках, богослужении и вообще о религиозном ритуале, под названием «Sibbole ha’leket» («Остатки жатвы»). Автор обосновывает каждое положение ссылками на Талмуд и предшествующую раввинскую литературу, а иногда и на вольные предания Агады. Он сообщает любопытные сведения о местных религиозных обычаях, принятых во Франции, Германии или Италии, и советует дорожить такими народными обычаями даже там, где они связаны с суеверием. Цидкия, например, верит в вещие сны и советует просить Бога дать во сне ответ на тот или другой неразрешимый вопрос (saalot chalom). Он принимает всерьез агадическое мнение, что ангелы не понимают по-арамейски, но на вопрос, можно ли в молитвах употреблять арамейские слова, отвечает утвердительно, ибо в Агаде упоминается также об ангелах, знающих «все семьдесят языков». Италия, как известно, была искони страной суеверия.

В своем кодексе Цидкия ссылается на многих авторитетных раввинов, живших тогда в Италии, и, между прочим, на выдающихся талмудистов из римской аристократической семьи Anawim (dei Mansi), к которой он сам принадлежал. Из этой образованной семьи, выдвинувшей также ряд врачей, вышел один писатель-моралист Иехиель бен-Иекутиель, автор небольшого трактата «Ступени нравов» («Maalot ha’midot», написан в 1278 г.). Рабби Иехиель жалуется на порчу нравов своего поколения и в своей книге пытается дать руководство морали. Он классифицирует нравственные свойства, сопоставляя каждую добродетель с противоположным ей пороком: трудолюбие и леность, скромность и гордость и т.п. Он цитирует «мудрецов» без различия наций и религий, причисляя к ним также Александра Македонского и Фридриха II как людей житейского опыта. Мораль р. Иехиеля, здоровая и ясная, далека от мрачного ригоризма германской «Книги благочестивых». Итальянский моралист тоже проповедует смирение, но только в форме житейской скромности: «Скромность приводит человека к почету, а гордость свидетельствует об отсутствии самоуважения», ибо «если человек сам уважает себя, он не гордится перед другими». Гнев — не только дурная, но и глупая привычка, которая обнаруживает все смешные стороны человека: «Пока горшок не кипит, никто не знает, что в нем, а закипит, вышибет — и все наружу выходит». В эпоху, когда церковь прославляла добродетель нищенства, на родине нищенствующих монахов-францисканцев еврейский моралист говорил о преимуществах богатства, которое дает досуг для умственных занятий и возможность творить добро: «Наилучшее в жизни — знание, соединенное с богатством; избранные люди будут уважать тебя за то, что есть в твоей голове, а не за то, что есть в твоей руке».

Несмотря на отрицательное отношение многих итальянских раввинов к философии и светским наукам, общее умственное движение века не миновало и Италию. Наряду с северофранцузским влиянием здесь обнаружилось и влияние испано-провансальской просветительной школы. Учение Маймонида прокладывало себе путь прежде всего в Южной Италии, где при дворе Фридриха II в Неаполе появился член образованной провансальской семьи Тиббонидов, Яков Анатоли, переводчик Аверроэса и научных сочинений. В Неаполе Анатоли читал по субботам те лекции, посвященные философскому объяснению иудаизма, которые так возмутили итальянских консерваторов, что лектору пришлось прекратить чтения. Не бесследно, однако, прошла деятельность провансальского просветителя для более чуткой части общества. Уже в середине XIII века в Италии появился свой комментатор «Путеводителя» Маймонида, Моисей из Салерно. Находясь под впечатлением недавней борьбы маймонистов и их противников в Провансе, кончившейся сожжением «Путеводителя», салернский ученый становится решительно на сторону маймонистов в главном вопросе — об антропоморфизмах. Он скорбит о невежестве масс, «которые представляют себе Бога в человеческом виде, с глазами, руками, ногами, и считают безбожником всякого разумного человека, утверждающего, что материализацию Божества в выражениях Писания нельзя понимать буквально». Антимаймонисты, говорит он, заплатили неблагодарностью великому мыслителю, «который построил крепость вокруг Торы» (кодекс «Мишне-Тора»), просветил очи и сердца Израиля и дал нам возможность отражать доводы как наших противников из христиан (в догме вочеловечения Бога), так и натуралистов».

С небывалой смелостью выступил в защиту рационализма испанский эмигрант Зерахия бен-Шалтиель Хен, живший в Риме во второй половине XIII века. Он очаровал передовых людей, особенно молодежь, в римской общине своими лекциями о книгах Притчей и Иова, в которых развил философские воззрения испанской школы. Маймонид был для него непререкаемым авторитетом, а к противникам философии он относился с нескрываемым презрением. О своем прославленном земляке Рамбане он писал: «Вся ученость его ограничена областью Талмуда, а в философии он не знает ни входа, ни выхода, поэтому он в своем комментарии к Пятикнижию возражал Маймониду по вопросу о пророческом постижении, — но лучше было бы ему помолчать, когда речь идет о подобных вопросах». Зерахия сильно склонялся к аллегорическому пониманию библейских преданий. Он находит в самой Библии указание на принятую в Средние века классификацию наук и дает свой trivium и quadrivium в другом сочетании: «Мудрость утвердила свой дом на семи столбах» (Притчи IX, 1) — это означает семь наук, которые делятся на две группы: математическую (арифметика, геометрия, астрономия и музыка) и философскую (физика, метафизика и политика)». Зерахия принадлежал к левому крылу свободомыслящих в Италии и не останавливался перед философскими выводами, противоречащими традиции. Он осмелился, например, объявить нравоучительной легендой всю историю пророка Ионы, и посмеивался над синагогальной молитвой: «Кто внял молитве Ионы во чреве кита, пусть внемлет мне». Это крайнее вольнодумство приводило его в столкновение с умеренными маймонистами в Италии, во главе которых стоял Гилель из Вероны (ок. 1220-1295).

Уроженец Вероны в Верхней Италии, Гилель в юности учился в Барселоне, в талмудической иешиве р. Ионы Геронди, известного своим участием в борьбе с маймонистами. Но из Испании молодой Гилель вынес нечто большее, чем знание Талмуда: он вернулся на родину с большим запасом знаний по медицине, естественным наукам и философии. В отличие от своего учителя, он сделался горячим почитателем Маймонида. В Капуе он читал лекции по философии. Некоторое время он жил в Риме, а затем поселился в Форли, где занимался преимущественно переложением греко-арабских медицинских сочинений на еврейский язык. В 1291 году Гилель написал оригинальный философский трактат о душе и бессмертия («Tagmule ha’nefeS»), предназначенный только для людей, «сведущих в умозрительных и естественных науках». Свое учение о душе он обосновывает на Аристотелево-Маймонидовой системе, а в применении его к догме загробного воздаяния горячо защищает трезвое мнение Маймонида. «Воздаяние душе» (таков, собственно, буквальный перевод названия книги Гилеля) может быть только духовным, а не телесным, как думает простонародье. «Масса народная, — говорит он, — не сведущая в истинной науке и не привычная к умозрению, не может понимать тех, которые доказывают, что будущее воздаяние не касается тела. Она трепещет перед наказаниями, ужасается при мысли о червях, которые поедают мертвецов и будто бы причиняют им боль, как игла, воткнутая в живое тело[32]; простых людей пугают представления об огне, который пожрет их кости и уничтожит тело; им рисуются дьяволы, которые будут кидать их из огня в снег и обратно, и тому подобные картины физических мучений, болезненных для плоти живого человека. Но они с улыбкой выслушают человека, который попытается устрашить их изображением того, как душа (грешная) останется в вечном мраке и позоре и не поднимется больше к своему источнику, чтобы приобщиться к вечному свету». Автор чувствует, что впадает здесь в противоречие с талмудическими изречениями, и поэтому предупреждает читателей, что не всякое изречение Агады нужно принимать на веру, а следует отличать догматы веры от проскользнувших в письменность простонародных поверий. Но он не идет так далеко, чтобы причислять к нравоучительным басням даже некоторые библейские рассказы, вроде истории пророка Ионы, как это делал Зерахия Хен, — и по таким вопросам между обоими философами шла полемика в письмах.

В последние годы жизни Гилелю пришлось выступить против новой попытки обскурантов очернить имя Маймонида. В 1288 году какой-то фанатик из Северной Франции, Соломон Петит, объезжал Европу с целью агитации против еврейских «еретиков», свободомыслящих. В Германии он встретил полное сочувствие и получил от раввинов рекомендательные письма к главарям общин в других странах. Но когда он прибыл в Италию и стал проповедовать против учения Маймонида, Гилель заступился за честь учителя. Из Форли он послал письмо к своему другу маэстро Гайо, упомянутому выше врачу при папском дворе, прося его принять меры против агитации в римской общине. В этом письме он напомнил историю первого похода антимаймонистов в Провансе в 30-х годах XIII века, когда в дело вмешалась доминиканская инквизиция и «пепел от сожженных книг Талмуда смешался с пеплом Маймонидовых книг». Гилель послал еще циркулярное письмо к общинам Египта и Палестины, куда Соломон Петит отправился для продолжения своего темного дела, и предлагал созвать в Венеции, Генуе или Марселе собор раввинов Востока и Запада для восстановления авторитета Маймонида. Это оказалось излишним, так как восточные общины уже объявили анафему против Соломона Петита и его приверженцев.

В то время свила себе гнездо в Италии и каббала, также занесенная из Испании. Мистик Авраам Абулафия странствовал тогда по Италии, где посвящал людей в свое «тайное учение» и затевал известную авантюру с обращением римского папы. Потерпев неудачу в Риме и Верхней Италии, ясновидец переехал в Сицилию и там волновал народ своими мессианскими откровениями. Предостережение Рашба из Барселоны отрезвило многих, готовых поверить мнимому пророку, но в некоторые умы пропагандист успел заронить семена мистицизма. Испанская каббала распространялась в Италии. Первым представителем ее здесь был Менахем Реканати (жил в конце XIII и начале XIV века), автор мистического комментария к Пятикнижию и к молитвеннику. Менахем верил в параллелизм явного и тайного учения: последнее передавалось из поколения в поколение от времени Илии пророка до Рамбана и новейших каббалистов. В своих комментариях Менахем Реканати ссылается на такие достоверные источники, как вещие сны или прямое указание с неба: «Эта мысль открылась мне во сне», «Мы писали то, что указано нам с неба». Увлечение каббалой не мешало, однако, Менахему уважать Маймонида и цитировать «Путеводитель» в своих странных писаниях. Это явление объясняется двуликостью тогдашней религиозной философии: аллегоризм или символизм в толковании Торы был тем мостом, который вел от философии к теософии, от рационализма к мистицизму.

§ 30. Польша как колония германского еврейства

Начавшаяся после первого крестового похода эмиграция евреев из Германии в Польшу продолжалась и в XIII веке. В это время в малонаселенную Польшу шли также и немцы из разных областей Германии, где гнет правящих классов и междоусобные войны давали себя чувствовать городскому и сельскому населению. Тревожное время междуцарствия во второй половине XIII века выбросило особенно много эмигрантов из Германии, христиан и евреев. Польские удельные князья охотно давали приют этим переселенцам в своих еще примитивных городах, мало отличавшихся от деревень. Из немецких и еврейских колонистов постепенно образовалось ядро третьего сословия в стране патриархального хозяйства, где раньше существовали лишь два сословия: помещиков и крестьян. Польские князья предоставляли немцам в городах полное самоуправление по «тевтонскому праву» (позже «Магдебургское право»), и таким образом в Польше складывался тип средневекового германского города, где рядом с христианским мещанством становилась автономная еврейская община. Еврейские переселенцы из Германии и Австрии переносили на новые места хозяйственные навыки своей родины: торговую и финансовую сноровку и систему денежного кредита. По мере образования немецко-еврейского города на западных окраинах Польши, особенно в удельном княжестве «Великая Польша» (область Познани, Калиша и Гнезна), становилось ясным, что существовавший в Германии антагонизм между христианским и еврейским элементами городского сословия скоро разовьется и на новой родине. Предвидя неизбежность столкновения, евреи хотели обеспечить себя особым конституционным актом, как обеспечили себя немцы «тевтонским правом». В 1264 г. евреи, поселившиеся в Великой Польше, получили от князя Болеслава Калишского, прозванного «Благочестивым», хартию вольностей наподобие тех грамот, которые незадолго перед тем были выданы евреям в Австрии и Богемии[33].

Польский статут отличается от своих западных образцов лишь несколькими добавочными статьями и незначительными изменениями в тексте других статей. Статут Болеслава состоит из 37 статей и начинается следующими словами: «Деяния людей, не закрепленные голосом свидетелей или письменными показаниями, быстро проходят и исчезают из памяти, а потому мы, Болеслав, князь Великой Польши, оповещаем современников наших и потомков, до коих дойдет настоящее писание, что иудеи, водворившиеся на всем протяжении наших владений, получили от нас следующие уставы и привилегии». Первая статья грамоты гласит, что при разборе гражданских и уголовных дел в суде свидетельство христианина против еврея принимается лишь тогда, когда оно подтверждается показанием свидетеля-еврея. Далее определяется порядок судопроизводства при тяжбах между христианами и евреями по делам о ссуде денег под залог движимого и недвижимого имущества (статьи 27, а также 24, 26, 30, 33, 34); эти правила, одинаково охраняют интересы еврея-кредитора и христианина-должника. Споры между самими евреями подсудны не общим городским судам, а лично князю, его наместнику (воеводе) или назначенному им особому судье (ст. 8). За убийство или поранение еврея виновный в том христианин отвечает перед княжеским судом: в случае убийства виновный несет «достойное наказание», а все имущество его поступает в пользу князя; за поранение он, помимо удовлетворения потерпевшего, должен платить пеню в княжескую казну (ст. 9-10). Далее следует ряд статей, устанавливающих неприкосновенность личности и имущества еврея. Запрещается причинять какие-либо притеснения едущим по дороге еврейским купцам, требовать от них больше пошлин за товары, чем от христиан, разрушать еврейские кладбища и нападать на синагоги или «школы» (ст. 12-15). В случае ночного нападения на жилище еврея христиане-соседи обязаны явиться к последнему на помощь, если услышат его крики; не оказавший помощи подвергается денежному штрафу (ст. 36). Подробно определены функции судьи по еврейским делам (judex judaeorum), назначаемого князем для разбора споров между евреями, чин присяги и прочие правила судопроизводства, которое совершается около еврейской «школы» (синагоги) или в другом избранном евреями месте (ст. 16-23). Этот назначенный судья-христианин, судящий по закону или обычаю страны (jus terrae, consuetudo terrae), разбирает внутренние споры только по требованию сторон, которым предоставлено право судиться также у своих еврейских судей и по своим законам. Строго наказуется похищение еврейских детей, вероятно, с целью крещения (ст. 27). Затем «именем святейшего отца, согласно постановлениям папы» (известная булла Иннокентия IV от 1247 г.), запрещается обвинять евреев в похищении и убиении христианских младенцев для употребления их крови, «ибо по своему закону иудеи вообще обязаны воздерживаться от всякой крови; если же подобное обвинение возникнет, то оно должно быть подтверждено шестью свидетелями — тремя христианами и тремя евреями, и если оно таким путем подтвердится, виновный еврей подлежит смертной казни, а если оно окажется ложным, такая же кара постигает доносчика-христианина (ст. 32). Евреи освобождаются от постойной повинности для чиновников и солдат (hospitatio), их нельзя вызывать в суд в дни их праздников и произвольно обвинять в подделке монет (ст. 25, 29, 35). Вопреки церковным правилам, евреям разрешается покупать и продавать христианам всякие товары, не исключая съестных припасов (ст. 37). Все эти права и привилегии князь Болеслав утверждает на вечные времена, с согласия высших государственных чинов — воеводы, графов и «многих баронов земли нашей», подписавших вместе с ним этот акт в Калише в 1264 году.

Первая хартия вольностей, данная евреям Польши, должна была взволновать стражей католической церкви в этой стране. Государственный акт, в котором почти не были приняты во внимание церковные каноны, являлся как бы вызовом духовенству. Оно, по-видимому, не замедлило сообщить в Рим о льготах, данных «врагам христианства», и об опасности иудейского влияния в стране, где церковная иерархия еще недостаточно окрепла для борьбы со светской властью. В Риме заметили связь между привилегией польского князя и однородными актами австро-богемского короля Оттокара и венгерского Белы, огорчивших папу своей чрезмерной терпимостью к евреям. Поэтому, когда папа Климент IV послал в 1265 году кардинала Гвидона в качестве легата, с поручением «насаждать и уничтожать» в Австрии и Польше, послу даны были инструкции и относительно евреев. В феврале 1267 г. легат созвал в Бреславле собор польского духовенства Гнезненской епархии, куда входило великопольское княжество Болеслава Калишского с частью Силезии. Из 14 резолюций этого собора пять посвящены еврейству. В них содержится целый регламент, во многом усиливающий обычные церковные репрессии против евреев. Мотивы этого регламента откровенно высказаны в одной из его статей: «Так как Польша есть новое насаждение на почве христианства (in corpore christianitatis nova plantatio), то можно опасаться, что в ней христианское население тем легче поддастся влиянию суеверий и дурных нравов живущих среди него евреев, чем слабее укоренилась христианская религия в сердцах верующих в этих странах». Вследствие этого собор считает нужным прежде всего отделить евреев от христиан по месту жительства. «Строго предписываем, чтобы евреи, пребывающие в Гнезненской епархии, не жили вместе с христианами, но пусть живут осо60, в домах смежных или соединенных между собой, в какой-либо отведенной им части города или селения. Эта часть, где обитают евреи, должна быть отделена от общего местожительства христиан изгородью, стеной или рвом». Евреи, имеющие дома в христианских кварталах, обязаны продать их в кратчайший срок, а если они этого не сделают до ближайшего праздника Иоанна Крестителя, то в ответе будут и церковные, и светские власти данной местности. Далее предписывается, чтобы евреи во время следования церковных процессий по улицам запирались в своих домах, чтобы они в каждом городе не имели больше одной синагоги, чтобы они, «для отличия от христиан», носили особого покроя шапку с роговидным верхом (cornutum pileum), «какую они носили некогда в этих местах, но по своей наглости перестали носить», — а кто из них покажется на улице без этого убора, карается денежной пеней по обычаю страны. Христианам запрещается, под страхом отлучения от церкви, приглашать евреев к себе на трапезу, есть и пить с ними, плясать и веселиться с ними на свадьбах или иных торжествах. Христиане не должны покупать у евреев мясо и другие съестные припасы, дабы продавцы «коварным способом не отравили их». Евреям запрещается посещать харчевни христиан и купаться с ними в одной бане. Далее повторяются старые соборные постановления, чтобы евреи не держали слуг, нянек или кормилиц из христиан, не допускались к сбору таможенных пошлин и ко всяким другим общественным должностям. За сожительство еврея с христианкой виновный наказывается тюремным заключением и денежной пеней, а виновная подвергается публичному наказанию плетьми и изгнанием навсегда из города. Заботясь о благе церкви, собравшиеся епископы и священники не забывали и о своих личных интересах — о церковной десятине и прочих своих доходах: евреи обязаны платить священнику, в приходе которого они живут, все установленные епархиальным начальством налоги, ибо «евреи занимают места, где должны были бы жить христиане, и обязаны возмещать убытки, причиняемые этим духовенству».

Вообще, в новой «плантации христианства» церковные плантаторы чувствовали себя более свободно, чем в старых, и позволяли себе расширять объем прежних канонов по своему усмотрению. Состоявшийся в 1279 году большой собор духовенства в венгерской Буде имел среди своих участников также представителей польской церкви, так что подтвержденные этим собором каноны, в частности о красном кружке на еврейской одежде, имели силу и для Польши. В 1285 г. церковный синод в Ленчице повторил постановления предыдущих соборов, прибавив к ним запрещение евреям брать в откуп подати, пошлины или монетное дело. На деле, однако, все эти изобретения клерикалов не имели серьезных последствий для судеб еврейской колонии в Польше в ближайшие века. Они не могли остановить процесс колонизации страны евреями Германии и австро-славянских земель, которая наравне с немецкой колонизацией поощрялась князьями в интересах государственного хозяйства. Это поощрение еврейской иммиграции еще усилится с XIV века, когда удельная система в Польше уступит место единовластию королей, объединителей раздробленного государства.

Где, в каких именно польских городах организовались еврейские общины той эпохи и сложилась ли там нормальная общинная жизнь? На этот вопрос скудные источники не дают ответа. Имеется только косвенное указание, что уже в начале XIII века в Польше существовали еврейские общины, хотя и не вполне благоустроенные. Раввин Элиезер из Богемии пишет около 1210 года в Регенсбург к р. Иегуде Хасиду, автору «Книги благочестивых»: «В большинстве мест Польши, России и Венгрии нет ученых людей среди евреев, которые по своему стесненному положению не могут таковых содержать. Они (евреи) обыкновенно нанимают сведущего человека, который случайно им встретится, и он состоит у них и кантором, и религиозным наставником, и учителем их детей. Так как община не может вполне оплачивать содержание этих людей, то установился обычай, что им уделяются пожертвования, собираемые в праздники Пурим и Симхат-тора и на свадебных торжествах. Если же отнять у них (раввинов) эту поддержку, они вследствие недостатка средств к жизни откажутся от своих должностей, и общины останутся без учения, без богослужения и наставников». По-видимому, в то время среди западных раввинов было еще мало пионеров, готовых идти в эти заброшенные восточные колонии для устройства там новых ячеек национальной культуры. Общины образовывались медленно и долгое время получали свое духовное питание извне, из Германии и особенно из славянской Богемии. Авторитетные раввины Австрии и Германии получали запросы из Польши. В раввинских посланиях таких законоведов, как р. Исаак Ор-Заруа из Вены и р. Меир из Ротенбурга, упоминается о евреях славянских стран. Замечательно, однако, что «Руссия» в качестве торговой колонии встречается чаще, чем Польша, в тогдашней раввинской письменности.

§ 31. Византия и Русь (Крым)

Два государства Восточной Европы, Византийская империя и удельная Русь, переживали в XIII веке переходное время. Византия превратилась на полвека (1204-1261) в «Латинскую империю», в царство западных крестоносцев, а раздробленная Русь подверглась нашествию татар и надолго стала колонией монгольской Азии. В обоих государствах, из которых одно уже приближаюсь к концу своего исторического пути, а другое еще не прошло через первые его стадии, совершались перемещения политических сил, которые не могли не отразиться на судьбе исконного народа-странника.

О положении византийских евреев в эту эпоху мы имеем самые скудные сведения. При осаде Константинополя (1203-1204 гг.) крестоносцы расположились в пригородном еврейском квартале, и обитатели его, конечно, испытали неприятные последствия такого соседства. В раздробленной затем империи, где хозяйничали французы и венецианцы, еврейские общины едва ли могли быть обеспечены от произвола оккупантов. Странным образом к этой оккупации оказались причастными, не по своей воле, и французские евреи. Глава Латинской империи Балдуин II нуждался в деньгах для поддержания престижа римской церкви на греческой территории, и папа Григорий IX пришел к нему на помощь. Папа предложил набожному французскому королю Людовику IX отдать на нужды «Константинопольской империи» остаток тех денег, которые король и его предшественники (Филипп-Август и др.) конфисковали у евреев-заимодавцев или взыскали у их христианских должников. Эти деньги, которые раньше шли на покрытие расходов по крестовым походам, должны были теперь, по мнению папы, идти на поддержание империи крестоносцев на Балканах (1238). Людовик Святой, конечно, послушался святого отца и еврейскими деньгами оплатил торжество римской церкви. Греки считали евреев союзниками латинян, и этим, вероятно, объясняется усилившаяся греческая юдофобия.

В тех частях Византии, где еще сохранилась греческая власть, евреи терпели от преследований. Салоникский правитель Теодорос I воздвиг гонения на евреев, но скоро этот деспот потерпел поражение в войне с болгарским царем Иоанном Асен и попал в плен (1230). Болгарский царь решил выколоть пленнику глаза и поручил исполнение этого акта двум евреям, полагая, что те хорошо исполнят роль палачей над врагом их народа. Евреи принялись за дело, но, когда несчастный пленник начал их умолять о пощаде, они не выдержали и отказались от роли палачей. Тогда разгневанный болгарский царь велел обоих евреев, не сумевших быть палачами, сбросить с высокой скалы в море. Теодороса ослепили другие, но ему позже удалось бежать из плена. Смутные указания в еврейских источниках дают основание думать, что и последние греческие правители из рода Ласкаридов, Иоанн Батаций и Теодорос II (1222-1254), угнетали евреев и принуждали их к крещению в своих малоазийских владениях («Никейское государство»). Гонения прекратились только при императоре Михаиле Палеологе, которому удалось с помощью генуэзцев прогнать латинян и восстановить греческую империю (1261). С тех пор до конца XIII века мы не имеем никаких сведений о судьбе византийских евреев.

В это время торговый флот Генуэзской республики, торжествуя над своим венецианским соперником на Средиземном море, проложил себе путь в приморскую полосу Южной Руси. Незадолго перед тем на Киевскую землю и другие русские удельные княжества обрушилась страшная катастрофа: нашествие татар (1237), которые надолго утвердили свою власть на территории Руси. Новое переселение народов монгольской расы повлияло на судьбу еврейских колоний Черноморского побережья, центром которых был Крымский полуостров. На занятое татарами побережье устремились греки, итальянцы и евреи из близкого Балканского полуострова. Около 1260 года генуэзцы, стремившиеся завладеть черноморским побережьем, приобрели у татарского хана в Крыму приморский город Каффу, прежнюю Феодосию, и скоро превратили ее в богатую торговую республику. Усиление политической и торговой базы генуэзцев в Константинополе после падения Латинской империи проложило мост между столицей Византии и «малым Константинополем», как тогда называли Каффу. Черноморские колонии Генуи служили передаточным пунктом между итальянско-византийской и азиатской торговлей и привлекали еврейских купцов Востока и Запада, как некогда в эпоху хазар.

Оживление Черноморья коснулось и восточного, кавказского его побережья и Прикаспийской области. Глубокие пласты древнего кавказского еврейства были подняты потоком великого переселения монголов и сближены с крымскими братьями. Французский путешественник, монах Вильгельм де Рубрук, посланный в 1254 году королем Людовиком IX с миссией к татарскому хану, проехал на обратном пути через Кавказ и встречал там много евреев в городах. По дороге из Дербента он на расстоянии двух дней пути попал в город Самарок, стены которого спускались к Каспийскому морю, и там видел «много евреев». По дальнейшему пути в Шемаху путешественник видел ряд крепостей, занятых евреями. Заброшенная диаспора Юго-Восточной Европы, Крыма и Кавказа оживилась в ту эпоху, когда генуэзская Каффа стала как бы кварталом Константинополя на противоположном берегу Черного моря. В Крым шли из Византии не только евреи-промышленники, но и ученые. Усилилась иммиграция караимов, которые и раньше имели там свою колонию. В 1279 году в город Сулхат (Эски-Крым) прибыл из Константинополя ученый Арон бен-Иосиф, автор обширного библейского комментария под именем «Sefer ha’mivchar». Здесь он нашел и общину раббанитов.

Таким образом, во второй половице XIII века в Черноморском районе и на низовьях Днепра возродились старые еврейские колонии, которые в следующие века вступят в тесную хозяйственную и духовную связь с новыми еврейскими колониями в Польше и Литве и через них приобщатся к западной культуре.

Отдел второй. Испано-германская гегемония до изгнания из Пиренейского полуострова (XIV-XV вв.)

§ 32. Общий обзор

Раннее Средневековье строило центры еврейства в Западной Европе, позднее Средневековье разрушало их. Между двумя разрушениями лежит путь народа в этот период: временным изгнанием евреев из Франции (1306) и вечным изгнанием из Испании (1492). Французский центр еще влачит жалкое существование в 80-летний промежуток между возвращением изгнанников и окончательным выселением их потомков (1315-1394). Испанский же центр в XIV веке достигает своего расцвета, но лишь для того, чтобы в следующее столетие упасть в ту же бездну. Германское еврейство бьется в тисках между мученичеством и бесправием, но не ломается ни под бурей, ни под тяжестью гнета. Оно перенимает национальную гегемонию французского центра и делит ее с испанским. Однако и тут фатальный XV век производит частичные разрушения: преследования и выселения из различных городов сокращают еврейское население Германии до минимума.

Каждое из двух последних столетий Средневековья имеет свою физиономию. Для двух центров Средней Европы, французского и гермайского, XIV век является веком мученичества. Движение буйных христианских масс, одержимых религиозным психозом — «походы пастухов», «черная смерть», ритуальные процессы, сопровождаемые погромами, — все это несет гибель и разорение еврейским общинам. Евреи являются козлом отпущения за все стихийные напасти:

Pestis regnavit plebis quoque millia stravit, Contremuit tellus — populusque crematur hebraeus[34].

Во Франции буйства улицы сопровождаются произволом королей и буйством власти; результатом этих дружных усилий является новый исход евреев из французского Египта. В Германии погромы «юденшлегеров» и мстителей за «черную смерть» приводят к тем же последствиям, к каким раньше приводили подвиги крестоносцев: к еще большему порабощению евреев их «покровителями» — императорами, феодальными князьями и муниципальными властями. В XV веке социальное положение еврея еще более понижается, еврейская улица все дальше отодвигается от христианской, духовный кругозор суживается. В этих тесных пределах несокрушимый дух нации работает интенсивно, воздвигая все выше «ограду вокруг Торы». Здесь сила пассивного сопротивления безгранична. Самые ужасные моменты массовых убийств не приводят к массовым отпадениям от еврейства: жертвы стойки, мученики смело идут на смерть, не принимая крещения даже притворно. В спокойные времена германский еврей покорно носит иго бесправия; он сгибается, но не ломается.

Иной является природа испанского еврейства. Катастрофы XIV века до последнего его десятилетия еще не коснулись испанских евреев. В Арагонии и Кастилии они еще не изъяты из гражданского общества. В Кастилии размножается порода еврейских грандов, которых финансовые связи с королевским двором делают и политически влиятельными. Они пользуются своим влиянием не всегда в интересах своего народа, но, во всяком случае, в стране, где еврей может быть министром, его соплеменник не может стать парием. Социальное положение евреев в Испании по-прежнему выше, чем во всякой другой стране. Дворянство, духовенство, мещанство часто проявляют зависть и ненависть к ним, но не презрение. Презрение обидно, ненависть опасна — и евреи Испании, избегнув обидного, шли навстречу опасному. Клерикальная агитация поднимает в темных христианских маесах бунт против «еврейского засилья». В 1391 году Испания переживает свой внутренний крестовый поход: озверелые толпы под предводительством монахов врываются в еврейские дома с криком: крещение иди смерть! Севильская резня дает сигнал к истреблению евреев в городах Кастилии и Арагонии. Наступил момент уравнения испанских евреев в мученичестве с германскими, момент страшного испытания. Многие выдержали испытание, но многие дрогнули: приняли притворно крещение для спасения своей жизни. Невольные ренегаты вернулись бы в свои общины по миновании опасности, но она не миновала: в начале XV века церковный террор усилился, к прежним жертвам насилия над совестью прибавились новые. Возникла трагедия марранства. Еврейский вопрос осложнился вопросом о «новохристианах», внедрявшихся в испанское общество. Церковь, насилием добившаяся частичной христианизации еврейства, дрогнула перед призраком иудаизации Испании. Против тайных евреев призвали на помощь инквизицию (1480). Чудовище пожрало массу жертв, но без пользы. Тогда пришли к убеждению, что с тайным иудейством можно будет успешно бороться лишь после того, как из страны будут удалены явные иудеи: ствол будет срублен и ветви зачахнут. Так совершилось изгнание евреев из Испании (1492), а затем из Португалии и Наварры. Погиб еще один культурный центр диаспоры, прекратилась еще одна гегемония.

Таким образом, последние декады трех столетий ознаменовались разрушением еврейских центров в трех странах: в конце XIII века произошло изгнание евреев из Англии, в конце XIV из Франции, а в конце XV — из Испании и Португалии.

В стороне от этого разрушительного урагана стоит по-прежнему еврейская Италия. Эпоха итальянского ренессанса и расцвета городских республик не благоприятствовала проявлениям средневекового варварства. Еврейские общины приспособлялись ко всякому режиму — папскому, республиканскому, королевскому (в Неаполе и Сицилии) — и местами представляли собою маленькие автономные республики внутри христианских городов. Агитация фанатических монахов редко находила здесь отклик. И только к самому концу эпохи одна часть Италии пострадала от бури, разрушившей испанский центр: евреи были изгнаны из Сицилии, находившейся под управлением арагонских королей, после того как соединение Арагонии с Кастилией ознаменовалось введением инквизиции и изгнанием евреев из Испании.

Дряхлая Византия разлагалась, и в 1453 году османские турки получили наследие греков. Турция дает убежище гонимым евреям в своих европейских и азиатских владениях. На грани Средних и Новых веков вновь воздвигается мост между диаспорой Европы и Азии. Близится пробуждение еврейского Востока. Его разбудят от многовекового сна шумные толпы испанских изгнанников.

А тем временем складывается новый национальный центр в Восточной Европе, взамен разрушенных на Западе. Колония германского еврейства, Польша растет и развивается. К концу эпохи она становится рядом со своей метрополией, а затем поднимается выше ее.

С разрушением гегемонических центров Франции и Испании гаснут и очаги духовной культуры. После шумной борьбы раввинизма с философией, окончившейся в начале XIV века торжеством раввинизма, умственные движения затихают. В религиозной философии получают преобладание консервативные течения (Крескас, Альбо, Абраванель), германский раввинизм прививается на почве Испании (школа Роша, кодекс «Турим») ночной факел каббалы манит своим таинственным огоньком тех «блуждающих», которых когда-то направлял яркий свет Маймонидова «Путеводителя». В самой Германии безраздельно царит талмудизм. Здесь узость умственного кругозора гармонирует с теснотой замкнутой «еврейской улицы». В Италии свежие веяния ренессанса врываются в еврейскую литературу и выдвигают такую фигуру, как поэт Иммануил Римский, современник Данте; но еврейскому ренессансу, некогда озарившему Испанию, не суждено было воскреснуть на почве Италии. Вообще, к концу Средних веков укрепляются везде позиции раввинизма, который в одних местах берет себе на помощь консервативную философию, а в других — мистику. Везде чувствуется потребность обособления, охраны национального духа от сокрушительных бурь времени.

ГЛАВА I. ЕВРЕИ В ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ ИСПАНИИ И КАТАСТРОФА 1391 ГОДА

§ 33. Царедворцы в Кастилии и юдофобская агитация

Из двух больших королевств Испании Арагония занимала в еврейской истории первое место в XIII веке, а Кастилия — в XIV. Расположенная в центре и на юге Пиренейского полуострова, Кастилия вместе с Леоном и Андалузией имела большее еврейское и мусульманское население, чем восточная ее соседка, и была более связана с этими инородными элементами в своем хозяйственном быту. Здесь правителям по-прежнему приходилось считаться с финансовой силой верхов еврейского общества. Евреи-финансисты в роли алмохарифов или откупщиков государственных доходов втягивались, и порой невольно втягивали своих соплеменников, в политическую борьбу между соперничавшими членами королевской династии, между представителями партий и сословий. Значение сословных организаций сильно выросло в Кастилии XIV века. Дворянские сеймы, кортесы, диктовали королю свои законы, направленные, между прочим, к уничтожению политического влияния евреев. С их экономическим влиянием боролись города, объединявшиеся в «германдады» или союзы для защиты своих «фуэрос» и автономных прав. С культурным влиянием еврейства яростно боролось католическое духовенство, приобретавшее все большую силу в Кастилии. Оно действовало и сверху, навязывая правительству решения своих синодов, и еще успешнее снизу, ведя непрестанную агитацию в массах против тех, которые «ожидовляют страну».

Эта сложная борьба обнаружилась уже при ближайших преемниках кастильского короля Санчо IV, при его вдове Марии де Молина и его сыне Фердинанде IV (1295-1312). Фердинанд имел при себе умного советника в лице алмохарифа дона Самуила, заведовавшего государственными финансами. Политические и дипломатические советы Самуила, к которому юный король относился с большим доверием, не нравились властной королеве-матери Марии де Молина, и дело дошло до того, что придворная партия королевы попыталась насильственно устранить с пути неудобного советника. Однажды Самуил, сопровождая короля в поездке в Севилью, подвергся нападению наемного убийцы и получил тяжкие раны; его спасло от смерти только искусство врача, приставленного к нему королем. Влиянием еврейского советника объясняется, по-видимому, неудача юдофобских домогательств духовенства и дворянства. В 1307 году еврейская община в Толедо пожаловалась королю на местное духовенство, которое начало стеснять евреев в их кредитных операциях на основании полученной от папы Климента V буллы. Фердинанд IV потребовал от духовенства, чтобы оно прекратило свое вмешательство в хозяйственные дела евреев. Евреи, объяснял он, подчинены не папе, а королю, которому они платят подати, и всякое стеснение их промыслов отразится вредно на состоянии государственной казны. В то же время король отклонил требование дворянских кортесов об устранении евреев отдела откупа и сбора податей; он не мог обойтись без помощи еврейских финансистов в то время, когда он предпринял поход на Гибралтар.

После смерти Фердинанда IV (1312), когда ввиду малолетства его сына Альфонса XI старая королева Мария снова вошла в состав регентства, правительству пришлось удовлетворить некоторые требования дворянства и духовенства. Вследствие постановлений церковного собора в Саморе (1313) и кортесов в Бургосе (1315) регенты запретили евреям называться христианскими именами, появляться публично в дорогих костюмах и держать в своих домах христианских кормилиц. Более существенны были хозяйственные и правовые ограничения: запрещение взимать по ссудам проценты выше законного размера (33%), разбирать споры между евреями и христианами не в королевском суде, принимать на суде единоличное свидетельство еврея против христианина. Однако в своих невольных уступках требованиям высших сословий правительство не доходило до того, чтобы отказаться от услуг евреев по части урегулирования государственных финансов. И королева Мария, и другой член регентства, инфант Иоанн-Мануэль, имели своих еврейских финансовых агентов. Инфант, любитель науки и литературы, покровительствовал еврейским ученым; одним из его приближенных был ученый кордовец Иегуда ибн-Вакар. По настоянию Вакара Иоанн-Мануэль, став единоличным регентом после смерти королевы Марии, отменил введенное при ней ограничение раввинского суда, у которого отнято было право налагать уголовные кары за преступления членов общины.

Вступив сам в управление страной, Альфонс XI (1325-1350) назначил алмохарифом еврея Иосифа Бенвенисте. Этот энергичный сборщик податей, заведовавший королевскими финансами, стал доверенным лицом (privado) молодого короля и исполнителем важнейших его поручений. Вместе с двумя рыцарями, товарищами Альфонса, Бенвенисте вершил политику двора и жил как подобало сановнику: выезжал в роскошной карете, в сопровождении всадников и слуг, принимал в своем доме знатных вельмож и вообще вел жизнь кастильского гранда. Это возбуждало ропот в христианском обществе: говорили, что король отдал страну в управление еврейскому дельцу и двум легкомысленным рыцарям. В Вальядолиде была даже попытка нападения на Бенвенисте, когда он гостил там вместе с королем. Не обращая внимания на ропот народа, Альфонс продолжал держать Бенвенисте при дворе в звании государственного казначея (tesorero). Однако придворные интриги, в которых был замешан и другой еврейский фаворит, уготовили еврейскому министру финансов печальный конец. Ловкий делец Самуил ибн-Вакар (Abenhuacar) получил от короля аренду пошлин на товары, привозимые из мавританской Гранады, а также откуп монетного дела с правом чеканки неполновесной серебряной монеты, что приносило ему большие доходы. Когда Бенвенисте удалось отнять у конкурента аренду таможенных пошлин, Вакар уговорил короля совсем запретить ввоз товаров из Гранады и установить систему протекционизма. Между тем в стране росло недовольство против фискальных агентов и частных ростовщиков из евреев и мавров. Кортесы в Вальядолиде и Мадриде требовали, чтобы король обуздал ростовщиков, и добились возобновления закона, запрещающего взимать больше 33 процентов. Затем последовали жалобы на вредные последствия монетного откупа, отданного Вакару: обесценение монеты привело к вздорожанию продовольствия, которое производители предпочитали вывозить за границу в обмен на полновесное серебро. Наконец одному ловкому кастильскому царедворцу удалось свалить обоих еврейских финансистов.

Роль Гамана сыграл Гонзало Мартинес, бедный кастильский рыцарь, состоявший на службе у Иосифа Бенвенисте и введенный им в круг придворных. Мартинес сделал быструю карьеру, получил звание начальника рыцарского ордена Алкантары и сделался очередным фаворитом короля Альфонса. Тут он под влиянием юдофобской партии решил погубить еврейских царедворцев и тем нанести удар всему еврейству Кастилии. Он возбудил против обоих откупщиков обвинение в том, что своей фискальной системой они разоряют страну и лично обогащаются на счет казны. Мартинесу удалось убедить короля, что он вправе забрать в казну все богатства своих откупщиков, а их самих судить как государственных преступников. Бенвенисте и Вакар вместе с членами их семейств были арестованы и заключены в тюрьму. Бенвенисте умер в тюрьме, а Вакар был изведен пытками. Вакара обвиняли в том, что из-за его таможенной политики, прекратившей товарообмен между Кастилией и Гранадой, гранадский эмир объявил войну Альфонсу XI. На помощь гранадским маврам пришли их соплеменники из Марокко, и на территории Кастилии должна была возгореться старая борьба между мусульманами и христианами. Кастилия вместе с Арагонией и Португалией готовились к обороне. Для ведения войны нужны были деньги, и командовавший кастильской армией Гонзало Мартинес предложил отобрать у евреев все их капиталы, а самих изгнать из страны; при этом он ручался, что христианское население будет охотно возмещать казне те податные деньги, которые ежегодно получались от евреев. Это предложение, однако, не встретило сочувствия в королевском совете. Даже высший духовный сановник государства, толедский архиепископ, заявил, что совет Мартинеса гибелен для страны, ибо евреи — драгоценный клад для короля. «Ты хочешь, — сказал он Мартинесу, — погубить этот клад и заставить короля сделать то, чего не делали его предки; но ты этим причинишь больше зла королю, чем евреям». Весть о замысле Мартинеса вызвала тревогу в еврейских общинах; там постились и горячо молились в синагогах о предотвращении беды. Тревога евреев особенно усилилась после того, как Мартинесу удалось нанести поражение мусульманской армии и таким образом стать национальным героем. К счастью, господству Мартинеса неожиданно наступил конец. Нового Гамана погубила, как и древнего, королевская фаворитка. Вследствие придворной интриги, в которой была замешана любовница Альфонса, Леонора де Гусман, Мартинес был вызван с театра войны в Мадрид, но он ослушался приказания и со своими рыцарями из ордена Алкантары взбунтовался против короля. Схваченный и выданный Альфонсу, он был приговорен к сожжению. Это случилось в месяц Адар, когда евреи празднуют избавление от персидского Гамана (1339).

Одновременно с политической агитацией против еврейства велась агитация и на религиозной почве. Зачинщиком ее был вероотступник, вышедший из рядов еврейства, человек книжно образованный, Авнер или Альфонс из Бургоса (Alfonso Burgensis). В юности он основательно изучил библейскую и талмудическую письменность. В 1295 году Авнер увлекся проповедью мистиков-мессианистов; он был в числе тех, которые поверили пророку из Авилы (§ 18) и затем отшатнулись от него, когда вдруг увидели на своей одежде загадочные кресты. Уже тогда поколебалась вера в душе Авнера. Сначала он под влиянием Маймонидовой философии сделался вольнодумцем, занимался светскими науками и медициной, но медицинская профессия не могла прокормить его. Тогда испугавший его в юности символ креста встал перед ним как ответ и на религиозную, и на житейскую проблему. Он принял крещение и занял место сакристана в главной церкви Вальядолида. Тут Авнер-Альфонс старался приобрести расположение своих новых единоверцев наветами на веру, от которой он отрекся. Он написал на еврейском и испанском языках несколько полемических сочинений, где доказывал несостоятельность иудейской религии, между прочим, обилием порожденных ей сект, — упрек наименее заслуженный иудаизмом. Еврейские писатели (Исаак Пулгар и др.) резко обличали ренегата в своих ответных посланиях, что еще более ожесточило его. Авнер-Альфонс послал королю донос, в котором утверждал, что евреи в одной из своих молитв проклинают верующих в Христа. По этому поводу в Вальядолиде состоялся диспут между Авнером и местными раввинами, в присутствии ученых доминиканцев. Раввины старались доказать, что древняя молитва (о «минеях» или доносчиках в «Шмонаэсре») относится к иудеям-отступникам, а не к христианам вообще. Евреи могли рассчитывать, что церковь, проклинающая своих еретиков, позволит синагоге проклинать своих. Но еврейский отступник, лично задетый этой анафемой, убедил духовенство и короля, что в ней содержится хула на христианство. Тогда Альфонс XI особым декретом (1336) запретил еврейским общинам читать при богослужении упомянутую молитву, под страхом штрафа в сто мараведи.

Вообще, король Альфонс XI бывал вынужден делать кое-какие уступки требованиям юдофобов. Вследствие жалоб на евреев-заимодавцев, бравших чрезмерные проценты по ссудам, король освободил христиан-должников от уплаты одной четверти таких долгов и запретил впредь ростовщические сделки вообще. В то же время он поощрял еврейское землевладение, против которого так восставали дворянские кортесы: он дозволил евреям приобрести обширные земельные участки по обеим сторонам реки Дуэро на сумму до 50 000 мараведи (1348).

§ 34. Евреи в кастильской гражданской войне

Никогда еще судьба евреев не была так переплетена с политическими и династическими переворотами в Испании, как в царствование сыновей Альфонса XI — Педро и Генриха. Король Педро IV, прозванный «Жестоким» (1350-1369), относился к евреям так, что с этой стороны едва ли заслуживал свое нелестное прозвище. Педро назначил на пост главного казначея (tesorero тауог) Самуила Галеви Абулафию, представителя толедской еврейской аристократии, и советовался с ним о государственных делах, связанных с финансами. Абулафия оправдал доверие короля: он улучшил финансы государства путем реорганизации сбора податей. Лейб-медиком и астрологом короля был Авраам Царцал. Политические противники и ревнители церкви осуждали короля за допущение неверующих к государственным должностям и презрительно называли его двор «жидовским». Кортесы в Вальядолиде ходатайствовали перед королем об упразднении автономного еврейского суда, но Педро отклонил их просьбу, сказав: «Евреи — слабый народ, и, если подчинить их общему суду, они будут терпеть постоянные обиды». Еврейский поэт Сантоб де Каррион писал на испанском языке стихи, в которых обращался к королю с поучениями и советами. Если бы король слушалея этих честных советов, он, может быть, не дошел бы до того печального положения, в котором вскоре очутился благодаря роковым семейным обстоятельствам.

Педро был единственным сыном Альфонса XI от законной его жены, но Альфонс имел еще от своей любовницы Леоноры Гусман девять сыновей, из коих старшим был Генрих де Трастамара. Этот честолюбивый принц оспаривал престол у своего сводного брата Педро и воспользовался для своих целей раздорами в королевской семье. Король Педро бросил свою молодую жену, французскую принцессу Бланку, дочь герцога Бурбонского, которую ему навязали из политических видов, и предпочел ей свою возлюбленную, красивую испанку Марию де Падилла. Началась борьба партий: одни стояли за француженку, другие — за испанку. К последней партии принадлежал казначей Самуил Абулафия, а с ним — еврейское общество, которое имело основание опасаться, что французская принцесса внесет в управление дух юдофобии, свойственный ее родине. Вельможи, принадлежавшие к французской партии, устраивали заговоры против короля. Жертвой одного из таких заговоров едва не сделался и Абулафия; его вместе с королем заговорщики заманили в крепость Торо и держали там в плену, но заключенным удалось бежать. Сочувствие евреев одной стороне в династической борьбе грозило опасноетью еврейским общинам Кастилии. Когда эта борьба приняла характер затяжной гражданской войны, общинам пришлось испытать весь ужас положения невооруженной «воюющей стороны». Впервые испытала это община столичного города Толедо. В субботу 7 мая 1355 года банды принца Генриха ворвались в город со стороны еврейского квартала, перебили там множество людей (летописец доводит число убитых до 1200) и разграбили торговые заведения, но центральные улицы «юдерии» удалось отстоять при помощи отряда рыцарей из королевской партии.

Через несколько лет пошатнулось положение человека, который невольно втянул евреев в эту политическую борьбу. Как государственный казначей, Самуил Абулафия добывал для короля деньги всеми способами, порой слишком тягостными для населения. Король его ценил, но народ роптал. Шла зловещая народная молва о министре, выколачивающем подати из населения не только для короля, но и для себя лично. Тогдашний кастильский хронист (Ayala) пишет: «Евреи пьют кровь угнетенных христиан и жаждут их добычи, забирая ее путем откупа податей. Дон Авраам и дон Самуил речами сладкими, как мед, добиваются от короля всего, что им угодно». Но счастливый временщик не замечал надвигающейся грозы. Абулафия жил с княжеской пышностью в своем толедском дворце, где ему прислуживали восемьдесят мавританских рабов. Желая увековечить свое имя, он в 1357 году построил в Толедо великолепную синагогу, стены которой были украшены арабесками с надписями во славу строителя. (Эти арабески доныне сохранились в толедском католическом соборе, перестроенном из толедской синагоги после изгнания евреев из Испании.) Заботясь о своей славе в будущем, еврейский гранд мало думал о своей безопасности в настоящем, когда кругом шипела злоба чужих и даже своих. Рассказывают, что могуществу Самуила позавидовали некоторые евреи и донесли королю, что его казначей лично обогащается на счет государственной казны. Случилось то, что часто бывало в подобных случаях между королями и их финансистами: выжав огромные суммы из населения через свой податной аппарат в лице еврейского казначея, король Педро не устоял перед соблазном опорожнить и самый этот аппарат, к которому несомненно прилипло многое из того, что годами собиралось с народа. Обыск, произведенный в доме Самуила Абулафии, обнаружил там огромные богатства: сотни тысяч монет, много ящиков с золотыми и серебряными вещами; немало ценностей было найдено в подземельях под дворцом еврейского магната. Здесь находилось состояние не одного Самуила, но и его родственников. Все они были арестованы по приказанию Педро. Самуила отправили в Севилью и посадили в тюрьму; там его допрашивали под пыткой, где еще скрыты его богатства. Измученный пыткой, Самуил умер в 1360 году, после десяти лет суетной жизни и мишурного блеска в «высшем обществе». Все богатства Самуила и его родственников поступили в королевскую казну.

Можно было опасаться, что со смертью еврейского казначея отношения между королем и еврейскими общинами ухудшатся, но этого не случилось. Став на сторону Педро в начале гражданской войны, евреи уже не могли без риска перейти на сторону бунтующего претендента Генриха де Трастамара. Жестокость короля Педро по отношению к отвергнутой жене Бланке, убитой по его внушению в тюрьме, дала повод партии Генриха усилить агитацию в стране и в соседних государствах. В Кастилии одним из агитационных средств служили «друзья» Педро, евреи. Распускались слухи, будто два еврея причастны к убийству королевы Бланки (многие из распространившихся тогда небылиц нашли свой отголосок в позднейших французских романсах о трагедии бурбонской принцессы). Чтобы сделать короля еще более ненавистным, пущена была в ход басня, будто сам Педро — сын еврея. Рассказывали, что отец короля, Альфонс XI, сердился на свою жену за то, что она ему рожала все девочек, а не мальчиков. Однажды королева, родив снова девочку и боясь гнева своего супруга, тайно подменила новорожденную, при помощи бабки, чужим мальчиком, взятым у одного еврея, и этот-то мнимый королевич достиг потом престола под именем Педро. Подобные выдумки сильно влияли на ход династической борьбы. Генрих дразнил кастильцев тем, что над ними царствует еврей, и в подтверждение этого ссылался на поддержку, которую евреи оказывали Педро в гражданской войне.

А евреи действительно стояли на стороне короля, так как претендент Генрих опирался на враждебную им клерикальную партию. При осаде городов войсками претендента еврейские общины оборонялись и отказывались отворять ворота осаждавшим, за что при успехе последних платились жизнью или имуществом. В Бирвиеске, близ Бургоса, где евреи защищались против осаждавших, была истреблена после падения города вся еврейская община, состоявшая из двухсот семейств. В самом Бургосе, столице старой Кастилии, совещались между собой три группы жителей — христиане, евреи и мусульмане — о том, сдать ли город приближающемуся войску Генриха или защищаться. Христиане под влиянием архиепископа решили сдаться, к ним присоединилось небольшое мусульманское население, евреи же колебались, но выговорили себе право, в случае несогласия с общим решением, оставить город и выселиться в Арагонию или Португалию. Город был сдан затем с общего согласия (1366) — и тем не менее Генрих наложил на еврейскую общину большую контрибуцию, для уплаты которой ей пришлось продать даже орнаменты свитков Торы в синагогах. На время королю Педро удалось, при помощи отрядов английского «черного принца» и гранадского эмира, вытеснить своего противника из ряда городов, но при переходе городов из рук в руки большей частью страдали евреи. Община Бургоса была вторично обложена контрибуцией в миллион мараведи, на этот раз за дозволение остаться в городе. Местами само христианское население расправлялось с евреями, разрушая их синагоги и грабя имущество (Вальядолид).

Наконец наступила развязка долгой гражданской войны (1369). Войска Генриха осадили Толедо. Евреи вместе с христианским населением отчаянно защищали город, претерпевая все муки голода[35]. Но теперь они сражались уже за проигранное дело. В марте того же года Генрих одержал решительную победу над своим противником у Монтиеля. Встретив ненавистного ему Педро, Генрих воскликнул: «Вот этот иудей, сын блудницы, называющий себя царем Кастилии!» По требованию вождя французского отряда он велел обезглавить несчастного короля. Узнав об этом, папа Урбан V сказал: «Верующие могут только радоваться смерти такого тирана, который возмутился против церкви и покровительствовал евреям и сарацинам».

§ 35. Успехи клерикальной реакции

Достигнув власти, Генрих II (1369-1379) стал мстить евреям за их приверженность к Педро тем, что взимал с еврейских общин, уже разоренных во время междоусобицы, новые контрибуции. Взыскание контрибуции сопровождалось в Толедо возмутительными насилиями: продажей последнего скарба бедняков, тюремным заключением, пытками и даже продажей в рабство неимущих плательщиков. Клерикальная партия и дворянство могли теперь с большим успехом, чем прежде, осуществлять свой план социальной деградации еврейства. Собравшиеся в Торо кортесы (1371) требовали следующих мер обуздания «дурного и дерзкого племени»: не допускать евреев к почетным должностям при короле или грандах, не отдавать им откупа налогов и пошлин, заставлять их жить отдельно от христиан и носить установленный знак на верхнем платье, запретить им появляться на улицах в дорогих одеждах, ездить верхом на мулах и называться христианскими именами. Король удовлетворил некоторые из этих требовании: он запретил евреям называться христианскими именами и обязал их носить отличительный знак на одежде. Последнее распоряжение было особенно тяжело для кастильских евреев, привыкших к некоторой гражданской свободе, и они, по-видимому, не подчинились ему. Генрих II причинил также материальный ущерб евреям-кредиторам, освободив их христианских должников от уплаты одной трети заемного капитала.

Дальше, однако, король не шел в своих репрессиях. Он слишком хорошо понимал важную роль евреев в экономической жизни страны, чтобы допустить их до бесправия и полного разорения. Вдобавок он, как и его предшественники, нуждался в услугах еврейских финансовых агентов. На протест кортесов против назначения евреев на должности по финансовому ведомству он возражал, что идет по стопам своего родителя Альфонса XI и его предков, державших на государственной службе евреев. Генрих II назначил генеральным сборщиком податей в Кастилии севильского еврея Иосифа Пихона; другой образованный севильянец, Самуил Абраванель, имел также значительное влияние при дворе.

Было ли от этого легче еврейской массе? Еврейские сановники в Испании давно уже утратили добродетели своих славных предшественников, вроде Хасдан ибн-Шапрута и Самуила Ганагида. Новые сановники заботились главным образом о том, чтобы жить богато, наряжать своих жен и детей и вообще уподобиться кастильским грандам. Они не замечали, что таким поведением они только возбуждают зависть и ненависть в христианском населении, которое говорило: «Вот как евреи обогащаются, скоро они превратятся в грандов!» Быстрое обогащение отдельных лиц, достигавшееся не всегда честными путями, ставилось в вину всей еврейской массе. Вот как изображает тогдашнюю денежную аристократию писатель следующего поколения, Соломон Алами, в своем «Обличительном послании» (Igeret ha’mussar, 1415 г.): «Нечестно жили многие представители нашего общества, знатные, игравшие роль вождей (еврейства) при дворах королей. Короли возвышали их, назначали на царскую службу и отдавали в их руки ключи от своих сокровищ, а эти богачи возгордились, забыв прежнюю бедность и унижение. Они стали строить себе дворцы, запрягали в свои карета больших и красивых мулов, жены и дочери их стали одеваться как знатные дамы и блистать своими нарядами. Эти люди относились с презрением к науке, труду, ремеслу, а возлюбили безделье, чванство и блеск... Они завидовали друг другу, клеветали друг на друга перед королями и вельможами, не замечая, что сами себя губят этим и что горький конец ждет их... Маленьких же людей они обирали и грабили. Они думали только о том, как бы с себя сбросить бремя податей и возложить его на бедных. Своим поведением они уронили свое достоинство в глазах врагов, которые задались целью свалить их и изгнать с позором из дворцов королей и вельмож».

Это честное свидетельство современника бросает свет и на прежнюю судьбу еврейских царедворцев, и на новую трагедию, героем которой сделался главный сборщик податей Иосиф Пихон. Если прежние финансисты, вследствие придворных интриг или действительных злоупотреблений по службе, теряли доверие королей и кончали жизнь в тюрьме, то Пихон погиб от рук самого еврейского общества. Непопулярность Пихона среди его соплеменников была, вероятно, вызвана жестокостью его агентов по сбору податей, в особенности при взимании упомянутых военных контрибуций. Враги Пихона донесли королю Генриху, что главный сборщик присваивает себе казенные деньги. Король велел арестовать своего финансиста и наложить на него огромный штраф, но вскоре простил его и поставил на прежнюю должность. Тогда Пихон из мести учинил какой-то донос на еврейское общество. Узнав об этом, раввинский суд в Севилье, где Пихон числился членом еврейской общины, признал его «малсином» (предатель, доносчик) и, на основании предоставленной общине автономии, приговорил виновного к смерти. Это было в год смерти покровителя Пихона, Генриха II. Новый король Иоанн I короновался в Бургосе, когда ему подали для утверждения приговор раввинского суда. Не успев вникнуть в дело, король подписал приговор. В сопровождении уполномоченных раввинского суда полицейские агенты в Севилье явились в дом Пихона и убили его на месте. Узнав потом о подробностях самосуда и выслушав объяснения сторонников Пихона, король велел казнить еврейского судью и отрубить руку севильскому алгвасилу, полицейскому агенту, виновному в убийстве.

Случай этот имел и общие последствия. Король Иоанн отнял у раввинов право разбирать уголовные дела и приговаривать членов своих общин к смерти, изувечению или изгнанию. Этого требовали кортесы в Сориа (1380). Кортесы в Вальядолиде настаивали еще, чтобы у еврейских общин отнято было также право иметь свой собственный гражданский суд и выборных судей, алкалдов, но король отказался наложить руку на эту основу еврейской автономии. Он отклонил также ходатайство о запрещении евреям заниматься кредитными операциями и об отказе кредиторам в судебной защите по искам их к христианам. За то король вынужден был уступить дворянско-клерикальной партии в требовании, которое было отклонено его отцом Генрихом: он согласился впредь не назначать евреев на должности финансовых агентов или откупщиков податей (1385). С тех пор при кастильском дворе действительно стали реже встречаться евреи в звании «алмохарифов». Некоторые уступки сделал еще Иоанн духовенству: он запретил евреям жить в одних жилищах с христианами, держать христианских нянек или кормилиц, обращать в свою веру даже мавров и, наконец, читать молитву-анафему, на которую когда-то донес ренегат Авнер-Альфонс. Клерикализм пускал все более глубокие корни в кастильском обществе.

Католические священники добились разрешения вызывать еврейских ученых на публичные диспуты по вопросам веры. Такие публичные состязания происходили при неравных для сторон условиях: священники могли перетолковывать верования иудаизма в самом обидном смысле, между тем как раввины не смели свободно критиковать догмы христианства, боясь возбудить гнев власть имущих или ярость народа. Христианское духовенство обыкновенно поручало крещеным евреям вести споры о вере с их бывшими единоверцами, и в таких случаях диспут превращался в публичный суд над иудейством с ложными обвинениями, как это было раньше во Франции и Арагонии. В Кастилии тогда особенно отличался по части миссионерских турниров «новообращенный» Иоанн из Вальядолида (Johannes Conversus). В Бургосе он вел диспут с евреями в присутствии архиепископа Толедского; в Авиле диспут происходил в католической церкви, в присутствии членов еврейской общины, многих христиан и мусульман (1375). Со стороны евреев выступил против Иоанна Моисей де Тордесиллас, знаток не только еврейского, но и христианского богословия. Моисей впоследствии обнародовал содержание диспута в книжке, озаглавленной «Эзер гаэмуна» («Помощь вере») и послал ее для руководства диспутантам в толедской общине. При этом он советовал им воздерживаться в религиозных спорах от резких выражений, ибо «христиане обладают силой и могут ударом кулака заставить правду молчать». Кардинал Педро де Луна, который позже сделался папой под именем Бенедикта XIII, вел прения о догме искупления с теологом Шемтовом Шапрутом. Живя в Таррагоне, резиденции арагонского архиепископа, где неоднократно происходили съезды духовенства, Шемтов написал обширную апологию иудаизма под названием «Эвен Бохан» («Пробный камень»). «Многие из наших единоверцев, — говорит он в предисловии к этой книге, — выходят из нашего общества (принимают крещение) и преследуют нас, препираясь с нами и приводя доводы в пользу их (христианской) веры из разных стихов Писания и талмудической Агады. Эти люди расставляют нам сети, чтобы унизить нас в глазах христиан, хозяев наших. С другой стороны, многие ученые из христиан хотят диспутировать с нами». Для предохранения еврейских диспутантов от сетей противников Шемтов сочинил свою апологию (1380 г.).

Так постепенно внедрялся дух вероисповедной вражды в испанском обществе. Агитация доминиканцев действовала здесь медленно, но верно. Клерикальная реакция, как червь, подтачивала устои общественного строя Кастилии, отбрасывая страну далеко назад, к мрачной эпохе вестготов. Последствия этого поворота дадут себя знать в Испании к концу XIV века в ряде катастроф, напоминающих ужасы крестовых походов Средней Европы.

§ 36. Арагония, Наварра, Португалия

В Арагонии XIV века не было той высокофинансовой политики, которая в Кастилии вовлекала евреев в борьбу политических партий и сословий. Арагонские короли не держали при своем дворе еврейских финансистов в качестве откупщиков или генеральных сборщиков податей с титулом «главных казначеев» и фактическими полномочиями министров финансов. Они больше считались с основным церковным каноном, запрещавшим ставить еврея в положение, дающее ему власть над христианами. Тут продолжалась система, установленная в XIII веке королем Яковом I и его преемниками. Короли непосредственно сносились с еврейскими «алхамиями» и вели с ними финансовые дела хозяйственным способом: брали всевозможные подати, получали авансы и займы в счет будущих податей, широко торговали правом помилования («ремиссии») и всякими привилегиями для отдельных лиц и целых общин. Когда однажды епископ Таррагоны воспротивился взиманию чрезвычайной контрибуции с евреев его епархии, король Яков II (1291-1327) напомнил ему, что все евреи в Каталонии составляют собственность королевской казны (res propria camerae nostrae), совершенно в духе германских императоров. Этот король довел систему опеки до того, что вмешивался в общинные выборы, в денежные споры и даже в семейные дела «своих евреев». Так как с приращением еврейского населения росли королевские доходы, то Яков II охотно допускал в Арагонию французских изгнанников 1306 года. Уже в августе этого года он разрешил барселонской общине принять 60 семейств изгнанников, а затем допускал эмигрантов и в другие города. В качестве владельца французского города Монпелье Яков II поделил с французским королем Филиппом Красивым доход от продажи конфискованных последним еврейских домов (1307). Однако в своих арагонских владениях он не допускал ни произвола властей, ни эксцессов толпы. Во время «крестового похода» пастухов, опустошавших в 1320 году еврейские общины Франции, банды фанатиков проникли в соседнюю Арагонию и разгромили там еврейские общины в городах Яка и Монтклюс, где вырезали почти всех евреев. Опасность грозила и другим городам, но инфант Альфонс быстро подавил это движение и изгнал из страны французских головорезов. Многие еврейские беглецы из Франции разместились в имениях арагонских феодалов. Труднее было остановить безумное народное движение в 1348 г., когда вместе с чумой, известной под именем «черная смерть», в Испанию проникла из других стран Европы юдофобская зараза в виде басни об отравлении воды евреями. В Барселоне уже началось избиение евреев, с трудом прекращенное городскими властями (май 1348). Сильнее пострадали другие общины Каталонии: Лерида, Терона, Таррагона Сервера, где сотни евреев пали от рук обезумевших христиан и еврейское имущество было разграблено. Катастрофа была, по-видимому, локализована в Каталонии и не распространилась на прочие провинции.

Арагонские правители, как уже сказано, не имели при себе еврейских финансовых агентов с функциями «главных казначеев», как в Кастилии, но еврейские чиновники на менее заметных постах у них были. Очень часто упоминаются в королевских актах еврейские придворные врачи, толмачи и дипломатические агенты, посыпавшиеся с поручениями к мавританским царям Гранады и Марокко. Были привилегированные лица и из богатого купечества или услужливых главарей общин. Но все это делалось так, чтобы не вызывать нареканий со стороны католического духовенства. Арагонские короли Альфонс IV и Педро IV (1327-1380) формально соблюдали церковные каноны относительно евреев. Они часто напоминали в своих приказах о том, что евреи обязаны носить, «для отличия их в публичных местах», особый плащ (сара) или кружок цветного куска на верхней одежде. Только придворные врачи, переводчики и дипломатические агенты освобождались от ношения такого клейма. Король Санчо в Майорке разрешил крупным коммерсантам, разъезжающим по стране, не носить отличительного знака, так как это связано для них с неприятностями и даже опасностью, «ввиду почти всеобщей неприязни к евреям» (1323). Папская «инквизиция для искоренения ересей» зорко следила за тем, чтобы выкресты из евреев не возвращались в прежнюю веру, и заставляла королей запрещать всякое общение таких лиц с их прежними единоверцами. Инквизиторы нередко тянули в свой страшный трибунал евреев, обвиняемых в «совращении» христиан или в сожительстве с христианками, и присуждали виновных к смерти и конфискации имущества, но король в таких случаях обыкновенно миловал осужденных или смягчал наказание, конечно, за определенный выкуп. Братья-проповедники из доминиканского ордена читали свои миссионерские проповеди в еврейском квартале, часто в синагогах, и король обязывал евреев слушать эти проповеди; только в тех случаях, когда миссионеры говорили в церквах, где еврейские слушатели могли подвергаться оскорблениям со стороны христиан, король освобождал их от этой повинности. При слушании обязательных проповедей евреи обязывались также отвечать на вопросы проповедников. Когда в роли миссионеров выступали выкресты, евреи не могли удержаться от обидных выражений по адресу ренегатов, но против таких оскорблений принимались строгие меры: нельзя было называть новообращенного «перебежчиком» (tornado). Как в Кастилии, клерикализм усиливался и в Арагонии. Посеянное доминиканцами ядовитое семя даст и здесь кровавые ростки к концу века.

Против этого напора враждебных сил извне арагонское еврейство защищалось своей широкой организацией автономных общин, установившейся еще в XIII веке, В 1354 г. была сделана попытка создать союз общин всех частей королевства: провинций Каталонии, Валенсии, Арагона и Балеарских островов. На съезде делегатов первых двух провинций в Барселоне цель союза была формулирована так: защищать евреев против враждебных им законов правительства и духовенства, против произвола чиновников и эксцессов толпы, бороться против доносчиков, которые постоянно шантажировали еврейские общины и часто причиняли им великие бедствия, регулировать внутреннюю жизнь в общинах. По неизвестным причинам этот проект национальной концентрации не осуществился, к великому ущербу для арагонского еврейства, которому скоро предстояли тяжкие испытания.

Тревожные моменты переживали еврейские общины полуиспанской и полуфранцузской Наварры. Управляемая со второй половины XIII века королями из французской династии, Наварра часто испытывала потрясения метрополии. Еврейские общины в Памплоне, Туделе, Эстелле и других городах стонали от реквизиций набожного Людовика IX и жадного Филиппа Красивого. Тем не менее число евреев в Наварре росло и особенно увеличилось вследствие притока французских изгнанников 1306 года. Но из Франции туда шли также те темные силы, которые несли гибель еврейству. Оттуда проникли в Наварру безумные орды пастухов и опустошили цветущую еврейскую общину Туделы (1321). В 1328 г. в Наварре наступило междуцарствие, во время которого разгоревшиеся народные страсти были направлены францисканскими монахами против евреев. В городе Эстелле буйная толпа окружила еврейский квартал. Заперевшиеся в нем евреи отчаянно защищались, но на подмогу городским погромщикам явились толпы крестьян из окрестных деревень, и квартал был взят. Все еврейские дома были сожжены, и жители вырезаны. Погромы в меньших размерах происходили в некоторых других городах. Живший в Эстелле известный талмудист Менахем бен-Зерах, член переселившейся в Наварру семьи французских изгнанников, рассказывает следующее о пережитом в Эстелле. «Когда умер король французский, властвовавший в Наварре, восстали жители страны и решили истребить всех евреев в этом королевстве. Они убили в Эстелле и других местах около 6000 евреев. Отец мой, мать и мои четыре младших брата пали святыми мучениками за единство имени Божия — пусть Бог взыщет за их кровь! Мне одному удалось бежать из дому. Я был избит и покрыт ранами, ибо двадцать пять злодеев били и истязали меня, и я валялся нагим среди трупов от сумерек до полуночи 23-го Адара (6 марта). В полночь пришел один рыцарь, приятель нашей семьи, извлек меня из кучи трупов, привел в свой дом и приютил меня. В Наварре воцарился новый король, и мы, дети убитых, возопили к нему, требуя возмездия за пролитую кровь наших отцов, но мы ничего не успели». На самом деле новый король самостоятельной Наварры (Филипп III, граф д’Эврэ) сначала велел арестовать подстрекателей-монахов и наложил штраф на города, где происходили погромы, но впоследствии помиловал всех погромщиков и снял штрафы, не желая ссориться из-за евреев с христианским населением. Из выморочного имущества убитых еврейских семейств король составил себе порядочное состояние, а у оставшихся в живых брал большие подати за «покровительство». Так постепенно беднели еврейские общины Наварры, и к концу XIV века численность их сильно сократилась.

В дальнем углу Пиренейского полуострова, в Португалии, росла в это время еврейская колония, положение которой напоминало лучшие времена Кастилии. С самого возникновения самостоятельной Португалии в XII веке еврейская колонизация поощрялась там королями бургундской династии, постигшими секрет управления при помощи еврейских финансистов. Евреям давались обычные «привилегии» и права общинного самоуправления, а получались от них разнообразные подати и, кроме того, важные услуги в форме финансирования казны откупщиками податей и банкирами. Отсюда обычное недовольство двух антагонистов королевской власти, дворянства и духовенства, которые жаловались на чрезмерное усиление еврейского элемента, противное духу христианского государства. В течение всего XIII века португальским королям приходится лавировать между интересами государственного хозяйства и требованиями сословий. Короли Санчо II (1223-1245), Альфонс III (1246-1279) и Дионисий (1279-1325) получают от римских пап и местных епископов выговоры за то, что они дают иноверным фискальным агентам власть над христианами, что они не понуждают евреев носить особый знак на одежде и т.п., но короли обращали мало внимания на эти упреки. В то время евреи действительно приобрели некоторое влияние на ход государственных дел. В Португалии была изобретена оригинальная система, составлявшая комбинацию кастильской и арагонской систем: король назначал одного финансиста и «главным раввином» (rabbi tor), и государственным казначеем. В качестве начальника еврейских общин этот чиновник отвечал за правильное поступление податей от них, а в качестве казначея заведовал сбором податей и государственными финансами вообще. Королевский раввин имел контроль над еврейским самоуправлением: он утверждал в должностях избираемых общинами раввинов и судей. К началу XIV века еврейские общины в Португалии были организованы во всех значительных городах. Кроме столицы, Лиссабона, автономные общины существовали в городах Сантарем, Опорто, Эвора, Фаро, Коимбра, Алькасар, Браганца и в других местах (всего около сорока пунктов). Почти везде евреи жили в особых кварталах или «юдариях» (judarias).

Из португальских королей серьезно считался с требованиями клерикалов только Альфонс IV (1325-1357). Он запретил евреям показываться в публичных местах без отличительного знака: куска желтой материи в форме шестиконечной звезды, прикрепленной к шляпе или плащу. Вместе с тем он настолько дорожил этими подданными со «знаками отличия», что запретил состоятельным из них выезд из страны. Следующие короли снова вернулись к политике, которую в клерикальных кругах называли «юдофильской». Король Педро I (1357-1367), рыцарь справедливости и правосудия в народных легендах, назначил своим лейб-медиком и вместе с тем главным раввином лиссабонского врача Моисея Наварро. При его преемнике Фердинанде I (1367-1383) королевским казначеем состоял финансовый делец дон Иуда, который по поручению короля совершил сомнительную операцию: перечеканку прежних монет с уменьшением их веса, что принесло большую прибыль королевской казне, но восстановило народ против двора и еврейского казначея. Местами происходили нападения на евреев — конечно, неповинных в проделках ловкого придворного агента. Вскоре вопрос о придворных евреях встал на очередь как вопрос общей политики и даже сыграл некоторую роль в династическом конфликте между Португалией и Кастилией.

Когда Фердинанд I умер без наследника и в управление временно вступила его вдова Леонора, крайне непопулярная в стране, представители города Лиссабона предъявили ей ряд требований, из которых одно относилось к евреям: удалить их от общественных должностей, «как того требуют канонические и гражданские законы». Королева-регентша ответила, что она уже предупредила желание народа и уволила от должностей казначея Иуду и нескольких сборщиков податей из евреев. На самом же деле Леонора не расставалась с Иудой, который был ее финансовым агентом. Советником ее был также другой богатый еврей из приближенных ее мужа, Давид Негро. В это время должен был решиться вопрос о наследнике престола. Соперничали два претендента: незаконный сын короля Педро, рыцарь Иоанн де Авис, и кастильский король Иоанн I, женатый на Беатрисе, дочери Леоноры. Народ стоял на стороне первого претендента, не желая подчинить Португалию кастильцам; Леонора же и часть аристократии держали сторону ее зятя Иоанна Кастильского. Гнев лиссабонского населения против королевы, желающей предать страну иноземцам, вылился в возмущение против ее еврейских советников. Толпа уже готовилась учинить погром в «иударии» столицы, ограбить богатых евреев и добычу отдать своему избраннику, рыцарю Иоанну, но усилиями последнего погром был предотвращен. Леонора и ее советник Иуда бежали из города, и регентом был объявлен Иоанн Португальский. Между обоими Иоаннами началась война. Тем временем поселившаяся в Кастилии Леонора рассорилась со своим зятем. В ссоре были замешаны и евреи. Желая завести в своей стране должность раввина-фискала, кастильский король Иоанн I, по просьбе своей жены Беатрисы, назначил на эту должность прибывшего из Португалии Давида Негро; Леонора же желала, чтобы на этот пост был назначен ее любимец Иуда. Скоро стало известно, что Леонора замешана в тайном заговоре против жизни кастильского короля, и она была сослана в монастырь. Давид Негро, содействовавший раскрытию заговора, остался при дворе Иоанна Кастильского, который после неудачной войны должен был отказаться от португальской короны. Королем Португалии был провозглашен Иоанн де Авис, который оказался правителем гуманным, справедливым также по отношению к евреям. Так повторилась и в Португалии картина, знакомая нам из времен династической борьбы в Кастилии.

§ 37. «Священная война» 1391 года

К концу XIV века клерикальная реакция сделала такие успехи в Испании, особенно в Кастилии, что творцы ее могли уже приступить к решительным действиям. Юдофобы из духовенства пугали общество призраком «еврейской опасности»: рост еврейского богатства и политическое влияние еврейских финансистов грозят будто бы самому существованию христианских государств в Испании, которые после долгой борьбы освободились от господства мавров, но не от влияния оставшихся в стране мавров и евреев; чтобы укрепить национально-христианский тип государства, нужно поднять внутреннюю «священную войну», с лозунгом очищения страны от обоих иноверных элементов. С маврами, однако, воевать было трудно: у них за спиной свое Гранадское царство, а дальше — Марокко и берберийские племена, умеющие делать священную войну по-своему. Легче объявить войну евреям, в форме ультиматума: крещение или смерть! Некогда крестоносцы Средней Европы успели там больше вырезать, чем крестить евреев, но в Испании можно добиться большего успеха: здесь евреи менее религиозны и менее обособлены от христиан, а вдобавок более состоятельны, больше дорожат благами жизни, и под угрозой смерти многие из них могут согласиться на крещение. Если так систематически действовать, то и «еврейская опасность» исчезнет, и стан верующих усилится притоком новых сил.

Таков был план действия клерикальных заговорщиков, которые за сто лет до создания всеиспанской инквизиции усвоили ее идею: единой, однородной христианской Испании, очищенной от евреев, мавров и еретиков. Во главе кастильских пропагандистов этой идеи стоял страстный фанатик, архидиакон и официал епископства в Севилье, Ферранд Мартинес. В течение ряда лет, со времени участия евреев в кастильской гражданской войне, Мартинес вел систематическую агитацию против них в своих церковных проповедях. Он бросал в массу зажигательные слова: евреи господствуют в Испании, они богатеют от сбора и откупа податей, подчиняют себе всех христиан, от короля до раба, везде сеют свое лжеучение и скоро превратят церкви в синагоги; необходимо уничтожить этих врагов Христа и добиться того, чтобы синагоги превратились в церкви. Открыто проповедовались насилие и террор. Во время одного крестного хода Мартинес приказал следовавшей за ним толпе избить тех евреев, которые осмелятся показаться на улице по пути процессии. Он не раз высказывал мысль, что было бы хорошо разрушить все синагоги Севильи. Представители еврейской общины в Севилье часто жаловались на эти опасные подстрекательства королю Генриху II и его преемнику Иоанну I; короли запрещали Мартинесу возбуждать народные страсти и грозили ему карами, но он с упорством маньяка продолжал свое дело, оправдываясь тем, что исполняет свой евангельский долг, обличая неверующих. Так он говорил пред севильским судом, куда его привлекла к ответу еврейская община (1388), и тут же повторил, что разрушение синагог он считает богоугодным делом. Слабый король Иоанн I вел себя в этом деле нерешительно: он хвалил усердие архидьякона-подстрекателя и в то же время запрещал чинить насилие евреям: он хотел насытить волка и сохранить овец. Честнее поступил севильский архиепископ Барросо: он уволил Мартинеса от должности официала и лишил его права проповедовать в церкви (1389).

Но скоро обстоятельства сложились благоприятно для клерикального демагога. Архиепископ и король умерли в один год (1390). Мартинес, по выбору сочувствующих ему священников, стал исполнять обязанности заместителя архиепископа. В регентстве, управлявшем Кастилией именем малолетнего короля Генриха III, участвовала королева-вдова Леонора, при которой Мартинес раньше состоял духовником. Тут для агитации безумного фанатика открылось широкое поприще. Мартинес разослал духовным чинам севильской епархии циркуляр с требованием «разрушать до основания синагоги, где враги Бога и церкви совершают свое идолослужение», и доставлять ему в виде трофеев утварь разрушенных синагог. 15 марта 1391 года он произнес зажигательную речь на площади Севильи, при огромном стечении народа. Он прямо подстрекал христиан к нападению на евреев. Толпа уже бросилась к еврейскому кварталу, но городские власти остановили ее и прекратили начавшийся погром. По приказанию полицмейстера (alguacil) были схвачены двое предводителей шайки громил и подвергнуты публичному бичеванию. Это еще больше разъярило толпу и ее вдохновителя Мартинеса, который продолжал свою преступную агитацию, организуя силы для нового нападения. Оно совершилось спустя три месяца после первой попытки, и на этот раз с полным успехом для армии убийц и крестителей. В Севилье христиане, словно по уговору, сбежались в одно утро к «иудерии», подожгли ее и принялись убивать и грабить обитателей (6 июня). Около 4000 евреев было убито, многие взяты в плен и проданы в рабство арабам; остальные же, чтобы избавиться от смерти, позволили совершить над собой обряд крещения. Цветущая древняя община, насчитывавшая около шести тысяч семейств, была сразу уничтожена, синагоги были разрушены или обращены в церкви. В числе принявших католичество был бывший сановник при дворе Генриха II, Самуил Абраванель, который при крещении принял имя Иоанн де Севилья (впоследствии он переселился в Португалию и вернулся в иудейство).

Севильская резня подала сигнал к повсеместному нападению на евреев. В Севилье сходились все нити клерикального заговора, отсюда давались боевые приказы и тактические указания. Щадить желающих креститься и убивать упорных — таков был главный завет «священной войны». Повсюду соблюдалась эта тактика, но в угоду толпе и в награду за ее труды ей позволялось также грабить имущество евреев, в качестве военной добычи[36]. В городах севильского округа повторились сцены метрополии. В другом историческом центре еврейской Испании, Кордове, творились худшие ужасы, чем во время нашествия Альмохадов: сожжена «иудерия» с ее великолепными древними зданиями и товарными складами; 2000 трупов мужчин, женщин и детей валялись грудами на улицах, в домах и разрушенных синагогах, а рядом слонялись люди с убитыми душами — отрекшиеся от веры отцов. Через две недели после севильской резни очередь дошла до столичной общины Толедо (17 Таммуза). Здесь раввины первые пошли на смерть ради «освящения имени Божия»: между прочим, погибли потомки знаменитого талмудиста Роша. Но было очень много и малодушных, принявших крещение. В Бургосе особенно велико было число этих невольных дезертиров. Такие сцены повторились во многих других городах Кастилии. Около семидесяти общин были разгромлены.

Из Кастилии антиеврейское движение перекинулось в Арагонию, куда для этой цели прибыли эмиссары из главного штаба, Севильи. Предупредительные меры правительства всегда были неуспешны. В городе Валенсия христианская чернь ворвалась в юдерию с камышовыми крестами и кричала: «Вот придет Мартинес и всех вас окрестит!» (9 июля). Евреи оказали сопротивление, заперли входы в свой квартал, а из ворвавшихся буянов убили несколько человек. Тогда раздался клич: «Евреи убивают христиан!» — и христианские монополисты убийства хлынули в еврейский квартал, разрушили его и убили тех, которые не успели бежать или не согласились принять крещение. Погромщики устремились также к «морерии», кварталу мавров, но тут войска оттеснили их. Скоро очередь дошла до каталонской столицы Барселоны. Здесь евреи заперлись в крепости, заручившись покровительством местного губернатора и рыцарей. Но разъяренная чернь возмутилась против власти, осадила крепость и, наконец, взяла ее при помощи крестьян, съехавшихся из окрестных деревень. Потеряв надежду на спасение, многие евреи закалывали себя кинжалами или бросались с крепостной башни вниз и разбивались, другие в отчаянии бросились на врагов и погибли в неравной борьбе, остальные изменили своей вере; лишь немногим удалось спастись бегством (8 августа). Здесь пал мучеником за веру единственный сын философа Хасдая Крескеса, и отец в своем описании катастрофы замечает: «Я отдал в жертву чистого агнца, моего единственного сына». В Каталонии пострадали еще общины Героны и Лериды, но в собственной Арагонии уцелели почти все общины, ибо королевские власти и феодалы энергично защищали свою «еврейскую собственность».

Погромная волна докатилась и до острова Майорки. В главном городе острова, Пальме, зверски убивали евреев и даже разрушали дома тех сердобольных христиан, которые давали у себя убежище несчастным. Многие евреи заперлись в городской крепости и оттуда, с разрешения губернатора, ночью пробрались на берег и бежали на кораблях в Северную Африку.

Беженцы из Кастилии нашли временный приют в соседней Португалии. Здесь население не было подготовлено к истреблению людей во имя религии любви. Вдобавок главный раввин Португалии, Моисей Наварро, лейб-медик короля Иоанна, представил ему папскую буллу, запрещающую убивать и насильственно крестить евреев, и король разослал эту буллу для оглашения во всех городах.

Таким образом, летом 1391 года испанские евреи переживали такие же ужасы, как их предки на берегах Рейна летом 1096 года. Вызванное проповедью Мартинеса движение представляло собой настоящий крестовый поход, направленный против иноверцев внутри страны. Испанские евреи дождались своего венца мученичества, но они не были так подготовлены к этому, как их германские братья. Немецкие евреи при таких катастрофах чаще жертвовали жизнью и лишь в единичных случаях принимали для вида веру насильников, от которой тотчас по уходе врагов публично отрекались. В Испании же число «обращенных» (conversos) было значительно больше числа павших мучеников: полагают, что оно достигло нескольких десятков тысяч. Здесь под ножом убийцы многие соглашались идти в христианскую купель и признать чуждый символ веры, с тем чтобы по миновании опасности возвратиться к вере отцов. Часть их так и сделала, бежав немедленно от надзора сыщиков церкви в другие страны. Но очень многие, дорожа своим временным спокойствием, оставались официально под маской навязанной им религии. Они не предвидели, какую страшную участь они готовили себе и своим детям. Находясь под бдительным надзором католического духовенства, эти «невольники» христианства («а ну сим») должны были для виду исполнять церковные обряды и могли только втайне соблюдать важнейшие законы своей наследственной веры. Эта раздвоенность будет служить для них источником непрестанных мук и тревог и приведет к трагедии «марранства», а затем к ужасам инквизиции.

§ 38. Раввинизм и консервативная философия (Крескес)

В области духовной культуры предыдущий XIII век протекал в Испании под знаком Маймонида, в смысле положительного или отрицательного отношения к его учению. Столетняя борьба консерваторов со свободомыслием, окончившаяся известной раввинской анафемой 1305 года, дала перевес консервативному направлению. И XIV век протекает уже под знаком умственной реакции. Раввиним стремится усилить национально-религиозную дисциплину в стране, где налицо были все данные для ассимиляции: общий разговорный язык (евреи в ту эпоху говорили по-испански и частью еще по-арабски, хотя в литературе они употребляли свой национальный язык), сближение между евреями и христианами в высших классах общества и усвоение многих нравов окружающего населения. Симптоматично было то, что в самом начале века (1305) занял место главного раввина в кастильской столице Ашер бен-Иехиель (Рош), выходец из Германии и типичный представитель германского раввинизма, противник философии и светских наук. В центре ассимиляции, где синоды и кортесы должны были запрещать евреям называться испанскими именами, пришелец с севера принялся насаждать порядки замкнутого германского гетто. Широкая судебная автономия раввинов давала им возможность строго карать членов общины, провинившихся в вольнодумстве или вольном поведении. Когда влиятельный при дворе кордовец Иегуда ибн-Вакар спросил Роша, как поступить с человеком, который произнес какую-то богохульную фразу по-арабски, суровый раввин ответил, что ему следовало бы вырезать язык. Одной еврейке, обвиненной в сожительстве с христианином, раввинский суд приказал отрезать нос, и на запрос того же Вакара о мотивах этого решения Рош ответил: «Приговор правилен: пусть она (грешница) потеряет привлекательность для своих любовников!» В данном случае само правительство, передавшее дело в еврейский суд, было заинтересовано в строгом наказании, так как сожительство еврейки с христианином считалось преступлением и по канонам церкви.

Борьба со свободомыслием образованных людей велась успешнее, чем борьба с вольными нравами как следствием бытовой ассимиляции высших классов общества. Херем 1305 года изгнал светскую науку и философию из школы, где теперь стал господствовать талмудизм. Не удалась попытка Маймонида поставить предел разливу «моря талмудического» с целью дать место свободным наукам. Рош, его сыновья и многочисленные ученики создали в Испании сеть иешив германского типа, в которых широкий синтез Маймонида был заменен мелочным схоластическим анализом. К исследованиям и «респонсам» законоведов предыдущего века, вроде Рашба, прибавились галахические выводы Роша («Писке га-Рош») и его школы. Накопилась такая масса законотолкований и решений авторитетных раввинов, что понадобилась новая кодификация действующего еврейского права, с дополнениями к кодексу Маймонида. В XIV веке развивается литература «собирателей выводов и решений» (Poskim). Наиболее систематическим произведением этой литературы был кодекс «Турим» («Ряды»), составленный сыном Роша, Яковом б. Ашер (ум. в 1340 г.). В этот кодекс не вошли государственные, аграрные и храмовые законы, связанные с пребыванием народа в Палестине и представляющие только теоретический интерес, но зато прибавлено многое к действующему праву на основании раввинских решений и народных обычаев. Обширный кодекс «Турим» состоит из четырех частей. В первой («Орах-хаим») изложены правила богослужения, субботы, праздников и постов; во второй («Иоредеа») — законы о пище, убое скота и домашнем обиходе; в третьей («Эвен-эзер») — семейное право и законы о браке и разводе, а в четвертой («Хошен-мишпат») — гражданское и уголовное право. Обрядовая часть кодекса «Турим» значительно расширена в сравнении с кодексом Маймонида, а догматическая и этическая часть крайне сужена. Автор как бы боялся затрагивать общие принципы и догмы религии, которые еще недавно возбуждали горячие споры между ортодоксами и свободомыслящими. Кодекс Якова бен-Ашер был принят, как практическое руководство, многими раввинами и постепенно вытеснял кодекс Маймонида. В позднейшее время система «Турим» легла в основу доныне действующего раввинского кодекса «Шулхан-арух» и многочисленных исследований немецко-польских раввинов.

Другие «Поским» того времени (около середины XIV века) занимались составлением частичных сводов законов. Ученик Роша, Иерухим б. Мешулам из Прованса, составил два сборника, из которых в одном («Мешарим») изложены гражданские, а в другом («Адам ве-Хава») — религиозно-обрядовые законы иудаизма. Севильский ученый Давид Абудрагам, составил сборник правил богослужения и синагогального чина. Попытку осмыслить религиозное законодательство сделал толедский ученый Менахем бен-Зерах, который едва спасся во время погрома в Наварре, где погибла его семья. В составленном им сборнике религиозных обрядов («Цеда ла-дерех») уделено место и морально-догматическим рассуждениям, но последние свидетельствуют только об упадке теоретического богословия в ту эпоху.

Параллельно с деятельностью «Поским» продолжалась работа комментаторов. Целая фаланга их выдвинулась во второй и третьей четверти XIV века. Ритба (полное имя: Иомтов б. Авраам) из Севильи составлял новеллы («Хиддушим») к разным трактатам Талмуда, по образцу своего учителя Рашба. Шемтов Гаон из Севильи написал комментарий к кодексу Маймонида, под названием «Укрепленная башня» («Мигдал-03»). Боевое название книги вызвано тем, что автор защищал в ней кодекс Маймонида от суровой критики его современника Рабеда. К тому же кодексу составил комментарий («Магид Мишне») Дон Видаль или Иомтов де Толоса. Среди эпигонов испанского раввинизма выделялся еще барселонский раввин-проповедник Нисим Геронди (сокращенно Ran), автор комментария к «Малому Талмуду» Альфаси. Сборник его проповедей обличает в авторе консервативного мыслителя, одинаково далекого от философского рационализма и мистической каббалы.

Большую общественную роль играл во второй половине XIV века сарагосский раввин Исаак бар-Шешет, известный под литературным именем Рибаш (умер в 1408 г.). Он был для своего времени тем, чем был столетием раньше Рашба: высшей инстанцией для разрешения вопросов религиозной и общественной жизни. Многие из его посланий или респонсов («Тешубот гаРибаш») написаны в тоне безапелляционных решений и приказов, особенно в тех случаях, где речь шла о попытках религиозного вольнодумства. Рибаш был решительным противником рационалистической теологии. «Следует, — писал он, — избегать сочинений по естествознанию, ибо они подкапывают корни нашей святой Торы: веру в сотворенность мира и в Божие провидение, распространяющееся на отдельные особи рода человеческого. В этих книгах приводятся доказательства в пользу мнения об извечном существовании Вселенной, которая будто бы имманентна Божеству, как свет присущ солнцу и тень дереву». В Испании в то время нашелся один образованный раввин, Хаим Галипапа из Уэски, который позволил себе толковать библейские пророчества Иешаи и Даниила исторически, в связи с событиями их времени, а не в виде мессианских предсказаний на далекое будущее; кроме того, он предлагал облегчать чрезмерные строгости законов о субботнем покое и о пище. Об этом донесли Рибашу, и раввин-новатор получил от сарагосского стража веры строгий выговор за опасное вольнодумство. Это охранительное усердие вызывалось отчасти и тогдашним тревожным временем. Миссионерский натиск католического духовенства, в Испании и участившиеся отпадения от иудейства требовали энергичных превентивных мер. Фанатизм ратоборцев церкви порождал противоположный фанатизм в представителях синагоги. После катастрофы 1391 г. Рибаш покинул Испанию и поселился в Алжире, где к евреям-туземцам прибавилась значительная колония беглецов из Испании. Местный султан назначил его верховным раввином над всеми еврейскими общинами своей области.

Умственная реакция выдвинула и своего философа. Хасдай Крескес (Cresques, ок. 1310-1410), живший в Сарагосе, был не столько раввином-практиком, сколько идеологом раввинизма. Свою религиозно-философскую систему он построил на предпосылках, совершенно отличных от принципов Маймонида, который, по его словам, «углубился в книги философов (греческих) и соблазнился их идеями». Цель Крескеса — не примирение Разума и Откровения, а выяснение их противоположности и непримиримости, откуда следует вывод, что ограниченный человеческий разум должен склониться перед откровением Торы как проявлением разума и воли Бога. В своем теологическом трактате «Свет Божий» («Ор Адонай») Хасдай Крескес шаг за шагом разрушает величественное здание Маймонида, в котором искусственно сочетались два противоположных архитектурных стиля — греческий и еврейский. Он отвергает мнение рационалистов о непогрешимости Аристотеля в области метафизики и доказывает, как резко расходится его учение о Боге, возникновении мира, провидении и бессмертии с соответствующими догмами иудаизма. Сторонникам дуализма, вроде Альбалага, признававшим двойственную истину — философскую и религиозную, — Крескес бросает упрек в двуличности. Человек, признающий иудаизм божественным откровением, может и должен в нем самом найти разумное обоснование своих верований, а не заимствовать таковое извне. Самобытная философия иудаизма, в отличие от аристотеле-маймонидовой, говорит, что высшее совершенство заключается не в мышлении или познании, а в деятельной любви к Богу, что нравственное, а не интеллектуальное совершенство приближает человека к Божеству, источнику добра. Из двух библейских заветов — «Познай Бога твоего» и «Люби Бога всем сердцем» — Крескес избирает последний, в отличие от школы рационалистов. Он утверждает, что провидение Божие простирается не только на роды, на жизнь целых народов, но и на индивидов, на жизнь каждого отдельного человека. Предопределение Божие имеет, однако, известную границу: предрешены события, но не хотения и помыслы людей, а потому человек, стремящийся к добру и отвергающий зло, достоин воздаяния за добрую волю, независимо от результатов ее. Крескес устанавливает семь основных догматов иудаизма вместо Маймонидовых тринадцати: сотворение мира вместе с материей, бессмертие души, загробное воздаяние, воскресение мертвых, вечность и неизменяемость Торы, превосходство Моисея над всеми другими вероучителями, вера в пришествие Мессии. По странному капризу мысли, Крескес прибавил к этим семи пунктам еще один, совершенно легендарный: проявление святого духа в библейском оракуле первосвященника «урим ве-тумим». Свой философский труд Крескес окончил после катастрофы 1391 года, от которой погиб его единственный сын. В эти же годы написал он на испанском языке полемический трактат о догматах христианства, в котором доказывал несостоятельность таких верований, как искупление первородного греха, воплощение Бога в человеке и догмат Троицы. Книга предназначалась, по-видимому, для «анусим», которые в грозный год приняли крещение притворно, но могли впоследствии искренно увлечься догмами навязанной им религии. Испанский подлинник этой книги не сохранился, но уцелели фрагменты ее в еврейском переводе («Bittul ikare hanozrim»).

На границе философии и каббалы стоит Меир Алдаби, внук Роша, автор книги «Пути веры» («Schevile етипа», 1360 г.). Это сочинение представляет собой небольшую энциклопедию знаний, необходимых для теолога. Учение о Боге и его атрибутах подкреплено здесь каббалистическими рассуждениями, теория сотворения мира объясняется данными из тогдашней астрономии и физики, а сотворение человека — данными анатомии, физиологии и гигиены; в учении о душе говорится о религиозном экстазе; законы Торы освещаются и этически, и легендарно, в духе талмудической Агады; в связи с догмами бессмертия души и загробной жизни развивается мистическая теория переселения душ. Вообще, в книге перемешаны идеи разнородных систем. Сторонник эклектизма, автор, однако, признает первенство традиции. Он объявляет себя противником «философии, осмеливающейся говорить против наших древних учителей»; он признается, что «изучал посторонние книги (светские), понимая, что это грешно, но делал это лишь для того, чтобы быть в состоянии возражать эпикоросу (вольнодумцу)». Под этой вывеской благочестия книга Алдаби приобрела большую популярность и многократно перепечатывалась, что объясняется также общедоступностью ее изложения.

В других отраслях литературы XIV век был временем полного застоя. Давно захиревшая поэзия не имела в эту эпоху в Испании ни одного выдающегося представителя. Испанские писатели упоминают лишь об одном придворном поэте, упомянутом выше, Сантоб де Каррион, который писал на кастильском языке «советы и поучения» для короля дона Педро. Сантоб (Шемтов) был близок к королевскому двору еще при отце Педро, Альфонсе XI. В кругу придворных честный еврей-стихотворец составлял корректив к евреям-финансистам, не всегда соблюдавшим честь еврейского имени. На правах старого советника Сантоб писал рифмованные сентенции для юного короля, жизнь которого протекла в семейной неурядице и гражданской войне. Вплетая в свои стихи библейские и талмудические изречения, Сантоб порицает ненасытную страсть к богатству и прославляет знание как «сокровище, не приобретаемое деньгами». Характерна та строфа, где он говорит: «Пусть меня не ценят слишком низко. Какой же богатый еврей может состязаться со мной и петь то, что я пою?» По-видимому, придворным богатым евреям не всегда была приятна мораль их соплеменника, направленная против них самих. Испанский трубадур XIV века составляет такое же редкое исключение, как Зюскинд фон Тримберг в Германии предыдущего века.

ГЛАВА II. РАЗРУШЕНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ЦЕНТРА (1315-1394)

§ 39 Возвращение изгнанников во Францию (1315)

Изгнав евреев из Франции в 1306 году, Филипп Красивый повел себя так, что население стало скоро жалеть об их уходе. Король-грабитель насадил повсюду своих агентов для отобрания конфискованного еврейского имущества и для взыскания долгов с христиан, кредитовавшихся у евреев. В течение ряда лет производилась эта реализация королевского грабежа, связанная с чрезвычайными трудностями. Многие изгнанники перед уходом передали свое движимое имущество христианам, и агенты-приемщики должны были обыскивать дома, где оно было спрятано или где такое укрывательство предполагалось, причиняя жителям большие неприятности. Еще хуже обстояло дело со взысканием долгов в случаях утери долговых обязательств. Должники-христиане в таких случаях либо молчали, либо уверяли, что долг ими уже уплачен заимодавцу, а подкупленные чиновники обманывали короля, делясь еврейской добычей с укрывателями. Король пробовал вернуть в страну некоторых еврейских кредиторов, с тем чтобы они назвали имена должников, скрывающих свою задолженность, причем евреям обещалась часть подлежащей взысканию суммы, но кредиторы оказывали плохую помощь в деле своей собственной экспроприации и предпочитали вступать с должниками в более выгодные для обеих сторон сделки. В результате христианское население, ограбленное королем за счет евреев и лишившееся доступного кредита после выселения евреев и «ломбардцев», стало громко выражать свое недовольство. В это время сложилась французская народная песенка: «Если бы евреи жили в королевстве французском, христиане имели бы большую помощь, чего теперь не имеют». Наконец и сама королевская казна, растратив конфискованные капиталы евреев, ломбардцев и тамплиеров, не имела больше удобного объекта для эксплуатации.

При таких обстоятельствах на очередь встал вопрос о возвращении евреев во Францию. В 1315 году, через десять лет после изгнания, новый король Людовик X решил призвать изгнанников обратно. Он завел переговоры об этом с теми изгнанниками, которые еще оставались в некоторых вассальных владениях Франции и в ближайших областях Испании. Евреи, боясь повторения прежних насилий, потребовали определенных гарантий, и в результате состоялось следующее соглашение: евреи могут вновь селиться повсеместно в королевских и феодальных владениях и заниматься там торговлей и ремеслами; ссуда денег на лихвенные проценты или по письменным обязательствам запрещена, при ссуде же под залог дозволяется взимать не больше двух динаров на ливр в неделю (43% годовых). Со своих прежних должников евреи вправе взыскивать одну треть еще не уплаченных королю сумм, с тем чтобы две третьих шли в пользу короля. Уцелевшие синагоги и кладбища возвращаются евреям с возмещением их стоимости покупателям; возвращаются также все книги, за исключением Талмуда. Евреи обязаны носить отличительный знак на одежде, лоскут круглой формы и определенной величины, и не должны вступать в религиозные споры с мирянами из христиан. Было условлено, что евреи допускаются во Францию пока на 12 лет, а если по истечении этого срока король решит снова выселить их, то он обязан предупредить их за год до выселения. В декрете о возвращении (28 июля) король говорит, что его покойный отец, по наущению дурных советников, изгнал евреев из Франции, но он, Людовик, решил с согласия прелатов и баронов призвать их обратно, так как этого требует «общий крик народа» (commun clamour du peuple).

Многие изгнанники из окраинных областей и частью из других стран вернулись во Францию. Люди разоренные, потерявшие все свое состояние, стали собирать жалкие остатки его путем выкупа отчужденного имущества и взыскания части долгов. Разрушенные общины стали вновь устраиваться, выкупая проданные синагоги и прочее свое достояние. Над этой реставрацией трудилась и каждом городе смешанная комиссия из королевских чиновников и представителей еврейской общины. Но вполне восстановить разрушенное оказалось невозможным. Численный состав общин был меньше прежнего, так как вернулась лишь часть изгнанников. Возвратившиеся принадлежали большей частью к небогатому классу, ибо богачи успели устроиться в других странах. Тем не менее французский центр еврейства мог бы восстановиться, если бы вернувшимся была обеспечена в действительности та неприкосновенность личности и имущества, которую обещали им в своих декретах Людовик X и его преемник Филипп V (1317). Но именно за эту неприкосновенность не могли ручаться тогдашние правители Франции. Произвол и насилие шли теперь не сверху, а снизу, из глубин народных масс. Христианское население Франции переживало тогда время грубейшего суеверия и чудовищных предрассудков, порой проявлявшихся в формах религиозного помешательства. Вера в чудотворные иконы, с одной стороны, и в чародейство, с другой, составляла сущность религии тогдашнего простолюдина, которого духовенство умышленно держало в крайнем невежестве. С этими извращенными понятиями вполне уживалась вера в какие-то тайные кощунства и злодейства евреев. Их обвиняли то в тайном убиении христианских детей для употребления их крови в Пасху, то в издевательстве над церковными сакраментами. В 1317 году в Шиноне были казйены два еврея по подозрению в убийстве христианского ребенка. Подобные обвинения стали возникать и в других местах, а вскоре во Франции поднялось массовое движение, напоминавшее времена крестовых походов.

То было крестьянское движение, известное под именем «похода пастухов» или «пасторелей» (pastoureaux). В 1320 г. разнесся слух, что король Филипп V предпринимает новый крестовый поход на Восток. Народ заволновался. Какой-то юный пастух рассказывал, что он имел чудное видение: к нему слетал ежедневно голубь и становился то на его голову, то на плечи, а когда он пожелал поймать эту птицу, она вдруг обратилась в прекрасную девушку и возвестила ему, чтобы он собрал рать крестоносцев и шел войной на неверных, ибо ему предстоят великие победы. Вскоре в области Гаронны, в Южной Франции, собралась огромная толпа крестьян и пастухов, увеличенная по пути разным сбродом. В некоторых местах предводители этих беспорядочных банд (поп и монах, лишенные сана за дурную жизнь) направили их против беззащитных евреев. В округе Тулузы около 500 спасавшихся бегством евреев заперлись в какой-то крепости и оборонялись против осадившей ее толпы, бросая в нее с высокой башни камни и балки. Но осаждавшие подожгли крепость и ворвались. Евреи, чтобы избегнуть насильственного крещения, перерезали друг друга; у них только не хватило духа наложить руки на малых детей, которых победители забрали и окрестили. Начальники городов пытались защищать евреев, но нелегко было усмирять буянов, на которых народ смотрел как на святых подвижников. Таким образом пострадали евреи в Тулузе, Бордо, Альби и других местах. Только после того, как народные волнения стали угрожать дворянству и духовенству, папа Иоанн XXII прислал из Авиньона приказ обуздать бандитов. Тогда и христианское население отшатнулось от пастухов. Банды, направлявшиеся в Нарбонну, были задержаны в пути и затем рассеялись. Мелкие отряды пастушьей армии прорвались в соседние области Наварры и Арагонии и некоторое время бесчинствовали там. Если верить позднейшему летописцу (Ибн-Верга), во Франции и Северной Испании пострадали от похода пастухов («гезерат га’роим») около 120 еврейских общин.

Не успели французские евреи оправиться от этой катастрофы, как их постигла новая беда. Во Франции было в то время много людей, больных проказой, которым во избежание заразы отводили жилища вне городов, где их содержали в нищенской обстановке. Чтобы отомстить обществу, исключившему их из своей среды, прокаженные в Южной Франции — так гласила молва — стали отравлять воду в колодцах и реках, от чего вымерло много людей (1321). Когда заподозренных в этом преступлении схватили и подвергли пытке с целью вынудить признание, они заявили, будто мысль об отравлении колодцев внушили им евреи. Преступная совесть, вероятно, подсказала недавним истребителям евреев, что последние желают отомстить христианам за пастуший поход. Король Филипп V сначала поверил этой гнусной клевете. Начались розыски. Были обнаружены поддельные письма от имени мавританских царей Гранады и Туниса, присланные евреям вместе с деньгами и ядом, с поручением передать прокаженным «для известной надобности». Это означало, что мусульмане и евреи сговорились истреблять христиан. Говорили, что удалось поймать прокаженных с каким-то ядом мерзкого состава (смесь крови, урины и трав, в которой растворена гостия). И вот, наряду с прокаженными, стали пытать и казнить евреев. Летом 1321 года в городе Шинон, пострадавшем недавно от пасторелей, совершился потрясающий акт мученичества. 160 евреев были брошены в яму, где разведен был костер, и сгорели живьем. Отдельные мученики погибали и в других местах, между прочим и в Париже. В Туре евреев заключали в тюрьму и держали до конца расследования, назначенного по приказу короля. Расследование не могло убедить даже суеверных судей в основательности чудовищного обвинения, предъявленного евреям, и казни скоро прекратились. Но Филипп V воспользовался удобным случаем, чтобы ограбить евреев, и наложил на все их общины огромную денежную пеню в 150 000 ливров. Этим закончилась катастрофа 1321 года, известная в еврейских летописях под именем «напасти прокаженных» («гезерат га’мцораим»).

Таким образом, изгнанные в 1306 г. евреи были возвращены во Францию только для того, чтобы народ имел кого убивать, а правительство — кого грабить. Гарантии 1315 года оказались вздорными. Против диких народных расправ короли не могли защищать евреев. Отказаться же от взгляда на еврейское добро как на свою собственность они не хотели. Карл IV, преемник Филиппа V (1322), взыскивал с еврейских общин упомянутую контрибуцию с такой строгостью, что многие предпочли оставить Францию. Местами власти, не дождавшись отъезда эмигрантов, отбирали у них имущество и изгоняли из страны. Между 1322 и 1359 годами в центральных областях Франции почти не осталось еврейских общин. Пожар «черной смерти» (1348), опустошивший еврейскую Германию, не нашел во Франции достаточно горючего материала и только в Провансе задел некоторые еврейские поселения.

§ 40. Окончательное изгнание евреев из Франции (1394)

К несчастью для эмигрировавших евреев, они все еще не отказались от надежды возвратиться во Францию, да и короли испытывали неудобства без своих «торговых крепостных». Весконечная война между Англией и Францией требовала огромных расходов, и тут-то евреи особенно понадобились правителям. После поражения при Пуатье и взятия в плен французского короля Иоанна II (1356) королевская семья очутилась в критическом положении: казна была пуста, горожане и сельское население бунтовали (Jacquerie), и страна стояла на краю гибели. Тогда юный дофин Карл V, управлявший государством от имени отца, вступил в переговоры об условиях возвращения евреев с их представителем в Париже, финансистом Манесье де Везу (Manecier de Vesoul). В 1360 г. королевский декрет возвестил, что король с согласия духовенства, высшего и низшего дворянства и горожан разрешает всем евреям вновь селиться во Франции и жить там в течение 20 лет в городах и селах, приобретать землю и дома, заниматься торговлей и ссудой денег. При вступлении в страну каждый глава семейства должен уплатить значительную сумму, а затем ежегодно платить особый налог за каждого члена семьи. Принц из королевского дома граф д’Этамп был назначен общим опекуном и покровителем евреев (gardien general des Juifs), а Maнесье де Везу — генеральным сборщиком (receveur general), доставляющим в казну все подати с французских евреев.

Данные евреям «привилегии» (частью privilegia odiosa, как, например, право взимать высокие проценты по ссудам ради увеличения казенного сбора) могли привлечь во Францию только состоятельных людей. Но и они не были избавлены от унижений. Благодаря проискам духовенства евреев вновь обязали носить отличительный знак на одежде, в форме кружка (rouelle) из красной материи, величиной в большую королевскую печать. Евреям-врачам разрешалось практиковать не иначе как после особого испытания у христианских инструкторов, но потом и это разрешение было отменено. Получая с евреев большие деньги за право жительства, Карл V лично покровительствовал их представителям, приносившим ему эти деньги. Таких представителей было два: упомянутый Манесье в Северной Франции и Денис Кинон в Южной, в Лангедоке. В знак особой милости король освободил от ношения «еврейского кружка» своих генеральных сборщиков, а также верховного раввина Мататию Прованс и, ректора талмудической школы в Париже. По просьбе Кинона он повелел не принуждать лангедокских евреев присутствовать при церковной службе и проповеди миссионеров, «во избежание телесного повреждения» (за свою «душу» невольные слушатели, очевидно, не боялись). Однако «ненавистные привилегии» делали свое дело. Внося в казну огромные, подчас непосильные налоги, занимавшиеся ссудой денег евреи, в свою очередь, притесняли своих должников, взимая с них большие проценты. Поднялись жалобы против ростовщиков. В Париже на них жаловались прокутившиеся члены дворянских семейств, задолжавшие у евреев и желавшие избавиться от надоедливых кредиторов. Король уже намеревался расторгнуть договор с евреями, но не исполнил своего намерения, удовлетворившись солидным выкупом (1368).

В 1380 году истек двадцатилетний срок, на который евреи допущены были во Францию. Вступивший в этом году на престол Карл VI продлил время пребывания евреев в стране и подтвердил их «привилегии», конечно, в обмен на очень крупную податную сумму. Но «еврейской добычи» было недостаточно для удовлетворения всех потребностей фиска, и тяжесть налогов чувствовало также христианское население. Ожидание льгот от нового короля не оправдалось, и это вызвало бунт в Париже. Горожане требовали облегчения специальных налогов, а примешавшаяся к толпе группа дворян домогалась изгнания своих еврейских кредиторов. Разграбив казначейство, толпа бросилась в еврейский квартал, расхитила имущество в домах, разорвала векселя у ростовщиков и забрала у них залоги; попадавшихся взрослых евреев убивали, а детей уводили для крещения. После прекращения погрома король приказал парижскому градоначальнику (prevot) вернуть имущество ограбленным и похищенных детей родителям, но немногие, говорит французский летописец, этому подчинились. Через два года, во время нового бунта (Maillotins), возмутившаяся толпа в Париже и других городах избивала чиновников, сборщиков податей и евреев. Многие евреи покинули Париж, другие для спасения жизни согласились принять крещение (1382).

С тех пор агитация против евреев не прекращалась. Вся еврейская масса должна была отвечать за грехи ростовщиков из ее среды. Народ смешивал таких ростовщиков с королевскими сборщиками податей, ибо фактически они «работали» в пользу королевской казны. Когда неисправные должники из христиан подвергались аресту по настоянию еврейских кредиторов, поднимались вопли негодования. Сами кредиторы жаловались королю на полное свое разорение. Представители парижской общины заявили, что без помощи своих соплеменников из Лангедока они не были бы в состоянии уплатить свои подати в казну (1387). Между тем христианское духовенство возбуждало народ против «неверных» по следующему случаю. Во время погромов один богатый еврей Денис Машо принял крещение, но затем раскаялся и, чтобы вернуться к своей прежней религии, скрылся из Парижа. Разнесся слух, что евреи содействовали бегству Машо. Обвиненные в этом пособничестве, семь почетных представителей парижской общины были приговорены к сожжению. Этот жестокий приговор суда, состоявшего из чиновников и священников, был смягчен парламентом, который постановил наказать виновных розгами три субботы подряд, на трех площадях Парижа, и держать их в заточении до возвращения отступника Машо (апрель 1394). Этот случай ухудшил положение.

Через полгода после этого происшествия Карл VI издал декрет об изгнании последнего остатка еврейского населения из всех королевских областей Франции (17 сентября 1394). Король, говорится в этом декрете, узнал от достоверных людей, что многие жалуются на проступки евреев против святой веры и на злоупотребление данными им привилегиями, а потому решил впредь безусловно запретить им жительство во всех коронных областях Франции, как северных, так и южных. До 3 ноября евреям дан был срок покончить свои дела; взыскать долги и распродать свое имущество. В конце 1394 года тысячи еврейских семейств снова покинули страну, где алчность правителей, фанатизм духовенства и грубое суеверие масс довели их до социального рабства, до необходимости вечно дрожать за свое существование. Некоторые города и владельцы поместий хотели оставить у себя евреев, но были вынуждены исполнить королевский приказ. Общины Северной Франции и Лангедока пали под последним сокрушительным ударом. От Парижа до Нарбонны было стерто все, созданное культурой длинной цепи поколений. От еврейской Франции уцелели только небольшие остатки в провинциях, но судьба и их не пощадила.

§ 41. Остатки французского еврейства (XV век)

Изгнание 1394 года не коснулось трех провинций, более или менее независимых от французских королей. То была автономная Дофинэ, большая часть Прованса и папский округ Авиньона. Здесь оставались старые еврейские общины, и в эти старые гнезда направлялись значительные группы изгнанников из королевской Франции в то время, как их братья искали приюта в чужих странах: в Савойе, Италии, Германии и только что пережившей катастрофу 1391 года Испании. Те, которые приютились в автономных французских землях, получили столетнюю отсрочку, до распространения власти «христианнейших» королей Франции на эти провинции. История этих осколков разрушенного центра составляет эпилог описанной сейчас национальной трагедии.

Еврейские общины в автономной области Дофинэ, в городах Гренобль, Нион, Вьенн и других, пополнялись притоком переселенцев из королевских земель в течение всего XIV века, начиная с изгнания 1306 года. Давая приют эмигрантам, правители-дофины старались хорошо заработать на этом добром деле. Они облагали евреев большими податями, извлекали выгоды из их финансовых талантов, но в годины бедствий плохо защищали их. Во время «черной смерти» (1348) здесь не обошлось без избиения евреев, подозреваемых в распространении чумы. Плата за пристанище росла по мере увеличения спроса на него со стороны выдворяемых из коронной Франции. Каждая концессия, каждая «привилегия» дорого оплачивалась. В 1388 г. дофин Гумберт II признал недействительными все выданные ранее евреям привилегии, с целью получить чрезвычайную дань при выдаче новых грамот. Налоги постоянные и чрезвычайные чередовались с контрибуциями и конфискациями. Все делалось по тогдашней французской моде, кроме самой крайней формы ее, убыточной для казны — изгнания. Угождая духовенству, правительство распорядилось в 1413 г., чтобы евреи имели для себя в городах особые рынки, колодцы и пекарни и не общались с христианами. После присоединения Дофинэ к коронным землям Франции (1456) обнаружилась тенденция выжить их из этой провинции. Дофин Людовик, впоследствии король Людовик XI, притеснял их под разными предлогами. Евреи предчувствовали близость изгнания и стали добровольно покидать страну, давшую ночлег вечным странникам.

Более болезненным был процесс разлучения евреев с Провансом, их древней родиной, с такими городами, как Арль и Марсель, где их предки жили еще до обращения галлов в христианство. В этой культурнейшей части Франции, перешедшей в XIII веке к независимым графам из Анжуйской династии, евреи были тесно связаны с торговлей и промышленностью городов. В столице приморского края, Марселе, евреи официально признавались «гражданами» (cives Massiliae) и в своем хозяйственном быту мало отличались от христиан. Они занимались ремеслами, торговлей и свободными профессиями (особенно медициной), а по части ссуды денег с ними успешно соперничали христиане, которым этот осужденный церковью промысел, по-видимому, не запрещался ввиду важной роли кредита в центре мировой торговли[37]. Правление еврейской общины в Марселе стояло рядом с христианским магистратом как автономное учреждение. Анжуйские правители не раз пытались подвести провансальских евреев под обычный режим христианского государства: заставляли их носить отличительный знак, запрещали работать в христианские праздники и старались ограничить их права по морской торговле, но все эти репрессии не прививались в обстановке таких вольных промышленных городов, как Марсель. В XIV веке еврейская община Марселя могла противодействовать всяким посягательствам на свои старинные привилегии, пользуясь поддержкой муниципальных властей, которые также защищали вольности города против графов и герцогов. Тогда Прованс мог еще служить спокойным убежищем для невольных выходцев из королевской Франции. Но все усиливавшийся наплыв переселенцев с севера и особенно из соседнего Лангедока оказался роковым для провансальских общин. После изгнания 1394 года отношения местного населения к евреям быстро портятся. Ухудшаются условия борьбы за существование, обостряется торговая конкуренция, учащаются злоупотребления в кредитных операциях. Теперь роли меняются: муниципалитет настроен враждебно к евреям, отнимающим заработок у христианского купечества, а графы или «короли» из Анжуйского дома защищают их как своих непосредственных данников. XV век протекает в атмосфере напряженных отношений, обостряемых, по обыкновению, вмешательством духовенства. Евреям навязывают слушание миссионерских проповедей в церквах, бывают случаи похищения еврейских детей для крещения. Анжуйские правители назначили в городах особых чиновников-охранителей (conservateurs) для защиты законных интересов еврейского населения. Но и охранители часто оказывались бессильными против массовых эксцессов. В 1436 г. еврейская община в Эксе (Aix, еврейское Aigs) подверглась нападению фанатиков за то, что один из ее членов, Астрюк де Леон, «хулил Святую Деву». Раньше, чем Астрюк был казнен по приговору суда, толпа совершила огульный самосуд: нескольких евреев убила, других заставила под угрозой смерти принять крещение и вдобавок разграбила многие дома. Погромы повторились в Арле и других городах.

К концу XV века в политической судьбе Прованса произошла перемена: в 1481 году анжуйский правитель уступил этот край французскому королю Людовику XI, и враги еврейства решили ознаменовать новую эру рядом погромов. В 1484 г. поселяне и горожане, бунтовавшие вследствие неурожая, были направлены опытной рукою агитаторов против евреев. Банды жнецов и безработных врывались в еврейские кварталы Арля, Тараскона и Экса, убивали, грабили и насильно крестили жителей. В Марселе, где особенно свирепствовали голод и чума, в погроме принимало участие враждебное евреям мещанство (1485). А вскоре это же мещанство, ссылаясь на проявленную в погроме «народную волю», отправило к новому королю Карлу VIII депутата с просьбой «очистить город» от евреев, закабаливших будто бы горожан своими ссудными операциями. Королю ставилось на вид, что с присоединением Прованса к короне он обязан следовать «похвальной» политике своих предков, изгнавших евреев из страны. Карл не решился изгнать евреев, но удовлетворил просителей тем, что велел аннулировать те незаконные денежные обязательства горожан, в которых наросшие проценты были присоединены к капиталу. Многие кредиторы вследствие этого разорились. Все это вызвало среди евреев усиленную эмиграцию. Однако еврейские общины Прованса продержались еще несколько лет. В 1492 году, когда весь еврейский мир был потрясен вестью об изгнании евреев из Испании, марсельская община горячо откликнулась на горе своих братьев и выкупила у пиратов 180 изгнанников, захваченных на море и доставленных на корабле в Марсель. Но вскоре и еврейский Прованс подвергся той же участи. «Похвальный пример предков» и пример таких соседей, как Фердинанд Католик и Изабелла Кастильская, побудили французского короля к решительным действиям. В 1496 году Карл VIII издал приказ об изгнании евреев из Арля и Тараскона, а затем такие же приказы последовали по отношению к общинам Марселя и других городов Прованса. Были изгнаны даже остатки старой общины Перпиньяна, незадолго до того перешедшего от Арагонии к Франции.

Так спустя сто лет после изгнания евреев из коронных земель Франции они были изгнаны и из воссоединившихся с ними провинций. «Собирание» или объединение Франции при Людовике XI и Карле VIII повлекло за собой рассеяние евреев, разрушение их тысячелетнего культурного центра в этой стране. Осколки разрушенного центра сохранились только в одном уголке французской территории, изъятой из власти короля Франции королем церкви: в папских владениях Авиньона и Карпентраса. Этот округ принадлежал римским папам с тех пор, как они отбывали в нем свое «вавилонское пленение» (1309-1376). Там наряду с покинувшими Рим папами и кардиналами находили приют еврейские изгнанники из королевской Франции, и в XIV веке Авиньон и его округ достигли большого оживления. Папы, которые часто и в Риме относились терпимо к евреям, имели при своем авиньонском дворе финансовых агентов и врачей из евреев. В Авиньоне еврейский квартал находился на берегу Роны близ папского дворца, и община в нем представляла собой маленькую городскую республику с советом старшин во главе; такие же автономные общины существовали в Карпентрасе и Кавальоне, входивших в состав папских владений во Франции. Но и здесь, как и в Провансе, XV век произвел перемену к худшему. Возвращение пап в Рим было причиной упадка и обеднения Авиньона, переставшего быть притягательным центром для католического мира. С другой стороны, из королевской Франции, после изгнания 1394 года, усилился наплыв еврейских эмигрантов в этот обедневший край. Еврейские кварталы Авиньона и Карпентраса переполнились до крайности, так как местные власти не позволяли расширять район жительства евреев. Приходилось строить в домах новые этажи над старыми, и в Авиньоне часто встречались многоэтажные дома, заслонявшие свет на узких улочках квартала. А между тем в конце XV века сюда еще стали прибывать новые переселенцы: из близких Арля и Марселя, из более далекой Испании. Население сгущалось, жить становилось все труднее. В таком состоянии вступит в «новую историю» этот жалкий остаток французского еврейства, символ вырождения некогда крупного национального центра. Разрушенная ударами XIV и XV веков, еврейская Франция возродится только на пороге новейшей истории, во время Великой французской революции, провозгласившей гражданскую эмансипацию евреев, но национальная гегемония уже не вернется в эту страну.

§ 42. Закат еврейской культуры во Франции

Медленно умирал старый еврейский центр во Франции. XIV век был веком агонии еврейской культуры в этой стране. В этот период бывали короткие моменты оживления во внутренней жизни общин и в области умственного творчества, но эти вспышки были только предвестниками угасания некогда яркого светильника.

Такая иллюзия оживления обреченного организма произошла в области общинной автономии. После реставрации 1360 года, когда французские короли всячески старались заманить к себе евреев, одной из приманок было расширение их внутреннего самоуправления. Общинам предоставлялась полная свобода, раввинам — широкая судебная власть. Мататия Прованси (ок. 1360-1380), как официальный раввин Франции, имел возможность объединить общины севера и юга в организованный национальный союз, при содействии упомянутых генеральных сборщиков Манесье де Везу и Дениса Кинона. Рассчитывая, по-видимому, на прочность новой реставрации, поселившийся в Париже раввин Мататия стал насаждать там талмудическую науку. В Париже воскрес рассадник раввинов, которых Мататия рассылал по общинам в качестве учителей и судей. После смерти Мататии сан главного раввина перешел к его сыну Иоханану (ок. 1380-1390), который продолжал дело организации общин во Франции, не предчувствуя близкой беды. В это время французские евреи позволили себе даже роскошь внутреннего раскола. Один из учеников покойного Мататии, Иешая бенАббамари из Савойи, оспаривал у его сына Йоханана право на пост главного раввина. Заручившись дипломом от знаменитого германского раввина Меира Галеви из Вены, претендент объявил, что только он один имеет право назначать в общинах раввинов и судей. Каждый из соперников имел свою партию, и с трудом наладившаяся организация общин могла расстроиться из-за раскола. Тогда р. Йоханан обратился к двум авторитетным испанским раввинам, «великим людям Каталонии» Исааку бен-Шешету и Хасдаю Крескесу, прося их быть судьями в разгоревшемся споре. Испанские судьи решили спор в пользу Йоханана ввиду заслуг его отца и его личных достоинств. При этом они признали, что германский раввин не имел права вмешиваться в дела французских общин. Могли ли подозревать участники этого дела, что они стоят на пороге двух катастроф — разгрома 1391 года в Испании и окончательного разрушения французского центра, реставрация которого их занимала?

В области литературного творчества последние проблески еврейского гения во Франции угасли раньше, еще до конца XIV века. То были поздние отголоски эпохи рационализма, преданного публичной анафеме в 1305 году (§ 17). Как будто наперекор грозному херему раввинов в Южной Франции выросли тогда трое юношей, впитавших в себя «яд» научной философии и примкнувших к левому крылу маймонистов: Леви бен-Герсон из Баньола (Bagnols) в округе Авиньона, Иосиф Каспи из Аржантьера и Моисей Нарбони.

Крупнейший представитель этой эпохи заката, Леви бен-Гереон, более известный под литературным именем Рал баг или Герсонид (1288-1345), был бы вполне достоин занять место в ряду мыслителей эпохи Ренессанса. Врач с многосторонним образованием, Ралбаг занимался, наряду с библейскими исследованиями, математикой и астрономией, писал критику системы Птолемея и изобрел прибор для астрономических наблюдений. Но больше всего углублялся он в философию Аристотеля, Маймонида и Аверроэса. Живя в качестве врача то в папском Авиньоне, то в Оранже, Перпиньяне и испанских владениях Южной Франции, Ралбаг не страдал непосредственно от гонений французских королей, от пасторелей и других бедствий того времени, хотя жаловался, что мысль об этих бедствиях мешает ему спокойно заниматься. Лучшим плодом его занятий был замечательный трактат «Милхамот Адонай» («Войны Божии»), посвященный шести проблемам религиозной философии: о вечности материи, о природе небесных сфер, о душе, пророчестве, всеведении Божием и Провидении. В разрешении некоторых вопросов Ралбаг идет дальше Маймонида, приближаясь к Аристотелю и Аверроэсу. Он не боится отвергнуть догму о сотворении мира ex nihilo, но допускает исконное существование некоей тонкой эфирной материи, из которой в известный момент был сотворен мир. Пророчество как основа откровения является в системе Ралбага не сверхъестественным фактом, а высшим проявлением интуиции или результатом соединения человеческого духа с мировым «деятельным разумом», чего могут удостоиться все великие мудрецы. Провидение заботится больше о родах, чем об индивидах, но индивиды высшего порядка, избранники человечества, являются как бы родовыми типами и поэтому удостаиваются особенной заботливости божественного Провидения (Маймонидова идея духовного аристократизма). Библейские чудеса философ старается сблизить с разумом путем остроумного объяснения библейского текста. Рассказ об «остановке солнца» в Гибеоне следует понимать, по его мнению, в фигуральном смысле: победа израильтян совершилась к моменту захода солнца, которое как будто «ждало» окончания битвы. Борьба Якова с ангелом происходила только во сне, а наяву Яков стал хромать под влиянием этого душевного аффекта.

Консервативные писатели осуждали Ралбага за его свободомыслие; они иронически говорили, что автор «Войн Божиих» воюет не за Бога, а против Бога. Более снисходительно относились ортодоксы к другому сочинению Ралбага — комментарию к Пятикнижию, первым Пророкам и некоторым Гагиографам. Морально-философские извлечения из этого комментария, известные под именем «Тоалиот» («Полезности»), приобрели большую популярность, между тем как книга «Войны Божии» долго находилась под опалой и ценилась только свободными умами. Астрономические исследования Ралбага были переведены на латинский язык. У христианских ученых Ралбаг был известен под именем «Леона из Баньола» или magister Leo Hebraeus. В «Теологико-политическом трактате» Спинозы видны следы влияния Ралбага.

Современник Ралбага, провансальский мыслитель Иосиф Каспи из Ажантьера (ок. 1280-1340; Каспи — еврейский перевод имени города Argentiere, т.е. «серебряный») много путешествовал по Испании и Северной Африке и посетил Египет, арену деятельности Маймонида. Восторженный почитатель «Путеводителя», Каспи сожалел, что ему не суждено было принадлежать к поколению «Совершенного», как он называл Маймонида. Он написал двойной комментарий к «Путеводителю»; в одном просто объясняется ход мыслей автора, а в другом обсуждаются наиболее спорные пункты его системы («Амуде-кесеф», «Маскиот-кесеф»). Комментатор не останавливается перед смелыми рационалистическими выводами, и его тоже причислили к разряду вольнодумцев. В своей «Книге морали» («Сефер га’муссар»), написанной в форме завещания сыну, Каспи говорит: «Истина не должна быть ни боязливой, ни стыдливой». И он сам держался этого правила в своих писаниях. Он не остерегается таких выражений, как, например: «Бог или Моисей за Ним начертали в Торе»; «Сказано: Я пошлю ангела впереди тебя, — под «ангелом» здесь подразумевается действующий Разум». Индивидуальный разум человека есть частица универсального разума Бога, следовательно, Бог находится в душе человека.

Младший из трех эпигонов рационализма, Моисей Нарбони (ок. 1300-1362 г.), жил в Перпиньяне, убежище французских изгнанников, и в разных городах Арагонии. Здесь, в городе Сервера, пережил он катастрофу «черной смерти»: разъяренная чернь ворвалась в его дом, расхитила его имущество и дорогие для него книги, но сам хозяин спасся бегством вместе с другими членами общины (1348). Это, однако, не отвлекло Нарбони от философских занятий, результаты которых изложены им в обычной тогда форме комментария к «Путеводителю» Маймонида. Нарбони задался целью сочетать религиозно-философские системы еврейского и арабского Аристотелей — Маймонида и Аверроэса. Теология, по его мнению, должна быть основана на естествознании, как метафизика на физике, поэтому Тора начинается с «системы сотворения мира, которая и есть наука о природе». Библия имеет двоякий смысл: один — для темной массы, а другой — для просвещенных умов; материальные образы и рассказы о чудесах предназначены для простонародья, а скрытые во всем этом отвлеченные идеи — для философов. Нарбони написал еще ряд комментариев: к «Логике» Маймонида, к философским сочинениям Аверроэса, Авиценны и Алгазалли. Это был последний представитель рационализма в Южной Франции и Испании. После него религиозная философия пошла уже по пути консерватизма, проложенному в конце XIV века Хасдаем Крескесом (§ 38).

Родина раввинизма, Северная Франция ничего не производила в литературе в век разрушения этого былого гегемонического центра. Ее место отныне занимает Германия, где талмудическая наука не знает никаких соперниц — ни светских наук, ни философии и прочих вольных проявлений умственного творчества.

ГЛАВА III. ВЕКА БЕДСТВИЙ В ГЕРМАНИИ (XIV-XV)

§ 43. Гнет сверху и погром снизу: Людвиг Баварец и «Юденшлегеры»

Средневековый режим достиг полной законченности в Германии XIV и XV веков. В отношениях к евреям здесь выработался синтез гнета сверху и погрома снизу. Долгие упражнения привели к тому, что правители усовершенствовались в деле систематической эксплуатации своих «камеркнехтов», а народные массы — в периодическом устройстве эксцессов. Прочно смыкается тот магический круг, откуда нет выхода еврею; искание безопасности гонит его под защиту правителей, но эта защита оплачивается слишком дорого и при ограниченности промыслов гонит еврея в денежную торговлю; последняя дает христианам новый повод к недовольству, экономическая юдофобия соединяется с религиозной, разжигаемой клерикалами, и в результате — массовые погромы, опять усиливающие зависимость евреев от правителей. Еврей мечется между верхами и низами общества, угнетаемый там, избиваемый здесь. Он ищет успокоения в своем внутреннем мире, замыкается в своем квартале, в своей общине, резко обособляясь от враждебной среды, но вражда к замкнутому еще больше растет на почве подозрительности: врагам кажется, что еврей что-то замышляет, мстит христианству тайно, губит христианских младенцев, издевается над церковными сакраментами, распространяет эпидемию, — и снова повод для эксцессов толпы, воспитанной в суеверии и религиозном фанатизме.

Типичным немецким правителем той эпохи был Людвиг Баварец (1314-1347). Этот император торговал своими еврейскими «камеркнехтами», как товаром, продавал или закладывал феодальным князьям и городским магистратам целые общины с правом распоряжаться ими и взимать с них подати в течение определенного времени. Такими торговыми сделками изобилуют официальные акты тех лет. Подобно арагонским королям, германский император платил свои долги переводами на податные поступления от тех или других еврейских общин, а также брал деньги взаймы под залог этих доходов. Но тут операции были сложнее, так как император имел дело с многочисленными феодальными князьями, владетельными епископами и городскими магистратами, с которыми был связан денежными расчетами, а «еврейские регалии» были тогда наиболее верными векселями при таких расчетах. Еврейские общины Баварии (Нюрнберг, Аугсбург, Вюрцбург, Регенсбург), Рейна (Вормс, Шпейер) и Эльзаса (Кольмар, Страсбург и др.) фигурируют в подобных сделках как предмет купли и продажи, заклада и концессии, причем император именует свой товар просто: «meine Kammerknechte». В обращениях к самим общинам по этому поводу Людвиг именует их любезно «meine lieben Kammerknechte» (напр., во Франкфурте-на-Майне). Во многих местах евреи были обязаны платежом дани различным властям одновременно. Обещая свое «особое покровительство» поселившимся в Страсбурге евреям, император выговаривает себе ежегодную подать в 60 марок серебром (1330), а затем городской магистрат берет их также под свое покровительство за особую плату в пользу города, причем это не освобождает их от специального налога в пользу местного епископа. Таким образом евреи Страсбурга были данниками трех «покровителей». Вообще император был щедр насчет еврейского добра. За какие то услуги он отдал большую группу евреев в распоряжение бургграфа Иоганна в Нюрнберге, а когда задолжавший у некоторых евреев граф отказался платить долги, Людвиг признал эту экспроприацию законной, так как евреи принадлежат императору и всякому, кому он их переуступает, «со всем своим телом и добром» (mit Leib und Gut) и, следовательно, владелец может с ними поступать, как ему угодно (1343).

В 1342 году Людвиг Баварский, не довольствуясь разнородными сборами от общин, установил для евреев личную подушную подать, получившую название «золотой жертвенный пфенниг» (der güldene Opferpfennig). Во всей Германской империи всякий еврей или еврейка, имевшие от роду больше 12 лет и обладавшие имуществом стоимостью свыше двадцати гульденов, должны были уплачивать в имперскую казну ежегодно по одному гульдену. Этот налог, не особенно тягостный для состоятельных людей, был разорителен для бедных семейств. Оповещая население о введении нового налога, Людвиг указывает, что оно состоялось по соглашению с еврейскими общинами, которым он отныне будет оказывать усиленную защиту. Общины действительно нуждались в защите от участившихся тогда погромов и поэтому согласились на новую тяготу, которая, впрочем, была бы возложена на них и без их согласия.

За несколько лет до установления «опферпфеннига» в Германии поднялось сильное антиеврейское движение, напоминавшее резню Риндфлейша (§ 23). Во Франконии какие-то агитаторы стали призывать крестьян к крестовому походу против евреев. Из сельской и городской черни составлялись банды, называвшие себя «жидобойцами» (Judenschläger). В 1336 году произошли нападения на евреев в Мергентгейме, Ротенбурге и в округе Нюрнберга. В следующем году опасность угрожала большой общине во Франкфурте-на-Майне и соседним общинам, но император Людвиг строго предписал местным властям, и особенно франкфуртскому магистрату, не допускать эксцессов. Скоро возник опасный очаг антиеврейского движения в Эльзасе. Здесь какой-то содержатель гостиницы Цимберлин организовал шайку «юденшлегеров», которые назывались армледерами, так как они носили кожаные повязки на рукавах одежды. Вождь банды назывался «королем армледеров». Бандиты, вооруженные пиками, топорами и граблями, рассыпались группами по Эльзасу и под знаменем Распятия, с кликами мести за Христа, громили евреев в течение двух лет (1337-1338). Опять появились насильственные крещения и самоубийства евреев с целью избегнуть «осквернения»[38]. Много евреев сбежалось в укрепленный город Кольмар, где горожане готовы были защищать их. Буйные армледеры окружили город и опустошили окрестности, и только слух о приближении императорских войск заставил их уйти. Благодаря вмешательству эльзасских феодалов и рыцарей, боявшихся, что крестьянское движение обратится против помещиков, разбойничьи шайки были рассеяны. Один источник гласит, что «король армледеров» был пойман и казнен, по приказанию императора Людвига; по другим сведениям, его помиловали после того, как он дал обещание, что его банда в течение десяти лет не будет тревожить евреев.

Как и во времена Риндфлейша, одним из поводов для нападения на евреев служила басня об осквернении ими церковной гостии как символа тела Христова. В Дегендорфе, в Баварии, злонамеренные люди распустили слух, будто евреи, похитив из церкви гостию, кололи ее шилами и рвали терновыми иглами, а в результате было обычное чудо: из хлебной лепешки потекла кровь. Возбужденная этими слухами толпа, по данному церковным колоколом сигналу, напала на еврейских жителей Дегендорфа, перебила их, сожгла дома, разграбила имущество (30 сентября 1337). На награбленные деньги была выстроена в городке церковь в память происшедшего чуда. Остатки проколотой гостии хранились в этой церкви, и в течение столетий эти кусочки хлеба привлекали туда массу богомольцев. На одной из колонн церкви была начертана следующая сохранившаяся доныне надпись в старонемецких виршах:

Anno 1397, den nächsten Tag nach Michaelis Tagen,

Do wurden die Juden geschlagen,

Die Stadt sie anzunden. Do war Gottes Leichnam fanden.

Das sahn Frau und Mann. Do hub man Gotteshaus zu bauen an[39].

Резня не ограничилась одним местом. Громили и убивали евреев в различных городах Баварии, Австрии и Богемии. В разных местах народ толковал о «чудотворных гостиях», где-то найденных и будто бы «израненных» евреями. На почве грубого суеверия рисовались фантастические кровавые картины, извращалось религиозное чувство и пробуждались в народе зверские инстинкты. Появились и в Австрии чудотворные гостии, к которым стекались толпы богомольцев, готовых в любой момент превратиться в «юденшлегеров». Австрийский герцог Альбрехт II, не веривший нелепой молве, обратился к папе Бенедикту XII с просьбой успокоить возбужденные страсти верующих. Папа предписал епископу в епархии Пассау, где совершались эти «чудеса», расследовать дело и, если евреи окажутся невинными, принять меры, чтобы подобные обвинения не повторялись. Но и слово главы церкви было бессильно против народного невежества, которое поддерживалось потому, что оно было выгодно многим: местные власти одновременно получали дань от терроризуемых евреев за «защиту» и от погромщиков — за амнистию, а духовенство обогащалось от приношений пилигримов, стекавшихся к «святым местам».

По закону городские управления считались ответственными перед императором за допущение антиеврейских погромов, как за повреждение государственной собственности, и на города, где происходили погромы, обыкновенно налагался штраф в пользу императора. Этими штрафами бюргеры откупались не только за бездействие во время нападений, но и за преступное участие в них. Императоры и князья в таких случаях давали полную амнистию бюргерству за приличное вознаграждение. После похода армледеров Людвиг Баварец щедро раздавал эльзасским городам грамоты о помиловании. Получив от бюргеров Мюльгаузена тысячу ливров, он выдал им такую грамоту: «Сим оповещаем, что совет и бюргеры Мюльгаузена пришли к полюбовному соглашению с нами о следующем: они нам дают тысячу фунтов в старой базельской монете за все претензии, которые мы можем предъявить им по поводу убийства евреев Мюльгаузена или причиненных им убытков и повреждений. Со своей стороны мы уступаем означенным бюргерам, для покрытия суммы, которую они обязались нам дать, все имущества убитых в городе евреев, как-то: домов, дворов, заложенных вещей и прочее. По уплате нам тысячи фунтов все поселенцы Мюльгаузена будут свободны от платежа всех долгов, причитавшихся убитым евреям». Такова была цена еврейской крови! Такие же отпущения грехов продавал император и другим городам. Только австрийский герцог Альбрехт II проявлял более человечное отношение к евреям. Он оказался настолько далеким от суеверия, что в письме к папе высказал трезвое опасение: не прибегают ли священники к обману, окрашивая гостию кровью для того, чтобы морочить народ чудесами и натравить его на евреев. При таком правителе в Австрии удалось остановить погромную эпидемию, которая прорывалась туда из пограничной Баварии, главной арены деятельности «юденшлегеров».

§ 44. Черная смерть (1348-1349)

Психическая эпидемия юдофобии достигла крайнего напряжения в 1348 году, когда в Европе появилась одна из страшнейших физических эпидемий: занесенная с Востока чума, известная под именем «черная смерть». Чума производила повсюду небывалые опустошения. Гибли миллионы людей, вымирали целые города и области. В течение двух-трех лет «черная смерть», как полагают, похитила одну треть населения Европы. Люди обезумели от ужаса. Невежественная масса, не знавшая характера эпидемии, жадно ловила самые дикие слухи о ее причинах, суеверие порождало изуверство и вело толпу на преступления. В этот момент пущен был чудовищный слух, будто зараза вызвана евреями, которые, с целью извести христиан, отравляют воду в колодцах и реках. Это была искра, пущенная в кучу пороха. Последовал взрыв народной ярости против евреев. Выдумка, однородная с изобретенной во время «катастрофы прокаженных» во Франции (§ 39), была принята христианской массой как несомненный факт, несмотря на явную ее нелепость, ибо евреи пили ведь ту же воду и также умирали от чумы. Подозрение против мнимых отравителей поддерживалось местами тем, что смертность от чумы была среди евреев меньше, чем среди христиан, — что объяснялось более умеренным образом жизни евреев, их воздержанностью, трезвостью и особенной заботливостью в уходе за больными. На время новый фантастический бред овладел умами, которые только что бредили сказками о замученных младенцах и кровоточащих гостиях. Навет стал психической заразой, отравлявшей душу христианских масс.

Страшная легенда впервые распространилась в Южной Франции и соседних испанских областях, где эпидемия вспыхнула весной 1348 года. Но здесь она вызвала лишь спорадические эксцессы против евреев. Может быть, тут подействовала на умы булла находившегося в Авиньоне папы Климента VI, запрещавшая убивать евреев на основании непроверенных слухов (июль 1348). Но в других местах бессмысленному подозрению старались придать вид доказанного факта, прибегая к испытанному аппарату судебной пытки. В Савойе и Швейцарии, где тогда находились небольшие еврейские общины (туда с 1306 года направлялись изгнанники из Франции), впервые добились «истины» таким путем. По распоряжению савойского герцога Амадея были арестованы евреи в Шамбери, Шильоне и других местах на берегу Женевского озера. Их подвергали таким мучительным пыткам, что один из них, еврейский хирург Балавиньи, обезумев от мук или желая ускорить свою смерть, сознался во всем, о чем его допрашивали. Сознание гласило, будто выходец из Толедо Яков Паскате, вместе с раввином из Шамбери и еще одним богатым евреем, были исполнителями заговора, составленного евреями с целью истребления христиан. Они будто бы рассылали своим соплеменникам в разных местах мешочки с ядом для отравления воды в колодцах. Яд состоял из странной смеси, в которую входили высушенные тела змей, лягушек и скорпионов, тесто для гостий и мясо от сердец христиан. Эти вынужденные пыткой признания, чудовищные по своей нелепости, были приняты как серьезные улики, и в разных местах Савойи запылали костры, на которых жгли евреев (сентябрь 1348). Отсюда зараза навета проникла вслед за самой эпидемией на север, в Швейцарию. В кантоне Ааргау и в Берне шла молва о пойманных отравителях. Члены городского совета Берна отправили письма городским советам Базеля, Фрейбурга и Страсбурга, извещая их о том, что евреи повсюду «разбрасывают яд». В Цюрихе нескольких «виновных» евреев сожгли, а прочих изгнали из города. В Констанце, Шафгаузене, Иберлингене и других городах в районе Боденского озера евреев жгли, вешали, колесовали. В Констанце один еврей, принявший с отчаяния крещение, тотчас раскаялся, поджег свой дом и сгорел там со своим семейством, выкрикивая посреди пламени: «Смотрите, я умираю евреем!» В сентябре папа снова обратился к христианскому обществу с буллой, в которой доказывал несообразность взведенного на евреев обвинения, напоминая, что мнимые виновники заразы сами мрут от нее и что чума свирепствует и там, где нет евреев. Но разумные доводы главы католического мира не могли подействовать на массу, одержимую душевной болезнью юдофобии в смысле «иудеобоязни». Эта болезнь действовала так же стихийно, как гидрофобия (водобоязнь) в людях, укушенных бешеными собаками.

Наибольшие ужасы творились в годину «черной смерти» в городах Германии, где эпидемия началась в конце 1348 года и свирепствовала весь следующий год. Здесь христианская масса частью верила, частью делала вид, что верит в сказку об отравлении евреями воды на всем протяжении Рейна и Дуная, во всех источниках и ключах. Она не обращала внимания ни на буллы папы, ни на предупреждения нового императора, Карла IV (1347-1378), что он будет взыскивать с городов за убытки, причиненные казне избиением евреев и разграблением их имущества. Германия была тогда охвачена религиозным помешательством. По городам двигались процессии исступленных фанатиков, так называемых «флагеллантов» (Geissler, бичующиеся), которые вопили о необходимости покаянием укротить гнев Божий, ложились на улицах и заставляли себя бить кнутами по голому телу, изъязвленному гвоздями и шипами. Одновременно с самоистязанием кающихся шло истязание евреев. Не помогали предупреждения трезвых людей в христианском обществе, не поддававшихся массовому психозу. Городские советы Базеля, Фрейбурга, Страсбурга и Кельна сомневались в виновности евреев. Кельнский совет писал страсбургскому, что он считает чуму «ударом Божиим» (plaga Dei) и намерен защищать евреев против эксцессов, которые могут привести к полному разорению края.

В Эльзасе, недавно еще пережившем движение армледеров, вопрос о виновности евреев был особенно жгучим, и в Страсбурге кипела борьба партий. Бургомистр города Конрад Винтертур и два члена совета, судья Штурм и ремесленный старшина Шварбер, защищали евреев, но большинство населения, особенно ремесленники, было против них. Тут из-под маски религиозного фанатизма выглянули самые низкие побуждения. Одни хотели избавиться от евреев путем истребления или изгнания их для того, чтобы освободиться от уплаты долгов кредиторам и получить обратно свои залоги; другие надеялись скупить дешево или присвоить даром еврейские дома и имущество. Так как «еврейский вопрос» в этой форме вызывал борьбу партий во многих местах, то страсбургский совет созвал делегатов от других городских советов вместе с представителями дворянства и духовенства на совещание, которое состоялось в эльзасском городе Бенфельд (январь 1349). Здесь названные представители Страсбурга горячо доказывали непричастность евреев к постигшему страну бедствию и требовали защиты для гонимых, но они остались в меньшинстве. Было принято решение преследовать и изгонять евреев из городов Эльзаса и Рейнской области. В Страсбурге юдофобское большинство устранило от должности трех гуманных членов магистрата и заменило их своими ставленниками. Участь еврейской общины была решена. Всех евреев, в числе 2000 человек, согнали на их кладбище и заключили в огромный деревянный сарай, который был подожжен со всех сторон. Несчастные погибли в пламени, кроме немногих, изъявивших согласие креститься и выпущенных из пылающего костра (14 февраля). Имущество казненных было поделено между мещанами, которые ради этой добычи и устроили «Юденбранд» (сожжение евреев). Один немецкий хронист того времени пишет: «Вот здесь-то (в желании поживиться еврейским добром) и заключалась та отрава, которая погубила евреев», а другой хронист прибавляет: «Хочешь знать, что погубило евреев? Это — жадность христиан». Новый городской совет постановил не допускать больше евреев на жительство в Страсбург в течение ста лет.

Примеру Страсбурга последовали и другие города Эльзаса. В Кольмаре до сих пор сохранилось место, называемое «еврейская яма» (Judenloch), где евреев сожгли на костре во время «черной смерти». В Шледштате еврейская община была частью перебита, частью изгнана. В Бенфельде одних сожгли, других утопили в болоте. В Мюльгаузене были вырезаны все евреи, не успевшие бежать. В Оберенгейме у пяти казненных евреев вырвали пыткой перед смертью сознание в том, что они отравили воду в семи колодцах, — о чем после казни городской совет поспешил сообщить «Совету сорока избранных по делам евреев» в Страсбурге, то есть комитету по ликвидации еврейских имуществ. Во всех этих городах синагоги поступали во владение магистратов, имущество погибших и изгнанных расхищалось властями и охотниками из обывателей, а все долговые обязательства по отношению к евреям объявлялись недействительными.

Вскоре очередь дошла до старейших еврейских общин Рейнской области. Прирейнские города, свидетели ужасов первых крестовых походов, снова огласились воплями еврейских жертв. Община Шпейера пострадала еще в начале движения (январь 1349). В Вормсе городской совет решил сжечь евреев, ссылаясь на грамоту императора, отдавшего еврейскую общину в полное распоряжение бюргеров. Но евреи, не дожидаясь смерти от рук палачей, сами подожгли свои дома и погибли в пламени (1 марта). На большую общину Майнца готовилось нападение толпы в те дни, когда по городу ходили процессии флагеллантов. Здесь часть общины решила оказать вооруженное сопротивление врагам, и во время столкновения еврейский отряд самозащиты убил около двухсот человек из кровожадной толпы. Этим он, конечно, еще более разъярил нападающих. Видя неизбежность гибели, евреи и здесь совершили «жертву всесожжения»: они подожгли свои дома и сгорели в них. Из пламени неслись к небу молитвенные вопли мучеников. Полагают, что там погибло около 6000 человек (24 августа). В тот же день погибла древняя община Кельна. Кельнский магистрат по-прежнему удерживал озлобленную толпу от эксцессов, но унять разгоревшиеся страсти было невозможно. Вечером еврейский квартал был взят штурмом, и всю ночь и следующий день там шел кровавый пир победителей; предсмертные вопли мучеников смешались с дикими кликами убийц, поджигателей и грабителей. Спаслись лишь немногие, бежавшие из города. В это лето были разгромлены также большие общины Эрфурта и Франкфурта-на-Майне. Во Франкфурте император Карл IV незадолго до погрома заключил с городским советом договор, по которому уступил городу «своих камеркнехтов», всю еврейскую общину с доходами от нее, до тех пор пока магистрату не будет уплачено по займу, который император получил от него раньше, причем в договоре городской совет наперед освобождался от ответственности за возможное избиение и ограбление евреев. Через месяц после заключения этого договора (24 июля 1349) в город вступили шайки флагеллантов, и чернь тотчас приступила к погрому. Бюргерство пыталось защищать евреев как свое добро, но отчаявшиеся евреи подожгли свой квартал, и многие погибли в пламени.

Еще осенью 1349 года мстители за черную смерть свирепствовали в городах Баварии. Нюрнберг попытал участь Франкфурта: и здесь Карл IV отдал большую еврейскую общину в полное распоряжение городского совета и освободил его от всякой ответственности за ее участь. Когда же патрицианский совет был свергнут ремесленными цехами и городской чернью, с беззащитными евреями расправлялись по примеру других городов. Из больших баварскйх общин уцелела, по-видимому, только регенсбургская, которой городской совет оказал действительную защиту. В Восточной Германии пострадали общины Бреславля, Кенигсберга и некоторых городов Бранденбургской марки. Банды «юденшлегеров» появились и в Австрии, но здесь пострадали немногие общины. Вена потерпела больше от чумы, чем от погрома; громили евреев в Кремсе и еще некоторых городах. Герцог Альбрехт II исполнил свой долг и защитил евреев: он велел казнить главных громил и наложил штраф на города, где произошли погромы, — за что юдофобы презрительно прозвали его «покровитель иудеев» (fautor judaeorum).

Может быть не желая удостоиться такого титула, император Карл IV так плохо защищал своих камеркнехтов в собственных владениях. Мы уже видели, как император в некоторых городах продавал евреев городским советам, стараясь избавиться от этого незастрахованного имущества в годы всеобщего пожара. Кроме Франкфурта и Нюрнберга, можно еще указать на пример Вормса, где задолго до погрома император продал бюргерству местную еврейскую общину со всеми выгодами и доходами от нее («die Juden und Judischheit mit ihrem Leib und Gut und mit allen Nutzen und Rechten»). Когда же обреченные общины погибли, оставив после себя большое наследство, император явился с претензиями главного наследника. Городские власти, большей частью повинные в погромах и нуждавшиеся в амнистии, не могли не удовлетворять требований императора или феодалов, желавших вознаградить себя за гибель «живого инвентаря» — еврейских общин. При дележе часто происходили споры между участниками, но после продолжительного торга стороны приходили к соглашению. Обыкновенно деньги и наиболее ценное из движимого имущества отдавались императору, епископу или графу, а дома, синагоги и земля под кладбищами поступали в собственность магистрата. По требованию духовенства синагоги иногда разрушались и на их месте строились церкви (Нюрнберг и др.). Император раздавал направо и налево грамоты об амнистии городским советам и частным лицам, участвовавшим в погромах, освобождал христиан от уплаты долгов евреям, дарил еврейское добро князьям и рыцарям за особые заслуги. Из той же добычи возмещался бюргерам убыток за дома их, сгоревшие при самосожжении еврейского квартала.

При ликвидации еврейского имущества в Страсбурге произошел следующий курьез. Среди утвари синагоги была найдена одна вещь, смутившая счастливых наследников: бараний рог — «шофар», из которого извлекались трубные звуки в праздник Рош-Гашана. Не зная назначения этого орудия, бюргеры решили, что это сигнальный рог для передачи города неприятелю. Для увековечения еврейского коварства магистрат велел изготовить две бронзовые трубы, по модели найденного «шофара», и трубить в них ежедневно в восемь часов вечера и в полночь, чтобы напоминать жителям о еврейской измене и предупреждать проезжавших через город евреев, чтобы они немедленно удалились оттуда. Говорят, что с тех пор эти трубные звуки, сигналы юдофобии, раздавались в Страсбурге в течение четырех столетий, вплоть до Великой французской революции.

Страшная година «черной смерти» развратила душу, убила совесть народов. Физическая чума губила людей, а чума душевная погубила человечность. Еврейство было единственной труппой, свободной от этой душевной заразы и связанного с ней озверения. Глубокая пропасть легла между теми, которые, осеняя себя крестным знамением, резали, жгли, топили евреев и затем на их трупах делили награбленную добычу, и тысячами мучеников, которые с пением псалмов шли на смерть, часто принося себя сами в «жертву всесожжения». Сотнями бросались в огонь люди, окутанные в «талесы» и саваны мертвецов; матери увлекали за собой детей в пламя костров, чтобы спасти их от насильственного крещения. Число даже притворно крестившихся для спасения жизни было невелико, и в этом сказалось отличие германских евреев от испанских, не устоявших в 1391 году против соблазна притворного крещения. В плаче синагоги, в «селихот» и «кинот», написанных по поводу ужасов 108 и 109 годов шестого тысячелетия, слышится замогильный ответ мучеников враждебному миру: «На нас взвели навет с целью напасть на нас. Нас обвиняют, что мы принесли яд в сосуде и бросили в воду. Но в действительности нас напоили горькою водою... Обнажили меч злодеи и (нашу) кровь смешали с водою...» Велика была духовная мощь нации, которая сумела пережить такой момент, когда и стихии, и столь же жестокие и слепые люди соединились, чтобы ее стереть с лица земли. Она не погибла и в пламени новых костров, эта Саламандра среди наций, чей символ — горящий, но не сгорающий куст библейского предания.

§ 45. Реставрация в Германии (1350-1400)

Около трехсот еврейских общин были уничтожены, путем избиения или изгнания, во время народных расправ, сопровождавших эпидемию «черной смерти». Но и христианское население скоро почувствовало все последствия пережитой страшной годины. Двухлетняя эпидемия унесла значительную часть населения Германии. Города обезлюдели и обнищали. Удручающую картину представляли многие города с разрушенными еврейскими кварталами, где совершенно замерла промышленная жизнь. Отсутствие евреев давало себя чувствовать. Государственные и городские власти лишились неиссякаемого источника доходов, а нуждающееся в мелком кредите население — услужливых и терпеливых заимодавцев, без которых в ту эпоху отсутствия общественных кредитных учреждений нельзя было обойтись. Вот почему, как только минула чума, правительство и магистраты большинства городов решили восстановить прежний порядок. Евреев снова стали допускать в те города, где их недавно истребляли, откуда их изгоняли на «вечные времена». Феодальные князья, епископы и муниципальные власти даже настойчиво добивались привилегии «держать евреев» (judaeos habere). Курфюрсты выговорили себе право иметь, подобно императору, торговых данников в лице евреев. Такая привилегия дана была Карлом IV семи курфюрстам в новой германской конституции, известной под именем «Золотая булла» (1356). В той статье «золотой буллы», где говорится о праве курфюрстов владеть на своих территориях металлическими рудниками и соляными копями и эксплуатировать эти естественные богатства, прибавлено: «Равно имеют они право держать евреев и повышать доходы от пошлин». Железная руда, пошлины и евреи поставлены были на одну линию. Евреи — та же статья дохода, та же руда, которую нужно умело эксплуатировать. Такое же право «держать евреев» предоставлялось и городам путем соглашений между магистратами, императором и местными феодальными властями.

Однако полной реставрацией это восстановление еврейских общин в Германии нельзя назвать. Удар 1349 года был непоправим. Многие беженцы и изгнанники, успевшие устроиться в Австрии, Богемии или в соседних областях Польши, не желали возвращаться на прежние пепелища. Бюргерство со своей стороны ставило евреям при возвращении худшие условия, чем прежде: селиться только в указанных бюргерами частях города с правом аренды домов, а не покупки их в собственность, не предъявлять к христианам никаких претензий по поводу отчужденных во время катастрофы еврейских имуществ и аннулированных долгов, платить городу особую подать сверх налогов в пользу императора, графов и епископов, заниматься ссудой денег на умеренные проценты под контролем городских властей, не переселяться в другой город без особого разрешения. Весьма часто такие договоры магистратов с еврейскими общинами заключались только на определенный срок. В договорах иногда указывалось, что евреи допускаются на жительство «для пользы и славы города». На таких условиях возвращались небольшие группы евреев между 1350 и 1370 годами в Аугсбург, Нюрнберг, Франкфурт, Кельн, Страсбург и многие другие города.

Таким образом, евреи превратились в случайных поселенцев, допускаемых на жительство за определенную плату. За право дышать воздухом германского города, исповедовать свою веру, заниматься некоторыми промыслами — еврей должен был платить наличными деньгами. Пока у еврея были деньги, его презирали, но терпели; лишался он денег — и за ним уже не признавали права существования. Что же удивительного, если еврей, из чувства самосохранения, старался приобретать возможно больше денег? Путем мелкой торговли, стесненной всякими ограничениями, он едва мог снискать скудное пропитание. К ремеслам ему преграждали доступ замкнутые христианские цехи, к крупной торговле — купеческие союзы и гильдии[40]. Оставалась одна только прибыльная профессия, которая предоставлялась евреям, так как христиане часто ей гнушались: торговля деньгами, выражавшаяся в то время дороговизны кредита в форме ростовщичества. Весь строй тогдашней жизни замыкал еврея в сферу мелких денежных интересов и прикреплял его к профессии заимодавца, у которого заискивают нуждающиеся в займе, но клянут неисправные должники. Деньги, которыми евреи думали себя спасти, превращались для них в пагубу, в источник погромов, народных или правительственных. В хрониках того времени нередко встречаются записи такого рода: «В 1384 году бургграфы в Нюрнберге взяли в плен евреев, богатых посадили в государственную крепость, а бедных — в погреб ратуши. Евреи были освобождены только после внесения денежного выкупа». В Аугсбурге евреи выкупились из «плена» уплатой 22 000 гульденов. Такими насилиями задолжавшие у евреев дворяне и горожане заставляли их иногда отказываться от взыскания долга.

Часто евреи-кредиторы лишались своего состояния «на законном основании», по приказу императора, освобождавшему их должников от уплаты процентов или даже капитала. К таким крутым способам ликвидации долгов особенно любил прибегать преемник Карла IV, император Венцель (1378-1400), который, по выражению одного историка, наверно был бы рыцарем-разбойником, если бы не был императором. В 1385 г. Венцель потребовал от баварских и швабских городов, чтобы магистраты вносили десятую долю всех получаемых ими от евреев доходов в имперскую казну, но получил отказ. Возникший по этому поводу конфликт был улажен особым соглашением, состоявшимся в Ульме на съезде представителей 38 городов (Аугсбург, Базель, Нюрнберг, Ульм, Констанц, Ротенбург и др.) с участием делегатов от императора. По соглашению все задолжавшие у евреев христиане без различия состояния — князья, графы, рыцари, бюргеры, кнехты, крестьяне, священники — освобождались от уплаты процентов по новым займам и от уплаты одной четверти капитала по старым; кроме того, каждый магистрат, в целях сохранения доходов от евреев, вправе прикреплять их к своему городу, не разрешая им переселения в другой город, причем магистраты взаимно обязуются выдавать самовольных переселенцев для водворения их в прежнем месте жительства. За эту привилегию города обязались уплатить императору единовременно 40 000 гульденов. В 1390 году Венцель за более крупную взятку совершил более крупную экспроприацию. Подкупленный баварским герцогом, епископами и магистратами нескольких баварских городов (Нюрнберг, Ротенбург и др.), он объявил, что ввиду чрезмерного роста, взимаемого евреями по ссудам, христианские должники их в этих городах совершенно освобождаются от платежа долгов кредиторам, при условии уплаты императору или магистратам определенной части долговой суммы. Так государь великой империи формально разрешил ограбить одну часть населения с тем, чтобы делиться награбленным с другой частью. Евреи торговали деньгами, а правители торговали евреями — в этом круговороте торговли выигрывали освобожденные от обязанностей должники и делившие с ними добычу власти. Сами же обладатели ненавистной привилегии ссуды денег разорялись. Евреи в Германии обрекались на полное экономическое вырождение.

Столь же недобросовестно заботился высший «опекун евреев» и об охране своих камеркнехтов от массовых насилий и разбоев. В резиденции Венцеля, богемской Праге, случилось в Пасху 1389 года следующее происшествие. На одной из городских улиц играли, кидая друг в друга песок, еврейские дети. В это время мимо проходил католический священник с дароносицей, направляясь куда-то для причащения умирающего. Горсть песка, которым кидались дети, нечаянно попала в сакрамент священника. Тот побежал на рынок и закричал, что евреи оскорбили его духовный сан и вышибли из его рук дароносицу. Сбежался народ и напал на еврейские дома с топорами и прочим домашним оружием. Так как на предложение креститься евреи отвечали отказом, то толпа принялась убивать их самыми жестокими способами. Несколько сот евреев погибло в Праге в тот день и следующую за тем ночь; многие, по примеру своего раввина, сами лишили себя жизни. Синагога была сожжена, священные свитки и книги изорваны и растоптаны, даже еврейское кладбище не было пощажено. Такие же избиения и погромы происходили в окрестных городах. Евреи взывали о помощи к Венцелю, который тогда находился в городе Эгер, но император хладнокровно ответил, что они сами виноваты, так как вопреки каноническим правилам вышли из своих домов в день христианской Пасхи. Зато он позаботился о получении большого количества серебра из имущества убитых евреев. Пражских мучеников оплакивал в своей синагогальной элегии[41] местный раввин Авигдор Кара.

Вообще плохой сын церкви, император Венцель изображал из себя набожного правителя, когда дело касалось евреев. В 1386 году он узнал, что евреи в Страсбурге не носят особой присвоенной им одежды и позволяют себе роскошь в костюмах. Это показалось ему «оскорблением для христиан и их религии», и он шлет из Праги страсбургскому городскому совету письмо, в котором предлагает заставить «рабов императорской казны» носить «еврейскую шляпу» и обувь, какие были у них в обычае в прежнее время, «дабы можно было распознавать еврея среди христиан». Городской совет воспользовался этим приказом для своих целей: он увеличил размер ежегодной подати, взимавшейся с евреев за право жительства. Но вскоре страсбургские бюргеры стали задумываться над вопросом, не следует ли им вновь изгнать из города евреев, допущенных в 1369 году лишь на время и в небольшом числе. В 1388 году магистрат решил выселить из Страсбурга горсть евреев, водворившихся на развалинах былой общины, и на этот раз выселение было окончательным. Изгнанники разместились по другим общинам Эльзаса, из которых с этого времени приобретают значение растущие общины Шледштадта и Кольмара. В Страсбурге магистрат разрешал приезжим евреям, за особую плату, только останавливаться на короткое время по своим торговым делам. Частичная реставрация еврейской общины в Страсбурге последовала лишь в конце XVII века, после присоединения Эльзаса к Франции.

Из разрушенных рейнских городов многие уходили на берега Дуная, в Вену и другие города Австрии, где евреи меньше пострадали в годину «черной смерти». Но и тут положение их ухудшилось во второй половине XIV века. После издания «золотой буллы», предоставившей курфюрстам право «владеть евреями» наравне с императором, австрийский герцог Рудольф IV добился такого же права для себя и для своих братьев, герцогов Штирии и Каринтии. Герцоги следовали примеру императоров в деле использования еврейской регалии: они прикрепляли евреев к местам жительства, запрещая переселение их в чужие владения. Подобно Венцелю, они часто, по соглашению с магистратами и с известной выгодой для себя, выдавали свидетельства о частном или полном аннулировании долгов, причитавшихся евреям от христианского бюргерства (Tödtebriefe). Имущество эмигрантов конфисковывалось в пользу казны, а если эмигрант не оставлял имущества, то за него отвечала вся община. В случаях острой нужды герцога в деньгах пускались в ход старые французские и английские приемы: члены общины арестовывались для того, чтобы казна могла получить значительный выкуп за их освобождение (1380-1377 г. в Вене и других городах). Но за уплатой всех налогов и контрибуций евреям дозволяли выполнять свою хозяйственную функцию: удовлетворять нужду населения в кредите, под контролем властей. В Вене все кредитные сделки евреев с христианскими ремесленниками записывались в особую книгу под названием «Judenbuch», хранившуюся в городском архиве. Как видно из этих записей (1389-1420), ссуды были обыкновенно краткосрочны и незначительны, от одного до тридцати фунтов пфеннигов, и проценты по ним взимались в размере трех пфеннигов с фунта в неделю. Процент мог бы быть гораздо меньше, если бы значительная часть его не уходила на удовлетворение аппетитов властей, которые вдобавок увеличивали риск кредитора путем произвольных выдач «Tödtebriefe» должникам. Товарная торговля евреев ограничивалась по ходатайству христианских купцов; в Штирии, например, герцог по просьбе бюргерства запретил евреям торговать хлебом и вином. За то герцоги не скупились на предоставление евреям всяких свобод в их внутренней жизни, и еврейские общины в Австрии пользовались тогда широким самоуправлением.

Еврейское население Австрии увеличилось в то время притоком переселенцев из соседней Венгрии. В этой стране, где евреи с XIII века достигли видного общественного положения благодаря «хартии вольностей» Белы IV, годы «черной смерти» не прошли для них бесследно. В 1349 г. они были изгнаны, а частью добровольно ушли, из некоторых областей вследствие народных волнений, вызванных эпидемией. Фанатический католик, король Людовик Анжуйский призвал эмигрантов обратно в надежде обратить их в христианство, но, когда надежда не оправдалась, снова изгнал их (1360). Эмигранты приютились в близких местностях Австрии, Валахии и Польши, но с течением времени возвращались на родину. Еврейские общины Венгрии были сосредоточены преимущественно в Пресбурге и его округе. При королях Людовике и Сигизмунде над ними был поставлен высший начальник из королевских чиновников со званием «еврейского судьи», который официально должен был «защищать» евреев, а фактически охранял интересы фиска, выжимая из еврейского населения деньги для королевской казны законными и незаконными путями. Таков уж был дух эпохи, последовавшей за «черной смертью»: правители полагали, что их милостью евреи только и живут, а потому считали себя вправе жить на счет евреев.

§ 46. Гуситское движение и реакция (1400-1450)

К началу XV века в еврейских общинах имперских городов Германии окончательно установилось двоевластие: император делил власть над своими камеркнехтами и доходы от них с городскими советами, правительством бюргерства, достигшего в ту эпоху большой политической силы. Заменивший Венцеля император Рупрехт Пфальцский (1400-1410) отказался от его системы экспроприации евреев путем аннулирования причитающихся им долгов, но прибегал к обычному нажиму налогового пресса. Он взимал с магистратов половину всех податей, которые им уплачивали еврейские общины за «покровительство», и, кроме того, давно установленный «золотой жертвенный пфенниг» — по одному гульдену с каждого еврея старше 12 лет. Для взыскания этих налогов назначались особые комиссары или сборщики из христиан и евреев. Рупрехт пытался даже, в этих фискальных целях, поставить над евреями особого «гохмейстера» или казенного раввина, который регулировал бы и внутренние дела общин, но общины решительно отказались повиноваться навязанному им извне раввину.

Тревожное время снова наступило в Германии при императоре Сигизмунде, царствование которого (1411-1437) прошло в борьбе с реформационным движением, связанным с именем Яна Гуса, и в многолетних «гуситских войнах». Поднявшееся в Богемии реформационное движение имело для евреев такие же последствия, как однородное Альбигойское движение во Франции в начале XIII века. И та и другая «ересь», как называлась эта смелая борьба против глубокой порчи церкви, вызвали сильную католическую реакцию, которая не могла не отразиться также на судьбе еврейства. В отличие от альбигойско-валденской ереси, где влияние иудейского рационализма можно было обнаружить, в гуситском движении не было признаков прямого еврейского влияния: слишком замкнуто жили германские евреи того времени и слишком далеки от иудейского монизма были чешские последователи Гуса, восстание которых вдобавок имело и национальный характер. Усилению юдофобии содействовали только пробужденный католический фанатизм и атмосфера религиозной войны внутреннего крестового похода. Войска императора Сигизмунда, шедшие через рейнские провинции в Богемию на «священную войну», местами нападали на евреев или грозили расправиться с ними на обратном пути, после уничтожения еретиков. Встревоженные общины уже готовились к новому мученичеству. Майнцский раввин Яков Мельн (Магарил) разослал гонцов по общинам с предложением устроить всенародный пост и молиться в синагогах о предотвращении беды. Между Рош-гашана и Иом-кипур 1421 года в синагогах многих городов раздавались звуки покаянных молитв и лились горячие слезы обреченных. Молитвы как будто были услышаны: имперская армия потерпела поражение при встрече с войсками чешского национального героя Жижки (1422). Вождь гуситов отомстил за сожжение Гуса в Констанце и обратил в бегство наемников Сигизмунда, которые на обратном пути, оборванные и голодные, должны были искать приюта и куска хлеба в домах евреев, обреченных ими раньше на истребление.

Гуситские войны продолжались еще два десятилетия, и дорого стоили они евреям. Раньше император Сигизмунд требовал от еврейских общин денег для покрытия расходов на Констанцский собор, сжегший Яна Гуса (1415), а затем взимал чрезвычайные налоги на ведение войны. От христиан требовали, чтобы они шли драться во имя единства церкви, а у евреев брали разорительный военный налог в виде «третьего пфеннига», т.е. третью часть состояния. Особые комиссары разъезжали по городам для сбора этой чудовищной дани, обходили еврейские дома, оценивали имущество и запасы продовольствия. А между тем городские советы имели свои претензии к евреям. В самых больших имперских городах советы были действительными хозяевами еврейских общин и могли с ними делать что угодно, вплоть до изгнания, так как после катастрофы «черной смерти» возвратившиеся на свои пепелища евреи считались только временными жителями городов, живущими там по милости бюргеров. Там, где бюргерам казалось, что евреи им больше не нужны или даже вредны, городской совет выселял их из города. Так были изгнаны евреи из Кельна в 1424 году без всяких мотивов, только «во славу Бога и Святой Девы», а синагога их была обращена в христианскую капеллу. Изгнанников приютил в соседних местах своей диоцезы кельнский архиепископ, которому покровительство евреям приносило немалые доходы. Таким же образом городские власти выселили в 1438 году всех евреев из Майнца, конфисковав их синагогу и кладбище.

Больше всех пострадали от клерикальной реакции евреи Австрии, близкой к театру гуситских войн. В Вене распространились слухи, что евреи доставляли гуситам деньги и оружие. Теологический факультет Венского университета обсуждал вопрос о сношениях евреев с бунтующими еретиками. Студенты возобновили свои набеги на еврейский квартал, где буйствовали и забирали разные вещи. Австрийский герцог Альбрехт V (впоследствии германский император) также был далек от толерантности своих предшественников. Он разделял темные предрассудки своей эпохи относительно «иудейских преступлений», вроде ритуального убийства и осквернения гостий. Юдофобская партия в Австрии воспользовалась этим настроением герцога, чтобы подвинуть его на решительные действия. Весной 1420 г. ему донесли о следующем происшествии. В городе Энне в дни Пасхи исчезла гостия из одной церкви. Дело было представлено герцогу в надлежащем освещении: куски священного хлеба были похищены женой пономаря и проданы богатому еврею Израилю для издевательства над символом евхаристии. В момент, когда в связи с гуситским движением кипел бой из-за споров о «причащении под обоими видами» (sub utraque), этот символ приобретал и политическое значение. Были арестованы по подозрению в кощунстве Израиль, его жена и еще многие евреи, а также пономарша. Всех привезли в Вену и подвергли пыткам, но успели вынудить признание только у пономарши, другие обвиняемые решительно отрицали свою вину. Но для Альбрехта было достаточно имевшихся «улик». 23 мая были арестованы, по его приказанию, все евреи в австрийских герцогских владениях и имущество их было конфисковано. Простых людей тотчас изгнали из страны, а видных членов общин еще долго томили в тюрьмах. У родителей отнимали малолетних детей для крещения и отправляли на воспитание в монастыри. Иногда и взрослые принимали для виду крещение, но, уличенные потом в притворстве, сжигались на костре. Многие сами наложили на себя руки. (Непроверенное предание гласит, будто заключенные в венской синагоге евреи лишили себя жизни, по предложению своего раввина Ионы Когена.)

Охваченный религиозным рвением герцог Альбрехт, сжигавший тогда на кострах сотни военнопленных гуситов, решил довести до конца и дело истребления евреев. 12 марта 1421 г. он приказал сжечь около двухсот евреев и евреек, арестованных по делу в Эннсе и отказавшихся искупить свою вину крещением. Одновременно он повелел изгнать из своих австрийских владений оставшихся еще там евреев. Дома и земли изгнанников в Вене и других местах (Креме, Эннс, Тульн) достались герцогу и были обращены в деньги, которые были ему нужны для ведения войны против гуситов. Доход от «богоугодного» дела употреблялся на богоугодную войну. Этим подвигом Альбрехт прославил себя в католическом мире, и современный летописец воспел его борьбу с турками, таборитами (гуситами) и евреями в следующей эпитафии:

Turcis occuri, circumdare Tabor adivi, lussi judaeos ante cremare meos[42].

Евреи остались во владениях австрийских феодалов или крупных помещиков, да еще отдельным лицам разрешалось по особой милости жить в герцогских владениях. Только спустя 30 лет, при герцоге и впоследствии императоре Фридрихе III, евреям было дозволено вновь селиться во всех австрийских землях.

Через 16 лет после венской катастрофы умер германский император Сигизмунд, и австрийский герцог Альбрехт V на короткое время (1437-1439) получил германскую корону вместе с богемской и венгерской. Тревога охватила еврейские общины. Многие опасались, что «злодей» (так называли Альбрехта в еврейских летописях), изгнавший евреев из Австрии, попытается повторить этот опыт в империи. Но кратковременное управление империей не дало возможности Альбрехту осуществить такое намерение, если таковое у него и было. Он успел только совершить одно богоугодное дело. Магистрат в Аугсбурге обратился к Альбрехту с просьбой разрешить ему изгнать евреев из города, обещаясь возместить отчасти убыль имперской казны суммой в 900 гульденов. Император охотно разрешил и приказал евреям продать до 1440 года дома и выселиться из Аугсбурга. Сам он не дожил до этого срока. Швабские бюргеры позаботились о выселении евреев из Аугсбурга к сроку. Надгробные каменные плиты еврейского кладбища были употреблены на ремонт городских стен, преграждавших изгнанникам доступ в город, где покоились кости их предков.

После окончания гуситских войн католическое духовенство принялось за восстановление своего поколебленного авторитета. В числе мер, принятых Базельским вселенским собором (1431-1443), был и ряд репрессий против евреев и иудаизма. К старым каноническим запретам прибавлены были новые. Собор, между прочим, постановил, чтобы в богословских школах изучались также еврейский и халдейский языки, с целью подготовления особых миссионеров для евреев. Пропаганда католичества среди обитателей еврейских кварталов стала с тех пор усиленно практиковаться и в Германии. Она велась не столько путем проповедей и увещаний, сколько путем угроз и преследований, имевших незадолго перед тем такой шумный успех в Испании. Испанская система крещения евреев с применением террора была заранее обречена на неудачу в Германии: еврейские души здесь не удалось заманить в лоно церкви, но тело германского еврейства изнемогало под ударами враждебной среды, которые продолжали сыпаться на него и во второй половине XV века.

§ 47. Продолжение войны с евреями до конца XV века

В XV веке созрели плоды предыдущих веков произвола и насилия в Германии. Усилившееся городское сословие было здесь не прогрессивной силой, как, например, в Италии, а реакционной социальной группой, в которой экономическая жадность сочеталась с религиозной нетерпимостью. Чем больше расширялась торгово-промышленная деятельность бюргерства, тем сильнее ощущалась конкуренция евреев как инородной и иноверной группы, нарушающей патриархальную цельность христианского города, замкнутых гильдий и цехов, где профессиональные интересы переплетались с церковными. Власть над евреями, которая все более переходила к городским советам, давала последним возможность расправляться с конкурентами при содействии одной из двух сил: императора или народных низов. Решив изгнать евреев из какого-нибудь города, совет обращался за санкцией этого акта к императору как их верховному хозяину и опекуну; если же император отказывал в такой санкции, не желая лишиться доходов от своих камеркнехтов, магистрат поднимал против евреев городскую чернь, всегда готовую к буйству и грабежу, или же пользовался часто возникавшими религиозными наветами для возбуждения народа против гонимого племени, после чего уже легко было совершить акт изгнания. В таких делах часто видна была рука католического духовенства, в корне развращенного в эпоху, предшествовавшую Лютеровой реформации. Епископы, получавшие обильные доходы от процветшей торговли индульгенциями, менее нуждались теперь в еврейской дани и вместе с монахами разных орденов старались выказать свое усердие в деле борьбы против «врагов Христовых». Оставалась только одна власть, заинтересованная в покровительстве евреям, — императорская, а местами и феодальная, но тут все зависело от личных наклонностей и настроений носителя этой власти. Император или герцог, склонявшийся к проискам клерикалов или нуждавшийся в поддержке бюргерства, действовал в юдофобском духе, а более независимый или совестливый, особенно нуждавшийся в еврейских доходах, исполнял свой долг опекуна еврейства. К последнему разряду принадлежал император Фридрих III (1440-1492), о котором немецкие хронисты с упреком, преувеличенным, конечно, писали, что он «считался скорее иудейским, чем римским царем, благодаря его кажущемуся расположению к евреям» (vulgo dicebatur rex judaeorum potius quam romanorum, propter familiaritatem quam ad judaeos habere videbatur).

В действительности Фридрих III больше всего интересовался евреями со стороны финансовой. Ведя беспрерывные внутренние и внешние войны, он всегда нуждался в деньгах и в своих декретах прямо заявлял, что евреи обязаны доставлять ему в таких случаях нужные средства. Кроме взимания обычных налогов (половина Judensteuer в городах и поголовный güldener Opferpfennig), он чаще своих предшественников прибегал к чрезвычайным налогам. Дважды коронованный в Аахене и Риме (1442 и 1452), он в течение ряда лет взимал с евреев «почетный коронационный налог» в виде «третьего пфеннига», не останавливаясь перед реквизицией имущества недоимочных общин. Один из вассалов Фридриха III, маркграф Бранденбургский, откровенно заявил в своей грамоте от 1462 года: «Каждый римский король или император (германский) вправе забрать все добро евреев в своем государстве. Все еврейство Германской империи получило свободу под условием, что будет отдавать императору третью часть своего состояния как выкуп за свою жизнь и остальное свое имущество». Последний император средневековой Германии действительно широко пользовался этим правом, насколько ему позволяли его конкуренты во власти над евреями — автономные города, но зато он часто оказывал своим камеркнехтам действительную защиту против враждебных стремлений разных сословий.

В качестве австрийского герцога Фридрих III решил отменить насильственный акт своего предшественника Альбрехта, изгнавшего евреев из Нижней Австрии. Так как поводом для изгнания послужило преступление на религиозной почве, то он счел нужным обратиться за санкцией к папе Николаю V, которому он оказал важные услуги. Не смея отказать императору, папа должен был подавить в себе свою юдофобию и издать буллу, написанную в либеральном духе (1451). В ней объявлялось, что церковные власти не имеют права налагать отлучение, или интердикт, на тех правителей Австрии, Штирии и других областей, которые будут допускать евреев на жительство в своих владениях. Апостольский престол — пояснял папа — желает, чтобы «с евреями обращались человечно, дабы этим смягчить их упорство, побудить их сознать свои заблуждения, просветить их душу высшей благодатью и обратить их к свету Христову». Получив санкцию папы, Фридрих выдал всем князьям в австрийских провинциях грамоту на «право держать евреев» в своих владениях. Но этому воспротивились «сословия»: бюргерство и дворянство осаждали императора ходатайствами о недопущении евреев. Фридрих, вообще медлительный в своих действиях, вел с ними длинную переписку, указывая на свой долг давать убежище опекаемому им племени в пределах империи. Только с течением времени императору удалось преодолеть сопротивление сословий и вновь водворить евреев в тех частях Австрии, откуда их изгнали в 1421 году.

В те же годы императору пришлось иметь дело с антиеврейскими вспышками в различных местах империи. Тот самый папа Николай V, который в упомянутой булле так мягко говорил о «человечном обращении» с евреями ради привлечения их к «свету Христову», поручал эту просветительную задачу темным и злым миссионерам, которые толкали народ на бесчеловечные акты. В годы клерикальной реакции, последовавшей за гуситским движением, по Германии разъезжали францисканские и доминиканские монахи, изобличавшие в своих проповедях еретиков и иудеев. Наиболее ревностным из них был францисканец Иоанн Капистран, ярый фанатик, занимавший раньше в Италии должность инквизитора для розыска еретиков. В 1450 году он был послан папой в Германию и соседние славянские страны с поручением укрепить там римско-католическую веру, расшатанную гуситизмом. Этот мрачный аскет, обличавший в проповедях грехи христианского общества и духовенства (о пороках духовных лиц он говорил в церкви при закрытых дверях), никогда не упускал случая порочить еврейство в речах, обращенных к широким массам. Он грозил гневом Божиим тем правителям, которые покровительствуют евреям, и хвалился, что местами ему удалось добиться уничтожения «дьявольских привилегий» еврейских общин. Но Капистран не довольствовался этим воздействием на правителей: он хотел «поднять Ахерон» против евреев, двинуть на них темные массы путем инсценировки ритуальных процессов и инквизиторских спектаклей. Своими зажигательными речами он подготовлял почву для таких опытов. Ослепленный народ видел в беснующемся монахе святого и чудотворца и верил каждому его слову. Евреи трепетали при одном слухе о приближении этого фанатика, которого христиане гордо называли «бичом евреев».

В 1453 году этот бич больно ударил по евреям Силезии, особенно по общине Бреславля. Здесь исступленные проповеди монаха привлекали так много слушателей, что за недостатком места в церкви ему приходилось говорить на площади. Местные юдофобы сблизились с Капистраном и о чем-то с ним совещались. Скоро заговорщики приступили к делу. В один весенний день многие члены бреславской еврейской общины были арестованы по обвинению в ритуальном преступлении. В одном селе бреславского округа была украдена из церкви чаша с гостией, в чем были изобличены приехавшие туда из Бреславля служитель магистрата и его жена. Под пыткой женщина свалила вину на бреславских евреев, которые будто бы склонили ее деньгами к похищению гостии; она будто бы передала святой хлеб богатому еврею Мейеру, и члены общины кололи его, резали, а кусочки разослали по другим общинам Силезии. Розыск о мнимом святотатстве был поручен местным епископом Капистрану, и опытный инквизитор с жаром приступил к делу, им же подготовленному. При помощи присланных из Вены комиссаров (Бреславль составлял тогда часть австрийской Силезии) он построил судебный процесс по всем правилам искусства. У одного из подсудимых евреев, обезумевшего от пыток, было вырвано следующее сознание: «Я, Яков, говорил с христианином, чтобы он мне принес христианского Бога, за что по желанию и совету еврейских старшин предлагал ему деньги. Христианин пошел в дом еврея Мейера, и тот вместе со своим слугой принес мне желаемое в ящике. Я отнес это к Аврааму из Оппельна, а он отнес ящик в синагогу, сопровождаемый десятью евреями. В ящике были десять белых круглых фигурок, меньше гроша каждая. В синагоге две штуки из них были положены на столе, покрытом шелковой скатертью, и их били так сильно, что из них потекла кровь. Когда евреи это увидели, они пришли в такой ужас, что некоторые тут же ослепли; потом они решили послать две штуки для евреев Швейдница. Я спросил Израиля, имеет ли он «талус» (taluj?), т.е. фигуру распятого Христа, и он ответил: да, прибавив, что хочет послать его также в другие города для издевательства»... На основании этого бреда, записанного двумя крещеными евреями и, может быть, ими продиктованного, инквизиторский суд Капистрана счел возможным вынести приговор. 4 июля 1453 года были сожжены на костре в Бреславле 41 еврей; раввин повесился накануне в тюрьме. Вскоре были сожжены 17 евреев (10 мужчин, женщин) в Швейднице, а в Лигнице арестованные сгорели ночью в тюрьме. Все прочие узники Бреславля в числе 318 человек были навсегда изгнаны из города, причем у них отняли детей до семилетнего возраста, которых священники насильно окрестили.

Так удачно был повторен в Бреславле венский опыт 1421 года. Было найдено испытанное средство: чтобы выжить евреев из какого-либо города или провинции, нужно возбудить против еврейской общины обвинение в ритуальном преступлении, провести процесс по всем правилам инквизиции, казнить мнимых богохульников — и декрет об изгнании готов. И вот в разных местах Германии, Австрии, Италии появляются одновременно, как будто бы по уговору, «случайно» обнаруженные трупы христианских младенцев или остатки похищенных из церквей гостий, весь католический мир содрогается от выдуманных преступлений, а фактическими жертвами их являются евреи. В то время, когда итальянский инквизитор Капистран разжигал ненависть к евреям в Германии, его земляк и товарищ по францисканскому ордену Бернардин де Фельтре подготовлял удар еврейству в тирольском городе Триенте, находившемся тогда под властью одного австрийского герцога. Длившийся три года (1475-1478) триентский процесс, о котором будет рассказано дальше (§ 59), стал европейским cause celebre и дал юдофобам в руки страшное орудие для одновременной борьбы с еврейской религией и еврейским народом. Отголоски этого процесса немедленно послышались в Германии, где вокруг еврейских общин кипела борьба разнородных властей: императорской, феодальной, муниципальной и церковной. Особенно обострилась эта борьба в имперском городе Регенсбурге, где большая еврейская община уцелела от бурь предыдущего века.

Кровавый навет явился здесь героическим средством, придуманным с целью найти выход из запутанного положения.

Находясь под непосредственной властью местного городского совета, еврейская община Регенсбурга была предметом спора между императором Фридрихом III и баварским герцогом Людвигом. Император, как верховный опекун еврейства, требовал от общины уплаты чрезвычайных налогов, а герцог оспаривал эти требования, ссылаясь на то, что некогда император Людвиг Баварец заложил регенсбургских евреев баварскому герцогу в обеспечение полученного займа. Герцог защищал свое право распоряжаться общиной по своему усмотрению. Крайний юдофоб, он под влиянием агитации Капистрана решил изгнать евреев из своих владений. Ему удалось это сделать в некоторых местах Баварии, но в Регенсбурге он встретил препятствие со стороны имперской власти и должен был ограничиться тем, что обязал местных евреев соблюдать канон об отличительном знаке на одежде (1452). Спустя двадцать лет борьба возобновилась на религиозной почве. Герцог Людвиг и регенсбургский епископ Генрих воспользовались услугами двух выкрестов из евреев с целью терроризировать общину. Один ренегат, Петр Шварц, был членом доминиканского ордена и читал миссионерские проповеди для евреев на их разговорном языке, причем епископ заставлял евреев слушать противные им речи. Более зловредным был другой ренегат, Ганс Файол (Vajol), который в угоду грубому суеверию своих новых единоверцев взялся доказать, что евреи употребляют кровь христианских детей для религиозных обрядов. Доказательство состояло в ложном доносе на «юденмейстера», регенсбургского раввина и ученого писателя Израиля Бруно: последний будто бы купил у него, Файола, семилетнего христианского мальчика для ритуального убийства. Ренегат попал в цель: регенсбургские христиане заволновались, готовые расправиться с раввином и его паствой. Городской совет распорядился посадить раввина в тюрьму, чтобы спасти его от ярости толпы (1474). Император Фридрих III потребовал освобождения узника, но, получив ответ магистрата, что это невозможно сделать без риска для жизни раввина, он попросил отложить решение дела до приезда его, Фридриха, в Регенсбург. Между тем розыски убитого ребенка и его родителей ни к чему не привели. Когда же стали строже допрашивать доносчика Файола, он вынужден был сознаться, что сам выдумал всю эту историю.

Поэтому суд, не дожидаясь приезда императора, выпустил из тюрьмы без вины пострадавшего раввина, а клеветника приговорил к сожжению на костре.

Скоро, однако, антиеврейская агитация возобновилась. В Регенсбурге, как и во всей Германии, волновались вестями о происходившем тогда процессе в Триенте. Нашелся еще один продажный выкрест, который показал, что и в Регенсбурге несколькими годами раньше евреи замучили христианских младенцев. Возвратившийся из Рима епископ Генрих, который там ознакомился с актами триентского дела, воспользовался ими для создания нового судебного процесса в своей епархии. Он успел привлечь на свою сторону большинство городского совета, имевшего свои виды: в случае осуждения еврейской общины и изгнания ее из Регенсбурга весь еврейский квартал с его домами достался бы городу. Были арестованы шесть евреев. Арестованных подвергли допросу с применением таких пыток, что несчастные сознались в небывалых преступлениях и, под диктовку палачей, назвали еще имена соучастников. Были, конечно, обнаружены и кости «мучеников», которые, даже по мнению более трезвых христиан, могли быть положены в заранее намеченное место инициаторами процесса. Скомпрометировав таким образом всю общину, городской совет приказал закрыть выход из еврейского квартала, а имущество во всех домах опечатать (1476). Некоторые бежавшие из города евреи явились к императору с жалобой на насилие местных властей и получили от него приказ к городскому совету о немедленном освобождении заключенных. Совет возразил, что юрисдикция над евреями в подобных делах принадлежит городу, баварскому герцогу и духовенству, но Фридрих повторил свое требование, желая этим демонстрировать свое право высшего опекуна еврейства. Император мало верил в ритуальную легенду и видел в таких процессах злые козни юдофобов. Герцог Людвиг и епископ уже готовы были уступить требованию императора, но городской совет оказался неуступчивым. Он даже решил казнить некоторых заключенных. Когда об этом было доложено императору, он наложил на непослушный город опалу и пригрозил ему разными карами. Вынужденные покориться, отцы города медленно уступали свои позиции: сначала сняли запоры и стражу с еврейского квартала, но держали в тюрьме 17 подсудимых. Тем временем они посылали депутации к императору и герцогу, старались подействовать на римского папу, жадно ловили и распространяли слух о «ритуальных происшествиях» в других местах. Евреи тоже не дремали: они представили папскому легату записку о лживости ритуальных обвинений, доказанной давними папскими буллами; Фридриху они подали записку, в которой доказывали, что их предки жили в Регенсбурге с незапамятных времен, еще до рождения Христа, и, следовательно, неповинны в его распятии. Наконец в 1478 году император приказал городскому совету освободить заключенных в течение трех недель, уплатить в имперскую казну 8000 гульденов и поручиться за то, что еврейская община со своей стороны внесет туда же 10 000 гульденов. Совет торговался с императором и добился того, что вся штрафная сумма была наложена на еврейскую общину. Пострадавшая община отказывалась платить пеню, которую должны были платить виновники ее страданий. Так дело тянулось еще два года, в течение которых заключенные еще сидели в тюрьме, пока их в 1480 году не выпустили под условием, что они не будут мстить за причиненное им зло и не выселятся со своим добром из города. Общине все-таки пришлось уплатить свою долю штрафа — за вину тех, которые несколько лет подряд позорили и терзали ее.

Евреи остались в Регенсбурге, снабженные новыми императорскими привилегиями (1481). Но жизнь их была отравлена. Городской совет в меру своей власти притеснял их, мечтая об изгнании их и о получении богатого наследства — домов еврейского квартала. Немногие праведники из совета, заступавшиеся за евреев, назывались презрительно «Judenkönige». Христианское население, подстрекаемое монахами, становилось все враждебнее к евреям: пекари не продавали им хлеба, мельники не мололи муки, ссылаясь на запрещение священников. Совет запрещал им покупать на рынке продовольствие раньше 4-х часов пополудни, дабы христиане раньше успели закупить все нужное. Борьба тянулась еще несколько десятилетий, и только на заре эпохи реформации юдофобы могли торжествовать победу: евреи были изгнаны из Регенсбурга в 1519 году.

Конец Средневековья ознаменовался целым рядом изгнаний евреев из германских городов. Старейшие общины двух епископальных городов, Майнца и Магдебурга, были разрушены в это время. Архиепископ Адольф Нассау выселил евреев из Майнца в 1462 году, потом на время вернул, а в 1473 г. окончательно изгнал; синагога была обращена в католическую капеллу. Архиепископ Магдебурга выдворил в 1493 г. еврейскую общину (1400 человек) из предместья этого города, носившего имя Юдендорф, но заставил местный городской совет уплатить выселенцам за дома и оставленное имущество, причем велел отобрать от изгнанников расписку в том, что совет им «честно заплатил» за имущество и что они за это «покорно благодарят милостивого владельца Магдебурга». Чаще изгоняли евреев городские советы, с разрешения феодальных князей или императора. Фридрих III неохотно давал такие разрешения, но при его преемнике Максимилиане (с 1493 года) советы получили большую свободу в деле расправы с евреями. Таким образом, процесс выселения евреев из городов Германии, начавшийся еще в эпоху «черной смерти», продолжался в течение всего XV века, и к наступлению «нового времени» число еврейских общин в Германии значительно сократилось.

§ 48. Внутренняя жизнь общин и литература

Что же поддерживало евреев в Германии в этот ужасный двухвековый период, когда окружающий мир вел с ними истребительную войну? Что давало им силу противостоять огню и мечу, гонениям, бесправию и всем мукам жизни париев? В каких формах проявлялась сила национального самосохранения, которая спасла поредевшие ряды германского еврейства от социального одичания и сохранила их как организованную культурную единицу? В двух формах проявилась эта сила: в дальнейшем развитии общинной автономии и в продолжении интенсивной духовной деятельности.

Парий вне своего квартала, еврей был гражданином внутри него, гражданином своего духовного государства. Еще больше прежнего замыкался еврейский городок внутри христианского города, все теснее жались в нем друг к другу запуганные овцы, из рядов которых волки вырывали по временам крупную добычу. Власти непрерывно стригли шерсть, народы в припадке ярости сдирали кожу и ломали кости, и пастырям этого стада приходилось всегда стоять на страже, предупреждать беду, где было возможно, вводить порядок после разорения, поддерживать дисциплину в расстроенных рядах. Эту задачу исполнял в каждом городе совет еврейской общины, которая так часто фигурирует в тогдашних официальных актах под именем «Юденшафт» или «Jüdischheit». В ту эпоху систематической эксплуатации евреев со стороны императоров, герцогов, епископов и городских сословий еврейское общинное самоуправление все более втягивалось в борьбу разных властей и учреждений. Все эти власти имели дело с советом еврейской общины и его председателем, «Юденмейстером»[43]. Налагая чрезвычайные подати на группы еврейских общин в разных провинциях, императоры часто требовали созыва съездов представителей общин для утверждения и раскладки подати. Представители же могли пользоваться этими съездами для обсуждения внутренних вопросов общинной жизни, для выработки регламента самоуправления и для его централизации. В XIV и XV веке мы видим такие съезды в рейнских областях (Майнц, 1381, Бинген, 1457 и др.) и в Баварии (Нюрнберг, 1438, Регенсбург, 1471 и др.). Это вело к образованию общинных союзов, вроде прежнего рейнского союза Шпейер-Вормс-Майнц. Такой союз существовал и в Австрии, где общины Вены, Винер-Нейштадт и Кремса составляли один округ.

Раввинат стоял в центре самоуправления как орган духовный и судебный. В официальных актах раввин иногда выступает под титулом «Юденмейстера», который обыкновенно давался «Парнасу» или светскому председателю общинного совета (возможно, что в известных случаях раввин председательствовал в совете). В описываемую эпоху, как полагают, введен был институт «семиха», или рукоположения: каждый кандидат в раввины должен был держать экзамен перед раввинской коллегией или отдельным авторитетным ученым и получить диплом. Знаменитый венский раввин Меир Галеви (ок. 1370 г.) ввел в употребление титул «Морену» («наш учитель»), который давался талмудистам, особенно отличавшимся своей ученостью, благочестием и добрыми нравами. На основании таких аттестаций общины обыкновенно выбирали своих духовных пастырей. Этим правом свободного выбора они особенно дорожили, не допуская никакого вмешательства или давления извне. Между тем в начале XV века была сделана попытка поколебать эту основу еврейской автономии. Император Рупрехт решил ввести в Германии, по примеру Франции и Испании, институт верховных раввинов, которые под маской духовных пастырей служили бы оберфискалами императора и помогали бы ему стричь покорную паству. В 1407 г. Рупрехт назначил некоего ученого р. Израиля «гохмейстером», или начальником над всеми раввинами и еврейскими общинами в Германии, с правом судить и рядить, наказывать и изгонять ослушников, «как еврейский закон велит», а также собирать для императорской казны «золотой жертвенный пфенниг» и обыкновенные подати. Рупрехт объяснял свое распоряжение тем, что многие самозваные раввины злоупотребляют властью и произвольно налагают отлучение на евреев с целью вымогать у них деньги, в ущерб государственной казне. Но для всех было ясно, что императорский декрет приведет не к улучшению, а к деморализации раввината, превратив его высшего представителя в генерального сборщика податей. Такого казенного раввина еврейские общины не хотели признать. Первой протестовала большая нюрнбергская община, а затем и прочие общины со своими выборными раввинами отказались подчиниться назначенному «гохмейстеру»; кое-где грозили даже херемом тем, которые нарушат этот общественный бойкот. Напрасно император в новом декрете объявил этот херем недействительным и грозил раввинам штрафами за непочтительное отношение к гохмейстеру — общины не повиновались, и затея Рупрехта не осуществилась. Такую же неудачу потерпела попытка его преемника императора Сигизмунда, прославившегося своей эксплуатацией еврейских общин. Посланный Сигизмундом для сбора еврейских податей имперский фискал назначил кельнского ученого Ансельма (Амшель Галеви) главным раввином немецких общин, с явной целью сделать его своим помощником по взысканию налогов (1435), но ученый сам отказался от этого «высокого поста», не желая нарушить старое постановление, запрещавшее евреям принимать от христианских властей какие-либо должности в своем общинном самоуправлении. Отказываясь подчиниться власти назначенных правительством раввинов, общины преклонялись перед авторитетом своих выборных духовных представителей, из которых многие прославились своей ученостью, святой жизнью, а нередко подвигами самопожертвования в эпохи катастроф.

Ученые талмудисты, благочестивые и большей частью нравственно чистые люди, германские раввины того времени не могли, однако, освободиться от узости умственного кругозора, унаследованного от предыдущей эпохи. Недостаток широкого теологического образования сказывался в тогдашней раввинской литературе. В ней преобладал даже не талмудизм, а профессиональный раввинизм — интерес к практическим вопросам синагогального культа и домашнего ритуала. Много внимания уделялось исследованию многочисленных народных «обычаев» (minhagim), которые тогда укоренились в различных общинах и охотно узаконялись консервативными раввинами. Катастрофы XIV века еще более понизили уровень умственного творчества германских евреев. Этот век выдвинул ряд деятелей только в ограниченной области раввинской науки. Таковы: р. Зуслин из Франкфурта, автор галахического сборника «Агуда»; р. Самуил Шледштадт в Страсбурге, составивший сокращенное изложение компендиума «Мардохай»; р. Авраам Клаузнер, составитель сборника религиозных обычаев «Мингагим», и его учитель, упомянутый венский раввин Меир Галеви. В XV веке замечается некоторое оживление в узкой области раввинизма. Выдающиеся раввины Яков Мельн или Магарил в Майнце и Вормсе (ум. 1427 г.) и его ученик Яков Вейль в Нюрнберге и Эрфурте (ум. 1456 г.) вели деятельную переписку со своими коллегами в других общинах по вопросам религиозной обрядности. «Респонсы» их, впоследствии собранные и изданные, распространялись в общинах как решения высшей духовной инстанции. Магарил своим кодексом обрядов и обычаев («Sefer minhagim») упорядочил ритуал богослужения ашкеназских общин, во многом отличавшийся от ритуала сефардов. Яков Вейль составил специальное руководство по «шехите» (ритуал убоя скота) и некоторые другие своды религиозных и гражданских законов. Многие из местных народных обычаев вводились в религиозные кодексы и увеличивали бремя закона.

Временное изгнание евреев из Вены и ее округа в 1421 г. заставило ученых перенести свою академическую деятельность в австрийские провинции (Штирия и др.) и в соседние германские местности, но через несколько десятилетий еврейские общественные центры в Австрии были восстановлены. В эту эпоху во главе германо-австрийского раввината стояли: р. Израиль Иссерлейн (ум. ок. 1460 г.), бывший раввином сначала в штирийском Марбурге, а затем в Винер-Нейштадте; упомянутый выше р. Израиль Бруно, едва спасшийся от смерти во время смут в Регенсбурге (1476), и р. Моисей Минц, занимавший пост раввина в Бамберге и одно время в польской Познани (1474). Все эти раввины не ограничивались тесным кругом своих пастырских обязанностей и специально-научных работ [Иссерлейн был автором известного собрания раввинских решений «Терумат гадешен», а Бруно и Минц оставили после себя большие сборники респонсов («Тешубот»)], но заботились также о благоустройстве общин, о поднятии нравственного уровня духовенства, об устранении партийности и расколов в народе. Моисей Минц, между прочим, разграничил функции раввинов и старшин, или «парнасим», в общинах и установил, что в делах религиозных парнасы не имеют права принимать какие бы то ни было меры без ведома раввинов. Парнасы, как председатели общинных советов, часто присваивали себе чрезмерную власть, вторгаясь в права духовных лиц, но, с другой стороны, и иные раввины, председательствовавшие в советах, злоупотребляли своей властью. Впрочем, мало радости приносила власть и тем, и другим. Тяжела была доля главарей общин, которых император и всякие другие власти постоянно терроризировали требованиями обычных и чрезвычайных налогов, а в случаях ритуальных наветов их бросали в тюрьмы, инквизиторски пытали и порой взводили на эшафот за мнимое преступление общины.

Все отрасли литературы, не имевшие прямой связи с раввинизмом, очень слабо развивались. Даже хроника-мартиролог и синагогальная поэзия не дали в эту эпоху наибольшего мученичества таких произведений, какие дала эпоха крестовых походов. Тогда массовое мученичество было еще ново, а теперь оно стало обычным явлением. Люди устали записывать и воспевать свои страдания. Они увековечивали память своих мучеников в простых перечнях имен, записанных в поминальных книгах синагог («Memorbücher») для чина заупокойной молитвы «Jizkor». Об ужасах «черной смерти» еврейскому хронисту позднейшего времени (автору «Эмек га’баха») приходилось писать на основании отрывочных сообщений прежних христианских летописцев. Синагогальная поэзия тоже устала плакать, как будто слезы высохли у мучеников. Несколько «кинот» малоизвестных авторов о гибели сотен общин в годы «черной смерти» не вошли даже в литургию; по силе национального протеста они стоят ниже однородных произведений предыдущей эпохи. Только «плач» Авигдора Кара о пражской трагедии 1389 года приближается к прежним образцам. Венскую катастрофу 1421 г. увековечила сказочная хроника на обиходном еврейско-немецком языке («Виенер Гезера»), полная потрясающих описаний мученичества за веру, но лишенная исторической перспективы.

Из популярной моралистической письменности «мусар» до нас дошло немногое. Составленные в XV веке книги «Орхот цадиким» («Пути праведников»), «Сефер хасидим катан» (малая «Книга благочестивых») и «Sittenbuch» (последняя — на еврейско-немецком разговорном языке) представляют собой подражание классической «Книге благочестивых». Та же проповедь смирения и воздержания, «строгой набожности и безупречного нравственного поведения, религиозного фатализма и пассивного сопротивления». Замечательно, что в этих назидательных произведениях, авторы которых стояли ближе к простонародью, встречаются жалобы на то, что в начальных школах и иешивах занимаются талмудическим «пилпулом», пренебрегая изучением Библии, Агады, Мидраша и нравоучительных книг. Народ, очевидно, не находил удовлетворения в раввинской науке, которая не давала пищи сердцу и нравственным эмоциям.

Одиноко стоит среди армии узких талмудистов того времени пражский раввин Иомтов-Липман Мюльгаузен, автор книги «Ниццахон» («Победа», написана ок. 1410 г.). Он пытался пробудить интерес к забытым вопросам догматики и апологетики. Он хотел научить своих современников, как им отвечать на догматические возражения христиан против учения иудаизма, как защищать его основные истины. Автор при этом руководствовался и личным опытом, так как ему приходилось диспутировать с духовными лицами из христиан в то горячее время, когда умы волновались ересью гуситов. Об этом он сам рассказывает в последней главе своей книги. В 1399 году в Праге появился злостный выкрест Петр (Песах), который донес церковным властям, будто евреи в своих молитвах хулят христиан и называют их веру язычеством. Липман, как пражский раввин, и еще некоторые представители общины были арестованы и допрошены по поводу этих обвинений. Нужно было отвечать так, чтобы не задевать религиозного чувства церковных судей, а, наоборот, «смягчить раздражение иноверцев». При очной ставке с доносчиком Липман решил не затрагивать сути спора между двумя религиями, а только формально отразить предъявленное обвинение. И он очень искусно справился с этой адвокатской задачей. Первый пункт обвинения гласил, что в молитве «Алену» евреи просят об «истребления идолов» и восхваляют Бога, отличившего их от всех «племен земли, которые поклоняются суетному и пустому». В этой фразе, по донесению выкреста, скрывается намек на Иисуса, еврейское имя которого (ישו) по буквенному составу соответствует числовому значению последнего слова (וריק), а следовательно, и слова об идолах относятся к кресту и христианским иконам. На это пражский раввин ответил Песаху-Петру: «Ты признаешь, что все деревянные и каменные фигуры, которым вы поклоняетесь, суть только образы, символы, и нет в них ничего существенного. Но не правда ли, что женщины, малолетние и деревенские люди не рассматривают их как символы и уверены, что в них есть какая-то божественная сущность?» Выкрест ответил утвердительно. Тогда раввин сказал: «Ну, вот мы и говорим, что мы отличаемся от «племен земли», т.е. деревенских людей и простолюдинов, думающих, что все эти изображения суть божества». Этим умным ответом раввин отвел первый удар. Что же касается намека на Иисуса в одном слове молитвы, то он заявил, что еврейское обозначение имени Иисуса — не «Иешу», а «Иешуа», а при этом отпадает обидное числовое значение отмеченного слова, то есть основа обвинения. Еще более ловким маневром был ответ на обвинение, что евреи в молитве «Шмоне-эсре» говорят: «Отступникам[44] да не будет надежды», что содержит в себе проклятие против выкрестов. «Ведь сами христиане постановили, — возражал Липман, — что еврей, принявший крещение, не может вновь обратиться в свою религию, — следовательно, у его родных и друзей уже нет надежды увидеть его снова иудеем, — вот об этом мы и говорим в молитве». Новогодняя молитва о том, чтобы Бог уничтожил царство произвола («malchut zadon») на земле, дала повод выкресту сделать политический донос: евреи будто бы проклинают царей христианских государств. На это Липман возразил, что речь тут идет не о королях, законно царствующих, а только об узурпаторах, отнимающих власть у законных ее носителей.

Благодаря этой осторожной тактике пражскому раввину лично удалось избавиться от преследований, воздвигнутых в связи с доносом Песаха-Петра, но он сообщает, что многие пострадали от доноса этого выкреста: из арестованных евреев трое были сожжены на костре в 1400 году. Это событие, подробности которого не выяснены, имело, вероятно, связь с каким-нибудь доносом уголовного характера, с обычным тогда обвинением в ритуальном богохульстве. При таких условиях Липман Мюльгаузен должен был соблюдать крайнюю осторожность и в своей письменной апологии «Ниццахон», где он старается спокойно доказывать неосновательность евангельских преданий и толкований известных библейских пророчеств. Тем не менее христианские богословы были так смущены критикой Липмана, что бранденбургский епископ Бодекер счел нужным спустя полвека написать опровержение «новых богохульств, прибавленных к старым» в сочинении пражского раввина (епископ называет его «рабби Либман из Кракова»). В позднейшее время немецкие теологи много полемизировали с автором переведенной на латинский язык книги, которая дразнила их самим заглавием — «Победа».

ГЛАВА IV. ПОСЛЕДНИЙ ВЕК ЕВРЕЙСКОГО ЦЕНТРА В ИСПАНИИ

§ 49. Власть церкви и миссионерский террор (1391-1415)

В мрачной симфонии Средних веков заключительный аккорд принадлежал Испании. Страна, остававшаяся сравнительно спокойной в самый разгар средневековой оргии, под конец как будто одумалась и поспешила наверстать упущенное, стараясь превзойти другие страны в жестокостях против евреев. В испанце воскрес крещеный язычник времен вестготов, который не мог терпеть рядом с собой некрещеного. Присмирев на несколько веков под влиянием арабско-еврейской цивилизации, древний вестгот вновь почувствовал себя в родной стихии, когда восторжествовал клерикализм, исподволь подтачивавший основы нормального общежития. В Испании жило пестрое население, состоявшее из христиан, евреев и мавров. Тут сошлись три религии, три расы и три культуры. В течение нескольких столетий они уживались рядом, их взаимодействие разнообразило испанскую культуру и выделяло ее на темном фоне Средневековья. Но свободное культурное общение было не во вкусе клерикализма, который упорно стремился к искоренению всего иноверного и всего инородного во имя идеи церковно-государственного единства.

Единая вера, единое государство и единая культура в духе господствующей церкви — вот лозунг тех, которые с XV века трудились над объединением христианской Испании. Ради достижения этого идеала необходимо было либо истребить чуждые элементы, евреев и мавров, либо насильственно слить их с христианским населением. В других странах евреев угнетали, убивали или изгоняли, потеряв надежду на превращение их в верных сынов церкви; в Испании же не хотели расстаться с этой надеждой и вместе с тем не хотели ждать: идея насильственного массового крещения, пугавшая своей смелостью даже самых ревностных римских пап, глубоко засела в мозгу испанских клерикалов и делала их «больше католиками, чем сам папа». От первобытного ислама они наследовали принцип распространения веры при помощи меча. «Смерть или крещение!» — под этим знаменем они надеялись победить. Франко-германским крестоносцам конца XI века это не удалось, но испанские «крестоносцы» конца XIV века, поднявшие меч по призыву Мартинеса, имели частичный успех, который поощрил их к дальнейшей работе. Если можно было перебить десятки тысяч евреев и столько же обратить в христианство, то продолжением этой тактики можно дойти до полного разрешения «еврейского вопроса». XV век идет по этому пути: половина еврейского населения насильственно загоняется в лоно церкви, а другая, уцелевшая от меча и креста, наконец изгоняется из страны. Действие, начатое в 1391, завершается в 1492 году.

Короткая пауза наступила после «священной войны». Многие города в Кастилии и Арагонии были разорены, ибо пострадала самая деятельная часть населения, связывавшая эти страны с рынками Европы и Африки. Обезлюдели и обеднели еврейские общины. Многие эмигрировали в Португалию, в мавританскую Гранаду и за Гибралтар, в Африку. Оскудела и королевская казна, ибо она лишилась большей части доходов от специальных налогов, которых теперь не платили ни выкресты, ни разорившиеся семьи. Почувствовал это и кастильский король Генрих III. В 1395 г. он принял меры к восстановлению разрушенных юдерий. Он грозил строгими карами за всякое подстрекательство к погромам и даже попытался наказать зачинщика севильской резни Мартинеса, заточив его в тюрьму. Но скоро король был принужден освободить священника-изувера, который в народе слыл «святым». Также бессилен был король и против дворянства: ему пришлось удовлетворить требование кортесов в Вальядолиде (1405), чтобы с христиан, т.е. промотавшихся дворян, была сложена половина долговых сумм, причитавшихся евреям-кредиторам, чтобы право еврея свидетельствовать на суде против христианина было ограничено, наконец, чтобы обязать евреев носить отличительный кружок на одежде. Только в пределах своей власти мог король кое-что сделать для исцеления ран, причиненных государству катастрофой 1391 года. Он назначил главным раввином кастильских общин своего придворного врача Меира Алгуадеса, поручив ему заботу о водворении порядка в юдериях и урегулировании платежа казенных податей. Алгуадесу, по-видимому, удалось сделать многое для реставрации общин в короткое царствование Генриха III. Преждевременная смерть болезненного короля (1406) прервала эту работу: снова наступило тревожное время.

Ввиду малолетства наследника престола Иоанна II страной долго управляло регентство, во главе которого стояла королева-мать Каталина, всецело преданная клерикалам. В совете регентства участвовал также епископ Павел Бургосский, назначенный опекуном и воспитателем наследника. Этот епископ был не кто иной, как бывший раввин Соломон Галеви из Бургоса, принявший крещение во время катастрофы 1391 г. Человек крайне честолюбивый, этот выкрест решил дорого продать свое еврейство: он весьма выгодно обменял сан раввина у гонимых на сан епископа у гонителей. Он уверял своих новых единоверцев, что принял христианство не под угрозой смерти, а еще до катастрофы, под влиянием чудного видения: ему во сне явилась Матерь Божия и наставила его на путь истины, к которому он был подготовлен чтением книг Фомы Аквината. Приняв в крещении имя Павел де Санта Мария, он отправился в Париж для изучения теологии в тамошнем университете, затем побывал в папском городе Авиньоне и там сблизился с испанским кардиналом Педро де Луна, который в 1394 году был избран в папы под именем Бенедикта XIII противниками законного римского папы Бонифация IX. Этот кардинал, который отличался особым рвением в деле обращения евреев и еще раньше вел религиозные диспуты с еврейскими учеными, нашел в обращенном Павле прекрасное орудие для осуществления своих планов.

Нужно было закрепить за церковью ее недавнее крупное приобретение: тысячи conversos, окрещенных в страшный год евреев, и приумножить их новыми обращениями. Для этого важно было предоставить высокий духовный сан бывшему раввину, готовому отдать свои знания и опыт на служение церкви. Павел изъявил полную готовность идти по стопам одноименного древнего апостола в деле обличения старой веры, и он быстро пошел вверх по иерархической лестнице. От сана архидиакона и каноника в Севилье он поднялся до сана епископа Картагены и затем архиепископа в Бургосе. Близкий ко двору ренегат еще при жизни Генриха III имел столкновение с придворным врачом Меиром Алгуадесом, с которым до своего крещения находился в дружеских отношениях. (Сохранилось написанное в раввинском стиле юмористическое послание Соломона Галеви к Алгуадесу по поводу пуримского пьянства.) Врач в звании официального раввина был неудобен для бывшего раввина, готовившегося стать Гаманом для своих соплеменников. Нужно было устранить с пути придворного Мардохая. После смерти короля Павел, в качестве члена регентства, получил эту возможность. Около 1410 года в Сеговии, где временно находилась регентша Каталина, был затеян судебный процесс против нескольких евреев, будто бы купивших церковную гостию с намерением издеваться над телом Христовым. К делу припутали и Меира Алгуадеса. Всех заключенных пытали и вынудили сознание. Алгуадес под пыткой сознался в другом мнимом преступлении: он в качестве врача будто бы ускорил смерть болезненного Генриха III. За это его подвергли мучительной казни. Очень темны детали этой истории, но, во всяком случае, не подлежит сомнению, что официальный раввин был устранен так или иначе при содействии Павла Бургосского.

Когда при дворе некому было уже заступиться за евреев, против них начала орудовать клерикальная партия с епископом Бургосским во главе. Регентское правительство Каталины решило, что важнейшей задачей момента является полное обособление евреев от христиан для того, чтобы, с одной стороны, ослабить опасное влияние правоверных евреев на своих крещеных соплеменников, а с другой — путем выделения упорствующих в бесправную касту создать яркую социальную противоположность между верующими и неверными. В 1412 году был издан «Ордонанс Доньи Каталины», поставивший всех кастильских евреев в положение бесправной касты. Евреям разрешалось жить в городах не иначе, как в особых «Juderias», куда в течение одной недели обязаны переместиться все живущие в других частях города. Христианкам запрещено ходить в эти кварталы как днем, так и ночью. Христианам обоих полов запрещается дружить с евреями, бывать у них в гостях, есть, пить или купаться вместе с ними, служить у них в домах, в сельском хозяйстве и промышленных заведениях. Еврея нельзя величать обычным испанским титулом «дон», ему запрещается носить оружие, брить бороду и стричь волосы. Евреи должны носить длинную одежду из грубой материи, отличную от испанской. Рядом с этими бытовыми правилами, в 24 пунктах «Ордонанса» установлены правила, делавшие хозяйственную жизнь евреев невозможной. Евреям нельзя торговать хлебом, вином и мясом, заниматься ремеслами и свободными профессиями, особенно врачебной. Всякая государственная и общественная служба для них закрыта. Судебная автономия у них отнимается: они подлежат общему суду по уголовным и даже гражданским делам, их общины лишаются права самообложения. Нарушение какого-либо из этих правил карается штрафом от 300 до 2000 мараведи, а в некоторых случаях — бичеванием. Предвидя, что от такой жизни евреи станут уходить из Кастилии и тем сократят денежные доходы казны, авторы эдикта строго запретили эмиграцию под страхом конфискации имущества или обращения пойманного эмигранта в рабство; феодалам, укрывающим таких беглецов, закон грозил штрафом в 150 000 мараведи. Все эти драконовские законы, большей частью неосуществимые (подобные репрессии были введены и для мавров), были придуманы главным образом для того, чтобы унизить, оскорбить и устрашить евреев, упорствующих в своей вере. Привыкших к некоторой гражданской свободе кастильских евреев грозили низвести до положения париев, дабы показать им, что только крещение может избавить их от рабской доли[45].

К коварному соблазну присоединилось дикое насилие: евреев одной рукой манили в церковь, а другой тащили туда, угрожая разбоем и смертью. В Испании в это время (1412-1415) действовал второй Мартинес, новый «бич иудеев», Висенте Феррер. Этот суровый доминиканский монах, окруженный толпой «бичующихся» (флагеллантов) и тому подобных изуверов, странствовал по Кастилии и Арагонии и проповедовал «святую ненависть» к иноверцам — иудеям и маврам. Крещение путем угроз сделалось его миссией. Ренегат-епископ Павел Бургосский сблизился с доминиканским фанатиком на почве искоренения иудейства. Под влиянием этой достойной четы был выработан вышеупомянутый «ордонанс» и организована миссионерская пропаганда особого рода, где увещание заменялось устрашением. Во главе банды монахов Феррер ходил из города в город, с крестом в одной руке и Торой в другой, врывался в синагоги и громовым голосом требовал от евреев, чтобы они отвергли Тору и приняли крест. Особенно нападал он на прежних выкрестов, жертв насилий 1391 г., которые тайно или явно исповедовали иудейство, и грозил им жестокой расправой. Страстные речи этого бешеного фанатика заразительно действовали на толпы христиан, которые стояли уже наготове, чтобы по первому знаку броситься на упорных врагов Христовых. Ужас охватил евреев, помнивших еще севильскую резню и последовавшие за ней погромы. Многие общины в Кастилии очутились в осадном положении. В Вальядолиде, Саламанке, Сеговии, Авиле, Бургосе и других городах евреи с отчаяния массами принимали крещение, а раньше отпавшие от церкви «новые христиане» каялись и обещали сделаться добрыми католиками. В Толедо Феррер ворвался с крестом в синагогу, разогнал молившихся и тут же объявил синагогу церковью имени непорочной Марии (Santa Maria la Bianca). Из Кастилии он отправился в Арагонию, где при помощи тех же террористических приемов загнал в лоно церкви множество евреев в Сарагосе, Тортозе, Валенсии и других городах. Около двадцати тысяч евреев вынуждены были отречься от своей религии в эти годы террора. Одни спасли себя этим шагом от избиения и погромов, другие — от рабской жизни, на которую обрекал их «Ордонанс» 1412 года.

Для тех, которые остались верными старому знамени, ордонанс сделал жизнь в Кастилии невозможной, и результатом такого положения была бы массовая эмиграция, которую не могли бы остановить никакие кары. Однако авторы жестокого закона скоро сами поняли, к каким последствиям приведет его применение, и они решили смягчить его, тем более что главная цель, устрашение малодушных ради умножения паствы Христовой, была отчасти достигнута. В 1414 году регентство отменило некоторые экономические репрессии: евреям было разрешено торговать на рынках, пользоваться услугами поденщиков-христиан в полевых работах и в других отраслях хозяйства; сделаны были облегчения и в праве передвижения. Законы об одежде были смягчены тем, что разрешалось носить платье из более дорогой ткани, но все-таки не выше определенной цены. Курьезные правила о бороде и волосах разъяснены в том смысле, что волосы на голове можно стричь, а бороду разрешается только подстригать, но не брить, для отличия от испанцев. Сама жизнь фактически упразднила и другие пункты позорного «Ордонанса» 1412 года.

§ 50. Диспут в Тортозе (1413-1415)

Всеми путями гнали евреев в объятия церкви. Епископ Павел Бургосский старался устрашить их унижением и бесправием, чтобы успешнее вербовать среди них «новых христиан». Бесноватый монах Висенте Феррер путем террора гнал их в церковную купель. А третий участник этого триумвирата, испанский антипапа Бенедикт XIII, решил покорить непокорных иным способом. Он ухватился за старую тактику: скомпрометировать иудаизм в публичном диспуте с раввинами и затем потребовать от «побежденных» капитуляции, т.е. крещения. Бенедикт XIII, один из трех соперничавших между собой пап, не был признан нигде, кроме Испании. Собор в Пизе лишил его сана и предал его церковному отлучению (1409). Чтобы поднять свой авторитет, Бенедикту нужно было сделать себе рекламу и удивить христианский мир редким подвигом, — а можно ли себе представить больший подвиг, чем обращение евреев, составлявшее заветную мечту средневековой церкви? Мысль о вызове раввинов на публичный диспут была внушена Бенедикту его домашним врачом, еврейским ренегатом из друзей Павла Бургосского. То был Иошуа из города Лорки, ученый талмудист, перешедший в христианство вследствие переворота в его теологическом мышлении. После крещения он стал именоваться Геронимо де Санта Фе (Иероним святой веры) и, подобно одноименному отцу церкви, задался целью текстами Писания доказывать неверующим истинность христианского учения. У него самого вера в Христа была книжная, основанная на толковании священных текстов, и ему казалось, что подобными толкованиями можно убедить некоторых еврейских теологов. Это стремление духовно осчастливить своих бывших единоверцев не помешало, однако, ренегату сойтись с их злейшими врагами, Бенедиктом и Феррером. Он предложил повторить опыт парижского и барселонского диспутов XIII века с публичным изобличением раввинов в непонимании библейских пророчеств и даже талмудических изречений, свидетельствующих о мессианстве Христа. Был выработан коварный план атаки: запуганных миссионерским террором Феррера раввинов смутить такими вопросами, на которые они не могли бы отвечать откровенно без риска погромов, а смущение или колебание в ответах выставлять как поражение евреев на диспуте. Чтобы демонстрировать победу церкви, решено было тут же в публичных собраниях совершать крещение над теми несчастными, которые в те дни вынуждены были искать спасения в лоне церкви от насилий монашеских банд.

В конце 1412 года папа Бенедикт, с согласия арагонского короля Фердинанда I, разослал еврейским общинам Арагонии строгий приказ: прислать своих авторитетных раввинов и ученых в город Тортозу для участия в предстоящем религиозном диспуте. Общины должны были подчиниться, хотя и понимали настоящие замыслы антипапы и его товарищей. В Тортозу прибыли около двадцати делегатов, из которых наиболее активными оказались немногие: старшина сарагосской общины Видаль Бенвенисте и ее раввин Зерахия Галеви, известный автор книги «Иккарим» (о догматах иудаизма) Иосиф Альбо из Дарока и Астрюк Галеви из Альканиз[46]. В феврале 1413 года начался диспут, который длился с перерывами до ноября следующего года и занял 69 заседаний. Диспут происходил в очень торжественной обстановке. Председательствовал обыкновенно сам папа Бенедикт, окруженный большой свитой епископов и светских сановников; «обвинителем» или обличителем иудейства выступал Геронимо де Санта Фе, а еврейские представители могли только защищаться, ибо публично доказывать несостоятельность христианских верований значило бы навлечь опасность на себя и на свои общины. В этом неравенстве сторон заключалась вся трудность диспута. Раввины не смели возражать своим оппонентам даже с той полуоткровенностью, как некогда возражал Рамбан в Барселоне Павлу Христиани: ведь тогда еще не было церковного террора, а теперь беснующиеся банды Висенте Феррера уже перешли из Кастилии в Арагонию, и делегаты получали об этом тревожные вести в дни заседаний в Тортозе.

С первых же дней определились взаимоотношения сторон на съезде. День его открытия (7 февраля 1413) описан следующим образом одним из еврейских делегатов[47]:

«Когда мы явились в дом папы, мы увидели большой двор, украшенный цветными тканями: это было место диспута. Там стояли семьдесят кресел для кардиналов, епископов и архиепископов, одетых в позолоченные костюмы. Из знатных римлян (духовных лиц), горожан и начальства там было около тысячи человек. И сильная робость овладела нами... Затем папа начал говорить: «Знайте, еврейские ученые, что я сам явился и вас призвал не для того, чтобы спорить, какая из двух религий истинная, ибо для меня не подлежит сомнению, что моя вера истинная, а ваша Тора была когда-то истинною, но потом упразднена. Мы сперва будем обсуждать только доводы Геронимо, который готов доказать по Талмуду ваших древних учителей, знавших больше вашего, что Мессия уже явился, а вы со своей стороны будете отвечать по этому только вопросу». Затем Геронимо начал свою речь словами пророка Иесаии (I, 18): «Пойдем и будем состязаться. Если согласитесь и будете послушны, то будете пользоваться всеми благами земли; если же будете непокорны и мятежны, вас пожрет меч». Видаль Бенвенисте в своей ответной речи, произнесенной на латинском языке, выразил удивление по поводу того, что одна из вступающих в спор сторон начинает с угроз еще до открытия прений. Папа язвительно ответил: «Вы правы, но эта дурная привычка не должна вас удивлять: ведь он (Геронимо) из ваших»».

По окончании вступительных речей главари еврейской делегации просили папу освободить их от диспута, где стороны будут только упражняться в словопрениях по вопросам, связанным для каждой с заветными преданиями. Эта просьба не была уважена, и в следующем заседании съезда начались прения по существу. Геронимо оперировал цитатами из вольной области талмудической Агады. Он привел оттуда известное изречение (Сангедрин 97а): «Шесть тысяч лет существует мир: первые две тысячи — время хаоса (или идолопоклонства), следующие две тысячи — время Торы, а последние две тысячи — время Мессии». Отсюда — доказывал он — ясно, что Мессия давно явился, ибо наступило уже давно шестое тысячелетие от сотворения мира. Видаль Бенвенисте возразил, что, прежде чем судить о времени Мессии, нужно установить его назначение и свойства, ибо ведь весь вопрос в том, пришел ли истинный спаситель; но председатель-папа не согласился изменить порядок прений. Тогда Бенвенисте указал, что, во-первых, Иисус явился еще до истечения четвертого тысячелетия, а во-вторых, приведенное талмудическое изречение кончается замечанием, что много времени уже ушло из мессианской эпохи, между тем как Мессия еще не явился. Геронимо возразил, что это замечание есть прибавка позднейшего талмудиста к древнему тексту, в котором даты указаны лишь приблизительно. Бенвенисте и Альбо ответили, что в Талмуде не сказано, придет ли Мессия: в начале или конце последнего двухтысячелетия, а главное — не могли же талмудисты, не признающие Христа, сказать нечто противоположное их убеждению. Запутавшись в споре, Геронимо в следующем заседании выдвинул другую версию указанной Агады, где пришествие Мессии приурочено к последнему из 85 юбилеев от сотворения мира. Опять завязался спор, во время которого сарагосский делегат р. Мататия иронически предложил своему оппоненту цитировать из другого талмудического текста изречение: «Пусть будут прокляты все, исчисляющие конечные сроки!» Это разозлило папу, и он воскликнул: «Глупый вы народ, глупые талмудисты! Разве пророк Даниил, исчислявший конечный срок, заслуживает проклятия?» Делегат Тодрос ибн-Яхья из Героны не удержался и ответил: «Если талмудисты кажутся глупыми владыке-папе, то зачем же ссылаться на них в доказательство, что Мессия уже пришел? Ведь не приводят доказательств от имени дураков». А Иосиф Альбо гневно воскликнул: «Если б вы даже доказали мне, что Мессия уже пришел, я все-таки не перестал бы быть евреем». Глава еврейской делегации Видаль Бенвенисте поспешил извиниться за резкие выражения товарищей. Вернувшись из заседания, делегаты между собой поспорили: смельчаков упрекали за несоблюдение уговора о сдержанности в ответах. Делегаты заметили, что прения записываются под наблюдением председателя, и опасались, что их мнения будут изложены так, чтобы подвести ораторов потом под суд инквизиции. Поэтому они решили всячески уклоняться от ответов на щекотливые вопросы, а в крайнем случае выставлять только одного оратора по каждому вопросу для уменьшения ответственности.

Наконец спор перешел на толкование мнимых библейских пророчеств о Христе. Тут еще более приходилось говорить о природе Мессии, самом опасном пункте спора. Евреи допускали, что Мессия давно родился, но еще не открылся миру и пребывает на небе, как праведники Ханох и Илия, либо странствует невидимкой по земле, пока не наступит момент избавления Израиля. Они отвергали и божественную природу Мессии, и его призвание искупить Адамов грех, что вызвало страстные возражения Геронимо, Бенедикта и их братии. Часто евреи подавали свои тезисы в письменной форме, а Геронимо писал контртезисы и защищал их в десятках заседаний. Еврейские делегаты были вообще единодушны в своих ответах. Только в одном случае их мнения разошлись. Когда Геронимо стал смеяться над Талмудом, ссылаясь на некоторые фантастические легенды из Агады, Астрюк Галеви подал письменное заявление, что он не признает за этими легендами никакого религиозного авторитета, и это заявление поддерживали еще некоторые делегаты[48]. Но Иосиф Альбо и другой раввин признали авторитетной и агадическую часть Талмуда и только допускали, что многие ее изречения и легенды следует понимать в фигуральном смысле. Тут сказался старый внутренний спор между рационалистами и консерваторами об обязательности Агады как источника догматики.

Видя бесплодность словесного турнира, Бенедикт пробовал действовать внешними эффектами. В Тортозу стали привозить из разных городов группы евреев, согласившихся принять крещение под влиянием террора, и в зале заседаний заставляли их произносить формулу отречения от иудейства. Этим хотели показать делегатам, что многие общины уже завоеваны церковью и что синагога побеждена. Но и такие демонстрации не достигали цели, хотя и причиняли делегатам невыразимые нравственные муки. Интерес к диспуту все более падал. Бенедикт часто отлучался из Тортозы, чтобы совещаться с единомышленниками о своем собственном деле: в это самое время делались приготовления к великому церковному собору в Констанце, где должен был решиться вопрос о трех папах-соперниках, из которых Бенедикт имел наименьше шансов на признание. В его отсутствие председательствовал генерал доминиканского ордена или другой из церковных сановников. Дважды собрания прерывались на многие месяцы, вследствие чего дело затянулось до осени 1414 года. Последние собрания происходили не в Тортозе, а в близлежащем Сан-Матео. К концу стало ясно, что публичный диспут не приведет к желанным результатам. Из еврейских делегатов никто не признал себя побежденным, хотя партия Бенедикта распускала слухи, что некоторые на диспуте убедились в истинности христианства, для чего лжецы смешивали делегатов с жертвами миссионерского террора. Во всяком случае, на предстоящем соборе в Констанце Бенедикт не мог похвастать тем, что довел представителей иудейства до капитуляции. Раздраженный папа излил свой гнев в обнародованной им жестокой булле против иудейства (май 1415). В ней повелевалось: разыскать и уничтожить экземпляры «богохульного» Талмуда, а также полемических антихристианских книг, оставлять евреям в каждом городе только одну скромную синагогу, всеми мерами обособлять их от христиан, не позволять христианам оказывать евреям даже мелкие услуги (как, например, в субботние дни зажигать или тушить свечи и топить печи), принуждать евреев слушать проповеди христианских миссионеров не меньше трех раз в год.

Булла Бенедикта XIII скоро потеряла свою силу, ибо автор ее лишился папского сана даже в своем отечестве, Арагонии. Констанцский собор признал «Педро де Луна, именуемого Бенедиктом XIII» лишенным папского сана и вообще духовного звания, так как он является виновником церковного раскола и «засохшей ветвью на дереве католической церкви», подлежащей отсечению (1415). После этого приговора от бывшего папы отшатнулись даже его прежние сподвижники, епископ Павел Бургосский и Висенте Феррер. Последний обличал в своих проповедях «развратного и лицемерного папу». Впрочем, сам Феррер и его банда флагеллантов удостоились получить от Констанцского собора, вместо похвалы, весьма нелестную аттестацию. Креатура Бенедикта, Иошуа из Лорки, или Геронимо де Санта Фе, сошел со сцены и подвизался только в области литературной полемики. Свои доводы против иудейства, высказанные на тортозском диспуте, он увековечил в двух сочинениях: «Против превратных верований иудеев» («Contra judaeorum perfidiam») и «Против Талмуда». Апология христианства в первой из этих книг изобилует курьезами, подчас крайне неприличными (например, доказательство беспорочного зачатия Богоматери путем символического толкования стиха пророка Иехезкеля, 44, 2). В еврейской письменности имя этого ренегата увековечено эпитетом «Мегадеф» (богохульник), состоящим из начальных букв слов: Маэстро Геронимо де Санта Фе. Литературным оружием боролся с еврейством под конец своей жизни и другой ренегат, который в дни своей силы наносил тяжкие удары покинутому лагерю мечом государственным. Престарелый епископ Павел Бургосский, лишившийся власти после упразднения регентства в Кастилии, написал книгу под заглавием «Диалог Павла и Савла против Иудеев, или Разбор Писаний» («Scrutinium scripturarum»), где между прочим говорится, что бедствия, выпавшие на долю испанских евреев со времен погромщика Мартинеса, составляют заслуженную кару за распятие Христа. Павел мог бы похвалиться тем, что он сам после Мартинеса продлил бедствия своих бывших единоверцев.

§ 51. Промежуток реставрации (1415-1449)

После пережитых бедствий для еврейских общин опять наступила передышка. Избранный Констанцским собором папа Мартин V, имея в виду особенно миссионерский террор в Испании, запретил всякое насильственное обращение евреев (1418), а затем, по ходатайству еврейской депутации, издал особую буллу для Испании, где отменил все распоряжения Бенедикта XIII относительно общественной изоляции евреев. Буллой 1421 года разрешалось христианам пользоваться услугами еврейских финансовых и торговых посредников, лечиться у евреев-врачей и вообще иметь всякие деловые сношения с евреями. Больше, чем папские буллы, подействовали на испанских правителей тяжелые экономические последствия, вызванные многолетним террором монахов и массовой эмиграцией евреев. Арагонская королева-регентша Мария приняла меры для сокращения эмиграции и всяческими льготами старалась удержать евреев в стране.

Особенно резкий поворот произошел в Кастилии, откуда раньше пошла по всей Испании клерикальная зараза. Регентство, вдохновляемое набожной королевой и епископом-ренегатом, было упразднено после смерти королевы Каталины. В управление государством формально вступил король Иоанн II (1418-1454), а фактически — его главный министр, либеральный Альваро де Луна. Новое правительство обратило внимание на печальные результаты эпохи церковного террора: разорение многих городов, упадок тех отраслей промышленности, которые находились в руках гонимых евреев и мавров, запутанность государственных финансов, которые раньше поддерживались изобретательностью еврейских податных откупщиков и банкиров. Для устранения этих последствий кастильское правительство решило восстановить внутренний мир в государстве. Оно вернуло евреям их прежние права, привлекло некоторых предприимчивых капиталистов из их среды к участию в откупе государственных доходов и дало еврейским общинам возможность упрочить свое самоуправление. Возобновилась та реставрация, которая была прервана при Генрихе III и Меире Алгуадесе разрушительной силой клерикализма.

Значительное влияние при кастильском дворе приобрел общественный деятель Авраам Бенвенисте, который в качестве официального посредника между еврейскими общинами и правительством носил звание «раввина королевского двора» (Rabi de la corte). Бенвенисте предстояла трудная задача: он должен был восстановить общинный строй, пришедший в упадок вследствие целого ряда погромов и массовых крещений. Во многих местах не хватало даже синагог для богослужения, так как во время террора многие синагоги были превращены в церкви. Общественная дисциплина исчезла, семейные и религиозно-нравственные устои расшатались, всюду господствовали произвол и распущенность. Люди, накопившие большие богатства, жили в свое удовольствие и предавались роскоши, возбуждая зависть христиан; масса же бедствовала и коснела в невежестве. Школы пустовали, юношество не получало надлежащего воспитания и деморализовалось, размножились доносчики и люди темных профессий. Все это побудило Авраама Бенвенисте созвать, с разрешения короля, съезд раввинов и старшин в Вальядолиде (1432). На этом съезде был выработан подробный устав («Tecana» или «Escama» на еврейско-испанском языке) об устройстве еврейских общин в Кастилии. В основе вальядолидского устава лежали, по-видимому, прежние уставы отдельных общин, но они были дополнены новыми постановлениями и введены в общую конституцию кастильских «кагалов»[49]. Здесь главное внимание обращено на те стороны внутренней жизни, которые пострадали от общественной разрухи. Установлены строгие наказания для состоятельных людей, которые уклоняются от платежа государственных и общинных податей, прибегая к разным хитростям или к покровительству христианских властей, от чего тяжесть налогов падает на бедных членов общины. Были усилены судебные кары для доносчиков, тех «malšinim» или шантажистов, которые еще в прежние века причиняли много горя общинам, а теперь являлись особенно опасными ввиду ухудшившихся отношений между евреями и христианами. Таких зловредных людей кагально-раввинский суд, по новому уставу, имеет право приговаривать к денежному штрафу, тюрьме или телесному наказанию; доносчик, уличенный в третий раз, может быть присужден к смертной казни верховным судьей, «раввином королевского двора», но приговор должен быть утвержден королем. Для ограждения добрых нравов и смягчения неприязни со стороны окружающего населения устав запрещает женщинам слишком наряжаться. «Пусть евреи и еврейки не забывают, что они находятся в голусе и живут не на своей земле!» В главе о школьном обучении говорится, что община из 15 семейств обязана содержать учителя для начального образования, а община из сорока семейств должна содержать среднюю школу для изучения Талмуда; в больших общинах должны существовать высшие «иешивы». Подробно определены права и обязанности раввинов, «даянов» и различных чинов кагальной управы, избираемых общиной. Вальядолидский съезд признал свой устав обязательным для всех кастильских общин на десятилетний срок, по истечении которого он может быть пересмотрен новым съездом.

Клерикальная партия с беспокойством смотрела на улучшение отношений правительства к евреям и на реставрацию общин. Сыновья Павла Бургосского, из которых Альфонс де Картагена унаследовал сан епископа в Бургосе, мечтали о возвращении к тем временам, когда монахи-проповедники загоняли тысячи евреев в лоно церкви. Их очень огорчила булла папы Евгения IV от 1435 года, которой запрещалось миссионерам возбуждать христианскую массу против евреев. Участвуя в качестве делегата от Кастилии в великом Базельском соборе, Альфонс возбудил там еврейский вопрос и успел убедить папу в том, что Испании снова грозит опасность от усиливающегося влияния евреев. Тогда папа, с одобрения собора, издал буллу (1442), в которой отменил льготы Мартина V и свои собственные и дал духовенству самые широкие полномочия в его миссионерской деятельности, обязав его строго следить за соблюдением всех церковных канонов. Обновленные репрессии, имевшие целью прекратить всякое общение между христианами и иноверцами, распространялись также на мавров, что вызвало большое возбуждение в Кастилии. Новое вторжение церкви грозило расстройством наладившейся после кризиса хозяйственной жизни, в которой евреи и мавры были наиболее активными двигателями.

Это случилось после отставки кастильского либерального канцлера Альваро де Луна, которого клерикалам удалось устранить от власти. Но вскоре наступившая в управлении разруха заставила короля Иоанна снова призвать к власти энергичного канцлера. Реакционные попытки потерпели крушение. Еврейские общины, вероятно при содействии Авраама Бенвенисте, добились королевского декрета (апрель 1443), которым папская булла была разъяснена так, что от нее очень мало осталось. В декрете объявлялось, что булла отнюдь не ставит евреев и мавров вне закона и не запрещает им заниматься при участии христиан торговлей и ремеслами (перечислены дозволенные ремесла: портняжное, сапожное, ткацкое, горшечное, столярное и др.), ибо эти профессии не принадлежат к числу общественных должностей, дающих иноверцам власть над служащими христианами. Обеспечив таким образом экономические права иноверцев, декрет делает уступки в области бытовой: еврейские кварталы в городах должны существовать, а где их нет — нужно отвести евреям особые улицы для жительства; закон о еврейской одежде или особом на ней знаке остается в силе; запрещение христианам лечиться у врачей-иноверцев тоже сохраняет силу там, где есть возможность обойтись без их услуг, но при известных предосторожностях (если лекарство приготовляется христианином) и это не возбраняется. Городским советам, стеснявшим евреев в правах, Иоанн II напомнил, что иноверцы состоят под королевской опекой и что нарушение их личной или имущественной безопасности будет строго караться.

Так боролся созидательный государственный разум с разрушительным фанатизмом церкви, но страсти в политике оказывались сильнее здравого смысла. Юдофобия в христианских массах Испании питалась в ту эпоху не столько ненавистью к правоверному еврейству, сколько страхом перед теми многочисленными «новохристианами» из евреев, которых сами же клерикалы загнали в лоно церкви. Страх перед «внешним врагом», стоявшим вне ограды церкви, осложнялся опасением, что пришедшие из враждебного лагеря перебежчики вошли в церковную крепость с целью разрушить ее.

§ 52. Движение против марранов (1449-1474)

Со времени клерикального террора, загнавшего в лоно церкви десятки тысяч евреев в Кастилии и Арагонии, вопрос о «новохристианах» или «обращенных» (conversos) не переставал волновать христианское общество. Поводов для тревоги было достаточно. С одной стороны, было ясно, что большинство новообращенных приняло только крещение, а не христианскую религию. Эти невольники церкви, «Анусим», оставались в душе верными своей национальной религии и тайно соблюдали ее законы со страстностью гонимых. Они не крестили своих детей, а если приходилось крестить — обмывали потом тело от «святой воды»; они для виду посещали церковь, но тайно ходили молиться в синагогу, соблюдали субботу, праздники, законы о пище и прочие обряды иудейства. Это не оставалось тайной для христиан, и католическое духовенство еще в 1429 году, на соборе в Тортозе, решило принять самые энергичные меры против таких «иудействующих». Но рядом с этими «тайными евреями», болевшими душой за свое невольное отступничество, стояли люди, которые старались извлечь из него побольше выгод. Пользуясь всеми гражданскими правами, они наживались в торговых предприятиях, покупали богатые поместья, занимали высокие должности в гражданской администрации, в армии и даже в церковной иерархии, роднились с испанскими знатными семействами. Из этой группы выходили лишь единичные гонители еврейства, вроде Геронимо де Санта Фе или семья Павла Бургосского; обыкновенно же связь с покинутыми братьями сохранялась и здесь в ряде поколений, так как у многих оставались еще родственники среди евреев и не заглохли симпатии к еврейству. Мало-помалу в испанском обществе, где все сильнее чувствовалось влияние этих чуждых элементов, росло глубокое недоверие к ним, смешанное со страхом. В тайных симпатиях к иудейству подозревались даже те, у кого таких чувств не было. Везде чудились козни «внутренних врагов церкви». Новохристиан или «conversos» называли марранами (Marranos), что по-испански означало «проклятые» или «свиньи». Наступил момент, когда пришлось оставить в покое явных евреев и взяться за тайных, казавшихся еще более вредными.

Первая вспышка движения против марранов имела более социально-экономический, чем религиозный характер. Она произошла в марте 1449 года в столице Кастилии, Толедо. Канцлер Альваро де Луна потребовал от города уплаты чрезвычайного налога в миллион мараведи на защиту границ, но городской совет отказался платить. Тогда сборщикам податей из новохристиан приказано было взыскать налог принудительно. Как только они приступили ко взысканию, горожане бросились к дому богатого откупщика Альфонса де Кота и подожгли его, а затем принялись поджигать дома других марранов. Последние оказали вооруженное сопротивление, но не устояли: вожди обороняющихся были убиты, толпа волочила их трупы по улицам и затем повесила головами вниз. В деле был замешан городской голова (alcalde тауог) Сармиенто. Он воспользовался «народной демонстрацией» для того, чтобы устранить марранов от должностей в городских учреждениях. В созванном им собрании дворян и муниципальных чиновников было решено, что отныне никто из новохристиан не имеет права занимать должность в общественном учреждении. На этом основании были уволены в Толедо 13 судей, нотариусов и членов магистрата. Толедское решение было разослано по другим городам, и там также началась агитация против новохристиан. Вследствие жалоб марранов папа Николай обнародовал буллу, в которой осудил действия толедских властей к требовал, чтобы новохристиане пользовались всеми правами старохристиан по государственной и общественной службе (1449). Но когда через два года кастильское правительство сообщило папе о размножении фиктивных христиан, Николай V уполномочил испанских епископов назначить особых инквизиторов для розыска тех лиц, «которые устами исповедуют христианство, а на деле соблюдают обряды иудеев»: таких людей, даже облеченных высоким светским или духовным саном, инквизиторы вправе арестовывать, допрашивать и судить в своем трибунале (1451).

Несмотря на эти репрессии, марраны продолжали внедряться в высшие слои христианского общества. Они приобрели политическое влияние при кастильском короле Генрихе IV (1454-1474). Потомок крещеного еврея Диего Давила управлял королевскими финансами в звании «главного казначея» (contador тауог); он отдавал государственные пошлины и подати в откуп своим родным из новохристиан и евреев. При дворе вновь появились врачи-евреи, как будто в насмешку над папскими буллами, запрещавшими лечиться у неверующих. Генрих IV назначил своего лейб-медика Якова Нунеса «придворным раввином» (rabi de la corte), в обязанности которого входили раскладка податей по общинам и затем распределение собранных сумм между инфантами и сановниками, получавшими государственную ренту. Кастильские принцы и сановники, имевшие выгоду от этой терпимости, закрывали глаза на либерализм короля, но им возмущались другие сословные чины. Отсюда противоречивые решения разных собраний кортесов того времени. В 1462 году кортесы в Толедо представили Генриху IV ходатайство об отмене ограничений, мешающих торговле и кредитным операциям евреев в ущерб королевской казне и нуждающемуся в кредите населению. А спустя три года юдофобская партия, получившая большинство в кортесах, настаивала на возобновлении жестокого ордонанса 1412 года. Кортесы 1469 года указывали, что снисходительность короля к евреям служит соблазном для епископов, которые отдают в аренду евреям и маврам даже церковные поместья. Король колебался между этими разнородными влияниями.

Одним из самых злобных юдофобов того времени был духовник короля Альфонс де Эспина, генерал францисканского ордена и ректор университета в Саламанке. Он призывал в своих церковных проповедях к борьбе с еретиками, евреями и маврами. Евреи давали ему материал для сугубого обличения, так как он рассматривал их под двумя видами: явных и тайных (püblicos, ocultos). Обширный обвинительный акт против евреев обоих разрядов Эспина поместил в своей книге «Укрепление веры против иудеев, сарацинов и других врагов веры христианской» («Fortalicium Fidei», 1460 г.). Эта книга представляет собой грубую фальсификацию еврейской истории и учения иудаизма. Автор собрал в ней все нелепые средневековые обвинения: убиение христианских детей, осквернение гостий, отравление колодцев как достоверные улики, на основании которых еврейский народ должен быть осужден. Разочаровавшись в возможности сделать добрых христиан из взрослых евреев, францисканец советует отбирать у них малолетних детей, которые при надлежащем воспитании могут сделаться верными сынами церкви. По отношению к иудействующим он рекомендовал инквизиционный розыск и костер. Не довольствуясь устной и письменной пропагандой, Эспина пытался при помощи монахов создать какой-нибудь громкий ритуальный процесс как вернейшее средство для возбуждения народных масс к погромам во славу церкви. Кое-где удалось возбудить такие обвинения и волновать христианские души. Некоторые марраны, уличенные в совершении иудейских обрядов, были преданы суду епископа и присуждены к сожжению на костре.

Вопрос о новохристианах вызвал раскол в испанском обществе. Консервативная партия решительно отмежевалась от новохристиан, не допускала их в свои семьи и мешала назначению их на публичные должности. Либеральная партия, в которой новохристиане составляли значительный элемент, старалась уничтожить границу между коренными испанцами и ассимилированными потомками крещеных евреев. Борьба партий привела к кровавым столкновениям в последние годы царствования Генриха IV. В Толедо на этой почве произошел погром в июле 1467 года. Здесь старохристиане боролись с новохристианами за власть в магистрате, во главе которого стоял покровитель марранов алкальд Альваро Гомес. Столкновение началось в толедском кафедральном соборе, а затем продолжалось на улице. Алкальд вместе с вождем новохристиан Фердинандо де ла Торре заняли мосты и ворота в городе и набатом церковного колокола стали созывать своих приверженцев для самообороны; старохристиане призвали жителей предместий, которые подожгли богатый квартал, населенный противниками. Пожаром было уничтожено свыше тысячи домов, в свалке погибло 130 марранов, а вождь их де ла Торре был повешен.

Через шесть лет эксцессы повторились в Кордове. Здесь клерикалы под покровительством местного епископа учредили братство под названием «Христианская любовь», в которое постановили не принимать ни одного маррана, даже из высокопоставленных лиц. Поэтому, когда однажды (март 1473) члены братства устроили крестный ход по улицам Кордовы, марраны заперли свои дома и оставили их неубранными, что крайне раздражило толпу. Вдруг разнесся слух, будто из окна одного марранского дома, мимо которого проходила процессия, девушка вылила какую-то грязную жидкость, которая попала в икону Божией Матери. Толпа заволновалась. Под предводительством одного кузнеца она бросилась с за-жженными факелами к домам марранов, поджигала, грабила и убивала. Начальник города Альфонсо де Агиляр, женатый на марранке, и брат его, прославленный позже в испанской армии «великий капитан» Гонсалво де Кордова, двинули против буянов отряд солдат. На требование начальника, чтобы толпа прекратила буйства, кузнец ответил грубой бранью, и возмущенный Агиляр заколол его копьем. Это окончательно взбесило фанатиков. С кликами мести толпа, увеличенная притоком новых сил, бросилась на марранов и их защитников, смяла небольшой военный отряд и продолжала громить еще с большим ожесточением: убивали взрослых и детей, бесчестили девушек. Многие семьи марранов бежали в соседние местности.

События в Толедо и Кордове подали сигнал к подобным нападениям в некоторых других городах Кастилии (Кармона, Хаэн и др.). Большой погром устроили фанатики в Сеговии. Здесь уже несколько лет велась агитация против марранов и евреев. Изуверы распространили слух, будто еврейская община в Сепульведе, близ Сеговии, совершила под руководством своего раввина ритуальное убийство, распяв на кресте христианского мальчика. Местный епископ Иоанн Давила, сын вышеупомянутого государственного казначея, горячо взялся за дело, чтобы путем преследования евреев доказать свое христианское правоверие. Восемь членов общины были увезены в Сеговию, подвергнуты пытке и казнены, а в самой Сепульведе народ самосудом казнил еще несколько невинных евреев (1471). Однако старания епископа из марранов отмежевать таким образом новохристиан от евреев ни к чему не привели, и после кордовского погрома разразилась такая же катастрофа в Сеговии. Только случайное присутствие короля Генриха в своем сеговийском дворце и вмешательство местных властей спасли здесь марранов от полного истребления (1474).

Бежавшие из Кордовы марраны решили искать убежища в таком месте, где они могли бы образовать сплошную колонию и не страдали бы от насилий фанатиков. Представитель беженцев Педро де Геррера вел переговоры с наместником Севильской провинции, герцогом Медина-Сидония, об уступке марранам крепости Гибралтар, которая незадолго перед тем была завоевана герцогом у мавров. Марраны брали на себя военную защиту крепости и обещались платить наместнику значительные подати. Герцог согласился на это предложение, и в Севилье должен был состояться договор между сторонами. Но противники марранов стали кричать об опасности этой затеи: в Гибралтаре, по их мнению, новохристиане могут соединиться с африканскими маврами и передать в их руки крепость как ключ к Испании. Уговорами и угрозами фанатикам удалось повлиять на наместника. Сделка не состоялась, и марранам не суждено было устроить себе автономную колонию на Гибралтаре.

§ 53. Португалия как убежище для испанских евреев

Колония еврейской Испании, Португалия на одно столетие отстала от своей метрополии. Добрые католики и изрядные фанатики, португальцы, однако, еще не усвоили последней моды испанского клерикализма: Мартинесы и Ферреры еще не произрастали на португальской почве. Здесь существовала та терпимость к евреям, которая до кризиса 1391 года практиковалась в Испании. Еврейскую массу в городах обособляли в отдельных кварталах, «юдариях», но в экономической деятельности ее не стесняли, а богатых людей охотно допускали в высшие сферы в качестве королевских финансовых агентов или откупщиков пошлин и налогов, что давало некоторым из них политическое влияние. Вот почему Португалия могла в XV веке служить убежищем для гонимых в Испании евреев и марранов.

В страшный 1391 год многие еврейские беглецы из Кастилии нашли приют в Португалии. Насильно окрещенные стали здесь открыто исповедовать свою прежнюю веру. За отпадение от католичества им, по местным законам, грозило тяжкое наказание, но верховный раввин Португалии Моисей Наварро, состоявший лейб-медиком короля Иоанна I, предупредил несчастье. Он представил королю две папские буллы, запрещающие насильственное крещение евреев, и на этом основании король издал декрет, чтобы кастильским беглецам не мешали исповедовать иудейскую веру (1392). Спустя двадцать лет король запретил «бичу иудеев» Висенте Ферреру приехать в Португалию для агитации. Однако, когда миссионерский террор погнал в Португалию новые толпы «анусим», которые здесь открыто отрекались от навязанной веры, король приказал судить уличенных в вероотступничестве (1414). Это могло только заставить пришельцев более тщательно скрывать свое прошлое, и таким образом жертвы религиозного насилия еще могли иметь приют в Португалии. Долг католического монарха побуждал Иоанна I поощрять евреев к добровольному крещению: он давал разные льготы новообращенным, как, например, освобождение от воинской повинности и поставки лошадей в армию (1422); такая же льгота давалась потом всякому христианину, обратившему в свою веру еврейку и затем женившемуся на ней. По требованию духовенства король неоднократно напоминал в своих декретах об обязательности ношения «еврейского знака» на одежде и о недопущении евреев на общественные должности; он запретил инфантам, епископам, графам и рыцарям держать у себя евреев в качестве домоправителей и писцов. Насколько серьезно относился сам король к таким распоряжениям, видно из того, что к концу своего царствования ему пришлось выслушать от клерикалов упрек за то, что он при своем дворе держал евреев-врачей и податных откупщиков и освобождал их от ношения отличительного знака (1427).

Более серьезно считался с мнением клерикалов преемник его, король Дуартэ (1433-1438), хотя и он позволил себе одно отступление от канонов: он лечился у еврея-врача Гедалии ибн-Яхия, который состоял при нем и в качестве астролога. Во время приготовлений к коронации — рассказывает один летописец — этот астролог советовал королю отложить торжество, так как звезды предвещают недоброе. Король поблагодарил, но отклонил совет астролога, сказав, что надеется больше на Бога, чем на звезды. А между тем предсказание сбылось: царствование Дуартэ длилось только пять лет и было несчастливое. Не угодив звездам, король решил угодить Богу притеснением иноверцев: он издал ряд декретов, имевших целью отделить евреев от христиан и чувствительно задевавших экономические интересы еврейства. Свобода торговли была ограничена в такой степени, что против этого протестовала еврейская община Лиссабона. Дальнейшим репрессиям положила конец перемена царствования. После десятилетнего регентства вступил в управление сын Дуартэ, Альфонс V (1447-1481), о котором евреи сохранили добрую память. Правда, сохранился свод ограничительных законов о евреях, носящий имя этого короля (Ordenapoens do Alfonso V), но то были законы, изданные его предшественниками и собранные юристами в качестве руководства, которым меньше всего пользовался сам Альфонс V. При нем евреям не мешали жить вне «юдарий» в городах, показываться на улицах без отличительного знака и даже в богатых костюмах, занимать публичные должности по финансовой части и вести широкую торговлю — то есть нарушать бумажную конституцию «Ордонансов». Это возбудило ропот клерикалов и христианских купцов, и в Лиссабоне был устроен обычный погром (1449). Организаторы его пустили вперед толпу буйных школяров, которые напали на евреев на городском рынке. Начальник города (corregedor) велел схватить и публично высечь юных буянов. Тогда раздраженная толпа двинулась к еврейскому кварталу и, преодолев вооруженное сопротивление его обитателей, стала убивать их и грабить. Государственный секретарь сообщил королю, находившемуся тогда в Эворе, о событиях в столице и просил его приехать для успокоения народа. Альфонс вернулся, когда усилиями местных властей беспорядки уже были прекращены, но его приказ о примерном наказании погромщиков снова вызвал волнение. Поднялось восстание против короля, которое было подавлено военной силой.

Консервативное большинство депутатов в «кортесах» часто предъявляло Альфонсу V свои решения, требуя суровых мер против евреев. Кортесы в Сантареме (1451) жаловались на то, что евреи носят одежду из шелковой ткани и ездят верхом на мулах в воскресные дни, пользуясь услугами погонщиков-христиан (1455). Кортесы в Коимбре (1473) постановили отстранить евреев от аренды церковных имений, не продавать им земли для постройки синагог, не позволять раввинскому суду разбирать имущественные споры между евреями и христианами, хотя бы последний сам обратился к еврейскому судье. Альфонс мало считался со всеми этими решениями, продиктованными сословной и религиозной ненавистью. Интересы государства в целом он ставил выше вожделения отдельных сословий и поэтому привлекал на государственную службу даровитых людей из высшего еврейского общества. Близки ко двору были члены знатной семьи Ибн-Яхия, которая издавна выдвигала талантливых деятелей на различных поприщах. С одним из них, своим «мудрым евреем» Иосифом ибн-Яхия, Альфонс часто беседовал об общественных вопросах. Между прочим, король упрекал Иосифа за то, что он не предостерегает евреев против страсти к богатству и особенно к роскоши в одежде, которая возбуждает зависть христиан и внушает им мысль, что евреи живут на легко нажитые, «награбленные» деньги. «Я, впрочем, — добавил король, — не жду твоего ответа, ибо знаю, что только смерть или беда исправят вас, и тогда будете сожалеть о своих делах». Этот упрек, отмеченный современным хронистом, характеризует один из пороков состоятельных классов, на который указывали и еврейские писатели той эпохи.

При дворе Альфонса V занимал видное место один из крупнейших общественных и литературных деятелей сефардского еврейства, имя которого связано с роковыми событиями той эпохи: дон Исаак Абраванель (1437-1508). История семьи Абраванель символизирует историю столетия, которое началось севильской резней 1391 года и кончилось изгнанием 1492 года. Севилья была родиной этой семьи. Там пережил первую катастрофу дед Исаака, сановник-меценат Самуил Абраванель, который под ножом фанатиков вынужден был принять крещение под именем Иоанн де Севилья (§ 37), а затем бежал в Лиссабон и вернулся в иудейство. Его сын, Иуда Абраванель, сделался финансовым агентом при португальском дворе и передал этот пост своему сыну Исааку, который, впрочем, достоин был лучшей доли, чем должность придворного финансиста. Обладая большими знаниями в области теологии, философии и естественных наук, Исаак Абраванель в юности приступил к той литературной деятельности, которую широко развернул только на закате жизни, но между началом и концом этой духовной деятельности прошла полоса светской жизни в кругу высшего лиссабонского общества. Назначенный государственным казначеем при Альфонсе V, Абраванель сблизился со многими сановниками и был другом герцога де Браганца, родственника короля. Он сам впоследствии, после постигших его несчастий, рассказывал об этих годах своей жизни (около 1465-1481): «Спокойно жил я в своем, доме, полном сокровищами предков, в славном городе Лиссабоне, матери городов португальских. Бог благословил меня богатством, почетом и всеми радостями человеческой жизни. Мой дом был сборным местом для ученых, там судили и рядили о книгах и писателях, об изящном вкусе, о знаниях и страхе Божием. Я работал успешно во дворце короля дона Альфонса, правителя справедливого, при котором евреи жили вольно и безопасно». Но личное благополучие Абраванеля кончилось со смертью Альфонса V. Новый король Иоанн II (1481-1495), жестокий деспот, обвинил герцога де Браганца в заговоре и изменнических сношениях с кастильскими правителями. Герцог был казнен, и та же участь грозила его родным и друзьям, которых считали участниками заговора. Все они бежали из Лиссабона. В числе бежавших был и Исаак Абраванель, предупрежденный друзьями об опасности в тот момент, когда он отправлялся в резиденцию короля по его приглашению. Он тайно перешел португальскую границу и прибыл в Кастилию. Бегство Абраванеля еще усилило подозрения короля против него, за беглецом была послана погоня, но поймать его не удалось. Иоанн II конфисковал все его имущество. В 1483 году Абраванель поселился в Толедо, и здесь ему пришлось пережить последний акт трагедии испанского еврейства.

§ 54. Закат духовной культуры в Испании

Тревожная эпоха гонений на иудаизм в Испании наложила свою печать на еврейскую литературу. Стремление к духовной самообороне составляет ее характерную черту. Отгородить иудаизм, как религиозное или философское миросозерцание, от всяких иных учений и установить его превосходство над ними — вот цель, воодушевлявшая еврейских мыслителей в эпоху, когда весь мир объявил смертельную войну «иудейскому неверию». Доказать несостоятельность христианских догм казалось наиболее важным делом в эпоху насильственных крещений, когда нетвердые умы могли увлечься этими догмами и из невольных христиан превратиться в добровольных. Религиозная апология и полемика занимают видное место в литературе первой половины XV века. Эта полемическая письменность была органической частью самой жизни, где религиозные диспуты были в порядке дня и от исхода двухлетнего тортозского диспута, казалось, зависела участь народа. Писали, конечно, смелее, чем говорили на диспутах. Та свободная критика христианства, которая была невозможна в устных спорах с церковными террористами, находила себе место в письменной полемике. Авторами таких произведений являются иногда люди, сами пережившие ужас религиозного насилия.

Таков был философ и грамматик Исаак бен-Моисей Галеви, более известный под испанским именем Профиат Дуран или под литературным прозвищем Эфоди. Катастрофа 1391 года застигла его в Каталонии, и он притворно принял крещение. Вместе с ним совершил такой же акт друг его, Давид Бонет Буэнгиорно. Приятели условились, что, как только минет опасность, они вместе уедут в Палестину и там «вернутся к своему народу». Профиат Дуран уже переехал в один из приморских городов Южной Франции и там ждал своего товарища, чтобы пуститься в путь. Но после долгого ожидания получилось письмо от Бонета, что он под влиянием ренегата Павла Бургосского решил остаться в католической вере, причем советовал и другу последовать его примеру. В ответ на это письмо возмущенный Дуран отправил изменнику послание, полное скрытой насмешки, в котором каждая фраза начинается словами: «Al tehi ka’abotecha» («Не будь, как твои предки!»). «Не будь, — иронически писал он, — как твои предки, которые верили в простое единство Бога, отнимали у Него атрибут множественности и буквально толковали слово «Слушай, Израиль, Бог един». Нет, ты лучше верь, что Бог и един, и троичен, что три равны одному и один равен трем, — истина, неизрекаемая устами и непостижимая слуху. Не будь как твои предки, которые верили, что природа Бога неизменяема, и отнимали у Него все материальные свойства, полагая в своих умозрениях, что Бог есть абсолютный и чистый разум. Ты же не лишай Его материальности и телесности, а верь, что Он облекся в плоть, и кровь Его пролилась для искупления людей. Он претерпел муки смерти, чтобы избавить тебя от боли и страданий, ибо другого пути Его мудрость не нашла для твоего спасения. Верь, что Он воплотился во чреве девы, о чем уже дано было знамение маловерному царю (Ахазу) за пятьсот лет до того (Иесая VII, 14)». Далее автор убеждает друга верить, что в церковном хлебе присутствует тело Христа, и учит его, как фабриковать чудотворные мощи: «Пойди в долину, собери там человеческие кости, и они тебе покажут всяческие чудеса». Послание кончается ироническим пожеланием: «Мессия Иисус да будет милостив к тебе; он, а не кто-либо иной, пусть даст тебе мир и благословение!» Послание Профиата Дурана распространялось в списках и сначала вводило в заблуждение католических цензоров: они не заметили там замаскированной насмешки и причисляли автора к разряду тех неофитов из евреев, которые в то время нередко уговаривали своих бывших единоверцев следовать их примеру. Когда же попы убедились в своей ошибке, то приказали уничтожать списки «кощунственного» послания. Серьезную антихристианскую полемику Профиат Дуран вел в другом своем сочинении — «Посрамление иноверцев» («Klimat hagoim»), написанном по предложению философа Хасдая Крескеса. Там он доказывал то историческое положение, что Иисус вовсе не выдавал себя за Бога и только позднейшие учители церкви объявили его таковым. Близкий по своим воззрениям к школе рационалистов, Дуран под именем «Эфоди» составил прекрасный комментарий к «Путеводителю» Маймонида. Он еще написал сочинения по грамматике и календаристике, а также историческую хронику о преследованиях евреев в разных странах, но последняя, к большому ущербу для историографии, не сохранилась. Опровержение христианства составляло главную задачу своеобразных публицистов того времени. Писались книги под боевыми заглавиями «Лук и щит», «Щит и копье», то есть защита и нападение, апология и полемика. Одно из таких сочинений написал авторитетнейший раввин Симон бен-Цемах Дуран, известный под сокращенным именем Раш бац (умер в 1444 г.). Он тоже пострадал от катастрофы 1391 года и должен был бежать из разгромленного города Пальма на острове Майорка. Он нашел приют в Алжире, где сделался главным раввином еврейских общин после смерти своего учителя Исаака бар-Шешет (§ 38). В своем обширном теологическом трактате «Magen Abot» он посвящает особую главу критике Евангелий и апостольских посланий (под именем «KeSet u’magen»). Рашбац отмечает противоречие между учением Иисуса, заявившего о своем желании «исполнить Тору», и доктриной апостола Павла об упразднении Закона. Он обнаруживает большое историческое чутье, называя Иоанна Крестителя «набожным до безумия» («chassid äote»), доведшим до крайности эссейское отшельничество. В Нагорной проповеди Рашбац находит только преувеличенную набожность, стремление «строить ограду вокруг Торы» в области морали. Спокойно, без злобы разрушает автор евангельскую легенду и указывает, как неправильно истолкованы в Новом Завете библейские изречения; он полемизирует в особенности с творцом латинской Библии, св. Иеронимом.

Против клеветнических сочинений ренегатов, вроде Павла Бургосского и Геронимо де Санта Фе, выступил со «Щитом и копьем» («Magen we’romach») врач Хаим ибн-Муса из Саламанки (умер около 1460 г.). Он часто диспутировал устно с христианскими богословами и владел в совершенстве полемическим оружием. «Однажды, — рассказывает он, — я спорил с одним ученым христианином в доме сановника, при котором я состоял (в качестве врача). Ученый сказал сановнику: «Известно ли тебе, господин мой, что у евреев есть только одна книга по теологии «Путеводитель блуждающих», между тем как у нас так много богословских книг, что их не вместит целый дворец?» Я молчал, но хозяин мой просил, чтобы я ответил. Тогда я сказал: «Евреи не нуждаются в такой массе книг, им достаточен один лист, на котором могут уместиться тринадцать простых догматов нашей религии, согласованной с разумом; вам же никаких книг не хватит для того, чтобы вдолбить в голову мыслящих людей такие идеи, как, например, что для искупления греха Адама Бог не мог придумать другого способа, кроме своей смерти (в лице Иисуса); что он воплотился в чреве девы, претерпел обиды и муки и, наконец, умер (ради уничтожения смерти на земле), между тем как люди все-таки продолжают умирать в грехах и попадают в ад». Мой хозяин был поражен слышанным и просил нас не продолжать спора в его присутствии, дабы не внести сомнения в его ум. И мы замолчали»... Так волновали людей эти догматические вопросы, из-за которых тогда убивались либо тела, либо души жертв религиозного насилия. В ходу были многочисленные рассказы о таких диспутах, действительных или выдуманных, где евреи давали меткие ответы своим противникам. Много таких рассказов собрано в современной хронике Ибн-Верга («Sevet Jehuda»). Между прочим, там сохранился один афоризм, характеризующий взгляд на марранов: «В трех случаях вода пропадает без пользы: вода крещения над евреем, вода реки в море и вода в вине».

Время, когда вокруг религиозных догматов кипели страсти гонимых и гонителей, не благоприятствовало самокритике, свободному исследованию своих собственных верований. Упомянутый Хаим ибн-Муса рассказывает о таком случае. Один «философствующий» проповедник в синагоге, разбирая вопрос о единстве Божием, несколько раз повторял фразу: «Если бы Бог не был един, то можно было бы сделать (такой-то) вывод»... Возмущенный такими рассуждениями, один из слушателей воскликнул: «Во время севильской катастрофы меня избили, изранили и оставили лежачим, думая, что я уже мертв, — и все это я перенес ради истины «Слушай, Израиль: Бог един». А теперь ты философствуешь: если бы Бог не был един, то было бы так-то и так-то! Нет, я уж лучше останусь при простой вере наших предков». Протестующий вышел из синагоги, а вслед за ним вышла большая часть публики. Конечно, трудно было свободно рассуждать об основах иудаизма в синагоге, куда могли ворваться фанатические банды какого-нибудь Мартинеса или Феррера с криком: крещение или смерть! При таких условиях была возможна только та философия, которая укрепляла веру историческими и эмоциональными, а не рационалистическими доводами. Такую систему религиозной философии построил Иосиф Альбо (ок. 1380-1440 г.), вышеупомянутый участник тортозского диспута и очевидец террора Висенте Феррера в Арагонии. Ученик консервативного мыслителя Хасдая Крескеса, он в своей книге о коренных догматах иудаизма («Ikkarim») развивает в более упрощенной форме систему учителя. Альбо ставит себе цель национально-апологетическую: он стремится доказать не только превосходство откровения над рационализмом, но и превосходство догм иудаизма над догматикой других религий. Не опровергая прямо христианскую догматику, он осуждает ее косвенно, точным определением «корней и ветвей» иудаизма. По мнению Альбо, существуют три «первичных корня» (икарим) всякой религии: 1) бытие Бога, 2) откровение, т.е. божественное происхождение основных заповедей, 3) воздаяние за гробом. Но не все религии, признающие эти общие три истины, могут считаться истинными. Истинна только та религия, которая кроме «первичных корней» признает еще «вторичные» (шарашим) и выходящие из них «ветви» (анафим). Первичный корень, например, устанавливает бытие Бога, но не особенности этого бытия, которые определяются уже вторичными корнями, а именно: абсолютное единство Бога, Его бестелесность и вневременность (отрицание догмы троичности, воплощения и т. п.). Другой общий корень, догма откровения, приобретает определенность только в признании Моисея и библейских пророков единственными посредниками между Богом и людьми. Все практические законы и заповеди иудаизма составляют только «ветви», разросшиеся от этих корней. Цель религии не столько в богопознании, сколько в богоугодных делах. Исполнение религиозных законов дает верующему воспитание наглядное, более действительное, чем возвышенные умозрения философов. При всем своем консерватизме Альбо, однако, высказал одну смелую мысль, а именно, что вера в пришествие Мессии составляет не коренной догмат иудаизма, а только национально-историческое предание. Он, по-видимому, хотел поколебать этим позицию церковных богословов, поставивших мессианский вопрос в центре тортозского диспута, и хотел доказать, что еврейский мессианизм, как политический символ, не относится и «корням» религии. Позднейшие теологи (напр., Абраванель), не приняв во внимание скрытого мотива Альбо, порицали автора за пренебрежительное отношение к мессианскому догмату, поддерживающему дух народа в «голусе».

На закате еврейской культуры в Испании иногда еще вспыхивали искры былого пожара — борьбы за и против системы Маймонида, фундамента философской теологии. В одной семье писателей XV века представители трех поколений обнаружили различное отношение к маймонизму и к рационализму вообще. Переживший катастрофу 1391 года Шемтов ибн-Шемтов (ум. ок. 1440 г.) занимает крайнюю консервативную позицию: как каббалист, он решительно осуждает свободное философское исследование, нападает на Ибн-Эзру, Маймонида и Ралбага и делает «философов» ответственными за массовые крещения той роковой эпохи. «Во все времена, — говорит он в своей книге «Верования» («Emunot»), — отпадали от своей веры именно те, которые предавались исследованию ее. Нет сомнения, что, когда нас постигли нынешние бедствия, наши общины отпали потому, что софисты и мудрствующие раньше расшатали наш шатер и разрушили ограду вокруг него, а за ними потянулись люди из народа». На другой точке зрения стоял сын этого каббалиста, Иосиф бен-Шемтов (ок. 1400-1460), автор трактата «Честь Бога» («Kevod Elohim») и других сочинений. Он находил возможным примирить философию с верой, хотя и не надеялся вполне слить их, как стремился Маймонид. Сознательная религиозность, достигаемая философским умозрением, выше бессознательной набожности, могущей завести человека в дебри суеверия, но в тех случаях, где разум расходится с традицией, он должен отступить, ибо Тора есть высший критерий истины. Здесь Иосиф бен-Шемтов приближается к школе Крескеса и Альбо. Сын же его, Шемтов бен-Иосиф (ум. в 1489 г.) стоит ближе к чистым маймонистам. Он писал философские комментарии к сочинениям Аристотеля и Аверроэса, но главным его трудом является обширный комментарий к «Путеводителю блуждающих». Он толкует идеи своего учителя так, что они обыкновенно оказываются в согласии с преданиями иудаизма, и вносит поправки в систему Маймонида там, где она слишком уклоняется в сторону аристотелизма.

Эти примирительные тенденции эпохи реставрации опять сменяются боевыми к концу XV века, когда внешнее положение испанских евреев ухудшается, накануне инквизиции и катастрофы изгнания. Переживший эти катастрофы в Арагонии раввин-проповедник Исаак Арама (умер в изгнании в Неаполе в 1494 г.) обличает философское вольнодумство в своем сочинении «Chazut kasa» («Печальное зрелище»). Арама сравнивает религию и философию с праматерью Сарою и рабыней Агарью: сначала религия призвала на помощь философию в надежде оплодотвориться через нее, но, когда плодовитая философия возгордилась и стала пренебрежительно относиться к своей госпоже, ее удалили. Это сводится к средневековому тезису: философия должна быть слугой теологии. Сам Арама в своих многочисленных проповедях на тексты Торы (популярный сборник «Akedat Izchak») еще употребляет философический метод доказательства библейских истин, но не допускает никакой критики религиозных преданий.

Консервативную школу мыслителей замыкает последний писатель и государственный деятель еврейской Испании, дон Исаак Абраванель, которому суждено было стать во главе изгнанников. Абраванель особенно горячо защищал исторические основы иудаизма. Еще в юности он плел «Венок старцам», в трактате под этим заглавием «Ateret zekenim», где обсуждался вопрос об особом предназначении еврейского народа. Государственные дела отвлекали Абраванеля от литературы, пока он состоял при португальском дворе. После Переселения в Кастилию он приступил к своему капитальному труду, самому обширному из библейских комментариев (1483-1484), который был закончен позже в изгнании. Вместе с тем он комментировал «Путеводитель» Маймонида так, что толкование часто превращалось в полемику с автором. Абраванель в особенности возражал против Маймонидовой теории пророчества как «сочетания деятельного разума с воображением», что, по мнению критика, подрывало святость библейского откровения. Пророк выше философа, поскольку божественное откровение выше человеческого умозаключения, такова основная идея Абраванеля, роднящая его с ортодоксальными мыслителями школы Рамбана и Крескеса. Щадя еще авторитет Маймонида, Абраванель резко выступал против крайних представителей рационализма, как Ралбаг и Нарбони: их он прямо изобличает в неверии и называет «ложными вождями».

Усилившееся антирационалистическое течение снова вызвало на сцену тень каббалы, которая к началу XIV века создала свое священное писание «Зогар» и затем надолго сошла с литературного горизонта. После катастрофы 1391 года появился упомянутый выше каббалист, старший Ибн-Шемтов, который в своей книге «Верования» противопоставлял «греческой мудрости» Маймонида «истинное учение каббалы, передававшееся из рода в род и являющееся единственным спасением для Израиля». К той же проблеме подошел с другой стороны загадочный современник Шемтова, мистик Моисей Ботарель. В своем комментарии к старинной «Книге творения» («Sefer jezira») он высказал парадоксальную мысль, что «философия связана с каббалой, как пламя с углем», и предупреждает, чтобы «в мистический сад (pardes) не входил тот, кто предварительно не изучил философии». Этот каббалист, очевидно, смешивал философию с теософией. Он плохо понимал Маймонида, уверяя, что этот мыслитель, ярый враг мистики, прибегал к «запросам во сне», т.е. к мистическим заклинаниям с целью вызвать вещее видение или откровение. Под влиянием ужасных событий конца XIV и начала XV века Ботарель перестал отличать мистику от мистификации, участвовал в какой-то лжемессианской авантюре в Кастилии и готовился идти по пути Авраама Абулафии (§ 18). Конец его неизвестен.

Ко второй половине XV века относится, по-видимому, появление двух «тайнописей» или каббалистических апокрифов: книги «На’kana» и «Ha’pelia», автор которых скрыл свое имя под древними псевдонимами. Он излагал свои мистические идеи как откровения, полученные от пророка Илии, и предсказывал, что Мессия придет в 1490 году, за два года до конечной катастрофы испанского еврейства. Оригинально было то, что анонимный мистик полемизировал не с философами, а с талмудистами: он порицал тех, которые изучают «явную Тору» с ее бесчисленными законами и толкованиями к законам и не вникают в «тайны Торы». Исполнение обрядов без понимания их скрытого символического смысла лишено всякого значения, а ключ к этой символике дает только каббала. В обоих апокрифах встречается такая свободная критика Талмуда и раввинизма, что возникает сомнение в подлинности таких выражений в рукописи XV века. Если они подлинны, то придется допустить, что уже в то время в кругах мистиков зародилась та оппозиция раввинизму и книжной учености, которая созрела в мистических движениях следующих веков, особенно в хасидизме[50].

§ 55. Фердинанд и Изабелла. Инквизиция (1480-1490)

Новая эра наступила для Испании, когда Арагония соединилась с Кастилией в одно государство вследствие бракосочетания их правителей, арагонского короля Фердинанда Католика с Изабеллой, наследницей кастильского престола после ее брата Генриха IV (1474). С этого момента в Испании надолго упрочивается тот тесный союз клерикализма с монархическим абсолютизмом, который превратил страну трех религий в земной ад для нехристиан. Не довольствуясь политическим объединением, правительство стремится к религиозному единству, к насильственному слиянию всех народностей королевства под сенью католической церкви и к уничтожению элементов, не поддающихся слиянию.

Сначала супружеский союз юной и крайне набожной королевы с арагонским принцем, жестокость которого обнаружилась только впоследствии, не внушал опасений ни евреям, ни марранам. Обе группы сочувствовали этому династическому союзу, рассчитывая на улучшение своего положения в объединенном государстве. Марраны надеялись найти защитника в Фердинанде, который находился в личной дружбе с некоторыми богатыми марранскими семействами в Сарагосе. Изабелла также была окружена в юности сановниками из новохристиан. Близкий ко двору Генриха IV Авраам Сениор из Сеговии, откупщик королевских доходов и впоследствии официальный раввин, участвовал в предварительных брачных переговорах между двумя династиями, вероятно, со стороны финансовой. Не думалось тогда гонимым, что новая королевская чета сыграет такую фатальную роль в их судьбе.

Тем тяжелее было наступившее вскоре разочарование. Новые правители приступили к радикальному разрешению еврейского вопроса, который в Испании состоял из двух частей: вопроса о иудеях, еще не завоеванных для церкви столетним террором, и вопроса о иудействующих, которые были загнаны этим террором в лоно церкви и облегчали свою совесть тайным соблюдением религии предков. На первом плане стояла забота о тайных евреях. Нужно прежде всего выработать способы насильственного удержания в церкви потомков «анусим» или марранов, вошедших в испанское общество. Прежняя система уличных погромов, допустимая при слабости верховной власти, была неуместна теперь, когда самодержавная власть в объединенном государстве имела все средства легальной борьбы с отступниками. Для применения этих средств нужно было только получить санкцию из Рима, от папы. Кастильские доминиканцы давно ходатайствовали в Риме об учреждении особой инквизиции, в виде чрезвычайного церковного судилища для розыска и наказания новохристиан, подозреваемых в тайном соблюдении иудейства. Папа Сикст IV дал согласие только на учреждение общей инквизиции, подчиненной римской курии в лице ее легата в Кастилии. Но на это не согласились Изабелла и Фердинанд: они опасались, что назначенные из Рима инквизиторы будут конфисковывать в пользу церкви те богатства осужденных марранов, которые королевская чета считала своей законной собственностью. Между тем местное духовенство деятельно готовилось к кровавой жертве. Севильский архиепископ Мендоса поручил священникам произвести расследование о числе иудействующих в его епархии. Занимавшаяся этим комиссия из духовных лиц представила королю и королеве записку о том, что Севилья и вся Андалузия наполнены иудействующими новохристианами, среди которых имеется много весьма влиятельных особ, и просила о скорейшем введении инквизиции. Заключение комиссии было подтверждено духовником королевы Томасом Торквемадой, приором доминиканского монастыря Святого Креста в Сеговии. Тогда королевская чета обратилась к Сиксту IV с просьбой издать буллу об учреждении в Кастилии национальной инквизиции, то есть чтобы члены трибунала назначались королем и чтобы конфискованные деньги осужденных поступали в королевскую казну. Папа должен был уступить и в ноябре 1478 года издал требуемую буллу. Но и после этого прошло два года, прежде чем страшный трибунал приступил к делу. Влиятельные марраны всячески тормозили осуществление папской буллы, и сама королевская чета на время поколебалась перед таким шагом, жертвами которого должны были сделаться многие семьи, связанные со двором и с испанской знатью, со всеми отраслями государственного управления и хозяйственной жизни. Только в конце 1480 года роковой шаг был сделан. Первый инквизиционный трибунал был учрежден в главном гнезде марранской ереси, в Севилье, в составе двух доминиканских теологов, Морильо и Сан-Мартина, одного ученого аббата и королевского фискала с двумя чиновниками для приемки ожидаемой добычи — конфискованного имущества осужденных.

Начиная огненную чистку среди марранов, правительство приняло меры к изоляции их от евреев в наиболее «зараженных» ересью местах. Королева Изабелла пыталась выселить евреев из андалузских округов Севильи и Кордовы (1480-1482), но попытка не удалась, и только часть евреев переселилась в ближайшие мавританские владения, в Малагу и Гранаду. В других городах Кастилии и Арагонии следили за тем, чтобы евреи жили исключительно в своих кварталах, вдали от обитаемых марранами улиц (такое королевское повеление было издано в Толедо в 1480 г.). Но все эти карантины не помогали, и аппарат инквизиции был пущен в ход. Начались массовые аресты марранов, подозреваемых в склонности к иудейству. Всем христианам вменялось в обязанность, во избежание строгих кар, доносить инквизиции на известных им еретиков. Была издана инструкция из 37 пунктов, где исчислялись способы распознавания ереси. От правоверных обывателей требовалось, чтобы они доносили инквизиции на всякого маррана, замеченного не только в исполнении главных обрядов иудейства, но и в таких мелочах, как ношение лучшего белья и платья в субботу и еврейские праздники, употребление определенных сортов мяса и вина, благословение родителями детей накануне Иом-кипура, чтение псалмов без прибавления слов: «Слава Отцу и Сыну», и т.п. Доносы такого рода принимались от всех лиц: от знакомых, соседей или от прислуги оговариваемых. Шпионство развилось до ужасающих размеров. Обыски и аресты не прекращались. Доведенная до отчаяния группа севильских марранов решила прибегнуть к террору: убить инквизиторов при первом обыске или аресте. Для этой цели составился заговор под руководством богатого маррана Диего де Сусана, участникам было роздано оружие, и условлено, по какому сигналу сбежаться всем на место действия. Но заговор был раскрыт. Красивая дочь Сусана выдала тайну своему возлюбленному испанцу. Заговорщики были схвачены и брошены в тюрьму инквизиционного трибунала, где их ждали пытка и костер. Тогда многие марраны стали покидать Севилью, чтобы укрыться в более безопасных местах, но власти разослали повсюду приказ, чтобы ловить беглецов и доставлять их в Севилью: ведь беглецы уносили не только грешные души, подлежавшие очищению в огне, но полные карманы денег, которые в случае осуждения подлежали сдаче в королевскую казну.

Город «севильской резни» стал теперь метрополией инквизиции. В подземельях монастырской крепости сотни узников подвергались жестоким пыткам. От них требовали не только сознания в собственных грехах, но и выдачи иудействующих родных и друзей. Виновных трибунал приговаривал к сожжению на костре живыми. За городом была устроена «Quemadero» — площадь для сжигания осужденных[51]. 6 февраля 1481 г. состоялось, при торжественных церковных церемониях, первое «аутодафе» (акт веры) в Севилье: шесть марранов, мужчин и женщин, были сожжены на костре. Через несколько дней была казнена другая группа марранов, среди которых был и глава заговорщиков против инквизиторов, Диего Сусан, а затем казни участились. До ноября того же года, т.е. за десять месяцев, инквизиция сожгла в одной Севилье до 300 марранов; кроме того, многие были приговорены к пожизненному заточению или к ношению покаянного рубища (sanbenito). Конфискованные имущества казненных, большей частью богатых людей, доставляли огромный доход сребролюбивому Фердинанду, который, таким образом, был заинтересован в увеличении числа богатых мучеников.

После первых аутодафе палачи церкви на время надели маеку «милосердия». Инквизиторы объявили, что дается «срок милости» для тех, которые добровольно явятся в трибунал, чтобы покаяться в грехах и «примириться с церковью»; таким кающимся обещалось прощение после того, как они публично откажутся от своих религиозных заблуждений во славу церкви и от части своего имущества в пользу государственной казны. Многие марраны доверчиво явились в указанный срок и сознались, что они тайно соблюдали обряды иудейства. Но инквизиторы требовали, чтобы они назвали всех своих родных и знакомых, повинных в том же. Те, которые не соглашались на такое гнусное предательство, теряли право на «милость» и разделяли участь всех узников инквизиции.

Крик ужаса пронесся по Испании, когда распространились вести о деяниях севильского трибунала. Он проник и в резиденцию папы. Марраны, бежавшие из Испании в Рим, приобрели там покровителей среди кардиналов, и те побудили папу выступить с осуждением испанских жестокостей. В послании к Фердинанду и Изабелле (январь 1482) Сикст IV порицал действия трибунала, обрекающего людей на муки и смерть на основании всякого доноса, вследствие чего могут погибнуть и невинные; он грозил смещением королевских инквизиторов и назначением своих судей в случае, если этот произвол не прекратится. Через три месяца папа выпустил еще более резкую буллу против испанской инквизиции, которую Фердинанд начал уже насаждать и на своей наследственной земле, в Арагонии. Папа указывал, что преследование иудействующих часто вызывается «не рвением к вере и спасению душ, а жадностью к деньгам» (поп zelo fidei et salutis animarum, sed lucri cupiditate) и что обвиняемым не дается никаких гарантий правосудия; он требует, чтобы в трибунале заседали представители местного епископа, чтобы подсудимым дано было право защищаться и апеллировать на решения суда к римской курии... В этих протестах Фердинанд усмотрел и посягательство на свой суверенитет и претензию папы на долю богатой марранской добычи — конфискуемых имуществ осужденных. Король дал резкий отпор притязаниям папы: он заявил, что не подчинится булле, внушенной «чарами» еретиков (намек на подкуп курии со стороны евреев). Папа должен был уступить. Испанская инквизиция сохранила свой «национальный» характер, кровожадный и грабительский. Сикст IV покорно одобрил устройство новых инквизиционных трибуналов в Кастилии (Кордова, Хаэн, Сиудад-Реал, позже — Толедо) и в Арагонии (Сарагоса и др.). Папе пришлось даже отказаться от требования для подсудимых права апелляции в Рим: они могли апеллировать на решения трибунала только к архиепископу севильскому, зависимому от короля. Получив полную свободу действий, королевская чета расширила деятельность инквизиции. Были учреждены «Высший совет инквизиции» (Suprema) и должность генерального инквизитора. На эту должность был назначен упомянутый выше Томас Торквемада, связавший свое имя с самыми страшными деяниями испанских «священных трибуналов» (сентябрь 1483).

Теперь костры инквизиции запылали по всей Испании. Рука мрачного монаха направляла эту чудовищную машину, которая истребляла людей ради спасения их душ. Выработанная Торквемадой инструкция для инквизиторов (1484) устанавливала следующий порядок. Перед каждой сессией трибунала в городе объявляется «срок милости» в 30 или 40 дней, в течение которых вероотступник может добровольно заявить о своем раскаянии. Покаявшийся, подтвердивший искренность своих слов выдачей единомышленников, может быть признан «примиренным с церковью» (reconciliado) после того, как он перенесет наложенную на его кару: публичное унижение в виде хождения по улицам в «санбенито», рубище грешника, или временное тюремное заключение; кроме того, он должен отдать часть своего состояния на содержание должностных лиц инквизиции или на издержки священной войны против мавров Гранады. Если кающийся явился после «срока милости», то он присуждается к конфискации всего имущества или к вечному заточению. У «непримирившихся», арестованных по доносу, сознание вины должно быть исторгнуто многократными допросами с применением пыток. Сознание, сделанное под пыткой и вторично подтвержденное, достаточно для осуждения еретика; если обвиняемый после первого допроса берет назад свое признание, он снова подвергается более мучительной пытке. При таком методе допроса редко кто мог избегнуть осуждения, так как пытка заставляла почти всех сознаваться, чтобы ускорить смерть. Смертная казнь состояла исключительно в сожжении («казнь без пролития крови», по ласковому выражению инквизиторов). Осужденные привязывались к столбу посреди костра и сгорали живьем, но раскаявшимся перед самой казнью сокращали страдания тем, что их раньше удавливали, а потом сжигали. Марраны, бежавшие в другие страны, подвергались казни «in effigie»: сжигались их изображения. По уставу Торквемады, инквизиция вправе была осуждать и умерших людей, позже уличенных в отступничестве; в таких случаях кости мертвецов выкапывались и сжигались, а имущество их целиком отбиралось у наследников. Малолетние дети казненных воспитывались под наблюдением инквизиторов.

По следам Кастилии пошла и Арагония. Инквизиционный трибунал в Сарагосе, во главе которого стоял каноник Педро Арбуэс, устраивал в 1484 году одно аутодафе за другим. В у году королю Фердинанду инквизиция не оповестила здесь даже о предварительном «сроке милости» для кающихся: ведь «примирившиеся с церковью» карались только штрафом, а не конфискацией всего имущества, от чего король терпел прямой убыток. И Арбуэс старался казнить возможно больше людей. Его шпионы следили за домашней жизнью марранов, подкупали доносчиков и свидетелей обвинения. По малейшему оговору арестовывались и томились в тюрьмах целые семьи. Террор инквизиции вызвал тут контртеррор со стороны марранов. В Сарагосе заговорщики решили убить свирепого Арбуэса и тем устрашить его коллег и шайку агентов-провокаторов. Заговору содействовали некоторые представители высшего христианского общества, связанные родством с марранами. Первое покушение на Арбуэса не удалось и заставило его только принять меры предосторожности: он стал носить панцирь под платьем и железную каску под шляпой, но это не спасло злодея от рокового удара. Когда однажды на рассвете Арбуэс пришел один в церковь для совершения заутрени, трое заговорщиков пробрались туда и закололи его кинжалом в тот момент, когда он опустился пред алтарем на колени для молитвы (1485). Это убийство повело только к тому, что палач в рясе был объявлен святым мучеником, а инквизиция в Арагонии стала свирепствовать больше прежнего. Бежавших участников заговора и их родных частью разыскали и подвергли бесчеловечной казни, частью сожгли публично их изображения и конфисковали имущество. В течение нескольких лет устраивались в Сарагосе аутодафе, где рядом с уличенными в иудействе сжигались новые группы лиц, причастных к убийству Арбуэса. По количеству жертв сарагосская инквизиция могла соперничать с севильской. Менее «продуктивным» был трибунал, открытый в 1486 г. в другом еврейском центре, Барселоне. За шесть лет (до 1492 г.) он успел сжечь только с полсотни человек, осудить на вечное заточение свыше ста и «примирить с церковью» около 300 еретиков.

В кастильской столице Толедо инквизиторы больше занимались «примирением еретиков с церковью», то есть мучительством над душою. После неудачных попыток восстания, с одной стороны, и бегства — с другой, толедские марраны решили воспользоваться «сроком милости». По улицам города двигались процессии кающихся, над которыми совершались «акты веры», бескровные аутодафе. Первое торжественное шествие происходило 12 февраля 1486 г. В нем участвовало 750 кающихся. Шли они босые, полунагие, с непокрытой головой, держа в руках потушенные свечи. Множество народа стекалось на это зрелище, и участники процессии плакали от стыда. Когда все покаялись и присоединились к церкви, им объявили, что они должны поститься в известные дни и что они лишены многих прав: они не могут занимать публичные должности, содержать торговые заведения, свидетельствовать на суде, носить дорогие платья и драгоценности, ездить верхом на лошади и т.п. На второе аутодафе, состоявшееся 2 апреля того же года, явилось 900 человек, которые были присоединены к церкви на тех же условиях. Третье аутодафе (16 августа) уже сопровождалось человеческим жертвоприношением: были сожжены 20 мужчин и 5 женщин, большей частью из высшего общества. В следующем году число «примирившихся с церковью» на публичных «актах веры» дошло до 2000; из них многие должны были всю жизнь носить санбенито в знак покаяния. В Толедо часто сжигались на кострах христианские священники и монахи из марранов: так глубоко проникла «иудейская зараза» в недра церкви. Были редкие случаи героического протеста мучеников: одна женщина крикнула из пламени костра, что она счастлива умереть в религии Моисеевой, и умерла со словом «Адонай» на устах.

§ 56. Изгнание евреев из Испании (1492)

Как ни жгли марранов и ни «примиряли» их с церковью, в стране оставалось еще много живых, не примиренных и непримиримых. Все яснее становилось, что марранский вопрос тесно связан с еврейским. Для превращения плохих христиан в добрых католиков необходима была полная изоляция их от соплеменников, а при невозможности этого — изгнание евреев из страны. Систему изоляции Торквемада проводил с величайшей жестокостью: разобщали родных и близких, усилили систему шпионажа, пытались втянуть в шпионаж даже раввинов, обязав их выдавать инквизиции всякого маррана, поддерживающего связь с синагогой, но все это не помогало. Севильский раввин Иегуда ибн-Верга, получив от местных инквизиторов такое предложение о предательстве, бежал в Португалию, и его примеру готовы были последовать многие. И вот на очереди стала другая часть альтернативы: изгнание евреев из Испании.

Частичная попытка изгнания была уже сделана в начале царствования Изабеллы в Кастилии, когда часть евреев была выселена из округов Кордовы и Севильи. Но в то время выселение пришлось приостановить. Евреи еще нужны были государству как плательщики налогов и финансовые агенты в те трудные для Испании годы, когда дело объединения нужно было завершить завоеванием Гранадского царства, последнего остатка арабской власти на полуострове. Этим объясняется то странное явление, что в первое десятилетие инквизиции евреев некрещеных оставляли в покое, а некоторые из них привлекались даже к участию в государственных делах. Вышеупомянутый Авраам Сениор состоял при дворе для фискальных сношений с еврейскими общинами (в те годы взимался с них чрезвычайный налог на ведение войны с маврами). Исаак Абраванель, бежавший из Португалии (§ 53), был приглашен испанской королевской четой для заведования государственными финансами (1484). Так создалось это странное положение: еврейский национальный мыслитель на службе при королевском дворе, где духовником состоял генерал-инквизитор Торквемада. Нужда в деньгах заставляла временно терпеть еврея-министра и унизиться до получения выговора за это от папы Сикста IV. Затеянная Фердинандом война с гранадскими маврами требовала напряжения всех финансовых сил страны. И по иронии судьбы Исааку Абраванелю пришлось своим финансовым гением помогать испанцам в осуществлении предприятия, которое имело роковые последствия для испанского еврейства.

Десять лет длилась эта последняя война с маврами. Маленькое мусульманское гнездо на юге полуострова, Гранадское царство получало удар за ударом от объединенной армии Кастилии и Арагонии. В 1487 году пала Малага, а в конце 1491 года сдалась христианам сама столица, Гранада. В Малаге несколько сот еврейских жителей были взяты в плен испанцами и наравне с пленными маврами были обречены на рабство, но еврейские общины Испании собрали значительную сумму денег, выкупили пленных и отправили их в Тунис и Марокко. Только двенадцать пленников, оказавшихся беглыми марранами, были казнены инквизицией. При сдаче Гранады последний эмир Боабдиль выговорил и для евреев право оставаться в городе наравне с мусульманами, а марранам дозволил в течение месяца удалиться из города и таким образом спастись от суда инквизиции. Но в этот момент решалась участь не одной общины, а всего испанского еврейства. Совершилось то, к чему фатально вел целый век погромов, церковного террора и насильственных крещений: евреи, как позже мавры, должны были стать жертвой религиозного единства Испании. Когда 2 января 1492 года состоялся торжественный въезд Фердинанда и Изабеллы в Гранаду, христианами овладел небывалый энтузиазм. Осуществилась мечта поколений: после 8-вековой борьбы уничтожены последние остатки мусульманской власти на Пиренейском полуострове, утвердилось единое христианское государство, и теперь пришло время для осуществления другой мечты: утверждения единой христианской церкви в стране трех религий. Представители древнейшей религии должны были стать первыми жертвами осуществления национального испанского идеала, древнего идеала вестготов, воскрешенного после многовекового перерыва.

Еще до исхода войны с Гранадой, когда падение Малаги уже предвещало близость победы, испанская королевская чета при участии Торквемады стала готовиться к нанесению решительного удара еврейству. Для подготовки общественного мнения к этому жестокому акту нужно было помимо обычных обвинений против евреев придумать какое-нибудь чрезвычайное обвинение, инсценировать ритуальное преступление, которое оправдало бы преступление государства против евреев. Сделать это было нетрудно при помощи мощного аппарата инквизиции. Летом 1490 г. был арестован в пути один марран, по имени Бенито Гарсия, у которого в дорожной сумке нашли церковную гостию. Его пытали до тех пор, пока он, чтобы избавиться от мучений, не сознался в мнимых преступлениях и назвал своих сообщников, шесть евреев и пять марранов, по списку, поднесенному следователем. Были арестованы оговоренные, и при помощи пыток инквизиторам удалось восстановить картину следующего преступления, изобретенного их же изуверской фантазией. Обвиняемые будто собрались однажды ночью в пещере и там распяли на кресте христианского младенца из города Ла-Гуардиа, выцедили из него кровь и вырвали сердце, а труп где-то похоронили. Через несколько дней те же лица опять собрались в пещере и проделали там разные «чародейства» над сердцем ребенка и над упомянутой гостией, с целью извести инквизиторов и искоренить католическую веру. Все это совершилось будто бы с ведома еврейских общин и имело характер всенародного заговора. Вещественных доказательств не было, никто даже не видел трупа убитого ребенка, но инквизиция обладала искусством вести процессы без улик, изобретая их путем лжесвидетельства и пыток. Только в последнем заседании суда главный обвиняемый Бенито Гарсия взял назад свои вынужденные показания и произнес следующую потрясающую исповедь марранской души:

«Я родился евреем и был окрещен сорок лет тому назад, но недавно я прозрел: христианство показалось мне великой комедией язычества, и я сердцем вернулся к иудейству. Я видел страшные аутодафе инквизиции, наполнившие мое сердце жалостью к жертвам и ненавистью к палачам. Я возненавидел христианство. Да, еврей-выкрест есть антихрист, но еще худший антихрист — инквизитор, а самый большой антихрист — генеральный инквизитор Томас Торквемада. Тайно исповедуя иудейство, я хожу в церковь только в случаях крайней необходимости, не соблюдаю христианских праздников, ем мясо в постные дни, хожу на исповедь к священнику только для виду. Когда я вижу тело Христа (Corpus Christi, т.е. гостию), я плюю на него, ибо эта гостия, которой христиане поклоняются, есть только смесь муки и воды. Зато соблюдаю еврейские законы: отдыхаю в субботу, ем и пью все изготовленное по закону («кошер»), соблюдаю еврейские посты даже в тюрьме, читаю еврейские молитвы. Нынешние свои муки принимаю покорно: я их заслужил, это — наказание за то, что я некогда огорчил отца переходом в христианскую веру, что я водил своих детей в церковь. У меня теперь одно желание: чтобы мои двое сыновей оставили эту проклятую веру и стали евреями. Если выйду из тюрьмы, поеду в Иудею и уговорю других поехать туда».

Этот вопль души не подействовал, конечно, на инквизиторов. Из исповеди Бенито Гарсия они только сделали заключение, что евреи и марраны презирают христианство и, следовательно, способны на те изуверные действия, которые им ставятся в вину. В таком духе объясняли дело христианскому обществу устно и письменно, с церковной кафедры и в книгах. И когда инквизиционное правосудие восторжествовало и в Авиле горели на костре невинные еврейские мученики, возбужденное христианское население города готово было растерзать всю еврейскую общину, которая вынуждена была обратиться с мольбой о защите к королю (начало ноября 1491).

Это было за два месяца до взятия Гранады испанцами. Умы были уже подготовлены к предрешенному акту изгнания евреев. С одной стороны — неисправимое племя «ненавистников Христа», а с другой — победное знамя креста, развевающееся над мавританским куполом Альгамбры в сдавшейся Гранаде. Нужно отблагодарить Бога за дарованную победу и ознаменовать добрым делом торжество христианской Испании. И вот в той же Гранаде, спустя три месяца после ее покорения, Фердинанд и Изабелла подписали следующий «общий эдикт об изгнании евреев из Арагонии и Кастилии» (31 марта 1492 г.)[52]:

«В наших королевствах есть дурные христиане, которые иудействуют (марраны) и отступают от нашей святой католической веры, что объясняется в значительной мере общением евреев с христианами. Желая исправить это зло, мы на кортесах, собравшихся в Толедо в 1480 году, приказали отделить евреев во всех городах и отвести им отдельные места для жительства. Мы также позаботились, чтобы в наших королевствах была учреждена инквизиция, существующая уже двенадцать лет и осудившая многих виновных. Как нам сообщали инквизиторы, удалось выяснить огромный вред, причиняемый христианам общением с евреями, которые стремятся совратить их в свою проклятую веру. Евреи стараются обольстить их (марранов) и их детей, дают им книги для молитвы, сообщают, какие посты соблюдать, приносят им в Пасху пресный хлеб (мацу) и указывают, какую пищу можно и какую нельзя есть, — вообще убеждают их исполнять закон Моисея. Все это приводит к подрыву и унижению нашей святой католической веры. Мы убедились, что действительным средством против этих зол было бы полное прекращение общения евреев с христианами путем изгнания их (евреев) из наших королевств, но на первых порах мы ограничились тем, что приказали им удалиться из городов Андалузии, где они причиняют наибольший вред. Однако ни это, ни справедливый суд над евреями, тяжко провинившимися перед нашей святой верой, не оказались достаточными для прекращения зла...

Поэтому мы решили повелеть всем евреям и еврейкам покинуть наше государство с тем, чтобы они никогда не возвращались сюда. И настоящим мы повелеваем евреям и еврейкам всех возрастов, проживающим в наших владениях, чтобы не позже конца июля сего года они удалились из наших королевских владений и сеньорий с сыновьями и дочерьми, домочадцами-евреями и прислугой, и чтобы не смели возвращаться сюда ни для жительства, ни для проезда, ни для чего иного. Если они не исполнят этого повеления и будут обнаружены в наших владениях, то будут подвергнуты смертной казни и конфискации всего имущества, без всякого суда. Мы приказываем, чтобы с конца июля ни один человек в нашем королевстве не смел приютить у себя открыто или тайно еврея или еврейку, под страхом лишения всего своего имения, имеющего поступить в пользу нашей казны. Для того чтобы евреи могли в течение остающегося срока окончить свои дела и распорядиться своим имуществом, мы берем их под свою королевскую защиту и обеспечиваем им неприкосновенность личности и имущества, так что до конца июля они могут жить спокойно, продавать, менять, дарить свое движимое и недвижимое имущество по своему желанию. Мы также разрешаем им увозить свое имущество морским и сухим путем, кроме золота, серебра, денег в монетах и других вещей, запрещенных к вывозу законом наших королевств».

Участь сотен тысяч евреев была решена этим эдиктом, а с нею — судьба большого исторического центра нации. Как ни были подготовлены евреи к этому акту, появление его ошеломило их. Исаак Абраванель, в сопровождении Авраама Сениора, поспешил во дворец и умолял королевскую чету отменить роковой указ. Зная, что короля в этом деле больше всего занимают денежные интересы, еврейские депутаты предложили ему за отмену эдикта крупный выкуп (называли сумму в тридцать тысяч дукатов). Фердинанд, соблазнившись предложением, был уже склонен уступить мольбам евреев. Тогда, как рассказывают, во дворец ворвался великий инквизитор Торквемада с распятием в руках и, обратясь к королевской чете, воскликнул: «Иуда Искариот продал Христа за тридцать сребреников, а вы желаете продать его за тридцать тысяч! Вот же он, возьмите и продайте его». И с этими словами Торквемада, положив распятие, стремительно вышел из дворца. Эта сцена произвела потрясающее впечатление, особенно на королеву Изабеллу. Еврейские депутаты получили решительный отказ. В конце апреля герольды известили во всей стране, что евреям дается срок в три месяца, чтобы ликвидировать свои дела и выселиться из Испании, а кто останется после этого срока на испанской территории, подлежит смертной казни или крещению.

Наступил трагический момент. Сотням тысяч людей повелено было вдруг бросить страну, где предки их жили еще со времен Римской империи, до утверждения христианства, где они в течение длинного ряда веков, при арабском и христианском владычестве, творили хозяйственную и умственную культуру страны и создали свой собственный национальный центр, третий по значению гегемонический центр после Палестины и Вавилонии. Разлука с родиной была еще связана с полным материальным разорением. Для продажи имущества и для окончания всех дел изгнанникам был дан такой короткий срок, что о нормальной ликвидации нечего было думать. Недвижимые имущества евреев продавались задаром. Прекрасный дом променивали на осла, благоустроенный виноградник — на несколько метров сукна, большая часть домов вовсе осталась непроданной. Да и незачем было продавать, ибо деньги в монетах нельзя было вывозить, а бумажные деньги не имели большой ценности за границей. А между тем доминиканские монахи, видя отчаяние изгнанников, усердно вели свою пропаганду. Они уговаривали несчастных принять католичество и тем избавиться от разорения и скитаний. Лишь немногие соблазнились заманчивыми речами миссионеров. Между прочим, принял крещение придворный раввин-фискал Авраам Сениор с семейством, что вызвало ликование при дворе; сами король и королева были восприемниками новокрещеных.

Начался исход. Старейший раввин, Исаак Абоав из Толедо, и еще тридцать представителей кастильских еврейских общин отправились в Португалию, чтобы ходатайствовать там о приюте для изгнанников. Отдельные группы эмигрантов выселялись, не дожидаясь срока. Главная же масса изгнанников дождалась последнего срока, продленного еще на два дня, до 2 августа 1492 г. По знаменательной случайности эти дни совпали с днями национального траура, с первой декадой месяца Ав. В эти дни покинули родину не менее двухсот тысяч человек[53], попрощавшись с могилами своих предков. В течение трех дней перед отъездом лежали тысячи выселенцев на дорогих могилах, орошая их слезами. Даже иные христиане не могли смотреть без волнения на эти сцены прощания с покойниками. Многие изгнанники взяли с собою на память надгробные плиты или отдавали их на хранение своим братьям-марранам, которых с болью в сердце оставляли в стране инквизиции.

Изгнанники разбрелись в разные стороны. Около половины всей массы направилась в ближайшую Португалию, небольшая группа отправилась в Наварру, а прочие переселились в Северную Африку, Турцию и Италию. Исаак Абраванель во главе группы эмигрантов переселился в Неаполь. Неисчислимые бедствия выпали на долю тех, которые пустились в далекий путь: голод, болезни и смерть сопутствовали скитальцам.

Испания изгнала сотни тысяч трудолюбивых и культурных еврейских граждан. Вскоре инквизиция взялась и за мавров, предлагая им на выбор: изгнание или крещение (масса окрещенных таким образом мавров, под именем «морисков», продолжала тайно исповедовать ислам и очутилась в положении марранов). Этим Испания утвердила у себя единство вероисповедания, но вместе с тем положила начало своему экономическому и культурному упадку. В лице евреев она лишилась своего активного промышленного класса, способствовавшего разработке естественных богатств страны. Экономическую деятельность евреев продолжали еще оставшиеся в стране марраны, которые в следующее столетие развили широкую торговлю с новыми испанскими колониями в открытой Колумбом Америке. Этим удалось на время задержать процесс хозяйственного упадка Испании, но усилившееся в XVI веке бегство марранов из страны инквизиции довершило удар, нанесенный ее благосостоянию изгнанием евреев. Постепенно «великое» испанское государство шло к вырождению. Народ, воспитываемый кровавыми зрелищами аутодафе, впадал в одичание, нравы грубели, суеверие и мрачный фанатизм заглушали здоровое ядро религии. Цветущая страна арабско-еврейского ренессанса превратилась в мертвую страну монахов.

§ 57. Изгнание из Португалии (1492-1498)

Около половины всей массы испанских изгнанников направилась в близкую Португалию. В этой стране, некогда давшей убежище жертвам катастрофы 1391 года, они надеялись найти хотя бы временный приют[54]. Когда депутация от кастильских общин, под главенством толедского раввина Исаака Абоава, просила португальского короля Иоанна II о допущении изгнанников, король согласился, хотя не из соображений гуманности, а ради денежных выгод. После совещания с грандами он заявил, что готов допустить переселенцев в Португалию на временное жительство, на срок не более восьми месяцев, под условием уплаты значительной подушной подати (от 8 до 100 золотых крузад, смотря по состоянию эмигранта). Ограничение в сроке пребывания было и в интересах туземных еврейских общин, которые опасались, что чрезмерный наплыв беженцев из Испании стеснит португальских евреев и усилит вражду к ним в христианском обществе, — что потом и случилось. Более продолжительное пребывание в стране было разрешено только крупным капиталистам, которые могли платить налог в наивысшем размере, и нужным для государства ремесленникам, в особенности оружейникам. Вместе с тем король обязался давать эмигрантам за умеренную плату корабли для дальнейшего плавания. Около 100 000 изгнанников вступили на португальскую почву, но они не нашли здесь и временного успокоения.

Португальский король, приютивший у себя изгнанников ради денежного интереса, был в душе не лучше Фердинанда Католика. К евреям он относился враждебно, хотя пользовался услугами еврейских астрономов и географов для снаряженных им экспедиций, увенчавшихся открытием нового морского пути в Индию (Васко да Гама). По требованию папы Иннокентия VIII он учредил в Португалии инквизиционную комиссию для розыска бежавших из Испании марранов. Проникнутый клерикальным духом, Иоанн тяготился не только приезжими, но и туземными евреями. Случай помог ему скоро избавиться от тех и других. В начале 1493 года среди бедствующих переселенцев открылась эпидемия, уносившая тысячи жертв (от нее умер и Исаак Абоав), и португальцы стали громко роптать на правительство, допустившее в страну «проклятых Богом людей». Эмигрантов стали торопить отъездом к сроку и, по приказанию короля, дали им корабли для отплытия в другие страны. Из Лиссабона и Опорто отправилась первая партия странников. В дороге они испытывали ужасные бедствия. Из опасения заноса эпидемии их не впускали в ближайшие порты, и несчастные несколько месяцев скитались по морям, предоставленные произволу судовладельцев и капитанов, которые обращались с ними как с рабами, отнимали у них последнее имущество, а иногда и жен, и дочерей. Один такой скитающийся корабль пристал к берегу Малаги, но здесь эмигрантов не спустили на берег, как принадлежащий к испанской территории. Зато ежедневно, по приказанию местного епископа, приходили на корабль католические священники и проповедовали скитальцам христианство. Видя, что проповеди не действуют, епископ предложил капитану корабля не давать пассажирам пищи, чтобы взять их для церкви измором. Пять дней морили людей голодом, а попы ежедневно увещевали: «Кто хочет жить — пусть примет крещение». Сто человек не устояли и приняли крещение, но около 50 человек умерло от голода, отказавшись от «духовного хлеба» церкви. Любвеобильный епископ удовлетворился этой гекатомбой и отпустил оставшихся в живых евреев, которые уехали к африканскому берегу и поселились в Феце[55].

Не лучше была участь тех, которые, за неимением средств к отъезду или по другим причинам, остались в Португалии дольше условленного срока. Те, которые не были в состоянии уплатить крупную подушную подать, были объявлены крепостными короля. Португальские придворные вельможи разделили между собой эту живую добычу: каждый брал себе тех евреев и евреек, которые ему нравились. У этих пленников отбирали малых детей и отправляли на новооткрытые дикие острова Сан-Томас, чтобы воспитывать их в христианской вере. Когда детей увозили, многие матери хватали их и вместе с ними бросались в море. На африканских островах, назначенных для ссылки преступников, несчастные дети погибали от непривычного климата, от ядовитых змей и скорпионов.

Смерть короля Иоанна и переход власти к его преемнику Эммануилу (конец 1495 года) внушили евреям надежду на облегчение их страданий. Король Эммануил возвратил свободу обращенным в рабство испанским изгнанникам и обещал им свою защиту. Может быть, тут повлияло заступничество его придворного астролога, известного математика Авраама Закуто (автора хроники «Jochossin»), переселившегося из Испании в Лиссабон. Но одна семейно-политическая интрига заставила вскоре португальского короля изменить свое отношение к евреям. Эммануил добивался руки старшей испанской инфанты, дочери Фердинанда и Изабеллы, надеясь по смерти королевской четы унаследовать испанскую корону. Фердинанд и Изабелла согласились на этот брак, но в числе условий поставили, чтобы Португалия также была очищена от евреев, как союзная Испания. Сама невеста (Изабелла-младшая) заявила, что только при таком условии она вступит на португальскую почву. Эммануил поставил вопрос на обсуждение в Государственном Совете, и там голоса разделились. Одни гранды доказывали, что полное изгнание евреев разорит Португалию и усилит соседние мусульманские государства Африки, куда они переселятся; другие же полагали, что от изгнания евреев выиграет чистота веры, причем ссылались на примеры Англии, Франции и Испании. Король согласился с последним мнением по личному мотиву: он не хотел жертвовать ради евреев своими династическими планами. Брачный договор между Эммануилом и испанской инфантой был подписан, и участь евреев была решена. 25 декабря 1496 года был издан указ, чтобы все евреи, как туземные, так и прибывшие из Испании, под страхом лишения жизни и имущества, выселились из Португалии в течение десяти месяцев, до конца октября 1497 года. В этом указе, как и в эдикте Фердинанда Католика, выставлен исключительно религиозный мотив изгнания: «Евреи упорствуют в ненависти к святой католической вере, совершают преступления против веры и совращают христиан с истинного пути».

Король Эммануил не без умысла дал евреям такой продолжительный срок для выселения: он надеялся, что в течение этого времени ему удастся, пользуясь критическим положением выселенцев, склонить их к принятию христианства и тем сохранить для государства это даровитое и полезное население. Но когда его расчеты на добровольное обращение не оправдались, ему пришла ужасная мысль: насильно окрестить детей эмигрантов. Напрасно предостерегали короля против такого насилия многие члены Государственного Совета и в особенности епископ Кутино, редкое исключение в черном стане клерикалов. Намерение короля поддерживали другие (в том числе, как говорят, крещеный лейб-медик Антонио, носивший раньше имя Леви бен-Шемтов). Король приказал, чтобы у еврейских родителей отобрали детей обоего пола, в возрасте от четырех до 20 лет, и окрестили их в дни Пасхи 1497 года. Узнав об этом, евреи в Лиссабоне, Эворе и других местах поспешили приготовиться в путь, чтобы уехать из Португалии до Пасхи, но король, в свою очередь, спешил, и задуманное преступление совершилось (19 марта). Происходили потрясающие сцены. Детей вырывали из объятий отцов и матерей и тащили в церковную купель. «Я видел, — рассказывает епископ Кутино, — как тащили за волосы к купели для крещения, как сокрушенный горем отец, сопровождая сына, протестовал и призывал Бога в свидетели, что они желают умереть вместе в религии Моисея. Я видел еще многое, невыразимо ужасное, что творилось над ними». Некоторые родители убивали детей и себя или бросались вместе с ними в море, многие же не могли перенести мысли о разлуке с окрещенными детьми и ради них сами крестились. Эти новые «анусим», опасаясь надзора папской инквизиции, поспешили послать депутацию в Рим к папе Александру VI с просьбой удержать португальского короля и инквизиторов от репрессий против новообращенных. Папская курия, вероятно под влиянием солидного денежного подношения, исполнила эту просьбу. Король Эммануил, не желавший лишиться евреев, хотя бы и замаскированных, охотно пошел на уступки. Декретом 30 мая 1497 года он объявил, что «новые христиане» освобождаются на 20 лет от надзора инквизиции и не могут быть привлечены к суду за тайное исповедание иудейства, а по истечении этого срока уличенные в ереси не караются конфискацией имущества в пользу казны, как в Испании. Таким образом новые невольники церкви фактически получили возможность негласно исповедовать иудейство в течение ближайших лет. Дав такие льготы неофитам, король надеялся привлечь этим новые души для церкви среди готовившихся к выселению еврейских масс.

Осенью 1497 г. наступил последний срок выселения эмигрантов, оставшихся в еврействе. В гавани Лиссабона собралось около двадцати тысяч человек, спеша оставить убежище, превратившееся для них в ловушку. Но тут эмигрантов медлили посадить на суда и держали до тех пор, пока не прошел последний срок (октябрь), и тогда им объявили, что они, как не выселившиеся к сроку, поступают в распоряжение короля, который волен делать с ними что угодно. Всех эмигрантов поместили в большом дворце и ежедневно посылали туда миссионеров, которые уговаривали их принять крещение; отказывавшимся не давали есть и пить. Когда все эти способы воздействия не привели к цели, приказано было тащить непослушных в церковь насильно. Солдаты волочили их на веревках или за волосы и бороду. Многие вырывались из рук мучителей, бросались в колодцы или с крыш домов, другие нарочно поносили Христа и церковные святыни, чтобы раздражать насильников и поскорее принять от них смерть, но солдатам было приказано не обращать внимания на богохульство евреев, и «тогда, — говорит еврейский летописец, — страдальцы увидели, что для них закрыт даже путь к смерти». В таком положении очень многие приняли крещение для виду; среди них были люди, которые позже сделались знаменитыми раввинами в странах, куда им удалось бежать. Упомянутый декрет 30 мая об освобождении неофитов от надзора инквизиции давал возможность и новой группе «анусим» продержаться до лучшего времени.

Между тем буйные припадки католической ярости в Португалии стали утихать. Убедившись в невозможности перекрестить всех эмигрантов, король Эммануил разрешил им уехать. Этот отъезд продолжался в течение всего 1498 года. Так вслед за Испанией разрешила свой «еврейский вопрос» и Португалия, но насильственным крещением многих тысяч евреев она создала у себя «вопрос марранский», над разрешением которого еще два столетия будут трудиться инквизиторы во мраке тюремных подвалов и у ярких костров аутодафе...

Бедствия изгнанников не кончились и за пределами Португалии. Нелегко было десяткам тысяч людей приискать себе приют. Целыми месяцами носились по морям несчастные скитальцы между портами Испании, Португалии, Африки, Италии и Турции. Немало погибло их в пути от голода, лишений и болезней; некоторые корабли были захвачены пиратами, которые брали пассажиров в плен и продавали их в рабство. Высадившись на какой-либо берег, эмигранты не всегда могли устроиться в новой стране; нередко их гнали дальше или сильно притесняли, заставляя искать нового убежища. Так было в некоторых портовых городах Италии, в Тунисе и Алжире. Спокойный приют изгнанники нашли только в Турции, которая незадолго перед тем утвердилась на развалинах Византии.

В том же 1498 году еврейским изгнанникам из Испании пришлось покинуть свое временное убежище и в Наварре. В это маленькое королевство направились в 1492 году выселенцы из соседней Арагонии, преимущественно из Сарагосы. Король наваррский был склонен допустить переселенцев, но магистраты городов Тудела и Тафалло сговорились не пускать к себе евреев. Когда же вскоре испанский король Фердинанд присоединил Наварру к своим владениям, он потребовал, чтобы из страны выдворили проникших туда изгнанников. Наваррский вассал вынужден был подчиниться, и евреям поставили на выбор: удалиться из страны или креститься. Многие с отчаяния приняли крещение и тем положили начало марранской колонии в Наварре (в Туделе было много новохристиан еще в XVI веке). Остальные взяли свой страннический посох и пошли дальше.

ГЛАВА V. ЕВРЕИ В ИТАЛИИ В XIV И XV ВЕКЕ

§ 58. Римская община (XIV-XV вв.)

С XIV века Италия становится страной иммиграции для гонимой диаспоры. Все катастрофы той эпохи пригоняли большую или меньшую группу скитальцев к итальянским берегам. Сюда попадали группы французских изгнанников 1306 и 1394 годов, некоторые беженцы Германии после ужасов «черной смерти», временные выселенцы из Австрии 1421 года и, наконец, часть испанских изгнанников. Не всегда переселенцы обретали здесь полный покой, но в древней обители западной диаспоры, где в ночь позднего Средневековья засиял свет Ренессанса, еще удержалась «рах romana» в своеобразной форме, установленной цезарями церкви, и это обыкновенно спасало евреев от больших катастроф, хотя и не от повседневного гнета. Папский Рим по-прежнему «терпел» старинную еврейскую колонию на берегу Тибра и охранял от эксцессов толпы этот обломок вечного народа в «вечном городе». Городские республики и маленькие княжества Верхней и Средней Италии оказывали евреям терпимость лишь в меру своих экономических интересов, а южные королевства Неаполь и Сицилия давали приют еврейским общинам до того момента, когда испанское изгнание повлекло за собою выселение их из подвластных Испании итальянских областей.

Неопределенно было положение еврейской общины в обезглавленном Риме XIV века, когда папы ушли в «вавилонский плен» Авиньона (1308-1378). Во всей Италии положение было неопределенно и шатко в ту эпоху раннего Ренессанса, которая совмещала свободу с тиранией, демократию с олигархией, республиканскую строгость с анархией, в эпоху народных трибунов и продажных кондотьеров, в век Данте, Кола ди Риенци и Малатеста. После перенесения папской резиденции в Авиньон в Риме долгое время боролись за власть гвельфы и гибеллины, сторонники германского императора и папы, партия неаполитанского короля Роберта Анжуйского, аристократы из фамилий Колонна и Орсини и представители буржуазной демократии. Судя по смутным известиям еврейской летописи, римской общине грозила какая-то опасность в 1321 году, когда во Франции громили евреев по «навету прокаженных»[56]. От многовластия в Риме местная еврейская община страдала прежде всего материально, ибо приходилось платить дань нескольким властям, иногда только номинальным. Когда германский император Людвиг Баварец короновался в Риме и наложил на город чрезвычайную подать в размере 30 000 золотых гульденов, евреи уплатили одну треть этой суммы, остальное внеели в равных долях мещанство и духовенство. Мало радости принесло римским евреям и кратковременное демократическое управление народного трибуна Кола ди Риенци (1347-1354). Население шумно приветствовало его победу над аристократией и возвещенную им республиканскую свободу, но трибун не мог красивыми речами о возрождении величия древнего Рима устранить хозяйственную разруху и бедствия народных масс. Его постигла обычная судьба демагогов: толпа свергла свой кумир с пьедестала, куда сама его поставила. Среди евреев были, по-видимому, сторонники этого революционера, сына бедной римской водоноски, жившей близ синагоги. Во время одного вооруженного выступления враждебной партии против трибуна преданный ему еврей звонил целый день в набат, созывая народ на помощь своему ставленнику. Это, однако, не помешало Риенци, возвратившемуся в Рим после бегства в роли диктатора, отягощать реквизициями больше всего евреев. Когда римская толпа убила Риенци и по приказу патрициев из рода Колонна сжигала его труп на костре, евреев заставили подкладывать дрова в костер. Мы, однако, не имеем сведений об особых эксцессах против итальянских евреев в эти годы, когда их братьев в Германии яростно преследовали как мнимых виновников «черной смерти» (1348-1349), хотя эпидемия проникла и в Италию.

Возвращение пап в Рим после авиньонского плена должно было положить конец многовластию и промежуткам анархии в городе, но прошло еще полвека, прежде чем водворился прочный порядок. В самой церкви началась «великая схизма» (1378-1417), когда каждый римский папа имел своего авиньонского антипапу, а иногда и двух соперников во Франции и в Испании. Римские папы этой эпохи обыкновенно покровительствовали еврейской общине, которая имела влиятельных представителей при курии в лице евреев-врачей. Вопреки известным канонам и папским буллам, христиане в Риме и сами папы охотно лечились у популярных еврейских врачей. Римский сенат освободил от всяких податей жителей еврейского квартала Трастевере, медиков Мануэля и его сына Анджело с их семействами, за то, что они, «будучи весьма искусными в своей профессии, вседневно оказывают услуги римским гражданам и тем приносят большую пользу городу» (1376). Впоследствии сенат выдал обоим врачам почетный диплом на звание римских граждан. Эти привилегии подтвердил папа Бонифаций IX (1384-1404), который выдал Анджело особую грамоту на звание «семейного медика (familiaris) при римском апостольском престоле» и освободил его от всех канонических ограничений, установленных для евреев. Папа, имевший при своей особе еще одного еврея-врача, Соломона из Перуджии, освободил и самого себя от ига этих канонов, которым в других местах покорно подчинялась его паства. Преемник его Иннокентий VII (1404-1406) подтвердил дипломы на римское гражданство, выданные сенатом прославленному «врачу, физику и доктору медицины» Элии Саббато и еще двум еврейским медикам. В силу этих актов врачи освобождались не только от всяких податей, но и от обязанности носить отличительную еврейскую одежду; в знак гражданского равноправия им дозволялось даже носить оружие. Таким образом, привилегированные врачи, как в других странах финансисты и откупщики, могли исполнять роль посредников между еврейским обществом и римской курией. Тем не менее в резиденции главы церкви еще соблюдались старые церемонии, символизировавшие торжество церкви над синагогой, между прочим, чин чествования каждого нового папы. При короновании Иннокентия VII представители римской общины поднесли ему свиток Торы и выслушали обычный ответ: «Ваш закон хорош, но вы его не понимаете, ибо старое минуло и в силе осталось только новое», а затем папа возвратил депутатам свиток через левое плечо, в знак пренебрежения к Ветхому Завету. Иначе поступил его преемник Григорий XII (1406-1416): когда еврейская депутация приветствовала его с богато украшенным свитком Торы в руках, папе так понравились золотые украшения свитка, что он выпросил их себе в дар. Золотой покров «устарелой» Библии, очевидно, не так утратил свою ценность для главы церкви, как содержание этой книги.

При Григории XII церковная схизма дошла до скандальных крайностей: одновременно властвовали три папы, между ними и приобретший печальную славу в истории испанских евреев Бенедикт XIII. Констанцский собор низложил всех претендентов и положил конец схизме избранием Мартина V (1417). Сразу почувствовалось, что бразды правления взял в свои руки человек, призванный установить единство церкви. В это же время проявилось стремление к объединению еврейских общин Средней и Верхней Италии под главенством римской общины. В 1416 году состоялся в Болонье съезд раввинов и представителей общин из Рима, Феррары, Болоньи и Падуи и из провинций Тосканы и Романьи. Съезд утвердил представительство римской общины в деле защиты еврейских прав перед папской курией; было решено, что все общины Италии должны участвовать в расходах на это дело, а не взваливать всю тяжесть на римскую колонию. Через два года (май 1418) состоялось новое совещание общинных делегатов в городе Форли (Романья). Здесь был принят ряд постановлений, регулирующих внутренний быт (выборы в общинные советы, цензура нравов в смысле запрещения роскоши в одежде, азартных игр и внебрачных сношений), но главным предметом обсуждения был вопрос о посылке депутации от всех итальянских общин к новоизбранному папе Мартину V с целью добиться подтверждения старых привилегий и предоставления новых прав. Для покрытия «известных» издержек на это ходатайство был установлен особый сбор с каждой общины по числу ее семейств. Миссия этой депутации имела важное значение не только для итальянских евреев, но и для их соплеменников в других странах, особенно в Испании, где они еще не оправились от миссионерского террора католических монахов, сподвижников развенчанного антипапы Бенедикта XIII.

В самой Италии началась тогда миссионерская кампания доминиканцев, которые своими проповедями натравливали толпу на евреев. В этом отношении миссия еврейской депутации увенчалась успехом. Еще до въезда в Рим Мартин V издал буллу (январь 1419), в которой запрещалось всякое насилие в деле веры: нельзя беспокоить евреев в синагоге и насильственно крестить, нельзя мешать их праздникам, принуждать к соблюдению христианских праздников или к ношению новых отличительных знаков на одежде, кроме тех, к каким привыкли в былые времена, да и тут допускаются изъятия: странствующие торговцы освобождаются от ношения знака там, где это вредит их торговле. В 1429 г. итальянские евреи жаловались папе на монахов-проповедников, которые в своих речах к народу убеждают христиан не иметь никаких дел с евреями, не оказывать им и не принимать от них никаких услуг, что приводит к столкновениям и насилиям над евреями. Папа в новой булле запретил такие подстрекательства, но при этом делает благочестивые оговорки: «Хотя евреи, коих святая церковь терпит в различных частях света как свидетельство о Иисусе Христе, предпочитают оставаться в своем упорстве и ослеплении, не желая понять слова пророков и тайны Священного Писания и приобщиться к спасительной Христовой вере, — тем не менее мы не можем отказать им в нашем христианском милосердии, когда они в своей нужде просят нас о помощи»... Это «христианское милосердие» пап стоило евреям больших денег, которые подносились римской курии при всяком ходатайстве об издании охранительной буллы. Мартин V не был особенно стойким в деле защиты евреев. Однородная булла против подстрекательства монахов, изданная папой раньше (1422) по просьбе германских и богемских евреев, была отменена им через год по ходатайству местного католического духовенства, которое тогда спасало «апостольский престол» от гуситов.

На отношениях следующих пап к евреям отражались политические события той эпохи. Евгений IV (1431-1447), который из-за внутренних раздоров большей частью жил вне Рима, сначала шел по стопам своего предшественника и издал буллу в защиту евреев против «проповедников»-подстрекателей, но под влиянием испанских клерикалов, орудовавших в Базельском соборе, он издал в 1442 году ту юдофобскую буллу, которая вызвала большую тревогу в Испании. Папа попытался распространить действие этой буллы и на итальянских евреев, запрещая таким образом своей пастве делать то, что позволял самому себе, — лечиться у евреев-врачей (незадолго до того Евгений IV назначил своим лейб-медиком упомянутого выше врача Элию Саббата). Евреям грозили тяжелые стеснения в торговле и ремеслах и даже в духовной жизни, так как им хотели запретить изучение в школах их религиозной письменности кроме Пятикнижия. Эта опасность была предотвращена обычным способом: съехались представители общин (в Тиволи и Равенне), собрали значительную сумму денег и умилостивили церковных Юпитеров. Между папской курией и еврейской общиной в Риме был заключен письменный договор (1443), по которому евреям предоставлялись прежние права при условии уплаты добавочного налога за терпимость в размере 1130 гульденов ежегодно. Известный врач и поэт Моисей ди Риети был отправлен в разные города Италии в качестве уполномоченного для привлечения других общин к платежу этого налога, непосильного для одной римской общины.

Преемником Евгения IV был тот папа Николай V (1447-1455), с благословения которого фанатик Капистран поехал в Германию, где развил яростную юдофобскую агитацию. Этот францисканец с железной волей имел большое влияние на Николая V, ученого теолога и незлобивого человека, чем и объясняется переменчивое отношение папы к евреям. Придерживаясь в одних буллах либеральной политики, он в других настаивает на соблюдении старых канонов и дозволяет монахам-пропагандистам разных орденов терроризировать евреев «проповедью» христианства. У папы, впрочем, хватило здравого смысла, чтобы отклонить один дикий проект: соорудить большой корабль и вывезти на нем всех римских евреев в какую-нибудь заморскую страну. Следы различных влияний, просьб и подкупов римской курии видны в деятельности всех пап того времени. Обыкновенно строгие буллы и конфирмации решений церковных соборов издавались для исполнения формального долга главы церкви, а по ходатайствам еврейских общин выдавались льготные грамоты, соответствовавшие потребностям жизни, причем в Италии такие льготы давались охотнее, чем в других странах. Такой двойственной политики придерживался и папа Сикст IV. Он дает Фердинанду и Изабелле санкцию на введение особой инквизиции против марранов в Испании и в то же время благосклонно выслушивает жалобы марранов на это «святое учреждение» и протестует против его жестокого произвола. Испанские марраны, бежавшие от ужасов инквизиции в Рим, находили здесь приют, но их появление вызывало беспокойство в местной еврейской общине, для которой близость «нелегальных» братьев могла оказаться роковой. Следующий папа Иннокентий VIII (1484-1492) принял уже меры против «тайных иудеев»: двум кардиналам поручено было следить за их поведением, и в 1487 году восемь марранов в Риме были арестованы инквизицией и заключены в тюрьму.

§ 59. Общины Верхней и Средней Италии (XIV-XV вв.)

Религиозный мотив в отношениях к евреям, естественный в столице христианства, являлся только удобным прикрытием для мотивов экономических в торговых городах Верхней и Средней Италии, где сталкивались интересы еврейского и христианского населения. Раздробленная на множество городских республик и герцогств, Италия не имела единого регламента для евреев, и отношения к ним разнообразились в зависимости от степени их конкуренции с христианами в широко развитой товарной и денежной торговле.

Из двух соперничавших итальянских республик, ставших центрами морской торговли, была открыта для евреев только Венеция. В Геную евреев тогда не пускали на жительство, и жестокость властей дошла до того, что в 1492 г. они отказались впустить в город группу изгнанников из Испании, которая зимой прибыла в генуэзскую гавань. Венеция, ставшая царицей морей еще в эпоху крестовых походов, приобрела в XIII веке часть византийской территории: остров Крит или Кандию и некоторые другие острова Эгейского моря, что дало ей твердую точку опоры на Балканах, в центре левантийской торговли. После столетней борьбы со своей соперницей Генуей Венецианская республика расширила свою территорию в самой Италии. В состав республики вошли с начала XV века Падуя, Верона, Брешия и некоторые другие города Верхней Италии, где находились значительные еврейские общины. Сначала евреи занимались в Венеции не только кредитными операциями, но и товарной торговлей, преимущественно по части экспорта. За это право торговли они, по сенатскому декрету 1290 г., должны были уплачивать особую пошлину в размере пяти процентов стоимости всех вывозимых и ввозимых товаров. Но по мере увеличения числа евреев в Венеции усиливался в христианском купечестве страх перед их торговой конкуренцией, и их старались оттеснить в область денежной торговли. Вообще в Италии ссуда денег на проценты не считалась унизительным занятием: ссудные кассы или «банки» существовали во всех торговых городах, и содержали их христиане, которые издавна под именем «ломбардцев» занимались кредитными операциями в других странах Европы. Однако нужда в коммерческом и частном кредите была так велика, что оставалось еще широкое поле для деятельности еврейских «банков». Известная часть христианского мещанства, памятуя канонической запрет, стеснялась открыто торговать деньгами или пользоваться услугами ростовщиков-христиан, а потому прибегала к евреям; иногда и сами христианские капиталисты отдавали деньги в рост через еврейские ссудные кассы. Правительство республики и магистраты городов регулировали эту банковскую деятельность и устанавливали предельный размер процентов по ссудам: процент был ниже для ссуд под залог и выше для займа по векселю. Евреям обыкновенно разрешались только ссуды под залог.

Широкая финансовая деятельность евреев в Венецианской республике не гармонировала, однако, с их унизительным правовым положением. Пропитанная меркантилизмом республика не питала доверия к чужому, конкурирующему торговому сословию и поэтому держала евреев всегда в положении колонистов, временных жителей, допускаемых по мере надобности и могущих во всякое время быть удаленными. С еврейскими общинами или колониями заключалась «кондотта», т.е. договор, по которому венецианский сенат предоставлял им право жить и заниматься дозволенными промыслами в течение определенного срока, большей частью короткого, от пяти до десяти лет, с тем чтобы по истечении срока соглашение возобновлялось на тех же условиях или с различными изменениями. В 1385 г. сенат заключил договор с евреями, жившими в пригороде Венеции, Местре, дозволив им торговать в самом городе, под условием уплаты огульной подати в 4000 дукатов сверх обычных налогов. Но через десять лет сенат отказался возобновить договор, объясняя это тем, что евреи нарушают правила о кредитных сделках и вдобавок путем распродажи залогов неаккуратных плательщиков расширяют свою товарную торговлю. Еврейской колонии пришлось вернуться в Местре, но каждому еврею разрешалось приезжать по делам в город на две недели для пользы местного населения. Эти ограничения с течением времени перестали применяться, и многие евреи жили постоянно в самой Венеции, где сенат запрещал им только приобретать недвижимую собственность. С еврейской конкуренцией боролись еще иными способами: евреев заставляли носить на груди отличительный знак: сначала кружок из желтой материи, потом желтую шляпу, а позже красную шляпу. Так граждане могли отличать чужаков от своих. Прикрываясь авторитетом церковных канонов, сенат запрещал евреям близкое общение с христианами, особенно с женщинами, не допускал их к публичным должностям и свободным профессиям, кроме врачебной, которая дозволялась в самом Риме. Венецианские добрые католики не хотели быть набожнее папы.

Свободнее жилось евреям на присоединенных к Венецианской республике греческих островах, Крите или Кандии, Эвбее и Корфу. Древние общины на Крите, в городах Кандия, Ретимно и Канея, пользовались прежней автономией, только венецианский сенат следил, чтобы они не распространялись вне своих кварталов. Многие занимались здесь экспортом, отправляя преимущественно сахар в Австрию. На евреев часто жаловались, что они забрали в свои руки большую часть торговых заведений, но им прощали эту конкуренцию с туземными греками ради тех выгод, которые они приносили государству в виде постоянных и чрезвычайных налогов. Венецианский сенат часто делал у еврейских общин Кандии принудительные займы на государственные и военные нужды. Значительные общины в Кандии и Негропонте (на острове Эвбее) поддерживали оживленные сношения с общиной Рима и выдвинули в ту эпоху нескольких выдающихся писателей.

Во внутренних городах Италии усиление власти Венеции не приносило евреям ничего хорошего. Соседка торговой республики, университетская Падуя имела заметную еврейскую общину с середины XIV века. Община росла и крепла под покровительством правителей из дома Каррара. В Падую переселились многие из Рима и других городов: оживились торговля, индустрия, кредитные операции. Но с переходом города под власть Венецианской республики (1405) положение евреев сделалось таким же шатким, как в самой Венеции. Из постоянных оседлых жителей евреи превратились в пришельцев, временно живущих на основании определенной «кондотты». При всяком возобновлении договора повышались требования сената республики за «дарование» права жительства: увеличивались подати, ограничивались права по торговле, по приобретению недвижимости и т.п. Столкновения возникали особенно на почве денежных операций: городские власти преследовали кредиторов за взимание процентов сверх нормы, за продажу тех невыкупленных залогов, которыми еврей по договору не мог владеть (дома). Однако евреи не сдавались без борьбы. Когда однажды магистрат Падуи потребовал от венецианского сената репрессий против «нарушителей закона» и сенат готов был удовлетворить это требование, евреи заявили, что они не могут заниматься своим делом на стеснительных условиях, и закрыли свои ссудные кассы (1415). Тогда за них вступилась часть христианского населения; между прочим, правление университета заявило, что студенты, прибывающие в Падую из всех стран Европы, не могут обойтись без торговых и кредитных услуг евреев. Магистрат должен был уступить, но впоследствии такого рода столкновения не раз повторялись при возобновлении кондотты. Во второй же половине XV века положение евреев в Падуе еще более ухудшилось под влиянием юдофобской агитации монахов-проповедников, о которой будет рассказано дальше.

Гораздо лучше, чем купеческая республика, обращались с евреями герцоги различных династий, владевшие городами Верхней и Средней Италии. Еврейская община в Ферраре достигла процветания во второй половине XV века под покровительством герцогов из дома д’Эсте, которые особенно заботились о привлечении энергичных промышленников в свои владения и, кроме того, лично дорожили услугами еврейских финансистов. В 1448 году герцог Леоне д’Эсте получил от папы Николая V санкцию на свой договор с евреями, в силу которого последним разрешалось селиться, строить синагоги и заниматься банковскими операциями в Ферраре и ее округе («так как жители тех мест потерпели бы имущественный ущерб, если бы им не дозволяли занимать деньги у евреев»). Вместе с тем папа, по жалобе евреев, запретил монахам-пропагандистам и «инквизиторам» возбуждать народ против евреев и мешать деловым сношениям последних с христианами. Герцог Эрколе I объявил в декрете от 1473 г., что он высоко ценит деятельность еврейских банков, которая затруднялась каноническими законами, и обещал банкирам свою защиту. При слабой конкуренции со стороны христиан в Ферраре мог шире развернуться промышленный гений евреев, и они выступали здесь в роли не только банкиров, но и фабрикантов, оптовых и мелочных торговцев. Герцог Эрколе охотно допустил в Феррару одну группу изгнанников из Испании, которую отогнала от своего берега меркантильно-юдофобская Генуя (1493), и разрешил им заниматься всякого рода промыслами и профессиями, не исключая аптекарской и медицинской. Так же спокойно жили евреи в герцогстве Парма, под покровительством первых правителей из дома Сфорца. В числе условий, поставленных городским советом Пармы при сдаче города герцогу Франческо Сфорца (1449), был пункт о неприкосновенности прав и привилегий еврейского населения. Папа Николай V дал этому соглашению такую же санкцию, как в Ферраре (1451). Галеаццо Сфорца освободил евреев от ношения «желтого кружка» на одежде (1466) и боролся против юдофобской пропаганды монахов-проповедников.

Характерным для меркантильной Италии той эпохи является положение евреев во Флоренции, городе богатых христианских промышленников и банкиров, объединенных в цехи. Дорогой кредит банкирского цеха был недоступен бедному люду, и евреев призывали во Флоренцию для организации мелкого дешевого кредита. Так в 1430 году синьория Флорентийской республики издала декрет, которым разрешалось всякому еврею селиться в городе и заниматься ссудой денег, с условием взимать не более 20%. В декрете прямо говорится: «Мы желаем ввести евреев в наш город (judaeos in civitatem introducere) для того, чтобы бедные люди во Флоренции не погибали под бременем тяжелого роста, взимаемого ростовщиками (цеховыми)». Боясь, однако, торговой конкуренции евреев, синьория ограничивала их в праве жительства и выборе промысла. И здесь, как в Венеции, евреев пускали на жительство только по «кондотта», на определенный срок, обыкновенно десятилетний, для того чтобы при возобновлении договора можно было бы ставить более тяжелые условия или вовсе удалить их из города, если их услуги больше не понадобятся. Это положение еврейской общины во Флоренции продолжалось до тех пор, пока в республике не усилилась власть либеральных синьоров из дома Медичи, покровителей итальянского Ренессанса, которые с конца XV века сделались и покровителями евреев. Молодая еврейская община во Флоренции составляла колонию, выделившуюся из старого еврейского центра Пизы, прежней морской столицы Тосканы, у которой Венеция отняла гегемонию. Здесь славился банкирский дом семьи да Пиза, выдвинувшей крупных меценатов и филантропов (Иехиель да Пиза и др.). Наряду с банкирами и промышленниками в этих центрах итальянского Ренессанса занимали видное место и представители интеллигентских профессий, в особенности евреи-врачи. Они обучались в высших медицинских школах Падуй и Салерно, иногда под руководством еврейских же профессоров, и многие сделались виртуозами в медицинской практике, — что обеспечивало им успех и в христианском обществе.

Тревожное время переживали итальянские евреи во второй половине XV века. Специфическая эпидемия этого века — юдофобская агитация монахов-проповедников — приняла в Италии местный колорит. Здесь клерикалы, встревоженные успехами итальянского «гуманизма» и возрождения античной культуры, старались создать реакцию путем возбуждения народа против неверующих и иноверцев. Еще в первые десятилетия XV века в Италии размножались странствующие проповедники обоих монашеских орденов, доминиканского и францисканского, которые по испанскому образцу совмещали в себе роли миссионеров и подстрекателей к погромам. Вследствие жалоб еврейских общин Венеции, Ломбардии и Тосканы папа Мартин V неоднократно запрещал эту преступную агитацию (в буллах 1419-1429 гг.), но это не останавливало фанатиков. В течение 40 лет громил евреев в своих проповедях монах Бернардин да Сиена (ум. в 1444 г.), причисленный потом церковью к лику святых. Этот демагог старался действовать на массу доводами, напоминающими идеи новейших антисемитов из партии «христианских социалистов».

Скопление богатств в руках немногих — говорил он — вообще вредно, но еще опаснее, когда они скопляются в руках евреев, «ибо тогда богатство, эта естественная теплота государственного организма, не согревает и не оздоровляет его, а, проходя через нечистый канал, отравляет организм и покрывает его язвами». Обогащающиеся евреи имеют злостную цель: порабощение христианского мира. Эти злодеи стремятся даже к физическому уничтожению христиан. «Евреи, убедившись в безуспешности своих попыток отнять у христиан их духовное добро, запускают руки в их материальное добро и разоряют страну ростовщичеством. И не только имущество отнимают они у христиан, но и здоровье и земную жизнь, являясь их лекарями, несмотря на то, что это запрещено законами нашей религии». Если обогащение ростовщиков-христиан можно считать еще естественным, то обогащение евреев ненормально уже потому, «что раб не может владеть имуществом». Отсюда вытекал прямой вывод, что все имущество евреев принадлежит по праву их господам, христианам, и что погром есть только законный способ отчуждения этого имущества в пользу настоящего хозяина. Для того чтобы демонстрировать «рабство» евреев, необходимо строго соблюдать соответствующие канонические законы, в особенности правило о ношении отличительного знака на одежде, а между тем Бернардин Сиенский должен был с горечью отметить факт, что это правило не соблюдается в Падуе, Вероне и других городах.

Другой францисканский монах, Бернардин да Фельтре (ум. в 1494 г.), добился своими проповедями большого практического успеха. Второй Бернардин, еще больше, чем первый, пользовался «христианским социализмом» как ширмой для своих юдофобских целей. В эпоху, когда венецианские и другие купцы прикрывали свои торгашеские интересы религиозным рвением, позволительно было монаху прикрывать свой религиозный фанатизм экономическими мотивами. В своих агитационных речах Бернардин да Фельтре яростно нападал на еврейских капиталистов, выставляя их виновниками бедности христианских масс. «Неужели, — восклицал этот демагог из «нищенствующей братии», — я, живущий подаянием, вкушающий хлеб бедности, должен быть молчаливым псом и не лаять, когда я вижу, что иудеи поедают мозг от костей бедных христиан? Неужели мне не лаять во имя Христа?» И цербер церкви усердно «лаял» во всех городах, где находились значительные еврейские общины, влиял на представителей власти, возбуждал страсти черни против отдельных групп и лиц. В Равенне и некоторых других городах Венецианской республики магистраты, под влиянием зажигательных речей фанатика, готовились изгнать евреев и ходатайствовали об этом перед сенатом. Венецианский сенат не сочувствовал таким насильственным мерам, но из нескольких небольших городов фанатикам удалось выжить евреев (Брешия, Виченца, Бергамо и Тревизо в 1463-1473 гг.). Флорентийская синьория поступила наоборот: она выслала из города самого агитатора, который едва не вызвал здесь погрома (1488). В проповеди Бернардина и его сподвижников был, впрочем, один пункт, которому могли сочувствовать и разумные люди: он везде предлагал, для вытеснения евреев-заимодавцев, учреждать общественные ссудные кассы или ломбарды (Monte di pieta), которые выдавали бы ссуды под залог на льготных условиях. В некоторых местах удалось тогда же устроить такие ломбарды. Но для монахов-агитаторов все это было только агитационным средством для возбуждения религиозной ненависти к евреям с целью добиться либо изгнания их из страны, либо насильственного их крещения, по примеру Испании. Для этой цели «пес церкви» Бернардин да Фельтре пускал в ход не только свой бешеный лай, но и свои острые зубы. Ему не удалось вызвать в Италии антиеврейские уличные погромы, но зато он успел создать чудовищный ритуальный процесс, получивший всемирную огласку.

На границе Венецианской республики, в той части Тироля, которой владели нижнеавстрийские герцоги, находилась в Триенте благоустроенная еврейская община. Одним из представителей ее был врач Тобиас, пользовавшийся доверием и христианского населения. В это мирное гнездо попал Бернардин да Фельтре. Заняв в Триенте должность настоятеля францисканского монастыря, фанатик повел агитацию против местной еврейской общины. После одной проповеди, произнесенной им перед Пасхой, монаху указали, что он напрасно осуждает всех евреев, среди которых есть много хороших людей вроде врача Тобиаса, но он гневно ответил: «Вы не знаете, сколько зла вам причиняют эти хорошие люди: не пройдет и Пасха Господня, как они вам представят доказательство своей доброты». Сказавший это постарался, чтобы его пророчество сбылось.

23 марта 1475 года, в четверг Страстной недели и первый день еврейской Пасхи, в Триенте пропал трехлетний христианский мальчик Симон, сын кожевника. Местный епископ Гиндербах, единомышленник Бернардина, сейчас объявил, что это — «дело врагов христианской веры», и местный подеста (префект) направил поиски на еврейские дома. Через три дня труп ребенка «случайно» был обнаружен в ручье при дворе еврея Самуила. Хотя об этой страшной находке немедленно заявили властям сам хозяин дома и врач Тобиас, тем не менее их арестовали вместе с еще пятью почетными членами общины по подозрению в убийстве мальчика. Когда заключенных поставили около трупа, случилось «чудо»: из ран потекла кровь, как должно быть, по народному поверию, при приближении убийцы к своей жертве. Это признано было достаточным для того, чтобы приступить к инквизиторскому допросу. Арестованные твердили, что труп ребенка, несомненно, подброшен во двор Самуила его соседом-христианином, который перед тем проиграл на суде тяжбу с Самуилом и поклялся ему отомстить. Это правдивое объяснение не удовлетворило судей-инквизиторов, задержанный сосед был после легкого допроса отпущен, а евреев принялись пытать. 15 дней продолжались ужасные пытки: Самуила и других заключенных вздергивали на дыбу, ломали кости, жгли раскаленным железом; когда пытаемые падали в обморок, их приводили в чувство и снова пытали. Главный обвиняемый, Самуил, боясь, что палачи вырвут у него сознание под дальнейшей пыткой, предупредил судей: «Если я под пыткой сознаюсь в преступлении, это будет ложь». Тем не менее, когда измученный узник сознался в подсказанной ему явной небылице, убийстве ребенка при участии еще восьми евреев «для поругания Христа», судьи приняли это всерьез. То же произошло с врачом Тобиасом и другими узниками, прежними и вновь арестованными. В июне шестеро из них были сожжены живьем на костре, двое перед смертью приняли крещение, ввиду обещанной более легкой казни, и были только обезглавлены, а один 80-летний старец Моисей был найден мертвым в тюрьме, и труп его был сожжен. Имущество казненных было конфисковано. Следствие об остальных обвиняемых продолжалось.

Между тем монахи успели уже сделать из истории мнимого мученика выгодную аферу: они велели набальзамировать труп Симона и объявили трехлетнего малютку святым. В народе распускались слухи о чудесах, совершаемых останками Симона, и толпы верующих устремились в Триент для поклонения чудотворным мощам. В Италии нарастало грозное антиеврейское движение. Дож Венеции, Мочениго, предписал властям Падуи и Фриуля принять меры к защите евреев, которые не решаются переезжать с места на место из опасения быть убитыми или ограбленными. В своем декрете дож указал, что все дело создано агитацией «проповедников», и выразил уверенность, что ложность навета скоро обнаружится. Папа Сикст IV, вероятно по жалобе римских евреев, приказал триентскому епископу Гиндербаху приостановить дальнейшее следствие и поручил расследование дела особому комиссару из епископов. В октябре 1475 года папа разослал правителям Италии энциклику, в которой им внушалось принять меры к защите евреев ввиду того, что молва о чудесах над трупом мнимого «святого мученика», распространяемая в проповедях, через описания и картины, может привести к эксцессам. Между тем новое расследование папского комиссара выяснило, что труп Симона был подброшен на еврейский двор злонамеренными людьми, что чудеса над трупом еще не доказаны, что сознание подсудимых вырвано пыткой, что были арестованы именно наиболее состоятельные евреи ради конфискации их имущества. Комиссар потребовал от епископа Гиндербаха и триентского подесты, чтобы они прекратили процесс против остальных узников, еще ожидавших своей казни. Гиндербах в ответ на это написал окружное послание, в котором, оправдывая себя и инквизиторов, намекал на подкупленность папского следователя, защищавшего евреев (corrupta inquisitio). Эти палачи продолжали свое дело и, невзирая на протесты комиссара, казнили еще четырех евреев (декабрь 1475-январь 1476 г.).

Вернувшись в Рим, комиссар представил папе доклад о вопиющем нарушении правосудия в Триенте, о том, что суд сознательно прекратил следствие против действительных виновников-христиан и направил его против неповинных евреев, из ненависти к ним и из желания забрать в пользу епископа их конфискованные имущества. Таким образом, в Риме столкнулись результаты двух следствий, и для решения вопроса пришлось назначить новую ревизию. Сикст IV поручил эту ревизию комиссии из шести кардиналов (апрель 1476). Но выяснить истину в деле, запутанном изуверами церкви, не удалось. Комиссия возложила всю работу на одного из своих членов, дружившего с Бернардином да Фельтре, и исход ревизии этим был предрешен. Преступление творцов процесса не было раскрыто. После долгого промежутка (1478) Сикст IV признал судопроизводство по триентскому делу формально правильным (processum ipsum recte factum), но в той же булле запретил преследовать евреев и ограничивать их права. Несмотря на это, евреи были изгнаны из Триента, ставшего местом паломничества для суеверных христиан. От паломников, искавших чуда у «святого» гробика, монахи получали огромные доходы. Папа Сикст IV еще не решился канонизировать Симона в качестве святого мученика, и только спустя сто лет в Риме уступили народному суеверию: папа Григорий XIII разрешил чтить «Симона Тридентского» (Simon Tridentinus) как мученика, убитого «для поругания Христа».

Так на исходе Средневековья в Италии эпохи Ренессанса пронеслась черная тень инквизиции. Это было предвестником той католической реакции, которая через 70 лет придет на смену итальянскому Ренессансу.

§ 60. Южная Италия до изгнания из Сицилии (1492)

Особой жизнью жила Южная Италия с ее своеобразным политическим и экономическим строем. Она была в ту эпоху разделена между двумя династиями — французской и испанской. Неаполитанское королевство находилось под властью Анжуйцев, состоявших в то же время и графами Прованса, а Сицилия управлялась королями Арагонии. О судьбе неаполитанских евреев в XIV и XV веке сохранилось очень мало сведений. Первые короли из Анжуйской династии пытались насадить на юге Италии режим «христианнейших» французских королей, но церковная политика плохо прививалась на этой почве. От нее отступил король Роберт Анжуйский (1309-1343), любитель просвещения, воскресивший в Неаполе времена императора Фридриха II. Он привлекал к своему двору ученых и поэтов, среди которых были и еврейские писатели, выходцы из Рима и Прованса. Изгнание евреев из Франции в конце XIV века вызвало, вероятно, наплыв эмигрантов в Неаполитанское королевство, но нам неизвестно, как это отразилось во внутренней жизни тамошних еврейских общин. Центр южноитальянского еврейства находился тогда не здесь, а в Сицилии, где в ту эпоху сосредоточились большие еврейские массы, связанные торговыми сношениями со всеми портами Средиземного моря, в особенности с африканским берегом. И по своей численности, и по своей роли в хозяйственной жизни евреи занимали видное место на этом острове среди пестрого христианско-мусульманского населения: греков, итальянцев, испанцев и мавров. Еврейские общины в городах арагонской Сицилии: в Палермо, Мессине, Катании, Сиракузах, Марсале и других — были близки по своему социальному положению к общинам метрополии — Сарагосе или Барселоне, но были здесь и свои особенности, коренившиеся в прежней политической истории Сицилии.

В Сицилии XIV и XV веков мы видим комбинацию двух систем: камеркнехтства, насажденного здесь раньше германским императором Фридрихом Гогенштауфеном (§ 28), и арагонской системы Якова I и его преемников, превративших еврейские общины в свои финансовые агентуры (§ 10). В официальных актах обоих столетий все еще повторяется старый германский термин «слуги королевской казны» (servi regiae camerae) и ведется непрерывная переписка арагонских королей или вице-королей с еврейскими общинами о податных делах, авансах, недоимках, займах. В 1310 году арагонский король Фридрих III издает для сицилийских евреев статут, в котором приняты во внимание церковные каноны: запрещение держать христианских рабов, иметь семейное общение с христианами, занимать публичные должности, лечить христиан. Подобные же ограничения были установлены и для «сарацинов», сицилийских мавров, которым предписано носить особый знак на груди вроде того, какой носили евреи. Иноверцев, принявших крещение, запрещалось именовать «собачьими ренегатами» (canes renegados), к чему особенно привыкли евреи по отношению к своим отступникам. За нарушение всех этих запретов закон грозил большими карами, но они, по-видимому, не применялись, ибо в первую очередь им должен был бы подвергнуться сам король, лечившийся у еврейских врачей по примеру самого папы римского. Позднейшие короли, начиная со второй половины XIV века, выдавали многочисленным еврейским врачам разрешения на медицинскую практику «по всей Сицилии» (per totam Siciliam). Вообще, правителям Сицилии приходилось постоянно лавировать между требованиями церкви и интересами государства. Ради престижа господствующей церкви приходилось делать уступки духовенству: запрещалось строить синагоги с куполом выше церковного и с особенно яркими украшениями, евреев обязывали слушать миссионерские проповеди в церквах, где эти невольные слушатели подвергались оскорблениям со стороны прихожан. Но с другой стороны, короли и их наместники на острове, вице-короли, защищали евреев от массовых нападений, которые нередко грозили им со стороны христианской черни. Такие нападения обыкновенно происходили в дни Страстной недели, когда страсти католической толпы разжигались в церквах наглядными картинами распятия Христа. Весной 1339 г. в столице острова, Палермо, чернь громила еврейские дома, и король Педро II издал декрет о решительном подавлении таких беспорядков в будущем.

Особенную бдительность должна была проявить королевская власть после 1391 года, когда церковный террор перекинулся из Испании в Сицилию. В 1392 г. произошел погром с насильственными крещениями в городе Монте Сан-Джульяно, а в других городах шла пропаганда террора. По требованию еврейских общин Палермо и других мест правитель острова Мартин издал ряд декретов об охране еврейского населения и о недопустимости крещения против воли, но он не посмел дозволить уже окрещенным вернуться в иудейство. Когда епископ одной епархии потребовал поддержки светской власти для наказания неофитов, отпавших от христианства, Мартин обещал эту поддержку (brachium saeculare). Правительство часто колебалось между давлением католического духовенства и весом еврейских денег, которыми оплачивалась всякая льгота, и в декретах обнаруживаются результаты этих колебаний. Так в 1428 г. король Альфонс V обязал сицилийских евреев слушать миссионерские проповеди монаха Маттео из Агригента, а когда евреи послали к королю депутацию с просьбой избавить их от этой комедии, которая иногда кончалась трагедией, и подкрепили свою просьбу денежным подношением, приказ был отменен (1430). Арагонские правители не могли бы сохранить свою власть на острове без огромных доходов от еврейских податей, как «габелла» (налог с рождений и браков, торговых сделок и т.п.), «джезия» (поголовная подать) и другие. Поэтому, несмотря на густоту еврейского населения в городах Сицилии, Альфонс не допускал эмиграции евреев из страны, и, когда в 1455 году группа их из Палермо, Мессины и Катании приготовилась к переселению в Иерусалим, она была задержана и оштрафована за намерение вывезти деньги из государства, т.е. увезти королевские доходы.

При всей этой средневековой декорации сицилианские евреи жили в лучших условиях, чем их братья в прочих странах Европы.

Как и раньше, они не были прикреплены к определенной группе промыслов, и всего менее — к торговле деньгами, а занимались различными ремеслами, сельским хозяйством, в особенности садоводством, ввозом и вывозом товаров и крупной торговлей внутри страны. В некоторых местах (напр., в Сиракузах) еврейские общины запрещали своим членам заниматься ссудой денег в рост. На острове существовало не менее тридцати еврейских общин (иные насчитывают 52) с населением к концу XV века в сто тысяч душ. Самоуправляющиеся общины (universita, judeca, Kahal) имели общий устав, выработанный, по-видимому, съездом их представителей. В Палермо, Мессине, Сиракузах и других крупных городах совет еврейской общины стоял рядом с городским советом, и путем соглашений регулировались взаимные отношения между ними. Общинный совет состоял из следующих чинов: «главари» (proti, еврейское roshim) или члены правления, «выборные» (electi, berurim), «старшины» (majoranti), ревизоры, сборщики податей. К совету примыкала судебная коллегия, состоявшая из раввинов и «даянов». В начале XV века арагонские правители создали в Палермо еще чин «главного даяна» или официального раввина, в качестве посредника между общинами и правительством, но евреи усмотрели в этом ограничение своей автономии, и, после долгих стараний, им удалось избавиться от казенного раввина, как это было в те же годы в Германии (§ 48). В 60-х годах XV века делались попытки создать союз общин с центральным органом в форме «еврейского парламента», а также учредить высшую школу для евреев по типу общих университетов. Правительство отнеслось сочувственно к обоим этим проектам, но они едва ли осуществились, ибо вскоре наступило роковое царствование Фердинанда Католика. В это царствование еврейский парламент был созван королем только один раз, в 1489 году, когда правительству понадобились большие деньги на ведение войны с Гранадой. Делегаты собрались в Палермо по два от каждой общины, обсудили свои дела и передали свои резолюции вице-королю вместе с крупным пожертвованием на «гранадское предприятие». Король одобрил решения парламента, подтвердил привилегии еврейских общин и обещал им защиту от нападений черни, которые участились в то время в Сицилии. Это было в январе 1490 года, а через два года сам король произвел внезапное нападение на все еврейское население острова.

Фатальный декрет 31 марта 1492 года об изгнании евреев из Испании и «ее владений» распространялся и на Сицилию. Но если в Испании еврейское и христианское общества были подготовлены к такому акту предшествовавшим антимарранским движением и деятельностью инквизиции, то в Сицилии эдикт об изгнании явился полной неожиданностью. Трудно было сразу изъять из маленького государства такую хозяйственную силу, как сто тысяч трудового промышленного населения. Христианское общество было задето этим актом. Депутация от высших государственных чинов Сицилии обратилась к вице-королю с просьбой — ходатайствовать перед Фердинандом об отмене эдикта, а если это невозможно, то хоть об отсрочке выселения (20 июня). «Мы считаем своим долгом, — писали они в своей петиции, — сказать королю правду, необходимую для блага государства. Если бы было верно мнение, что пребывание евреев среди христиан вредно для католической веры, то мы бы сами просили короля не только об изгнании евреев, но и о сожжении их живьем. Но это неверно: евреи не совращают христиан в свою веру, а иные даже сами переходят в нашу веру. Кроме того, нельзя даже исчислить тот убыток, который понесет государство от изгнания евреев. Они расходуют на свое пропитание не менее миллиона флоринов в год, и эти деньги уйдут из страны с их изгнанием, не считая податей и сборов, уплачиваемых ими в государственную казну. Пропадут также долги, числящиеся за евреями по их торговым делам с христианами. Нас ждет еще одна беда: в нашем государстве почти все ремесленники — евреи, и если они все уйдут в назначенный срок (три месяца), то христиане лишатся многих рук, вырабатывающих металлическую посуду, железные изделия и в особенности подковы для лошадей, земледельческие орудия и все нужное для постройки кораблей. В короткое время мы не найдем достаточного числа христиан для замены их, а те, которые найдутся, потребуют за свою работу непомерно высокую плату. В результате будет крайняя нужда в необходимейших для жизни предметах. Когда же грянет беда и турки пойдут на нас войной, мы почувствуем отсутствие евреев. Хотя евреи не приучены к войне, но они могут производить нужные для войны работы: прокладывать дороги, делать насыпи, укреплять стены. Еще нужно обратить внимание на то, что число евреев-богачей не велико, и даже людей среднего достатка не особенно много среди них, а все прочие — люди бедные, и если правительство будет торопить их с выселением, то они перемрут с голоду».

Такой же протест против выселения евреев был подан вицекоролю магистратом города Палермо (11 июля). В петиции говорилось, что «счастливый город Палермо» будет разорен, если евреи будут изгнаны в трехмесячный срок, так как они связаны с христианским населением торговыми и кредитными делами. Все это, однако, не помогло. Изгнание евреев из всех владений Испании было для Фердинанда и Изабеллы святым обетом после взятия Гранады, и ни о какой отмене эдикта не могло быть речи. Умилостивительная жертва католическому Богу должна быть принесена: в Испании двести тысяч, в Сицилии сто тысяч евреев. Был только продлен срок выселения, до декабря 1492 года. В конце года все евреи, кроме принявших крещение, покинули Сицилию, взяв с собой лишь необходимейшие вещи; все остальное было конфисковано в пользу казны. Изгнанники направились сначала в Неаполь, Апулию и Калабрию, но вскоре туда вторглась соединенная испано-французская армия, а в 1505 г. сам Неаполь достался испанцам. Тогда эмигрантам пришлось совершенно покинуть Южную Италию. Часть их переселилась на север, а многие двинулись на Балканский полуостров, в новое турецкое государство. Они образовали значительные общины в Константинополе, Салониках, Адрианополе, Патрасе, Лариссе и других городах с преобладающим греческим населением, с которым они сжились еще на родине. Таким образом и Италия дала свою жертву Молоху конца Средневековья: древний сицилийский центр диаспоры был разрушен вплоть до XIX века.

§ 61. Литература эпохи итальянского Ренессанса

На заре итальянского литературного Ренессанса, в первой половине XIV века, еврейская литература в Италии имела свой ренессанс. Он был продуктом двух влияний: местного и провансальского. С одной стороны, в умственную жизнь итальянского еврейства было внесено оживление притоком литературных сил из Южной Франции, откуда после изгнания 1306 года шла непрерывная эмиграция в Италию; с другой стороны, сказались свежие веяния эпохи Данте, Петрарки и Боккаччо, атмосферное влияние вольной мысли, проникавшее даже за ограду еврейских кварталов. На время еврейская Италия превратилась в уголок Испании или Прованса былых веков. Какая-то струя поэтического и философского вольнодумства прорвалась в строго консервативную письменность раввинов, не образуя в ней широкого течения, но выявляя дерзания скованной мысли.

Литературным феноменом в этом отношении является поэт, которого принято называть «средневековым Гейне». Иммануил га’Роми (Иммануил бен-Соломон га-Цифрони, ок. 1270-1335) был одним из образованнейших людей в Риме. Он знал не только еврейскую литературу, но и арабскую, латинскую и новую итальянскую, интересуясь больше всего философией и поэзией. В философии Иммануил находился под влиянием «царственной мысли» Маймонида и в духе рационализма писал комментарии к библейским книгам. В поэзии он следовал испанско-провансальским образцам классической эпохи Галеви и Алхаризи, соединяя их с новой формой сонета, заимствованною из тогдашней итальянской литературы. Из его морально-философских комментариев к Библии опубликованы немногие (к «Соломоновым Притчам», Песни Песней и части Псалмов), но стихи Иммануила прошли сквозь ряд веков, как нечто своеобразное в еврейской поэзии. Они писались поэтом в молодые годы в Риме и других городах, где он жил в качестве домашнего учителя в домах богатых людей, а собирались и обрабатывались в старости, когда он обеднел и нуждался в помощи меценатов. Последние годы жизни Иммануил провел в доме еврейского мецената в Фермо. Здесь он мог предаваться своим поэтическим мечтам и собирать прежние плоды своей музы. Все это изложено в форме «макам» (рифмованная проза, перемешанная со стихами) в сборнике «Махбарот», составленном по образцу «Такхемони» Алхаризи.

Смесь лирики и юмора составляет характерную черту творчества Иммануила. Для него романтическая любовь не религия, как для певца «небесной Лауры» Петрарки, не дантовский культ Мадонны в лице Беатриче, а только житейская трагикомедия. В юности он позволял себе поэтические шалости вроде следующей:

Раю ад я предпочел бы:

скучно до смерти в раю,

где царит лишь добродетель

вместе с скукою-сестрой...

Нет, уж лучше в ад попасть:

там толпа премилых грешниц,

рой красавиц молодых...

С ними ад мне будет раем,

без них рай есть сущий ад.

Позже он увидел черты ада в своем поэтическом раю. В лирике Иммануила есть нечто сродное творчеству Гейне: песня любви и страсти чередуется с горькой иронией, с насмешкой над нежными излияниями, которым поэт только что предавался. Свой крупный талант Иммануил часто разменивал на мелочи. Подобно большинству тогдашних поэтов, он писал многое для забавы меценатов. Его сборник «Махбарот» состоит из самых разнообразных элементов: тут лирические сонеты и бытовые картинки, легкомысленная болтовня и серьезные нравоучения, пикантные анекдоты во вкусе Боккаччо и философские размышления. Стихотворения связаны между собой прозаическим рассказом, составляющим смесь действительности и вымысла. В конце сборника помещена поэма «Ад и рай» («Га’тофет ве-га’эден»), сходная по сюжету с «Божественной комедией» Данте. В «Аде и рае» Иммануил дает волю своему сатирическому таланту. Он помещает в аду, наряду с неверующими греческими и арабскими философами, закоренелых талмудистов, презирающих светское знание, ханжей, скупых богачей, врачей-шарлатанов, писателей-плагиаторов. Но добродетельным иноверцам, признающим догмат единобожия, он отводит место в раю, между тем как Данте исключает из рая всех нехристиан.

Иммануил га’Роми, по мнению некоторых историков, был лично знаком с великим флорентийским поэтом; во всяком случае, у них был общий друг, итальянский писатель Босоно да Губбио. Когда после смерти обоих поэтов один из их противников написал, что они будут мучиться в аду за свое вольнодумство, Босоно ответил, что и Данте, и «Маноэлло» пройдут только через чистилище и затем попадут в рай. Иммануил написал на итальянском языке несколько сонетов, из которых два характеризируют его политический индифферентизм, в отличие от Данте, стоявшего в водовороте политических страстей: «Я ничего не люблю и ничего не презираю. В Риме я друг и Колоннов, и Орсини (двух соперничавших за власть патрицианских родов), выбирая то одного, то другого. Я рад успехам гвельфов, а когда они проваливаются, я примыкаю к гибеллинам». В одном сонете он изображает из себя религиозно-индифферентного человека и говорит, что, если б к нему явились Моисей и Арон, апостолы Петр и Павел и Мухаммед, каждый со своей проповедью, он не знал бы, за кем идти, «где путь святости и путь мирской». Это, конечно, только поэтическая шутка: в действительности Иммануил всегда оставался верен традиционному иудаизму, как это видно из его библейских комментариев и даже многих мест его поэтического сборника. Что он лично и в нравственном отношении был далек от типа кутилы и салонного героя, каким можно себе представить автора легких рассказов, видно из многочисленных нравоучительных стихотворений, чередующихся в его сборнике макам с фривольной эротикой. Там попадаются и глубоко-прочувствованные синагогальные гимны в стиле псалмов. Для строгой ортодоксии Иммануил, однако, являлся «неприличным» поэтом, и позднейшие раввины осуждали его писания.

Общественная сатира выступает яснее в прозаических произведениях провансальца Калонимоса бен-Калонимос (1286-1340). Уроженец Арля, обреченный гонениями 1306 года на скитальческую жизнь, высокообразованный Калонимос сблизился в Авиньоне с неаполитанским королем и любителем наук Робертом Анжуйским. По предложению короля-мецената он поехал в Рим с научной миссией и вскоре сделался там душой образованного общества. Калонимоса ценили как знатока арабской научно-философской литературы и переводчика многих ее произведений на еврейский язык. Он перевел с арабского около тридцати сочинений Аверроэса, Альфараби, Галена, Эвклида и других писателей. На латинский язык он переложил сочинение Аверроэса «Разрушение разрушения» («Destructio destructionis»), написанное в ответ на книгу консерватора Алгаззали «Разрушение философии». Калонимос не ограничивался переводной работой, а проявил способность к оригинальному творчеству. Плодом его житейских наблюдений была морально-сатирическая книга «Пробный камень» («Эвен-бохан»), где автор то серьезным, то юмористическим тоном обличает пороки, глупости и модные увлечения своих современников. Особенно достается богатым ханжам, прикрывающим набожностью свои скверные житейские дела, и раввинам, «торгующим наукой». Порой Калонимос иронизирует даже над талмудическим иудаизмом. Он жалеет, что не родился женщиной, ибо тогда он был бы свободен от многих талмудических предписаний и запретов и не должен был бы ломать себе голову над раввинской премудростью. Другое юмористическое произведение Калонимоса, небольшой «Трактат о Пуриме» («Masechet Purim»), представляет собою игривую пародию на Талмуд. Здесь с притворной академической серьезностью, под которой слышится подавленный смех, обсуждается вопрос, как следует напиваться в «праздник Гамана». Основные положения по этому вопросу излагаются в форме Мишны, а прения — в форме Гемары со всеми ее казуистическими тонкостями, которые тем больше смешат читателя, чем курьезнее предмет обсуждения. Эта с виду невинная пародия задевает слабые стороны талмудизма, и не даром позднейшие строгие раввины порицали автора за его обидную шутку.

Среди современников Иммануила и Калонимоса пользовался славой знатока философии Иегуда (Леон) Романо. Он переводил с латинского языка на еврейский сочинения христианских схоластиков Томаса Аквината, Альберта Магнуса и других богословов. В одном из переведенных им сочинений («Liber de causis») говорится, что перевод сделан по поручению короля Роберта. Иегуда Романо написал также комментарий к «Книге познания» Маймонида. Из писателей, пользовавшихся поддержкой неаполитанского короля-мецената, следует еще упомянуть о Шемарии Икрети (из острова Крита), уроженца Негропонта, находившегося тогда под властью Венеции. Первую часть своего обширного библейского комментария он посвятил королю Роберту, «носящему венец мудрости вместе с венцом царским, подобно царю Соломону» (1328). В этом комментарии автор поставил себе целью защищать Св. Писание против философской критики и вместе с тем объяснять текст по его грамматическому и логическому смыслу. Шемария внушил себе, что он свыше призван своими толкованиями Торы примирить раббанитов и караимов и устранить старый раскол в иудаизме. Как уроженец Негропонта, он, вероятно, сблизился с караимами Малой Азии и Византии и стремился примирить давних врагов. На старости Шемария предпринял для этой цели путешествие по Испании, но там его осмеяли, а местами преследовали, так как из его слов делали заключение, что он считает себя пророком или мессией (1352-1358).

Непродолжителен был еврейский литературный ренессанс в Италии. В XV веке, под влиянием растущей клерикальной агитации, ум обращается в сторону религиозной апологии. Пишутся книги, которые должны служить руководством для еврейских диспутантов при защите догматов иудаизма, и много таких писаний похоронено в пыли итальянских архивов. Редко выступает оригинальная литературная сила. Единственный поэт этого века, раввин и медик в Перуджии Моисей да Риети (ум. ок. 1460 г.), был искусным версификатором, излагавшим в стихах религиозно-философские идеи и историко-литературные сведения. Его поэма «Малый храм» («Микдаш меат») написана терцинами по итальянскому образцу, а по плану она также имеет некоторое сходство с «Божественной комедией» Данте. Поэма содержит ряд видений в небесных чертогах. В той части, где перечислены имена выдающихся писателей, Моисей да Риети опустил имена вольнодумных мыслителей Албалага, Ралбага (Герсонида) и Моисея Нарбони, объяснив, что исключил этих «мудрецов» из-за несогласия с их философскими воззрениями. Исключил он также своего предшественника Иммануила Роми «из-за его стиля и выражений в его эротическом сборнике». Консерватизм в Италии усиливался, как и в Испании той эпохи. Религиозная апологетика не мирилась со свободомыслием. Моисею да Риети пришлось участвовать в диспуте с «известным братом (монахом), врагом еврейства, который в своих проповедях в Риме поносил стан Божий, желая его разрушить». То был, вероятно, один из компании двух Бернардинов, являвшихся одновременно миссионерами и подстрекателями к погромам.

На месте оскудевшей свободной литературы утверждается во второй половине XV века раввинская письменность в ее узкой германской форме. Эмиграция из Германии и Австрии, где тогда шли массовые выселения, приносила в Италию умственные течения, противоположные тем, которые когда-то шли с провансальской эмиграцией. Среди выходцев из Германии были выдающиеся талмудисты, которые на новом месте старались насаждать раввинскую схоластику своей родины. Один из них, р. Иегуда Менц (или Минц), занимал пост раввина и ректора талмудической академии в Падуе (1460-1508); из этого рассадника вышло много талмудистов, «германизировавших» еврейскую школу в Италии. Другой выдающийся раввин, Иосиф Колон (литературное имя Maharik, умер около 1490 г.), был уроженец Савои, но свое образование получил в талмудических школах Австрии. Заняв пост раввина в Мантуе, он фактически сделался верховным раввином Италии. Его «решения» («Tešubot») по вопросам ритуала, гражданского и семейного права считались авторитетными для обращавшихся к нему общин. Строгие охранители правоверия, оба раввина, Менц и Колон, не могли мириться с проявлениями свободомыслия среди еврейской интеллигенции Италии. В Падуе и Мантуе они имели столкновения с двумя мыслителями, которые стояли на высшем уровне образования своего века и не хотели уступить дорогу умственному рабству, шедшему из германских гетто.

В Падуанском университете читал в то время лекции еврейский философ Илия Дельмедиго (1460-1497). Уроженец города Кандии на острове Крите, Илия Дельмедиго получил солидное общее образование, которое он расширил после переселения в университетский город Падую. Здесь и в Венеции писал он полатыни сочинения по метафизике в духе Аристотеля («De primo motore», «De creatione mundi» и др.), а также переводил на латинский язык произведения арабско-еврейской философии, делая их доступными любознательным христианам. Когда в Падуанском университете возгорелся спор по некоторым философским вопросам, расколовший профессоров и студентов на два лагеря, молодого еврейского ученого пригласили в заседание коллегии, назначенной венецианским сенатом для разрешения спора. Илия Дельмедиго получил право читать лекции по философии и затем неоднократно выступал в качестве лектора в Падуе, Флоренции и Венеции. Среди его учеников был знаменитый гуманист Пико де Мирандола, который в особенности заинтересовался новой каббалой, ища в ней подтверждения христианской догмы. В еврейской литературе Дельмедиго увековечил свое имя небольшим трактатом, написанным в 1491 году, под заглавием «Бехинат га’дат» («Испытание веры»), где изложил основы философии иудаизма. Здесь автор, далекий от радикальных тенденций, силится доказать, что результаты философских умозрений не должны ничего изменять в области религии, представляющей собой независимое царство, управляемое своими законами. Иудаизм есть по преимуществу религия дел, а не только веры или созерцания. Здесь авторитетной для нас является талмудическая галаха, занимающаяся толкованием библейских законов. Агада же, вторгающаяся со своими легендами и разноречивыми мнениями в область веры и догматики, для нас не более обязательна, чем всякое другое творение человеческого ума, и там, где агадическое толкование расходится с прямым смыслом Торы и Пророков, оно не имеет никакого значения. Тем более не может иметь значения мистическая каббала и ее священная книга «Зогар», мнимое откровение рабби Симона бен-Иохаи, о которой в Талмуде совершенно не упоминается. Каббалистическое учение о «сефирах», как силах с божественной природой, противоречит простой догме единобожия. Каббалисты материализуют Божество, а рационалисты превращают библейские представления о Боге в отвлеченные идеи — обе эти крайности должны быть устранены. Дельмедиго придерживается среднего пути, проложенного Маймонидом, однако он гораздо умереннее своего учителя и советует, например, быть осторожными в исследовании мотивов религиозных заповедей («taame mizwot») во избежание раскола при разногласии в понимании мотивов и целей тех или других законов. Эта осторожность не избавила, однако, философа от столкновения с падуанским раввином Иегудой Менцом, который считал еретическим его мнение о необязательности агадических толкований. Консервативный раввин и лектор философии в христианском университете не могли ужиться в одной общине, и Дельмедиго должен был уехать из Падуи на родину, в Кандию, где вскоре умер во цвете лет.

Подобной участи подвергся и его современник Иегуда бен-Иехиель, более известный под именем Мессер Леон (ок. 1440-1490), врач и раввин в Мантуе. Увлекшись итальянским гуманизмом, Леон хотел ввести и в еврейскую литературу образцы античной риторики. Он написал сочинение по риторике («Нофет цуфим») по образцам Квинтилиана и Цицерона, а также два руководства по логике и грамматике. С прибытием в Мантую раввина Иосифа Колона между ним и Леоном завязалась ожесточенная борьба, вызванная не только профессиональным соперничеством, но и различием мнений. Спор двух раввинов вызвал такую междоусобицу в еврейской общине, что мантуанский герцог, для прекращения волнений, вынужден был удалить обоих противников из города (1475). Иосиф Колон переселился в Павию. Направление Мессер Леона, однако, не заглохло. Итальянский гуманизм делал тогда большие успехи, особенно на филологической почве, и в начале XVI века увлек многих еврейских ученых.

Оживлению в умственной сфере много содействовало изобретенное в середине XV века книгопечатание. Итальянские евреи первые воспользовались этим великим изобретением. Уже в 1470-х и 1480-х годах печатались еврейские книги в типографиях Мантуи, Феррары, Болоньи и Неаполя. С начала XVI века итальянские типографии становятся главными умственными житницами еврейства.

ГЛАВА VI. ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА И ЕВРЕЙСКИЙ ВОСТОК

§ 62. Рост колоний в Польше при Казимире Великом

В последние два столетия Средневековья Польша является главным приемником еврейской эмиграции из Германии. Две причины вызывают это движение с запада на восток: а) общегерманская колонизация польских городов, увлекающая туда и евреев, б) специально еврейские бедствия: погромы «юденшлегеров», армледеров и мстителей за «черную смерть» в XIV веке, систематические изгнания целых общин из разных городов Германии и Австрии в XV веке. И добровольные, и невольные эмигранты находили приют в Польше, которая в ту эпоху политически окрепла и переходила в стадию более сложного хозяйства. Король Владислав Локетек (1306-1333) почти уничтожил систему удельных княжеств и положил начало государственному объединению Польши, а его миролюбивый сын Казимир Великий (1333-1370) ревностно заботился о том, чтобы в объединенном государстве упорядочить гражданскую и хозяйственную жизнь. Казимир поощрял колонизацию страны выходцами из Германии ради развития торговли и промышленности. Он радел одинаково об интересах всех сословий, не исключая и крестьян. Его называли «королем хлопов» и говорили, что «он застал Польшу деревянной и оставил ее каменной», так как при нем города застраивались каменными домами. В этой полосе строительства городов король не мог обойтись и без услуг еврейских промышленников и финансистов. Такими хозяйственными соображениями руководился Казимир, когда на второй год своего царствования (1334) подтвердил в Кракове грамоту Болеслава Калишского, данную евреям Великопольского княжества, и распространил ее действие на всю Польшу. Впоследствии Казимир дополнил грамоту Болеслава новыми законоположениями, которые вместе с прежними составили действующую конституцию польских евреев. Так как германские колонисты составляли в городах особые мещанские корпорации, управлявшиеся на основании «немецкого (магдебургского) права», то еврейские общины должны были обеспечить себя привилегией на особое управление. В общегражданском порядке эти общины управлялись королевскими воеводами, а в своих внутренних делах — выборными из своей среды. Освобождение от юрисдикции городских магистратов и корпоративных учреждений было особенно важно для евреев, которые в противном случае находились бы в зависимости от своих торговых соперников или от враждебного им католического духовенства. Этим желанием обеспечить права евреев как особого сословия были вызваны все акты Казимира Великого и его преемников.

Во вступлении к королевской грамоте 1364 года не говорится о евреях как «слугах королевской казны», по германскому образцу, но просто отмечается, что король «склонился на просьбу евреев, живущих во всех городах Польского государства», потому что «желает увеличить выгоды своей казны» (utilitates camerae nostrae augere cupientes) По смыслу этого основного закона, евреям предоставлялось право жительства и передвижения по всей стране, полная свобода торговли, ввоза и вывоза товаров, а также право заниматься ссудой денег на проценты под залог движимых или недвижимых имуществ. Закон повторяет почти буквально все пункты вышеупомянутой грамоты Болеслава относительно неприкосновенности личности и имущества евреев и юрисдикции над ними. Споры между евреями и христианами разбираются не городскими, а королевскими судьями: воеводой или подвоеводой, а в высшей инстанции — самим королем. «Судья для евреев» (judex judaeorum), обыкновенно подвоевода, обязан разбирать дела при синагоге или в другом месте, «где судятся все евреи». Тут, по-видимому, королевский суд по делам между евреями и христианами сближался с автономным судом по внутренним делам между членами еврейской общины, причем принималось во внимание обычное право обеих тяжущихся сторон. Грамота 1364 года, выданная Казимиром представителю евреев Великой Польши, Фальку из Калиша, предназначалась для всего государства. Тем не менее король счел нужным спустя три года (1367) выдать в Кракове новую грамоту в том же роде евреям Малой Польши, которые, по-видимому, особо об этом ходатайствовали. Здесь были усилены и принцип равноценности еврея (за поранение еврея положено наказание, какое полагается за поранение дворянина или шляхтича), и начало самоуправления (королевский судья по еврейским делам не может выносить решение без участия еврейских заседателей).

Все эти грамоты и привилегии были обнародованы Казимиром с одобрения высших чинов дворянства, составлявших совет короля.

Однако многие представители шляхты осуждали либеральные уставы о евреях. На Вислицком съезде 1347 года малопольская шляхта приняла закон об ограничении ссудных операций евреев: дозволялись только мелкие ссуды под залог вещей, а не займы под вексель или под заклад недвижимости; это ограничение сопровождалось одиозной мотивировкой: «так как коварное стремление иудеев направлено к разрушению веры и к присвоению имущества христиан». Тут выражались опасения той шляхты, имения которой, заложенные у евреев-заимодавцев, могли стать собственностью последних в случае неуплаты долга. Орудовало здесь и духовенство, которое еще в XIII веке противопоставило свои соборные каноны статутам Болеслава Калишского.

В страшную годину «черной смерти» польским евреям угрожала, по-видимому, большая опасность, так как вместе с чумой проникла из Германии и гнусная клевета об отравлении евреями рек и колодцев. В одной польской хронике сохранилось лаконическое известие, что в 1349 году «были истреблены евреи во всей Германии и почти во всей Польше: одни зарублены мечом, другие сожжены на костре». Нечто подобное сообщает мимоходом и одна итальянская хроника. Глухо упоминается о нескольких пострадавших общинах и в синагогальных элегиях. Можно допустить, что в пограничных с Германией местностях Польши, особенно в Силезии, были погромы на почве чумного обвинения, но едва ли они распространились на всю Польшу[57]. Напротив, в последние десятилетия царствования Казимира Великого положение евреев в Польше упрочилось, и беглецы из Германии могли там найти спокойное убежище.

Крепкие зародыши еврейских общин существовали тогда в главных городах трех провинций: в столице государства Кракове и в Сандомире (Малая Польша), в Познани и Калише (Великая Польша) и во Львове или Лемберге (Червонная Русь). В Кракове «еврейский квартал» (vicus judaeorum) упоминается в актах впервые под 1304, а синагога под 1356 годом, — что допускает возможность более раннего возникновения общины. Еврейский квартал не был еще замкнутым городом, и среди еврейских домов часто попадались христианские, принадлежавшие преимущественно немцам. В Кракове уже тогда появились богатые евреи, занимавшиеся покупкой и продажей земельных участков и домов и денежными операциями. Один из них, Левко, сделался банкиром Казимира Великого, который поручил ему заведование соляными копями в Величке и Бохнии и монетным двором в Кракове. Краковское мещанство завидовало влиянию и богатству Левки. Молва гласила, что он обладает волшебным кольцом, которым приковал к себе короля. Кредитные операции развились и в Познани. Здесь евреи ссужали шляхту деньгами под залог имений. Переход имений промотавшихся дворян в собственность кредиторов вызывал раздражение против евреев, которое позже приводило к печальным результатам. Со второй половины XIV века рядом с общинами Кракова и Познани становится община Львова. В этом городе, присоединенном со всей Червонной Русью к Польше в 1340 году, жили евреи еще раньше при русско-галицких князьях. В 1356 году Казимир Великий установил коммунальное право всех групп населения во Львове, предоставив немцам, армянам, евреям и татарам «судиться по своим собственным законам».

Отношения Казимира Великого к евреям соответствовали, таким образом, его общей политике по отношению к инородцам, которых он считал полезными для экономического роста страны. Тем не менее недоброжелатели евреев видели в этих актах государственного благоразумия проявление личных капризов и пристрастий короля. Польский летописец, епископ Длугош, рассказывает, будто Казимир благоволил к евреям только потому, что одной из его любовниц была красивая еврейка Эстерка: эта красавица, дочь еврейского портного из Опочно, овладела будто бы всецело сердцем короля, который поместил ее в своем дворце близ Кракова. От нее король имел двух дочерей, которых мать воспитывала в иудействе, и двух сыновей, Пелку и Немира, которые исповедовали христианскую веру и стали родоначальниками знатных польских фамилий. Эстерка была убита во время гонений, воздвигнутых на евреев преемником Казимира, Людовиком Венгерским. Весь этот романтический эпизод составляет, однако, смесь правды и вымысла, в которой трудно разобраться.

Смутные известия дошли до нас о судьбе евреев в промежуточное царствование Людовика Венгерского из Анжуйской династии (1370-1382), заполнившее пустоту между двумя польскими династиями — Пястами и Ягеллонами. Король-иноземец, разрушавший то, что создал его предшественник, пытался изменить и положение евреев, следуя примеру худших правителей католического Запада. Он стремился обратить их в христианство и, по словам позднейшего летописца, даже изгонял упорствовавших. Фактов, подтверждающих последнее обстоятельство, нет. Из актов видно, что Людовик находился в финансовой зависимости от своего еврейского банкира и откупщика Левки, выдвинувшегося еще при Казимире, а при таких условиях короли не любили ссориться с евреями. Вероятно, польские клерикалы старались с помощью анжуйского принца насаждать в Польше западные порядки, но едва ли успели в этом деле. Для таких попыток наступит удобный момент только в следующую эпоху, когда усилится влияние духовенства на ход государственных дел.

§ 63. Польша и Литва при Ягелле и Витовте

На рубеже XIV и XV веков возникло большое Польско-Литовское государство, объединенное личной унией после брака литовского князя Ягелло с наследницей польского престола Ядвигой (1386). Своим переходом в католичество и крещением своих языческих подданных заплатил литовский князь за польскую корону, которая красовалась на его голове почти полвека (1386-1434). Король-неофит, озаренный славой крещения последнего языческого народа Европы, не мог не сделаться усердным слугой той церкви, которая подняла его на такую политическую высоту. Католическое духовенство получило при Владиславе Ягелле большое влияние на государственное управление. Несмотря на свою финансовую зависимость от еврейских откупщиков и банкиров, Ягелло отказался подтвердить либеральную еврейскую конституцию Казимира Великого[58]. Он, правда, не отказывал евреям в защите против насилий, но объяснял это так, что о его доброжелательности к ним не могло быть и речи: «Хотя мы признаем, что положение евреев многим внушает ненависть, тем не менее мы считаем долгом относиться с терпимостью к тем, которых терпит божественное правосудие, ибо если мы лишим их нашего покровительства, то христиане станут настолько опасными даже для их жизни, что евреям придется из-за разных притеснений, обид, клевет и оскорблений покинуть пределы нашего государства». Это писалось в те годы, когда «клевета» со стороны врагов приводила местами к грозным последствиям. Торжествующий клерикализм открыл свое шествие по Польше из германизованного города Познань.

Здесь к концу XIV века обострились отношения между евреями и мещанством. На этой почве мог дать кровавые всходы проникший из Германии навет об осквернении гостий. В 1399 году познанских евреев обвинили в том, что они купили у бедной христианки три похищенных из церкви гостии, прокололи их и бросили в яму. Поруганные гостии «явились» одному пастуху в образе трех бабочек и, когда их вынули из ямы, стали совершать обычные «чудеса». Познанский епископ предал суду раввина и 13 старшин еврейской общины, и после долгих пыток их всех, вместе с соучастницей-христианкой, привязали к столбам и сожгли на медленном огне. Через несколько лет король Владислав Ягелло особым актом возвестил, что «во славу всемогущего Бога и в честь святейшего тела Господа нашего Иисуса Христа основана церковь с монастырем на том месте, где найдено было тело Божие» (1406). К этому святому месту стекались толпы одураченных паломников с приношениями. Двоякая цель «благочестивого обмана» была достигнута: познанские мещане отомстили своим торговым конкурентам, а монастырское духовенство прославило догмат «Божьего тела» и надолго обеспечило себе обильные доходы. Оно знало, что культ «Божьего тела» особенно близок душе христианского короля из язычников.

Королю, однако, пришлось вступиться за евреев, когда вскоре их враги устроили уличный погром в столице. В Кракове благосостояние евреев давно кололо глаза юдофобам. Многие горожане были задолжены у еврейских кредиторов. Неисправные должники мечтали о возвращении своих залогов и уничтожении обязательств испытанным в Германии способом, путем погрома. Для этого распустили слух, что евреи подделывают монету; когда был пойман какой-то еврей с фальшивой монетой, ему надели на голову венок из таких монет и сожгли «виновного» на костре (1406). Через год священник Будек объявил с церковного амвона следующее: «Евреи, живущие в Кракове, убили в прошедшую ночь христианского младенца и надругались над его кровью; сверх того, они кидали камнями в священника, который шел к больному с распятием в руках». Услышав эти слова, народ мгновенно устремился на еврейскую улицу и начал громить дома. Королевские власти, в лице старосты и каштеляна, поспешили к евреям на выручку и при помощи вооруженной силы прекратили погром. Но через несколько часов на колокольне ратуши раздался звон, и в городе заговорили, что городской совет призывает христиан к новому нападению. Тут из всех улиц сбежались люди и принялись убивать и грабить евреев. Некоторые евреи заперлись в церкви св. Анны, но вынуждены были сдаться, так как толпа грозила поджечь церковь. Иные для спасения жизни приняли крещение. «Много богатств и ценностей, — говорит польский летописец (Длугош), — было найдено в домах евреев и разграблено, и многие христиане от этого разбогатели. После прекращения беспорядков в их (христианских) домах было найдено много ценных вещей, спрятанных в песке и помойных ямах». Возмущенный беспорядками в столице, король потребовал к ответу членов магистрата и обязал их разыскать виновных и отобрать награбленные вещи. Главными участниками погрома оказались ремесленники. Испугавшись ответственности, старшины ремесленных цехов, носившие немецкие фамилии (Ленц, Нейкирх и т.п.), обратились в городской совет с просьбой, чтобы он ограничился наказанием лишь нескольких зачинщиков, но магистрат по настоянию короля привлек к суду всех участников погрома. Судебный процесс тянулся долго, но чем он кончился — неизвестно.

Германское влияние проявилось и в той антиеврейской агитации, которая усилилась в Польше во время гуситского движения. В заседаниях антигуситского собора в Констанце участвовала и польская делегация под главенством гнезненского архиепископа Николая Тромбы. Вернувшись на родину, этот архиепископ руководил занятиями церковного собора в Калише, созванного также по случаю гуситского движения (1420). Калишский собор торжественно подтвердил все каноны Бреславского и Буденского соборов (§ 30), направленные против выданных евреям либеральных королевских хартий. В то же время предъявляла польскому королю свои требования шляхта, желавшая вернуть себе заложенные у еврейских кредиторов имения без уплаты долга. Под этим двойным давлением Владислав Ягелло на сословном сейме в Варте (1423) возобновил постановление Вислицкого сейма 1347 года, запрещавшее евреям отдавать деньги взаймы под письменные обязательства и под залог недвижимостей; разрешалось выдавать ссуды только под ручной залог. При этом повторена была еще в более резкой форме одиозная мотивировка Вислицкого сейма.

В то время как в Польше усиливалась католическая реакция, связанная с нею династически, но автономная Литва была свободна от этого тлетворного духа. В стране, недавно только приобщившейся к христианской Европе, еще крепко держался тот патриархальный строй, который в Польше уже приближался к концу. Средневековая культура еще не успела привиться к обитателям лесистых берегов Немана и Вилии, и евреи могли селиться здесь, не боясь насилий и гонений. Когда именно возникли первые еврейские поселения в Литве, трудно определить; достоверно только, что к концу XIV века существовали уже еврейские общины в более значительных городах Литовского княжества и соединенной с ним Волыни: в Бресте, Гродно, Троках, Луцке и Владимире. Тогда же могла возродиться и еврейская колония в старорусском Киеве, отошедшем от татар к Литве. Первый, кто официально узаконил существование этих общин, был великий князь Витовт, или Витольд (1388-1430), управлявший Литвой то самостоятельно, то от имени своего двоюродного брата, польского короля Ягеллы. В 1388 г. Витовт издал для брестских и других литовских евреев грамоту, сходную со статутами Болеслава Калишского и Казимира Великого, а в 1389 г. он даровал особую привилегию гродненским евреям. Литовский князь обнаружил в этих актах ту же разумную заботливость о мирной жизни евреев среди христиан, какую выказал в своих статутах Казимир Великий. Если в первой из грамот Витовта повторяются общие формулы польских привилегий («по лембергскому образцу»), то в грамоте для гродненских евреев, отступающей от обычного типа, выясняются некоторые конкретные черты еврейского быта в Литве. Из этого документа видно, что евреи в Гродне имели свои дома и «пляцы» (земельные участки) на определенных улицах, свою «божницу» (синагогу) и «копище» (кладбище). В своих домах они «шинковали», т.е. продавали спиртные напитки, уплачивая за эту особую повинность князю, а на рынке, в «клетках» (лавках) и на улицах торговали наравне со всеми мещанами. Они занимались также ремеслами. Они имели право владеть «грунтами», участками земли пахотной и луговой («сеножатной»), под условием уплаты поземельного налога князю. Таким образом, евреи в грамоте 1389 года выступают как торговцы товарами в лавках и напитками в домах, как ремесленники и землевладельцы. О ссудных операциях в этом документе совершенно не упоминается, из чего можно заключить, что в патриархальной Литве евреи тогда еще не занимались денежной торговлей. Немецкие мещанские организации еще не успели проникнуть в Литву. Из инородцев рядом с евреями жили русские и татары. Появились здесь и выходцы из татарского Крыма, караимы. Последние, по караимскому преданию, переселились из Крыма в Троки и Луцк по приглашению великого князя Витовта, который наделил переселенцев широкими привилегиями.

Таким образом, положение евреев в Великом Княжестве Литовском было благоприятнее, чем в Королевстве Польском. Еврейские переселенцы, направлявшиеся из Германии в Польшу, частью попадали в Литву и там приобретали оседлость. Кроме отдаленного Крыма, Литва была тогда предельным пунктом еврейской иммиграции, шедшей с Запада на Восток, так как Московская Русь была почти закрыта для евреев.

§ 64. Борьба клерикальной политики с либеральной при Ягеллонах

Политическое влияние, приобретенное духовенством в коронной Польше при Владиславе Ягелло, грозило печальными последствиями после его смерти, когда вследствие малолетства наследника престола страной управляло регентство с краковским епископом во главе (1434-1444). Глава регентства, епископ и впоследствии кардинал Збигнев Олесницкий, стоял в центре европейского клерикального движения и видел свое призвание в том, чтобы доставить ему торжество в Польше. Но надежды клерикалов рушились, когда королем Польши сделался великий князь Литовский Казимир Ягеллон (1447-1492), сторонник идей итальянских гуманистов, желавший освободиться от давления крупной шляхты и церковных сановников. К евреям Казимир Ягеллон относился хорошо еще в то время, когда был только великим князем Литвы. Он широко применял здесь либеральный еврейский статут Витовта, охранял права и автономию евреев и караимов (трокским караимам он дал привилегию на самоуправление, или «магдебургское право», в 1441 г.) и часто пользовался услугами предприимчивых еврейских финансистов и откупщиков пошлин для увеличения государственных доходов. Приняв польскую корону, Казимир начал покровительствовать евреям во всем объединенном государстве. В 1453 г. король, по ходатайству еврейских общин Великой и Малой Польши, выдал им грамоту, в которой демонстративно заявил: «Мы желаем, чтобы евреи, которых мы особенно охраняем ради интересов наших и государственной казны, почувствовали себя утешенными в наше благополучное царствование». Подтверждая все ранее дарованные евреям права и вольности, свободу жительства и торговли, автономию общинную и судебную, неприкосновенность личности и имущества, защиту против ложных обвинений и нападений, — грамота Казимира Ягеллона являлась прямым протестом против канонических законов, еще недавно возобновленных для Польши Калишским собором, а для всего христианского мира — вселенским Базельским собором.

Этот либерализм короля возбудил волнение в католическом духовенстве. Вождь клерикальной оппозиции Олесницкий, получивший тогда в Риме сан кардинала, пустил в ход все средства, чтобы добиться отмены льготной еврейской конституции. В это самое время в соседнем Бреславле вел свою яростную юдофобекую агитацию папский легат Капистран, зажегший там инквизиционный костер для жертв ритуального навета. К этому «бичу иудеев» отправился сподвижник Олесницкого, краковский каноник и польский историк Ян Длугош, и уговорил его приехать в Краков для воздействия на юдофильского короля. Капистран немедленно приехал и был торжественно встречен двором и духовенством. На площади около церкви этот фанатик произнес перед огромной толпой зажигательную проповедь, в которой выразил свое возмущение тем, что в столице католической Польши евреи так размножились и заняли высокое общественное положение. В личных беседах с королем Капистран старался увещаниями и угрозами склонить его к отмене еврейских привилегий. Не добившись успеха, он послал копию выданной евреям грамоты в Рим к папе Николаю V, жалуясь на упорство короля, заступающегося за врагов церкви. Одновременно выступал и Олесницкий. В мае 1454 г. он обратился к Казимиру с письмом, в котором резко упрекал его за то, что «в ущерб и обиду вере» король подтвердил в пользу евреев привилегии и льготы, «ложно носящие имя и титул государя Казимира Великого». Последней фразой Олесницкий хотел опорочить подлинность старой хартии XIV века и внушить королю мысль, что евреи подсунули ему для подтверждения поддельную грамоту (незадолго до того подлинная грамота Казимира Великого сгорела во время пожара в Познани, и еврейские депутаты представили ее королю только в копии). В этих привилегиях — писал кардинал — имеются «статьи, противные христианской религии» и могущие опозорить имя короля, «как уже объяснил достопочтенный патер Иоанн Капистран». Свое письмо Олесницкий кончает и угрозой, и мольбой: «Не думай, что в делах религии христианской ты волен постановлять все, что тебе вздумается. Никто не велик и не силен настолько, чтобы ему нельзя было воспротивиться, когда дело касается веры. Умоляю твое королевское величество отменить упомянутые привилегии и вольности. Покажи, что ты — государь католический, и удали всякий повод к бесславию для твоего имени и к могущим возникнуть худшим еще соблазнам». Казимир сначала не обратил внимания ни на просьбы, ни на угрозы. Только случайная катастрофа заставила его сделать формальную уступку. Польша в то время воевала с тевтонским орденом. Первое поражение польского войска в этой войне (сентябрь 1454) подало духовенству повод разглашать, что Бог карает страну за невнимание короля к интересам церкви. Шляхта требовала подтверждения своих сословных привилегий, угрожая в противном случае отказом от военных действий, причем одним из ее требований было возобновление Вартского статута 1420 года, направленного против землевладения еврейских капиталистов. Тут король вынужден был уступить. В ноябре 1454 г. был издан Нешавский статут, одним из пунктов которого были отменены прежние привилегии евреев, поскольку они противоречат «праву божескому и уставам земским», т.е. соборным канонам и Вартскому статуту. Королю пришлось подписать этот пункт дворянско-клерикальной конституции под диктовку кардинала Олесницкого[59]. Последнему принадлежит, несомненно, добавление, обязывающее евреев «носить одежду, которая давала бы возможность отличать их от христиан». Но не долго торжествовали клерикалы. Вырванная насильно уступка не могла морально связывать короля. Законы, противоречившие требованиям жизни, оставались мертвой буквой. В ту эпоху еврейское население Польши и Литвы снова уведичилось вследствие массовой иммиграции из Германии. В хозяйственную жизнь влилось много свежих сил. Евреи развили широкую деятельность на новых местах, в особенности по части откупа пошлин и аренды имений. Многочисленные официальные акты свидетельствуют, как охотно Казимир Ягеллон раздавал евреям в аренду населенные и ненаселенные имения в своих вотчинных литовских землях, с правом торговли различными статьями сельского хозяйства: зерном, хлебным вином, молочными продуктами. Зажиточные люди брали в откуп таможенные пошлины на границах между Польшей и Литвой и на внутренних заставах между разными округами. Эти откупщики («мытники») приносили огромный доход королевской казне и фактически являлись финансовыми чиновниками, вопреки каноническим запретам. Крупнейшие откупщики были привилегированными лицами, освобождались от всяких податей и находились под непосредственной защитой короля. Создавалось положение, напоминавшее лучшие времена еврейской Испании.

Все это бесило клерикалов и усиливало экономическую зависть горожан и сельских хозяев. При Казимире Ягеллоне участились организованные нападения на евреев, приуроченные к чрезвычайным событиям. В 1464 г., по призыву папы Пия II, вербовались в Польше отряды добровольцев для крестового похода против турок, недавно завоевавших Константинополь. Беспорядочные толпы монахов, студентов, захудалых шляхтичей и всяких бездельников начинали «священную войну» по пути, у себя дома. Проходя через Червонную Русь, крестоносцы грабили православных русинов и евреев. Эти банды осадили город Львов и потребовали, чтобы им выдали еврейских жителей, но город отказался исполнить их требование, и грабители ушли, ограничившись выкупом. Когда же они появились перед стенами Кракова, мещане решили впустить их в город для расправы с местными евреями. Крестоносцы бросились на еврейские дома и товарные склады, награбили много добра и убили тридцать человек. Еврейская община пожаловалась королю на городской магистрат, допустивший разбойников в город, и Казимир наложил на магистрат штраф в 3000 злотых. Кроме того, он потребовал от мещан залога в 10 000 злотых в обеспечение того, что такие эксцессы не будут повторяться. В том же году устройли кровавый погром и юдофобы Познани: они объявили евреев виновниками пожара, истребившего доминиканский монастырь, и натравили на них толпу; несколько человек было убито, и некоторые еврейские дети были насильно окрещены. И здесь магистрат поплатился штрафом в пользу короля, а непосредственные виновники были привлечены к суду. В этих эксцессах главными подстрекателями были немецкие мещане. Они с завистью смотрели на широкую торговлю, которую познанские и краковские евреи вели с Данцигом (Гданьск) и восточнопрусскими городами, признававшими тогда протекторат Польши. Такие же оживленные торговые сношения завязались между евреями Львова, Волыни и Литвы с их соплеменниками в Крыму и Турции. Так как погромы оказались убыточным средством борьбы с еврейской конкуренцией, то магистраты больших городов с конца XV века начинают применять систему ограничения торговых прав евреев. В Кракове, Львове и Познани им то запрещают розничную торговлю на рынках, то ограничивают ее ярмарочными днями и определенными сортами товаров. В Кракове немецкие бюргеры довели еврейскую общину до того, что представители ее обязались письменно, «по доброй воле и без всякого принуждения» (mit gutem Willen und ohne allen Zwang) не торговать товарами в лавках, а лишь в своих домах и не больше двух раз в неделю на рынках (1485). Общее антиеврейское движение коснулось и молодой общины в Варшаве, столице Мазовии. Еврейская колония возникла там в начале XV века. В 1430 г. там существовала благоустроенная еврейская община на особой «Еврейской улице», имевшая свою синагогу и кладбище. В 1454 г., во время вышеупомянутой агитации Капистрана, варшавские мещане произвели нападение на евреев, а в 1483 г. князь Мазовии совсем изгнал евреев из Варшавы. Спустя три года они возвратились туда, но в 1527 г. евреям было окончательно запрещено жительство во всей Мазовии.

После смерти Казимира Ягеллона Польшей управлял его сын Ян-Альбрехт (1492-1501), а Литвой — другой сын, Александр Ягеллон (1492-1506). Отношения новых правителей к евреям не были дружелюбны: оба они были учениками историка Яна Длугоша, который наделил их частью своей юдофобии. В угоду клерикалам Ян-Альбрехт подтвердил в 1496 году в Петрокове вышеупомянутый Нешавский статут, который ставил правовое положение евреев под контроль церкви. Тот же король уступил требованиям краковского мещанства, стремившегося выжить евреев из города. В 1494 г. пожар истребил многие здания в Кракове, и вину, конечно, свалили на евреев. Напали на еврейские дома, разграбили склады товаров, избили сопротивлявшихся. Дело дошло до короля. И Ян-Альбрехт решил, чтобы навсегда устранить повод к столкновениям, разобщить враждующие лагери: евреям было приказано оставить Краков и поселиться в предместье города, Казимир (Kazimierz). Так создался рядом со столицей замкнутый еврейский городок, который в течение ряда веков (до XIX века) жил своей особой жизнью, связанный с «внешним миром» только экономическими отношениями.

Великий князь Литвы Александр не сразу обнаружил свою неприязнь к евреям. Сначала он довольно благосклонно относился к ним. В 1492 г. князь по ходатайству трокских караимов подтвердил грамоту на самоуправление, данную им Казимиром Ягеллоном, и даже дополнил ее некоторыми новыми льготами. По-прежнему литовским евреям отдавались на откуп разные доходные статьи великого княжества, в особенности таможенные пошлины. Александр аккуратно платил евреям-финансистам по займам, сделанным его отцом, и сам пользовался их кредитными услугами. При таких отношениях, основанных на взаимных выгодах, показался очень странным изданный в 1495 году великим князем декрет, в котором евреям повелевалось немедленно выселиться из его литовских владений. Неизвестно, была ли вызвана эта жестокая мера влиянием клерикальной партии или желанием задолжавших у евреев князя и магнатов избавиться от кредиторов и еще поживиться их добром. Тут могли повлиять и пример Испании 1492 года, и более близкие образцы выселений из различных городов Германии, откуда изгнанники массами шли в Польско-Литовское государство. Судя по результатам, главный мотив изгнания имел много общего с мотивами французских королей прежнего времени: выйти из временных финансовых затруднений путем аннулирования своих долгов и экспроприации имущества евреев, обогатиться сразу насчет своих кредиторов и зажиточных подданных. Князь Александр конфисковал все недвижимые имущества выселенных в Гродненском, Брестском, Луцком и Трокском округах, а часть добычи роздал местным христианам. Большинство изгнанников поселилось, с разрешения короля Яна-Альбрехта, в соседних городах; другие переселились в Крым, с торговым центром которого, Каффой, давно имели сношения. Но спустя несколько лет Александр, приняв по смерти брата и польскую корону (1501), получил в придачу тех самых евреев, которых раньше удалил из Литовского княжества. Не было смысла удерживать их в переполненных городах Польши, когда их ждали малонаселенные места Литвы. И вот Александр в 1503 году, посоветовавшись со своими сановниками, разрешил евреям возвратиться в Литву и водвориться на прежних местах. Всем им были возвращены дома, поместья, синагоги и кладбища, которыми они прежде владели.

К началу XVI века еврейство в Польше и Литве сделалось уже крупной экономической и общественной силой, с которой государство должно было считаться. Оно станет и самостоятельной культурной единицей после 4-вековой зависимости от германско-еврейского центра.

§ 65. Крым и Русь под владычеством татар

В последние столетия Средневековья пробудилась культурная жизнь в глухом углу Черноморья, на Крымском полуострове, где в первые века христианской эры процветали иудео-эллинские колонии, где потом находили убежище гонимые евреи Византии, где одно время господствовала полуиудейская Хазария, а с XIII века надолго утвердилась власть покорителей Руси, татар. С этого времени побережье Крыма становится культурным оазисом на окраине огромной пустыни отатаренной Восточной Европы. Итальянская республика Генуя расширяет свои торговые колонии на крымском берегу Черного моря (см. выше, § 31) в те самые годы, когда ее соперница Венеция овладевает малоазийским берегом и островами Архипелага. Посреди владений татарских ханов генуэзцы приобретают город Феодосию, или Каффу, и превращают его в первоклассный коммерческий порт. Здесь пролегает великий торговый путь из Италии через Константинополь на Кавказ и дальше в Среднюю Азию. Во время двухвекового существования генуэзской колонии в Каффе (1260-1475), которая по старой памяти называлась «Хазарией», там жило пестрое население, состоявшее из итальянцев, греков, евреев и армян. Если верить показаниям путешественника (Шильтенберга), в начале XV века в Каффе жили евреи «двух родов» (раббаниты и караимы), имевшие две синагоги и около 4000 домов[60]. То были, по-видимому, выходцы из Византии с некоторой примесью пришельцев из других стран. Крымская колония управлялась консулом, уполномоченным от центрального «Управления Хазарией» (Officium Gasariae) в Генуе. Правительство Генуэзской республики, которое у себя дома не терпело евреев, неоднократно предписывало своим консулам в Каффе соблюдать веротерпимость по отношению к разноплеменному населению колонии. В 1449 году в Генуе был издан устав для Каффы, в котором местному католическому епископу запрещалось вмешиваться в дела лиц других исповеданий, на что жаловались греки, евреи и армяне. Консулу и городскому совету Каффы вменялось в обязанность охранять иноверцев от посягательства на их имущество. Это было уже время упадка генуэзской колонии в Крыму. Турки, готовившиеся взять Константинополь, закрыли Дарданеллы для итальянских кораблей и крайне затрудняли сношения колонии с метрополией. После взятия Константинополя в Каффе совершился кризис власти: правительство Генуэзской республики уступило свою черноморскую колонию коммерческой компании, владевшей банком Св. Георгия в Генуе (1454). Директора банка поставили в Каффе своих чиновников, которые упорядочили управление в колонии и взяли под свою защиту евреев, притесняемых при прежних консулах. Но и новая генуэзская власть недолго удержалась в крае. В 1475 году турецкий султан Мухаммед II взял Каффу и затем покорил весь Крым. Полуостров сделался турецкой провинцией, управляемой вассальными татарскими ханами из династии Гиреев, столица которых находилась в Бахчисарае.

Этот политический переворот привел только к оживлению еврейских общин в Крыму, связав их с большим еврейским центром, быстро выросшим в Константинополе во второй половине XV века. Сильно оживились и те сношения, которые раньше установились между евреями Каффы и их братьями в Польше и Литве, Галицкой Руси и Киеве. Эмигранты из Крыма, которые при великом князе Витовте поселились в Литве, служили связующим звеном между обеими странами. Торговый обмен между Киевом, Львовом и Каффой поддерживался евреями и татарами, жившими в этих городах. Пробуждалась и духовная жизнь в общинах раббанитов и караимов. Из Константинополя приезжали в Каффу караимские ученые, а из Киева судьба загнала туда выдающегося писателя Моисея га’Голе («Странника»). В юности он учился в Константинополе, где сблизился с некоторыми талмудистами и караимскими учеными. Вернувшись в Киев, он в 1482 году пережил там татарский набег. Татары увели в плен в Крым часть киевских жителей, в том числе и детей Моисея. Несчастный отец разъезжал по городам Литвы, собирая деньги на выкуп пленных. Когда в 1495 г. последовало вышеупомянутое изгнание евреев из Литвы и Киева, странствующий ученый очутился в Крыму. Литературная его деятельность, протекавшая в Каффе в первые два десятилетия XVI века, свидетельствует об оживлении, которое внесли в еврейские общины Крыма переселенцы из Литвы. В Каффе, Сулхате и других городах Крыма образовались внутри общин земляческие группы из переселенцев различных стран; в синагогах выходцы из бывшей Византии молились по «руманской» или греческой литургии, а польско-литовские переселенцы — по «ашкеназской» или германской. Попав туда, Моисей га’Голе старался установить однообразный синагогальный чин. Караимы жили своими отдельными общинами, и отношения между ними и раббанитами были недружелюбны. Между Моисеем и караимскими учеными шла непрерывная литературная полемика.

Некоторые евреи в Крыму стояли близко к ханскому правительству в качестве финансовых агентов. Были между ними и дипломатические посредники, посылавшиеся ханами для переговоров с московскими царями. Такие поручения исполнял каффинский еврей Хоза Кокос, пользовавшийся доверием крымского хана Менгли-Гирея. Московский великий князь Иван III пользовался услугами этого дипломата во время переговоров с крымским ханом о военном союзе против общего врага, хана Золотой Орды (1474). По просьбе великого князя Кокос оказывал поддержку московским послам, приезжавшим к Менгли-Гирею с дипломатическими поручениями, старался сблизить их с ханом и выхлопотать льготные «ярлыки» (привилегии) для Москвы. Кроме дипломатических поручений, московский князь давал Кокосу поручения по личным и семейным делам (производить разные закупки и т.п.), щедро награждая за услуги. Иван III посылал каффинскому еврею через своих послов «поклоны» и ласковые «грамоты»; Кокос сначала отвечал на эти послания грамотами, писанными «жидовским письмом» (вероятно, на татарском или русском языке еврейскими буквами), но князь просил его писать «русским или бессерменским (латинским?) письмом». Эта переписка продолжалась до 1486 года. В следующие затем годы московский великий князь вел деловую переписку с другим агентом при дворе крымского хана, «таманским князем» Захарием, которого он звал на службу в Москву. Но принадлежность этого Захарии к еврейству еще подлежит сомнению (хотя московские дьяки именовали его «евреянин» или «жидовин»), ибо владельцем Тамани был генуэзец католик Гвизольфи, носивший тоже имя Захария.

Территория Московской Руси в эпоху татарского владычества, малодоступная для всех иностранцев, была вообще закрыта для евреев, но не исключена возможность, что отдельные лица из Польши, Литвы или Крыма приезжали туда по торговым делам. В актах следы еврейства в замкнутой Московии отмечены впервые в царствование того же великого князя Ивана III. В это время там появляются случайные еврейские выходцы из Литвы и Киевской области, а иногда из Западной Европы. С именем такого киевского выходца связано одно из крупных событий русской истории. В 1470 г., как повествуют русские летописцы, прибыл из Киева в Новгород, который тогда боролся за свою независимость от Москвы, посол литовского великого князя, князь Олелькович. Вместе с ним приехал киевский ученый еврей Схария, а затем явились из Литвы еще несколько евреев. Пользуясь господствовавшим тогда в Новгороде религиозным брожением, Схария сблизился с некоторыми особами из православного духовенства и склонил их к иудейской «ереси». Появилась секта «иудействующих», или «жидовствующих». Главари новгородских сектантов, священники Денис и Алексий, прибыли в 1480 г. в Москву и там «отвратили от православия» многих русских людей, причем некоторые из новообращенных допустили совершить над собой обряд обрезания. В большинстве случаев ересь проявлялась в форме рационализма: сектанты не признавали Христа Богом, отрицали Троицу, рубили и жгли иконы как идольские изображения. Ересь забралась и в высшие круги; сочувствовал ей и близкий к великому князю дьяк Феодор Курицын, а по мнению многих — и сам московский митрополит Зосима. В 1487 году сектантов стал разоблачать новгородский архиепископ Геннадий, пламенный ревнитель церкви. Воодушевленный примером «шпанского короля», который инквизицией «очистил свою землю» (это было в разгар деятельности испанской инквизиции), Геннадий жестокими мерами искоренял ересь иудействующих в своей епархии. В Москве борьба с сектантами оказалась более трудной. Однако, благодаря энергии Геннадия, игумена Иосифа Волоцкого и других ревнителей православия, сектантское движение и здесь было подавлено. По решению церковного собора 1504 г. и по приказу великого князя Ивана III главные вероотступники были сожжены, а прочие заточены в тюрьмах и монастырях.

С движением иудействующих в Московии совпало еще одно трагическое происшествие. При дворе великого князя Ивана III состоял в качестве врача ученый еврей Мистро (или Мессер) Леон, привезенный в Москву из Венеции. В начале 1490 года опасно заболел старший сын великого князя. Леон начал лечить больного прикладыванием горячих скляниц и разными зельями. На вопрос великого князя о шансах на выздоровление больного врач имел неосторожность ответить: «Я твоего сына непременно вылечу, иначе вели меня казнить!» Вскоре, однако, больной умер. По окончании сорокадневного траура Иван III приказал отрубить голову еврейскому врачу за неудачное лечение. Казнь совершилась публично, на площади в Москве.

Московские люди смотрели и на ученого богослова Схарию, и на врача Леона как на «чернокнижников» или чародеев. Ересь иудействующих внушила им какой-то суеверный страх перед евреями, которых они знали только понаслышке. При таких воззрениях и нравах евреи, конечно, не могли рассчитывать на хороший прием в Московском государстве. Еще долго спустя их не пускали в Московию, ссылаясь на то, что они «наших людей от христианства отводили».

§ 66. Новый центр в Турции

В эту эпоху, когда одно за другим разрушались старые гнезда еврейства в христианских странах, для одной части гонимой нации готовилось убежище в новом мусульманском государстве, возникшем к концу Средних веков на развалинах одряхлевшей Византии. Греческая империя давно распадалась. Династия Палеологов, восстановившая греческую Византию после промежутка Латинской империи (§ 31), не могла остановить этот процесс распада. Экономически зависимая от двух итальянских торговых республик, Венеции и Генуи, внутренне раздираемая борьбой греков и славян Балканского полуострова, с востока потрясаемая напором воинственных османских турок, Византия не устояла. Уступив в XIII веке Венеции острова Архипелага, она с XIV века отдавала туркам одну провинцию за другой. Уже при султане Орхане (1326-1360) турки заняли Малую Азию и устроили свою столицу в Бруссе. Исконная юдофобия греческих правителей сделала евреев друзьями новых завоевателей, и турки в, свою очередь, относились к еврейскому населению как к союзникам. При султане Мураде I (1360-1389) турки стали уже твердою ногой в Европе. Взятие Адрианополя и победа над сербами при Коссове сделали турок хозяевами большей части Балканского полуострова, получившей имя Румелия. Растущая еврейская община Адрианополя с раввином и талмудической школой становилась духовным центром для еврейского населения Румелии. Местные евреи, говорившие раньше по-гречески, все более усваивали турецкий язык в житейском обиходе.

Сближение с турками привело некоторых евреев к участию в одном странном религиозно-политическом движении: в восстании дервишей против султана Мухаммеда I (1418). Турецкий богослов и кади (судья) Бедреддин проповедовал тогда в Малой Азии и Румелии какое-то сектантское учение — смесь христианских, мусульманских и коммунистических элементов. Примкнувшие к секте Бедреддина мусульманские дервиши стали по обычаю ислама распространять новое учение мечом и возбуждали население против существующей власти. Во главе одного отряда из 3000 дервишей стоял перешедший в ислам еврей Торлак Кемаль, который горячо проповедовал в мечетях и на площадях идею коммунизма: «Я буду пользоваться твоим домом, одеждой и оружием, а ты будешь пользоваться моими, только чужих жен нельзя трогать». Мятежные вожди «коммунистов» Бедреддин, Торлак Кемаль и другие были схвачены и повешены по приказанию султана. Еврей-революционер был, конечно, редким исключением среди евреев лояльных, поддерживавших власть султанов. В царствование султана Мурада II (1421-1451) еврей-врач Исаак Паша приобрел влияние при адрианопольском дворе в качестве лейб-медика; он был освобожден с потомством от всяких налогов. Уплата специальной дани являлась, в силу известной заповеди Корана, основной обязанностью евреев, как и иноверцев вообще. Поголовная подать «харадж» взималась в различных размерах с богачей, людей среднего достатка и бедняков. Те, которые не были в состоянии платить налоги, забирались на военную службу и вступали в состав особого отряда, состоявшего из немусульман (ghariba).

В 1453 году пала наконец столица Византии. Взяв Константинополь и утвердив свою власть на всем Балканском полуострове, султан Мухаммед II (1451-1481) предоставил евреям, как и христианам, все гражданские права, допустимые для иноверцев в мусульманском государстве. Еврейский летописец из выдвинувшейся тогда семьи Капсали изображает это событие в библейском стиле: «Султан кликнул клич и разослал письма по всему своему царству: Бог повелел мне позаботиться о его народе, потомстве Авраама и Якова. Кто из вас желает, пусть с Божией помощью подымется и придет в Константину (Константинополь), мой престольный город. Селитесь в этой стране, торгуйте в ней и владейте землей. И собрались евреи из всех городов Тогармы (Турции), близких и далеких, и увеличилась община в Константине на тысячи и десятки тысяч... И поставил султан три кресла в царском диване (государственном совете): одно для исмаелитского муфтия, другое для греческого патрика (патриарха), третье для еврейского раввина, чтобы каждая народность управлялась своими вождями. Над евреями поставлен был главой старый раввин Моисей Капсали. Его кресло стояло в царском диване рядом с креслом муфтия, и он был любимцем султана». Это признание еврейского представительства в высшем государственном учреждении является особенностью нового строя Оттоманской империи. Десятью веками раньше из христианского Константинополя исходил декрет об упразднении еврейского патриархата в Палестине, а в кодексе, носившем имя автора этого декрета (Феодосия II), были увековечены все тяжелые ограничения гражданских прав евреев. Теперь совершилось обратное. Снова, как некогда арабы в Испании, мусульмане дали свободу порабощенным евреям. Еврейские общины в Константинополе и других городах Турции быстро пополнялись притоком переселенцев из западных стран, где тогда шли сплошные гонения на евреев.

Те выходцы из христианской Европы, которые раньше поселились в Адрианополе и Константинополе, звали теперь своих земляков в новое государство. Один из германских выходцев, р. Исаак Царфати, обратился к своим соплеменникам в Германии и Австрии с воззванием, в котором предлагал им эмигрировать в турецкие владения (ок. 1470-1480). Это воззвание было написано по предложению двух прибывших из Германии евреев, сообщивших Царфати об усиливающихся там бедствиях еврейских общин. Обращаясь к «остатку Израиля в городах Швабии, Рейна, Штирии, Моравии и Венгрии», Царфати писал: «Мне рассказали о страшных бедствиях, постигших и постигающих наших братьев в Германии, о насилиях и выселениях, которые совершаются ежедневно в разных городах и которым не видно конца... И вот я, заброшенный судьбой в Турцию, страну изобилия, думаю, что Бог послал меня сюда, чтобы доставить вам спасение. Через Турцию лежит удобнейший путь по суше в Иерусалим с небольшим переездом по морю, и ежедневно по нему ездят группы купцов — мусульман и евреев. Не ленитесь и не медлите! Гораздо легче жить здесь, чем в Германии и соседних странах. Там на вас взводят постоянно ложные наветы. Еврею там нельзя заниматься ремеслом, торговцу нельзя открывать лавку в дни их праздников. Что же вы спите? Идите и наследуйте Богом вам данную землю. Ибо будет некогда день: Израиль расцветет, и придут гибнущие в стране германской и заброшенные в земле французской, чтобы поклониться Богу на святой горе в Иерусалиме». Мессианская окраска этого послания в связи с упоминанием о Палестине (которая тогда была еще под властью Египта) должна была служить лишней приманкой к переселению в Турцию. И многие последовали этому призыву. Во второй половине XV века в Константинополе наряду с туземной общиной выросла значительная община «ашкеназов», прибывших из Германии и Австрии.

Во главе всех еврейских общин Турции стоял вышеупомянутый Моисей Капсали, занимавший пост раввина в Константинополе еще до завоевания города турками. Султан Мухаммед II назначил его верховным раввином турецких евреев. Это был первый «хахам-баши», исполнявший функции былых восточных экзилархов и равный по сану христианскому патриарху. Неся ответственность перед султаном за правильное поступление податей с евреев, Моисей Капсали во внутренних делах общин имел неограниченную власть: назначал раввинов, разбирал важнейшие судебные дела и налагал взыскания. Из рассказа его потомка, летописца XVI века, видно, что султан иногда совещался с раввином и о государственных делах. Однажды султан спросил его, что делать для прекращения чумы, которая тогда свирепствовала в Константинополе. Капсали ответил, что чума есть кара Божия за разврат в столице. Султан приказал разыскать всех развратников в городе и наказать их, а раввину поручил сделать то же среди евреев. Капсали велел арестовать группу молодых евреев, которые вели дружбу с распущенной султанской гвардией, янычарами, и наказать их палочными ударами. Озлобленные янычары решили отомстить раввину. Во время буйства, устроенного ими по случаю смерти султана Мухаммеда (1481), они ворвались в дом Капсали с целью убить его, но он успел скрыться, предупрежденный об опасности соседями-турками.

Лояльное отношение к государственной власти привело однажды Капсали к столкновению и с некоторыми представителями еврейства. Около 1488 г. какой-то приезжий раввин, посланный из Иерусалима для сбора пожертвований в пользу тамошних евреев, получил от Капсали отказ в просьбе производить такой сбор в Турции. Официальный глава турецкого еврейства руководствовался при этом политическими соображениями. Палестина находилась под властью династии Мамелюков в Египте, с которой султан вел войну, и сбор денег для палестинцев мог быть принят за государственную измену. Тогда против константинопольского раввина началась агитация не только на месте, но и в Италии. Мантуанский раввин Иосиф Колон выступил против Капсали, упрекая его в незнании Талмуда и в нарушении закона при разборе некоторых бракоразводных дел. Однако другие раввины опровергли эти обвинения и отозвались о Капсали как о солидном ученом и истинном друге народа, и после двухлетней борьбы репутация Капсали была восстановлена.

В это время замечалось оживление и в старой караимской общине Константинополя. Представители ее начали сближаться с местными талмудистами, некоторые изучали даже Талмуд и готовы были идти на уступки раввинам в деле толкования Торы. Выдающимися учителями караимов были в то время Илия Башици, автор караимского свода законов «Адерет Элиягу», и его ученик Калеб Афендополо, образованный теолог и стихотворец. Башици находился в дружеских сношениях с раввином Мардохаем Коматьяно (ум. ок. 1487 г.), известным математиком, который комментировал Библию в духе свободного исследования, по методу Авраама ибн-Эзры. Либеральные наклонности некоторых вождей раббанитов и караимов внушили многим мысль о возможности примирения двух давно расколовшихся частей еврейства, но попытки в этом направлении не имели успеха, как не увенчалась успехом попытка Шемарии Икрети за сто лет до того (§ 61). Консервативный Моисей Капсали решительно высказался против общения талмудистов с раскольниками. Турецкие караимы также не надеялись на примирение. Они теснее связывались в то время со своими единоверцами в Крыму и Литве, и этот союз караимов Восточной Европы давал секте возможность противостоять влиянию раввинизма.

1492 год открыл новую эру в истории евреев Оттоманской империи. Огромная волна переселенцев, хлынувшая в Турцию из Испании, а спустя несколько лет — и из Португалии, удвоила и утроила здесь численность прежних общин и создала новые общины «сефардов». Главный раввин Моисей Капсали еще дожил до прибытия в Турцию первых партий испанских изгнанников. Он принял горячее участие в судьбе эмигрантов и собирал в общинах деньги для выкупа из плена тех из них, которые во время плавания по Средиземному морю попали в руки пиратов и работорговцев. Он умер около 1495 года.

§ 67. Египет и Палестина перед турецким завоеванием

В позднее Средневековье еврейский Восток — Египет с подвластной ему Палестиной — стоял под знаком турецкого завоевания. Набег турок-сельджуков в конце XI века вызвал крестовые походы и создание Иерусалимского королевства крестоносцев. Это королевство пало в конце XII века от рук Саладина, основателя курдской династии Эюбидов в Египте. Династия Эюбидов была, в свою очередь, сметена бурей татарского нашествия, опустошившей Сирию и Палестину в середине XIII века. В это время власть над Египтом и Палестиной оказалась в руках турецких Мамелюков, которые удержали ее в течение двух с половиной столетий (1260-1517), вплоть до завоевания Египта и Передней Азии османскими турками.

Мамелюки достигли власти в Египте и создали там свою династию тем же способом, каким этого добились некогда Сельджуки в Багдадском халифате. Телохранители каирских султанов-эюбидов, солдаты из купленных в Азии рабов («Мамелюк» означает «крепостной», купленный раб), свергли тех, кого охраняли, и посадили на престол султанов из своей среды. Первые султаны новой династии отвратили от Египта опасность монгольского набега, выгнали из Палестины уже вторгшиеся туда орды монголов, и к 1260 году мамелюкская династия утвердилась в Каире. Ее «второй Саладин», султан Бибарс (1260-1277), одновременно воевавший с остатком крестоносцев на палестинском побережье и сдерживавший напор монголов с берегов Евфрата, хотел превратить Каир в духовную столицу ислама. Для этой цели он пригласил из Багдада потомка Аббасидов и предоставил ему титул духовного «халифа», мусульманского первосвященника. Новые халифы начали во славу ислама притеснять иноверцев. Они пытались воскресить «Омаровы законы» и проводить систему позорных отличительных знаков, как во времена багдадского халифа Мутавакиля и египетского Хакима. Эта тенденция ярко проявилась в начале XIV века, в царствование султана Ал-Насира. Торжеству египетских клерикалов содействовали их единомышленники из М а греб а, этого темного гнезда фанатиков, которое после падения Альмохадов сблизилось с Египтом. Вот что рассказывают об этом египетские хронисты[61]:

В 1301 г. приехал в Каир визирь из Магриба, совершавший паломничество в Мекку. Он имел совещание с султаном Насиром и его эмирами и выразил свое удивление по поводу того, что в Египте евреи и христиане живут совершенно свободно, одеваются как господа, ездят на конях и даже занимают государственные должности, имея таким образом власть над мусульманами. Визирь прибавил, что в Магрибе такие отступления от Омаровых законов не допускаются, что иноверцы там живут в «унижении и презрении». Эти слова произвели впечатление. Эмиры решили, что нужно последовать примеру Магриба для того, чтобы «придать блеск правой вере в Египте». В Каирской медресе (мусульманской высшей школе) было созвано собрание представителей трех религий, и тут христианам и евреям объявили, что отныне их будут клеймить особыми знаками для отличия от правоверных. И мусульманский хронист с радостью отмечает, что все это было в точности исполнено как в Каире, так и в сирийской столице Дамаске: «Все евреи стали носить желтые чалмы, а христиане — синие. Если кто из них садился на коня, то должен был подогнуть под себя одну ногу. Были уволены все иноверцы, состоявшие на государственной службе, вследствие чего некоторые из них обратились в мусульманскую веру. Были разосланы приказы, чтобы дома христиан и евреев не были выше домов их соседей-мусульман». В Дамаске был установлен еще особый цвет головного убора для третьей группы населения, самаритян: они должны были носить красную чалму. Любуясь пестрыми каиновыми знаками на головах иноверцев, мусульманский писатель восклицает: «Воистину это было чудесное зрелище! Хвала Аллаху и слава ему!»

Выраженный мусульманским фанатиком восторг свидетельствует, что такие зрелища были редки и что они так заманчиво разрисовывались, чтобы приохотить современников к подражанию. В действительности в царстве Мамелюков, как и раньше в разных халифатах, могли быть только временные пароксизмы мусульманской нетерпимости. Обыкновенно же наиболее унизительные каноны ислама об иноверцах так же мало соблюдались, как и соответствующие каноны христианской церкви — в европейских государствах. Строго и порой жестоко исполнялся только завет Корана о взимании исключительной поголовной дани с иноверцев. По обычаю, установившемуся еще в Багдадском халифате, подати взимались в разных ставках, в зависимости от зажиточности плательщиков. Власти зорко следили за ростом доходов тех или других евреев и часто увеличивали их налоговые ставки произвольно или облагали их такими чрезвычайными налогами, которые равнялись реквизиции. Как везде, главари еврейских общин отвечали за правильное поступление государственных податей, но в своей внутренней жизни общины были свободны. Самая большая община находилась в Каире. В этом городе с его пригородом Фостат (старый Каир) египетский историк Макризий насчитал в первой половине XV века двенадцать синагог, из которых две принадлежали караимам, а одна самаритянам. К концу XV века один еврейский путешественник из Италии (Мешулам из Вольтерра) нашел там около 800 еврейских семейств, не считая караимов и самаритян. В Александрии он нашел только 60 семейств, но отметил, что многие еще помнят о той поре, когда в этом портовом городе жило 4000 еврейских семейств. Былой блеск еврейской автономии в Египте давно потускнел. Институт «нагидов», озаренный славным именем Моисея Маймонида, оставался на прежней высоте только в XIII веке, когда нагидами были сын и внук великого мыслителя: Авраам и Давид. До них еще доносились отголоски великой культурной борьбы из-за маймонизма, которая волновала испанские и французские общины в XIII веке[62]. С их авторитетом считались и вне Египта. Но о нагидах XIV и XV веков очень мало известно; они, по-видимому, имели только местное значение. Не слышно и о духовном творчестве в эту глухую пору, в темную ночь Востока. Естественным духовным центром здесь должна была служить египетская провинция Палестина, но и ее охватила летаргия позднего Средневековья.

Палестина особенно жестоко пострадала от политических переворотов на Востоке. После того как Саладин положил конец существованию Иерусалимского Королевства, борьба между Египтом и крестоносцами не прекращалась в течение целого столетия. Несколько крестовых походов были организованы в Европе с целью отвоевать святые места у мусульман. Восстановить Иерусалимское Королевство христианам не удалось, но временный успех иногда отдавал в их руки часть палестинского побережья, а в 1229 году египетский султан Камиль уступил императору Фридриху II самый город Иерусалим. В 1244 г. город был захвачен и разграблен татарами-ховарезмийцами. Возвращенный три года спустя Египту, Иерусалим вскоре пережил ужасы монгольского нашествия, опустошившего Палестину и Сирию. Когда пилигрим с Запада, знаменитый Рамбан (Нахманид), посетил Иерусалим в 1267 г., он увидел там развалины. «Велико запустение, — писал он своему сыну в Испанию, — и чем святее место, тем больше оно разорено. Иерусалим более всего опустошен, Иудея более разорена, чем Галилея». Среди остатков христианского и мусульманского населения святого города Рамбан нашел только двух евреев, арендаторов красильного заведения, принадлежавшего египетскому эмиру. По субботам эти два иерусалимца собирали из окрестностей десять человек («Minjan») для общей молитвы. В Иерусалим шли пилигримы из Алеппо и других мест, чтобы поплакать на дорогих развалинах. Глубоко взволнованный всем виденным, Рамбан решил создать хоть маленькую общину в святом городе. Он созвал из других городов разбежавшихся во время татарского нашествия евреев, возобновил богослужение в одной полуразрушенной синагоге и открыл при ней талмудическую школу. Рамбан не дожил до возрождения иерусалимской общины: он умер около 1270 года и был похоронен в Хайфе.

Так в двух городах Галилеи покоился прах представителей двух направлений в иудаизме: великого рационалиста Рамбама, похороненного в Тивериаде, и традиционалиста Рамбана, которого считают отцом каббалы. Вскоре после смерти Рамбана у могилы Маймонида разыгралась безобразная сцена. Из Европы прибыл в Палестину антимаймонист Соломон Петит, ярый фанатик, проповедовавший во Франции, Германии и Италии о пагубности изучения книг Маймонида. В Святой Земле он хотел добиться санкции на запрещение этих книг. Ему уже удалось склонить на свою сторону группу раввинов и ученых в городе Акко: был провозглашен херем против изучающих творения Маймонида, а «Путеводитель» был признан достойным сожжения. Нашлись фанатики, которые начертали на надгробном памятнике Маймонида в Тивериаде дерзкие слова: «Моисей, сын Маймона, еретик и отлученный». Узнав об этом, нагид египетских евреев Давид, внук Маймонида, и потомок экзилархов Ишай бен-Хизкия из Дамаска, вместе с другими представителями восточных общин, объявили контрхерем против хулителей личности и книг Маймонида (1289). Это авторитетное решение было разослано и европейским общинам.

Палестинские общины вне Иерусалима оживились после периода крестовых походов. Еврейское население побережья было втянуто в сеть международной торговли, раскинутой Венецией по всему Востоку. В оживленных портах Яффы и Акко многие занимались экспортом товаров. Во внутренних городах Рамле и Хевроне евреи занимались фабрикацией и окраской тканей для местного употребления и для вывоза. В Тивериаде, Сафеде и других галилейских городах процветали виноделие и маслоделие, рассчитанные преимущественно на вывоз. При хорошем управлении страна могла бы ожить после двухвековой религиозной борьбы между христианами и мусульманами. Но управление Мамелюков, разорявшее Египет, было еще более хищническим в Палестине, где управление выражалось в систематическом обирании населения.

Особенно страдала от произвола властей бедная Иерусалимская община, медленно поднимавшаяся из вековых руин. Это был город христианских и еврейских пилигримов, стекавшихся туда из всех стран. Малочисленные постоянные жители были очень бедны. Переселившийся из Южной Франции в Палестину ученый Эст ори Фархи в своем трактате о законах Святой Земли («Kaftor wa’ferach», написан ок. 1322 г.) пишет о Иерусалиме в очень грустном тоне: «Мы и наши братья из Тарабула (Триполи на сирийском побережье), Хамата, Дамаска, Алеппо, Каира и Александрии обыкновенно посещаем Иерусалим в дни праздников, но это только усиливает нашу скорбь». До сих пор нет сведений о размерах еврейского пилигримства из Европы в XIV и XV веках. Надо полагать, что оно было незначительно. Венецианские корабли, привозившие ежегодно на берег Яффы тысячи христианских пилигримов, доставляли очень мало еврейских пассажиров. В XV веке судовладельцы часто совсем отказывались перевозить евреев в их страну. Это было вызвано конфликтом между христианами и евреями в Иерусалиме. На «Сионской горе», близ древних гробниц царей из рода Давида, стояла капелла монахов-францисканцев. Один приехавший из Германии богатый еврей хотел откупить у египетского султана площадь царских гробниц и долго тягался с монахами, пока мусульманские власти сами не решили взять спорное место в свои руки. Главари ордена францисканцев пожаловались папе на «обиды и притеснения», чинимые евреями братьям-миноритам при «Давидовой капелле». Папа издал буллу, которой запрещалось всем судовладельцам-христианам возить евреев в Святую Землю. Венецианский дож запретил местным корабельщикам возить евреев из Венеции в Палестину, закрыв для них таким образом прямой морской путь (через Кандию и Кипр в Яффу). Этот запрет, объявленный в 1428 году, еще долго оставался в силе и заставлял евреев ездить кружным путем (через Сицилию в Александрию и затем сухим путем в Иерусалим). Двое итальянских ученых, посетивших Иерусалим в 80-х годах XV века, вынесли оттуда очень тяжелое впечатление. Мешулам да Волтерра писал: «В 5241 (1481) году прибыли мы в Иерусалим. Когда я увидел разрушенный город, я разорвал край своей одежды и произнес установленную молитву. В городе живет десять тысяч мусульманских семейств и около 250 еврейских». А когда в 1488 году приехал в Иерусалим известный комментатор Мишны Обадия да Бертинора, он нашел там только 70 семейств, так как многие разбежались вследствие непосильных налогов, взимавшихся с крайней жестокостью. В своих письмах Обадия рисует состояние иерусалимской общины в самых мрачных красках. Для уплаты государственных податей старшины вынуждены были продать еврейскую больницу и даже утварь синагог и священные книги, которые охотно скупались христианами и увозились в Европу для продажи тамошним евреям как реликвии Святой Земли. Состоятельный еврейский пилигрим из Европы не мог приехать в святой город без риска быть ограбленным жестокими сборщиками податей из общинных «старшин», деморализованных агентов султанского фиска.

При таких условиях в Иерусалиме не мог сложиться еврейский духовный центр, каким желала бы его видеть диаспора. Прибывшие в Святую Землю одинокие еврейские пилигримы желали на древней родине отдохнуть от мук и унижений, испытываемых в христианских государствах, но и здесь находили они униженных, бедствующих братьев. Только к началу XVI века, после изгнания евреев из Пиренейского полуострова, в Палестину направились большие еврейские массы. Это было уже к концу египетского владычества в Палестине. В трех частях света ширилась империя Османских турок, поглотившая и христианскую Византию, и мусульманский Восток. В 1517 году Египет вместе с Палестиной вошли в состав Оттоманской империи. В пределах европейско-азиатской Турции воссоединение разнородных частей еврейства разбудит Восток от его многовековой летаргии.

ГЛАВА VII. БЫТ И НРАВЫ СРЕДНИХ ВЕКОВ[63]

§ 68. Еврейский квартал

В последний период Средних веков в еврейских центрах Европы установились более или менее однообразные формы народного быта. По мере того как вследствие гнета и гонений усиливалось передвижение еврейских масс из одной страны в другую, сглаживались различия местных бытовых особенностей. Большую нивелирующую силу имела прежде всего религиозная дисциплина, которая сетью обрядов и обычаев охватывала все области личной, семейной и общественной жизни. Даже неизбежное в диаспоре различие языков постепенно ослаблялось путем образования еврейских наречий из смеси туземных языков с еврейским словесным материалом. Германские и польские евреи или ашкеназы объединяются в языковой группе немецко-еврейской («иври-тайтш», или «идиш»), а сефарды — в испанско-еврейской группе («эспаньол», или «ладино»). Конечно, частичный культурный дуализм ашкеназов и сефардов сохранился и будет продолжаться в новые века, после рассеяния тех и других и даже при совместной их жизни (параллельные общины в одном и том же городе), но внутри каждой группы преобладали все-таки общие бытовые формы, стабилизовавшиеся под влиянием одинаковых религиозных норм и культурной автономии.

Почти во всех городах Европы еврейские общины сосредоточивались в особых кварталах либо во всей своей массе, либо в главном ее ядре. Как уже неоднократно указывалось, еврейские кварталы образовались не столько вследствие давления извне, сколько вследствие естественной потребности еврейской группы населения жить вместе, сосредоточиваться вокруг своей синагоги и других общинных учреждений. Во многих местах такая концентрация вызывалась необходимостью самозащиты; иногда еврейский квартал отделялся крепостной стеной, затруднявшей вторжение банд погромщиков. Мало-помалу христиане, жившие в таких кварталах, продавали свои дома евреям, а евреи, жившие среди христиан в других частях города, уступали соседям свои дома и переселялись в свой особый городок. Так возникли ludeca и Giudeca в Италии, Judenstadt, Judengasse и Judenviertel в Германии, juiverie во Франции, Call, Juderia и Judaria — в Провансе, Испании и Португалии. Общий термин гетто для обозначения еврейского квартала стал употребляться уже в новые века, начиная с XVI. Там, где городские власти препятствовали евреям жить и в других частях города, густота населения в еврейских кварталах часто достигала крайних размеров; приходилось надстраивать новые этажи над старыми домами, что делало тесные улицы малодоступными солнечному свету, а дома — мрачными и сырыми (как, напр., в Авиньоне и Франкфурте-на-Майне). Во многих местах еврейское население ютилось на особых улицах в разных частях города (в Севилье, Лиссабоне и др.). Но большей частью существовал главный еврейский квартал, а разбросанные в других частях города группы еврейских домов являлись как бы его выселками. Так было в Риме, где ядро общины с древних времен ютилось в Трастевере, в заречной низменной части города, которая часто затоплялась разливом Тибра; вследствие этого богатые люди предпочитали жить и содержать свои магазины в других кварталах, — что до XVI века не возбранялось. В тех местах, где еврейский квартал отделялся от других стеной, в которой были прорублены ворота или калитки, последние запирались на ночь, а ключи хранились у городского сторожа, дежурившего у входа. Ворота запирались по особому сигналу и открывались утром; кто оставался вне еврейской улицы после запора ворот, наказывался денежным штрафом, который при повторении увеличивался. Только при возвращении из дальней поездки житель еврейского квартала впускался туда и ночью. Приглашенный к больному врач мог выходить ночью из еврейского квартала в сопровождении приглашавшего, который должен был освещать путь ручным фонарем.

Синагога являлась центром еврейского квартала. Вне часов молитвы она служила народным домом: здесь происходили собрания членов общины, заседания общинного совета, объявлялись обязательные постановления совета или решения суда по частным делам, провозглашался при торжественной обстановке «херем» против нарушителей закона, а иногда тут же производилось над нами наказание «малкот» (удары плеткой). В Италии было принято объявлять в синагогах о всяком члене общины, который готовился к отъезду, для того чтобы кредиторы могли взыскать с него свои долги. Часто синагога служила местом бесед о повседневных делах, но раввины запрещали такую вольность, и беседы о личных делах или о политических событиях, войнах и чрезвычайных происшествиях велись во дворе синагоги или в садике при ней. Женщины, по старому обычаю, были отделены от мужчин в молитвенных домах решеткой или барьером; там, где они молились в особом приделе синагоги, они имели свою «хазанку» для совершения богослужения. В Германии члены общины созывались на молитву синагогальным служителем («шамаш»), который в пятницу под вечер обходил улицы и выкрикивал: «В синагогу!» («In Schul herein!»), а в будни рано утром будил прихожан стуком в дверь или окно каждого дома; обыкновенно «шамаш» трижды ударял своим деревянным молотом, а если он делал только два удара, то это означало, что кто-либо из членов общины умер накануне и предстоят его похороны. Кроме главной общинной синагоги, существовали еще частные молельни в домах раввинов или вообще почетных лиц, куда в будни собирались группы не менее чем в десять человек («миньян») для совместной вечерней и утренней молитвы. По субботам и праздникам раввин или кто-либо из местных ученых читал проповедь в синагоге. Проповедь, однако, не была составной частью богослужения и читалась не каждую субботу. Она имела не только назидательный, но и научный характер и в таких случаях назначалась преимущественно для талмудистов. В будни синагога нередко служила и школой для учащихся старшего возраста, сливаясь с талмудической иешивой, а иногда при ней помещалась и начальная школа для бедных детей, содержимая на счет общины (отсюда еврейско-немецкое название «Schul» для синагоги).

Внешний вид и убранство синагоги были различны в разных странах. В Испании, Италии и Провансе синагоги отличались от прочих зданий своей архитектурой; местами купол синагоги достигал высоты церковного купола, хотя это запрещалось соборными законами; стены и потолки были разрисованы мозаикой; роскошный кивот для Торы, дорогие канделябры («меноры») и прочая синагогальная утварь — дары щедрых прихожан — довершали благолепие синагоги. В Германии вид синагог был скромнее; никакие рисунки на стенах не допускались, и только каллиграфические надписи с отрывками из литургии служили украшением этих стен. Местами (напр., в Кельне) на стенах сохранились с древних времен изображения зверей и птиц, но раввины не одобряли таких украшений, мешающих сосредоточенной молитве. Музыка (т.е. пение, ибо инструментальная музыка не допускалась при богослужении) была единственной формой храмового искусства; известные молитвы и гимны имели определенные мелодии, передававшиеся от одного поколения хазанов к другому; в каждой стране существовали свои традиционные напевы; в Германии Рейнская область отличалась по синагогальным напевам от дунайско-австрийской.

В еврейском квартале помещались и другие учреждения общины: приют для бедных странников («hekdesch‘»), баня с ритуальным бассейном («миква»), иногда дом для свадеб, танцев и разных увеселений. В Германии особые кладбища имелись только при больших общинах; мелкие общины должны были перевозить своих покойников на эти районные кладбища, иногда на значительное расстояние. Такие центральные кладбища для общин Баварии находились в Регенсбурге, Вюрцбурге и Нюрнберге; для Рейнской области — в Майнце, Вормсе и Шпейере. При перевозке покойников приходилось платить пошлину у городских застав. Кладбище было защищено оградой не столько от животных, сколько от звероподобных людей, которые нередко врывались туда и производили опустошения «во славу Христа».

Автономным правительством еврейского квартала был выборный общинный совет, деятельность которого нам известна. Во главе совета стоял либо выборный старшина, «парнас», либо раввин. Сначала раввинская должность считалась почетной, наравне с должностью всякого общинного старшины, и раввин, не получая жалованья от общины, должен был добывать пропитание какой-нибудь частной профессией — врача, переписчика книг, «шадхана» или посредника при заключении брачных союзов, а часто жил трудами жены, занимавшейся торговлей или ремеслом. Но с течением времени стало ощущаться неудобство такого положения раввина, и ему стали выдавать на содержание из общинной кассы. Некоторые раввины, держась талмудического принципа, что нельзя исполнять религиозные функции за деньги, отказывались от жалованья и по-прежнему старались содержать себя побочными заработками. Но большинство раввинов обрадовалось этой реформе, дававшей им возможность всецело отдаваться научным занятиям и пастырским обязанностям. Недостаток реформы заключался лишь в том, что некоторые ученые стали домогаться звания раввина ради материального обеспечения, вследствие чего моральный уровень раввината несколько понизился. На это жаловались в своих сочинениях авторитетные писатели XV века. Однако сами эти жалобы показывают, насколько еврейское духовенство стояло выше католического в моральном отношении. В век повальной распущенности христианского духовенства, накануне реформации Лютера, когда епископы покупали свой сан в Риме, а затем бойко торговали Богом, продавая индульгенции мирянам и должности низшему духовенству, — вожди еврейского духовенства возмущались тем, что иные «надевают раввинский венец ради почета и заработка, будучи лишены высших нравственных качеств, которые должны быть присущи ученым, и подавая дурной пример пастве» (р. Яков Вейль из Нюрнберга).

Еврейский город внутри враждебного христианского города имел достаточное основание дорожить своей внутренней независимостью. В своем квартале еврей чувствовал себя гражданином: здесь он не должен был носить позорящего отличительного знака на одежде, не рисковал услышать брань прохожих христиан и подвергаться оскорблениям. От настроения окружающего населения зависела и степень обособленности еврейского квартала: в Германии, где с XIV века укоренилась массовая юдофобия, действовавшая систематически и планомерно, обособленность была сильнее, чем в Испании, где даже в этот худший период Средневековья юдофобия проявлялась лишь спорадически, в погромных вспышках, вызываемых агитацией фанатиков церкви.

Был ли этот процесс обособления полным и абсолютным? Нет. Историк должен отметить поучительное явление, что даже в период взаимной отчужденности евреев и христиан у них был общий обиходный язык. На «еврейских улицах» Германии слышался немецкий язык, или «идиш», в «юдериях» Испании — арабский или испанский, в «жвивери» Франции — смешанный французско-немецкий, в Богемии и Польше — немецко-еврейско-славянский. Еврейский словесный элемент всегда входил, в большей или меньшей степени, в разговорную речь, сначала в виде национально-религиозных или бытовых терминов, а потом в виде лингвистического фактора, изменяющего самый строй речи. Из всех этих обиходных языков проник в еврейскую письменность, сохранившую древний национальный язык, только арабский в Испании, но и тот исчез из употребления к концу Средних веков, когда мавры были почти вытеснены из Европы. В это время проявляется тенденция гебраизировать в письменности смешанные еврейские наречия путем начертания их знаками еврейского алфавита. Так было положено начало народной литературе на немецко-еврейском языке или «идиш» и на других юдаизированных местных языках, что обнаружилось на грани Средних и Новых веков, после изобретения книгопечатания.

Естественная языковая ассимиляция распространялась также на собственные имена евреев. В Испании и Южной Франции многие, даже ортодоксальные евреи, носили в общежитии христианские имена (мужские имена: Аструг или Аструк, Видаль или Виталь, Бонет, Бонафос, Бонафед и другие; женские: Регина или Рейна, Дольса или Дульция, Аделед-Аделаида). В Германии немецкие имена проникали в еврейскую ономастику и навсегда там утвердились (мужские Герш или Гирш, Герц, Ансельм или Аншель, Липман или Либман, Зелиг и Зелигман; женские Гута или Гуда, Ютта, Шейна и Шейндель, Рейзель, Дулца, Фромет). Все это вызывалось житейской необходимостью. Общий или сходный язык облегчал евреям сношения с окружающим населением.

Разноязычие евреев различных стран затрудняло непосредственные сношения между ними при встречах, но в переписке все были объединены древним национальным языком, языком молитв и всей письменности. Этот язык служил для книжных людей разных стран средством и для устных разговоров. Но в общем языковая ассимиляция не влияла на внутренний быт еврейского квартала. Слишком обособлен был этот быт и в силу внутренней необходимости, и вследствие внешнего давления, чтобы общность языка могла вызвать и общность духовных стремлений, нравов и обычаев.

§ 69. Домашний и семейный быт

При всем различии в социальном положении и домашней обстановке между сефардом юга и ашкеназом севера между ними было то общее, что регулировалось народными преданиями и обычаями, освященными религиозной дисциплиной. В Германии социальная униженность проявлялась в большей простоте домашней обстановки. Однако и здесь теснота еврейских жилищ замечалась только в особых кварталах больших городов, в меньших же городах встречались просторные квартиры, иногда даже с садиком при дворе. Известный раввин Меир из Ротенбурга имел такой дом, где были отдельные комнаты не только для членов его семьи, но и для учеников его иешивы. О внутреннем убранстве комнат заботились больше, чем о наружном виде дома: красивый наружный вид возбуждал зависть соседей-христиан, и скромность здесь требовалась ради безопасности; внутрь же дома чужой глаз реже проникал. Немецкий писатель XV века так рисует обстановку дома еврейского «гохмейстера» (начальника общины) в Регенсбурге, где еврейский квартал вмещал многолюдную общину: «Снаружи дом казался темной грудой камней, обросшей мхом. В стенах — малые и большие окошки с железными решетками. Длинный темный проход ведет на шаткую лестницу, по которой мы ощупью пробираемся к дверям. Но когда дверь открылась, мы очутились в великолепной комнате, украшенной цветами. Стены ее были покрыты искусной деревянной резьбой и увешаны дорогими коврами. Чистый пол также устлан коврами, а стол накрыт чистой льняной скатертью. С потолка спускается на блестящей медной цепи 8-свечный канделябр, заливающий светом всю комнату. На столе стоят серебряные чашки искусной ювелирной выделки. Вокруг стола — стулья с высокими, покрытыми бархатом спинками. В углу комнаты стоит серебряный рукомойник с полотенцем для вытирания рук. У стены восточный диван с шелковыми подушками». Таков был вид дома богача в субботний вечер; но и бедные квартиры тщательно убирались и украшались в праздничные дни; обязательная иллюминация субботнего вечера придавала им уютный вид. В будни, конечно, жилище среднего еврея в Германии представляло менее привлекательную картину: забота и суета торговых людей налагали свой отпечаток на домашний быт.

Строгость нравов поддерживалась ранними браками. Мальчиков и девочек старались сочетать браком обыкновенно в возрасте 15-18 лет. Это было невыгодно в хозяйственном отношении, так как слишком юная чета не могла еще жить своим трудом и содержание ее падало бременем на главу семьи, да и плодовитость таких браков не соответствовала скудной материальной обеспеченности средней еврейской семьи. Ранними браками из жизни молодежи устранялась красивая поэтическая полоса ухаживания и романтических грез, которая составляет и привилегию юности, и повод для трагических коллизий. В раннем возрасте, конечно, не могло быть речи о самостоятельном выборе жениха или невесты, и выбор всецело предоставлялся родителям. Для этого пользовались посредничеством «шадхана», или свата, который подыскивал соответствующую брачную комбинацию, принимая во внимание родовитость и степень благосостояния двух семей, готовящихся вступить в брачный союз. «Шадхан» вел переговоры с обеими сторонами о приданом, о том, кому содержать юную чету в первые годы после брака и в чьем доме ей жить; он же устраивал свидание между женихом и невестой, так как по талмудическому правилу юноша не мог обручать невесту, пока он ее не видел. Часто жених и невеста встречались только в момент, когда писался предварительный договор (tnaim) между их родителями. По этому поводу устраивалась пирушка (Gastmai или Knassmal: последнее название — от термина «Knass» в договоре, где нарушающая сторона обязывалась уплатой неустойки в случае отказа). По прошествии условленного срока (обыкновенно около года) праздновалась свадьба. Это было большое торжество, в котором участвовала вся община или значительная ее часть.

Свадебные торжества в Германии XV века представлены в следующем виде в описании современного раввина. Венчание обыкновенно происходило по пятницам, до наступления субботнего вечера. Накануне, в четверг, устраивалась пирушка в доме невесты, которой жених в этот день присылал подарки (Sivlonot). В пятницу утром, когда шамаш сзывал народ к молитве в синагогу, он предупреждал о предстоящем шествии новобрачных (Maien или Main, от старонемецкого Manfuhren). Еще до утренней молитвы раввин и почетные члены общины водили жениха из его дома во двор синагоги: впереди шли факельщики с горящими восковыми свечами и музыканты, игравшие на разных инструментах, а за ними тянулись ряды членов общины. Затем музыканты отправлялись в дом невесты и приводили ее в сопровождении женской свиты во двор синагоги, где ее встречали раввин с почетными лицами и подводили к ней жениха. Жених брал невесту за руку, и собравшиеся сыпали на них пшеничные зерна, произнося благословение: «Плодитесь и множитесь». Иные разбрасывали мелкие монеты, которые подбирались нищими. У дверей синагоги жениха и невесту усаживали для краткого отдыха, а затем невесту уводили домой для переодевания. Поверх нарядного платья ей надевали широкий белый плащ, по своему покрою похожий на саван (Sargenes), а на голову и лицо набрасывали покрывало: жених, одетый в праздничный костюм, также имел на себе плащ с широкими рукавами и капюшоном. Это верхнее облачение должно было придать торжеству оттенок траура, дабы в день радости молодые вспомнили о дне смерти и о национальном трауре, о «печали Иерусалима». Затем начинается утренняя молитва; жених молится в переднем ряду у восточной стены, а при чтении Торы всходит на эстраду («бима», «алмемор») для прочтения отрывка из текста. По окончании молитвы раввин выходит со свитой на двор синагоги к дожидающейся там невесте, ведет ее в синагогу и ставит на эстраду по правую руку жениха. С обеих сторон новобрачных стоят родители и родные. Тут совершается акт обручения: жених надевает невесте на палец обручальное кольцо, раввин произносит свадебные благословения над чашей вина, из которой молодые отпивают по глотку, после чего жених бросает чашу об стену и разбивает ее. Этот обычай одни объясняют как знак траура, а другие как символ власти будущего хозяина. Затем начинается обратное шествие молодых со свитой и музыкой в дом родителей или в общественный свадебный зал. Здесь новобрачных, ничего не евших с утра, сажают за стол и подносят им яйца и куриное мясо, родные и гости пируют кругом под звуки музыки и шум веселых разговоров. Пиры, танцы и музыка в доме новобрачных продолжались и в следующие дни, обыкновенно в течение целой недели. Эти свадебные недели, оживлявшие всю общину, прогоняли обычную грусть и озабоченность еврейского квартала.

Семейная жизнь у евреев отличалась большей строгостью, чем у кого-либо из западных народов. Древний обычай многоженства совершенно упразднился в Европе не только вследствие запрета р. Гершома в X веке, но и в силу общих условий жизни. Только в мусульманских владениях Европы — в арабской Испании и Сицилии — бывали случаи многоженства среди восточных выходцев, но с переходом этих стран под власть христиан такие случаи становились все реже. На вступление во второй брак при жизни первой неразведенной жены требовалось разрешение короля, которое давалось по особо важным мотивам. Так, например, в 1393 г. арагонский король, Иоанн II разрешил известному раввину-философу Хасдаю Крескесу вторично жениться ввиду отсутствия у него потомства от первого брака[64]. Случаи внебрачного сожительства у евреев в Германии были очень редки. В еврейских кварталах редко встречались проститутки, которые в XIV и XV веке наполняли германские города (во Франкфурте-на-Майне насчитывалось в 1394 году около 800 проституток при десятитысячном населении; на церковные соборы в Констанце и Базеле таких женщин собралось до 1500 для надобностей безбрачного католического духовенства). Святость семейного очага оберегалась у евреев даже с чрезмерной строгостью, и «блудная женщина» (как называли и жену, случайно нарушившую супружескую верность) подвергалась тяжелым наказаниям. Так, эрфуртский раввин Яков Вейль наложил следующее покаяние на согрешившую замужнюю женщину: в течение года ходить ежедневно по три раза в синагогу и исповедоваться там перед женщинами «на немецком языке», чтобы все ее понимали; кроме того, грешница в течение покаянного срока не могла носить нарядную одежду и украшения, а должна была одеваться в черное, как во время траура, носить на голове старый платок вместо шляпки или нарядного чепца, и веревку вместо пояса; затем обязана была часто воздерживаться от мяса и вина и подвергать себя другим физическим лишениям. Из эротических стихотворений Иммануила Роми можно, однако, заключить, что в Италии семейные нравы были не так строги, как в Германии. В Испании чаще бывали случаи супружеской измены, в особенности сожительства евреев с христианками; такие случаи влекли за собой, помимо раввинской кары для евреев, наказание для обоих грешников по церковным законам. При общинном совете состояла особая комиссия для розыска «грехов» и всяких нарушений обычаев («беруре аверот») и для наложения кар на виновных.

Современные цензоры нравов очень жаловались на неискоренимую слабость еврейских женщин — страсть к нарядам. В Испании эта страсть развилась до размеров общественного бедствия. Богатые женщины появлялись публично в пестрых нарядах, украшенных золотом и драгоценностями, вызывая злобную зависть соседей-христиан. Погромы конца XIV и начала XV века обратили внимание властей и на эту причину юдофобии, и королевским декретом евреям было запрещено носить шелковые платья. Тем не менее женщины нарушали этот запрет. В беседе с представителями еврейского общества испанский король — как рассказывает летописец — жаловался на склонность евреев к излишествам в одежде. Депутаты ответили ему, что мужчины одеваются очень скромно, употребляя черные ткани, и только женщины, по слабости своего пола, позволяют себе некоторую роскошь в нарядах. Тогда король воскликнул: «В таком случае вы в своих черных костюмах похожи на осла угольщика, а ваши жены разряжены, как мул римского папы!» Увлечение нарядами замечалось и в Италии, где еврейские женщины подражали христианским щеголихам эпохи Ренессанса. Против этого не раз протестовали еврейские писатели и издавались строгие постановления на раввинских съездах. В Германии евреи одевались гораздо скромнее: мужчины часто носили особые традиционные костюмы, отличные от общепринятых у христиан. Но и здесь молодые женщины не всегда могли устоять против соблазна моды: носили разноцветные шелковые пояса с золотыми застежками, золотые цепи, нити жемчуга на шее, расшитые золотом чепцы и т.п. Впрочем, эти наряды обыкновенно надевались в праздничные и торжественные дни, протекавшие в пределах еврейского квартала. Вне его стен, в христианском городе, евреям и еврейкам нередко приходилось носить отличительный знак, если отличия не было в самом покрое одежды; но от ношения навязанного церковью Каинова знака евреи во всех странах, как известно, всячески уклонялись.

Кроме описанных выше свадебных торжеств, публичные увеселения допускались в праздничные дни, в пределах религиозного ритуала и порой в связи с ним. Полупраздник Пурим представлял собой еврейский карнавал. В этот день дозволялось пить, веселиться и даже дурачиться. В раннее Средневековье весело совершался обряд сожжения деревянного чучела Гамана на площади перед синагогой; но потом христианские власти это запретили, резонно усматривая в такой церемонии протест против Гаманов из собственной среды, и евреям пришлось ограничиваться «битьем Гамана» в иной символической форме: топаньем ногами и стуком с помощью разных орудий при упоминании имени Гамана во время чтения «Книги Эстер» в синагоге. В этот день разрешались обычно запрещенные маскарады и комические представления (Purim-Spiel) — зародыш будущего театра. Молодежь особенно веселилась в этот день, посылая друг другу сладости и собираясь на различные игры. В праздник Симхат-Тора увеселения сосредоточивались в синагоге, где старые и молодые, мужчины и женщины сопровождали кружное шествие («гакафот») вокруг «бимы» со свитками Торы в руках; малыши в это время ловили разбрасываемые фрукты и лакомства.

Домашних будничных развлечений было немного, да и те допускались с большим разбором. Осуждалась азартная игра в карты, развившаяся особенно после катастрофы «черной смерти» в Германии; тем не менее многие предавались карточной игре, и раввинам пришлось разрешить ее в полупраздничные дни («холгамоэд», «Ханука» и др.). Уважением пользовалась серьезная шахматная игра. Любимым развлечением было задавание загадок и шарад, в которых большей частью пользовались библейским и талмудическим материалом. Играли и в отыскивание библейских стихов: один прочитывал какой-нибудь библейский стих, а другой должен был привести на память стих, начинающийся последним словом прочитанной фразы. Эта игра была полезным упражнением в запоминании библейского текста, который многие могли тогда цитировать наизусть. Запрещенным развлечением считалось посещение цирков и театров. Цирковые и театральные зрелища были запрещены еще в древности ввиду их связи с греко-римским языческим культом, а средневековым раввинам (как позже английским пуританам) такие зрелища казались просто школой разврата, легкомыслия и безделия. Однако в следующие столетия еврейство создало свой народный театр, где ставились пьесы религиозно-нравственного или исторического содержания («Продажа Иосифа братьями», «Гаман и Эстер» и т.п.).

§ 70. Воспитание и обучение

В жизни евреев всех стран воспитание и обучение юношества занимало центральное место; только методы и учебные программы разнообразились в зависимости от состояния умственной культуры в каждой стране. В общем можно сказать, что из двух центров Средневековья преобладало в испанско-провансальском стремление к сочетанию общего и специального образования, а в германско-французском — к специальному талмудическому знанию. До известного кризиса рационализма в начале XIV века это расхождение обозначалось довольно резко, но после кризиса германская система берет верх над испанской.

Общеобразовательная школа была только временным этапом в истории еврейской культуры, созданием эпохи Маймонида и арабско-еврейского ренессанса; она привилась только в Испании, Провансе и отчасти Италии XIII и XIV веков. Три писателя этой эпохи[65] дают программу школьного обучения, которая на высших своих ступенях мало отличается от программ тогдашних европейских университетов. Здесь установлен принцип совмещения специально-еврейского и общего образования, в порядке последовательности: еврейское предшествует общему. Обучение рекомендуется начинать очень рано, на 4-м году жизни, но подвигаться в нем медленно, ибо программа школы и позднейшего самообразования рассчитана на много лет. В первый год ребенок (речь идет только о мальчиках) изучает буквы еврейского алфавита с пунктуацией; научившись читать, он на второй год переходит сначала к механическому чтению Пятикнижия, а затем к объяснению библейского текста путем перевода каждого стиха на местный разговорный язык. В третий год изучается арамейский диалект перевода Торы («Таргум») для того, чтобы подготовить мальчика к пониманию языка Талмуда. По окончании Пятикнижия проходятся последовательно следующие отделы Библии: исторические книги («Первые пророки»), пророческие книги («Последние пророки») и Писания («Кетувим»). Параллельно преподаются чистописание и орфография. К тринадцатому году жизни завершается изучение Библии, после чего учащийся переходит к усвоению грамматики древнего языка по сочинениям Хаюджа, Ибн-Джанаха, Ибн-Эзры и Давида Кимхи. В то же время приступают к изучению избранных трактатов Талмуда при помощи комментария Раши, но без «Тосафот» и прочих казуистических комментариев, от которых автор одной из программ предостерегает учащих и учащихся, «ибо все эти новеллы и дополнения сочинены многими лицами по капризам своего ума и отнимают только время пустыми умствованиями, без пользы для главной цели Талмуда — объяснения заповедей и законов и установления практического вывода из галахических теорий». Для сокращения курса Талмуда рекомендуется «образцовое и несравненное» сочинение «Мишне Тора» Маймонида, где кодифицирован весь библейско-талмудический материал. Время, выигранное от сокращения талмудического курса, следует посвятить изучению морали по изречениям философов, собранным в популярных еврейских книгах того времени («Miwchar hapeninim», «Mussar haphilosophim»). На 18-м году жизни кончается школьный курс еврейских знаний, и юноша вступает в брак; но тут начинается курс общих знаний путем самообразования. Изучаются общие науки в порядке, приближающемся к средневековой классификации семи наук — тройки и четверки (trivium et quadrivium): медицина в связи с гигиеной для оберегания здоровья (по сочинениям Маймонида, Авиценны и др.), арифметика (по «Науке чисел» Ибн-Эзры), астрономия (по «Образу Земли» Авраама бен-Хия и «Алмагесту» Птоломея), логика (по Аристотелю и Аверроэсу), геометрия, музыка и физика (по Аристотелю). Третий и высший цикл наук, доступный лицам зрелого возраста, заключает в себе метафизику, теологию и философию (по сочинениям Аристотеля с комментарием Аверроэса), которые могут поглотить ум человека до самой смерти и приобщать его к созерцанию вечной истины.

Это стремление к идеальному, гармоническому воспитанию, которое должно создать тип совершенного человека, едва ли когда-либо осуществлялось на деле в полном объеме; то была программа для избранных, для единичных лиц. Но опыты проведения подобной программы, хотя бы в сокращенном виде, в школе и самообразовании, несомненно, делались в отдельных случаях. Удар, нанесенный рационализму и светскому образованию херемом 1304 года, был результатом разочарования в возможности гармонически сочетать науку с религией. Судьба евреев во всей Европе к концу Средневековья неумолимо разбивала светлые надежды гармонистов и энциклопедистов в области педагогики. Школу приходилось приспособлять к жестоким условиям борьбы за национальное существование, и в конце концов восторжествовала узкая и односторонняя, хотя и крайне интенсивная, германская система.

Эта система установилась в Северной Франции и Германии после оживления, внесенного в талмудическую науку классическими комментариями Раши и казуистикой тосафистов. В XIII веке здесь была выработана следующая школьная конституция. В каждой общине должна существовать «малая школа» (medraS katan) с семилетним курсом для мальчиков от 5 до 13 лет, а в больших общинах или местопребывании знаменитых раввинов — «большая школа» (medraš gadol, или высшая талмудическая иешива). Малая — т. е. начальная и средняя — школа состояла из многих классов, расположенных в разных помещениях для учащихся различных групп. Там полагалось в первые два года изучать еврейское чтение и Пятикнижие, в следующие два — книги Пророков и «Писаний», а в последние три года — легкие трактаты Талмуда. Оказавшиеся способными поступали в высшую школу.

В раввинской литературе сохранились сведения о порядке обучения в школах. Ввод ребенка в начальную школу был обставлен разными церемониями, которые обыкновенно приурочивались к новомесячию Нисан или к «празднику Торы» Шавуот, т. е. к началу летнего семестра. Мальчика, облаченного в молитвенную ризу («талет»), отец приводил в школу. Здесь учитель усаживал мальчика на скамью и показывал ему на таблице буквы алфавита, из которых слагались слова «Тора» и другие. Затем подносили медовый пряник с оттиснутыми библейскими стихами, вроде: «Сын человеческий, твое чрево съест это писание, которое даю тебе, и я съел, и оно было у меня во рту, сладкое как мед» (Иезек. 3, 3); подавалось также сваренное яйцо с подобными надписями. Надписи прочитывались и объяснялись мальчику, который затем съедал пряник или яйцо, что считалось средством для изощрения ума и укрепления памяти. По окончании этой церемонии мальчика водили к реке, так как проточная вода считалась символом Торы, причем произносилось благословение: «Пусть источники твои прорвутся наружу и потекут на улицах широкими ручьями» (Притчи 5,16). После праздника начиналось правильное посещение школы, в которой мальчик отныне проводил целые дни, с раннего утра до вечера.

Быстро усваивалась учениками начальная грамота: еврейская азбука и чтение по складам, и тогда приступали прямо к чтению Пятикнижия. Начинали с третьей книги, жреческого кодекса «Ваикра», несмотря на то что по своему содержанию она была самой трудной для усвоения и менее приятной, чем первые книги с их увлекательными историческими рассказами. Тут действовала слепая традиция: нужно начинать с сакраментальной части Торы. Это делалось еще потому, что с этой части начинались субботние чтения в синагогах с весны каждого года, а прохождение Пятикнижия в школе учитель старался согласовать с порядком субботних чтений в синагоге для того, чтобы дети могли сознательно прослушать публичное чтение данных глав. Так учение сочетал ось с богослужением. В школе библейский текст переводился на разговорный язык. Таким же образом переводились и молитвы. До десятилетнего возраста ученики проходили Библию и усваивали язык арамейского Таргума как подготовку к Талмуду. Затем приступали к изучению Мишны и более легких трактатов Гемары и, наконец, переходили к трактатам, требующим большего умственного напряжения. Если мальчик оказывался неспособным к усвоению Талмуда, учитель обязан был заявить отцу об этом и предложить ему взять сына из школы, чтобы не задерживать развитие других учеников.

К моменту религиозного совершеннолетия, тринадцатому году, мальчик обыкновенно кончал курс среднего образования, и тогда для способнейших наступала пора высшего талмудического образования в раввинских академиях, «иешивах». Начиналось странствование юноши, «бахура», по тем городам, где жил и учил какой-либо знаменитый раввин. Вдали от родных, большей частью материально не обеспеченные, юные иешиботники жили при поддержке той общины, где они учились, получая квартиру и стол в домах зажиточных людей бесплатно или за малую плату. В талмудических академиях практиковалась комбинированная система лекций и практических занятий. Учитель-ректор, «рош-иешива», читал текст Талмуда, разбирался в его сложных рассуждениях и казуистических к ним комментариях, высказывал свое мнение или устанавливал какой-нибудь вывод; слушатели ставили учителю вопросы, пускаясь сами в диалектические прения, учитель возражал, и горячая дискуссия оживляла аудиторию. Больше всего ценились два качества в талмудисте: эрудиция и диалектическое остроумие (bekiut и charifut), хорошая память и быстрая сообразительность. Солидные раввины более ценили эрудицию, начитанность в огромной талмудической письменности, но иные любили казуистический перец («пилпул»), который изощрял ум, но не прибавлял знания. Вне лекционных часов студенты занимались в иешиве целые дни и вечера, с перерывом только для молитвы и обеда; многие периодически, раз или два в неделю, занимались всю ночь, не ложась спать, во исполнение завета «Учи Тору днем и ночью». Среди учащихся попадались и женатые люди, оставлявшие свои семьи, чтобы отдаваться науке; они назывались «перушим» (разлученные с семьями). Талмудические «иешивы» помещались обыкновенно в особых зданиях, при которых иногда встречалось общежитие для группы учащихся; но часто иешива помещалась при синагоге или в доме раввина-ректора. В самой академии изучался только курс Талмуда и раввинского законоведения; Библия очень редко изучалась, а «посторонним наукам» — грамматике, математике, религиозной философии — вовсе не было места в стенах иешивы. В Германии такие вольные науки могли изучаться только вне академии; книги иноязычные туда не допускались.

Воспитание девушек резко отличалось от воспитания юношей. Тут заботились только о подготовке благочестивой женщины и хорошей хозяйки. Девочек обучали только чтению молитв. Только в виде исключения встречались женщины, которые путем самообразования приобретали солидные познания в библейской и даже талмудической письменности: то были преимущественно жены или дочери раввинов, слывшие феноменами в свое время. Обыкновенно женщины умели только читать по-еврейски, но, не зная древнееврейского языка, не понимали содержания читаемых молитв; поэтому раввины разрешали им молиться на местном разговорном языке, и необходимые для женщины молитвы переводились на этот язык. Это, впрочем, не мешало женщине быть крайне набожной и строго соблюдать бесчисленные законы, регулировавшие домашний быт, как законы о пище, субботе, праздниках и т.п. Сама малообразованная, женщина выше всего ценила ученость, благоговела перед ученым мужем, братом или сыном, так как при религиозном характере еврейской науки ученость отождествлялась со святостью, а критически относиться к талмудической науке женщина по своему неведению не могла.

Вообще культ знания был очень силен в еврействе того времени. Счастливыми считались обладатели большого количества книг, которые в Средние века, до изобретения книгопечатания, имелись только в рукописных копиях и стоили очень дорого. К таким счастливцам постоянно обращались соседи с просьбой одолжить книгу для пользования, и подобные одолжения считались нравственной обязанностью. Провансальский писатель, знаменитый переводчик Иегуда Ибн-Тиббон пишет в завещании своему сыну (конец XII века): «Я приобрел много книг и дал тебе возможность заниматься, не прибегая к одолжению книг у других. Тебе не приходится метаться в поисках нужной книги, как большинству учащихся, которые ищут и часто не находят. Напротив, ты имеешь возможность одалживать другим книги по всем отраслям знания... И впредь если к тебе обратятся с такими просьбами, не отвечай никогда: нет, ибо есть люди, которые не в состоянии покупать книги; только старайся обеспечить себя, что книга будет возвращена». В завещании даются подробные правила ухода за библиотекой, как хранить книги, держать их в порядке в шкафах, составлять им систематическую опись. Книжное знание часто являлось страстью и спортом в еврейском обществе. Умственный аристократизм проявлялся здесь и в положительных, и в отрицательных своих формах. Древнее презрение к «амгаарецу», простолюдину, глубоко таилось в избранном обществе. Классовое деление на богатых и бедных не было столь резко, как деление на образованных и необразованных.

§ 71. Нравы и нравоучительная литература

Из еврейской нравоучительной литературы Средних веков можно узнать многое об укоренившихся в народе обычаях, верованиях и нравах, а также о требованиях, которые в этой области предъявлялись народу его духовными вождями. Здесь отражаются быт идеальный и быт действительный, высшие религиозно-нравственные представления и такие народные поверия с соответствующими обычаями, которые имеют весьма мало общего с религией и моралью.

Мы уже видели эту смесь разнородных представлений в библии германско-еврейской морали «Книге благочестивых», характерной для эпохи крестовых походов. Остается еще дополнить картину нравов на основании позднейших однородных произведений в различных странах.

В вековечной борьбе между социальными классами моралисты того времени обыкновенно становятся на сторону бедных против богатых. В Испании, Провансе и Италии писатели обличают богачей с их показной роскошью и вечной погоней за наживой. Соломон Алами считает еврейских откупщиков и финансистов, которые корчили из себя испанских грандов, виновниками всех бед, постигших евреев в Испании. Итальянский поэт Иммануил Роми в своем «Аде и Рае» отводит место в аду богачу, который нажил деньги неправдой, строил себе высокие хоромы, пировал и веселился, был глух к мольбам бедняков, вдов и сирот; ангелы-палачи из ада переносят этого грешника в его дом в городе Анконе, и там он видит, как его вдова вместе со своим новым мужем наслаждаются нажитым им добром, за которое он сам теперь жарится в аду. Здесь характерны оттенки: испанский богач, откупщик или банкир, близкий к государственным властям, вызывает зависть своей показной роскошью, нарядами своей семьи, выездами в роскошных каретах; итальянский богач, наживший деньги частными кредитными операциями (откупщики и официальные финансовые агенты из евреев встречались очень редко в Италии), живет в свое удовольствие в пределах своей общины, не пролезая в христианскую аристократию, и его укоряют только за сибаритство и бесчувствие к чужой нужде. На третьей ступени стоит богач в Германии: вне еврейского квартала он такой же «презренный еврей», как все прочие; с властью и христианским обществом он имеет только деловые сношения, а среди своих он ведет скромную жизнь, поскольку весь строй жизни в Германии скромнее, чем на юге; он стоит ближе к народной массе и потому отзывчивее, чувствительнее к ее нуждам. Здесь строгому моралисту приходится говорить только о формах благотворительности. В «Книге благочестивых» часто упоминается о «габае-цедака», заведующих благотворительной кассой, и о способах помощи бедным. Многие почтенные люди, впавшие в бедность, пользовались общественной помощью тайно, ибо стыдились брать пособие открыто. По этому поводу «габаи» имели часто неприятности при отчетах в собраниях общины, так как не хотели называть имена некоторых получивших пособие, — и моралист говорит: «Пусть лучше терпит от напрасных подозрений габай, чем допустить смущение бедного получателя пособия». Указываются трогательные примеры ученых, которые, очутившись на чужбине в бедственном положении, не говорили о своем ученом звании и получали мелкое пособие наравне со всеми бедняками; когда одного из них спросили, почему он не предупредил общину о своем звании, он ответил: тогда мне дали бы больше за мою Тору, а я не хочу, чтобы мне платили за нее. Осуждались показная благотворительность или подаяние с целью умилостивить Бога. «Пусть не думает человек, неправедно присвоивший деньги ближнего, что ему простится грех, если он эти деньги пожертвует в пользу бедных. Лучше ничего не грабить и мало жертвовать, чем хотя бы немного грабить и много жертвовать». При всем уважении к ученым моралисты не советуют им отвлекаться от занятий, дающих им заработок. «Неразумно поступает тот (сельский хозяин), кто занимается наукой во время жатвы или сбора винограда. Лучше было бы ему раньше заниматься делом, а потом Торой».

Популярные книги XV века «Пути праведных» и «Sittenbuch» характеризуют идеалы германско-еврейских моралистов той эпохи. Скромность, умеренность, честность и правдивость — таковы основные начала этой морали. Всякая чрезмерная любовь вредна: родители, слишком любящие своих детей, балуют их, воспитывают без дисциплины и толкают на дурной путь; чрезмерная любовь к деньгам толкает на преступления, эксплуатацию и обман. Любовь к людям не только благородна, но и выгодна, ибо если человек любит других, другие будут любить его и помогать ему; каждый человек должен стремиться к тому, чтобы «он был более полезен другим, чем другие ему». Нельзя требовать от наемного рабочего, чтобы он работал сверх сил; даже с иноверными слугами следует обращаться мягко и терпеливо выслушивать их требования. Абсолютная честность и правдивость в сношениях с людьми обязательны, особенно в деловых сношениях с иноверцем: нельзя пользоваться его ошибкой при купле-продаже, ибо обида иноверца есть оскорбление еврейской религии, которая будет опорочена пороками ее последователей: это — «оскорбление Бога» (chilul hasem). Правдивость нужна не только внешняя, но и внутренняя: нельзя делать тайно то, о чем человек стыдился бы рассказать другим. По этому поводу рассказан следующий анекдот. Один большой грешник решил покаяться и обратился к мудрецу с такой просьбой: я до сих пор не исполнял ни одной Божьей заповеди и не обещаюсь впредь соблюдать все заповеди, но одну заповедь я готов соблюдать по вашему указанию. Мудрец ответил: не лги, а всегда говори правду, и тебе простятся все грехи. Кающийся обещал и ушел. По дороге он увидел дом разврата. Оглядевшись кругом и видя, что никого нет, он подумал, не зайти ли в это знакомое ему место; но тут же вспомнил свое обещание и сказал себе: ведь я обещал не лгать, а если кто-либо встретил бы меня в этом доме и спросил бы, что я тут делаю, я должен был ему солгать, — следовательно, нельзя мне зайти в этот дом. В дальнейшем он при всяком искушении ловил себя на мысли, что совершить дурное дело значило бы обречь себя на неизбежное лганье, и мало-помалу он стал честным человеком потому, что решил быть правдивым.

Интимные советы, касающиеся здоровья тела и души, давались в предсмертных завещаниях (Zawaot), обращенных к членам семьи. Из них известны относящиеся к XIV веку завещания германо-испанского раввина Ашера б. Иехиеля, или Роша, его сыновей р. Иегуды и р. Якова, автора кодекса «Турим», и майнцского раввина Элиезера Галеви. Все завещатели стараются внушить детям, чтобы они соблюдали крайнюю умеренность в удовлетворении физических потребностей, так как этим обусловливается высокое развитие души. «Прошу, — пишет майнцский раввин, — чтобы мои сыновья и дочери исполняли следующее: посещать утром и вечером молитвенный дом и быть очень аккуратными в молитвах; после молитвы заниматься хоть недолго изучением Торы, чтением псалмов или добрыми делами; честно и по совести торговать с людьми, даже с иноверцами; быть внимательными и ласковыми к людям, обращающимся с просьбой; не говорить лишнего и тем избавиться от злословия, лжи и пустой болтовни; давать десятину (в пользу бедных) аккуратно, не отказывать ни одному бедняку и помочь ему хоть малым... Жены должны уважать и слушать мужей, а мужья должны любить и ценить своих жен и не гневаться на них... Пусть мои сыновья и дочери стараются по возможности жить в городе, где есть еврейская община, для того, чтобы их дети усваивали себе еврейские обычаи. Пусть обучают своих детей Торе, хотя бы для этого им пришлось ходить по домам за подаянием, и пусть оберегают детей от безделия... Дети мои, едите и пейте только в меру надобности и не тратьте на это слишком много денег. Не гоняйтесь за деньгами и богатством, а довольствуйтесь своей долей и тем, что вы можете покрыть расходы хотя бы на половину потребностей, как советовали наши мудрецы. Но приучайтесь и приучайте сыновей и дочерей одеваться красиво и чисто... Поддерживайте чистоту в своем доме, как я сам об этом заботился, ибо всякие вредители и болезни заводятся в грязных домах». «Еда для человека — что масло для свечи: если масла в меру — фитиль горит, если мало — гаснет, если слишком много — еще скорее гаснет... Играть для выигрыша денег нельзя, так как это простой грабеж».

В Испании моралисты излагали свои поучения в систематических трудах. В начале XIV века был составлен обширный компендиум морали под названием «Светильник» («Menorat ha’maor»), в котором Исаак Абоав I[66] хотел создать такой же свод Агады, какой создал Маймонид для талмудической Галахи. В семи отделах книги («семь ламп светильника») все заповеди нравственности изложены в изречениях, притчах и легендах Талмуда и Мидраша, так что книга действительно может для практических целей заменять свои древние источники, где все нагромождено без системы и плана. Свойственная сефардам способность систематизации дала и здесь блестящий результат. В позднейшие века ашкеназы сделали эту книгу доступной для широких масс, переведя ее на немецко-еврейский язык. И действительно, по своему настроению составитель стоит ближе к германским, чем к испанским моралистам: его склонность к аскетической морали сближает его с творцами «Книги благочестивых».

Наряду с этой популярной письменностью существовала в Испании и Провансе философско-моралистическая литература для интеллигенции. Люди с философским образованием, черпавшие свои идеи из книг Аристотеля, Аверроэса и Маймонида, могли оттуда же черпать материал для психологического обоснования нравственности как «гигиены тела и души». Из сентенций греческих, индийских и арабских мудрецов в сочетании с «божественной мудростью» Библии строилась универсальная житейская философия. Эти сентенции и афоризмы, которые полагалось знать каждому образованному человеку, распространялись в особых систематических сборниках под названиями «Мораль философов» и «Отборные жемчужины» («Mussar ha’philosophim», «Miwchar ha’penimim»). Часто они вплетались в анекдотические или дидактические рассказы вроде «Книги утех» («Sefer SaaSuim») барселонского врача Иосифа Забари или сочинения другого барселонца Авраама бен-Хисдая «Принц и дервиш» («Ben ha’melech weha’nazir»). Последняя книга, составленная в XIII веке, представляла собой переработку индийской дидактической повести, обошедшей в разных версиях всю Европу под именем «Варлаам и Иосафат» и воспринявшей эллинские, арабские и христианские элементы. В образованном обществе считалось признаком хорошего тона цитировать наизусть такие изречения или анекдоты, в которых остроумная форма ценилась не менее, чем поучительное содержание. Следующие примеры из богатой коллекции таких ходячих сентенций могут характеризовать миросозерцание, наклонности и вкусы тогдашней философствующей интеллигенции:

«Мудреца спросили: каким образом ты добился больших знаний, чем твои товарищи? Он ответил: потому что я израсходовал на масло (для лампы при вечерних занятиях) больше, чем они на вино». — «Человек мудр, пока он ищет знания, но становится глупым, когда думает, что постиг все знание». — «Почему ученые чаще стучатся и двери богачей, чем богачи в двери ученых? Потому что ученые понимают значение богатства, но богачи не понимают значения науки». — «Обучай незнающего и сам учись у более знающего, тогда ты узнаешь то, чего раньше не знал, и запомнишь то, что знал». — «Дурак винит в своей неудаче других, умный — себя самого, благочестивый — ни себя, ни других (полагаясь на Божью волю)». — «Богатство души лучше богатства кармана». — «Оказывай помощь и достойным и недостойным, ибо если кто-либо недостоин твоей помощи, то ты достоин, оказывать ее». — «Спросили мудреца, кому он особенно благодарен. Он ответил: тому, который мне сделал добро, и тому, которому я сделал добро». — «Переданный тебе секрет должен быть у тебя в плену, но если ты его выдал, ты у него в плену». — «Ты можешь только один раз раскаяться в том, что помолчал, но много раз тебе придется каяться в том, что говорил». — «Мудрец сказал: удивляюсь тем, которые покупают рабов за деньги и не покупают (не привязывают к себе) свободных людей благодеяниями». — «Избегай частых визитов к друзьям, ибо это причина охлаждения: ведь частый дождь надоедает, а когда дожди редки — молятся, чтобы они появились». — «Если люди хвалят тебя не по заслугам, тужи, а не радуйся». — «Не полагайся на человека, хвалящего тебя за хорошие качества, которых в тебе нет». — «В следующих случаях человек должен винить себя за возможные неприятности: кто явился на обед без приглашения, кто распоряжается в чужом доме при хозяине, кто добивается уважения от врага, кто врывается непрошено в чужую беседу, кто занимает место не по чину и кто рассказывает тому, который не хочет слушать». — «Кто наихудший из людей? Тот, кто считает себя наилучшим». — «Я ем для того, чтобы жить, а не живу для того, чтобы есть». — «Остерегайтесь есть мясо и не превращайте свой желудок в место погребения скота». — «Знание делает тебя господином обстоятельств, а страсть — рабом обстоятельств». — «Готовься к загробному миру, как если бы тебе предстояло завтра умереть; готовься к здешней жизни, как если бы тебе предстояло вечно жить». — «Какую правду нельзя сказать? Хвалить самого себя».

Много ума и житейского опыта было в таких сентенциях, которые до того перерабатывались в процессе распространения, что могли считаться продуктом коллективного творчества. Народ, некогда создавший «Соломоновы притчи» и «Мудрость Бен-Сиры», мог по-своему воспринять и переработать этическую мудрость других народов. Этические образцы стояли, конечно, выше действительной морали, но и по ним можно судить об умонастроении тех, которые в своих писаниях и устных проповедях выдвигали высокие идеалы нравственности, различные по форме, но однородные по существу во всех странах диаспоры, от Испании до Германии.

Примечания

1

Третий Латеранский собор 1179 года запретил, как известно, такие сделки христианам, которых, однако, и после того религия не удерживала от ссудных операций (итальянские «ломбарды» и банки).

2

Речь эта сохранилась в сочинении р. Меира, под именем «Milchemet mizwa», содержащем диалог между евреем и христианином и другие богословские рассуждения. Она воспроизведена по манускрипту Пармской библиотеки в труде Ренана и Нейбауэра «Les rabbins français».

3

Эта катастрофа отмечена только в короткой записи еврейской хроники «Шевет Иегуда» (в приложении, с неправильной датой: 1219 г.), но яснее о ней говорится в послании папы Григория, начинающемся словами: «Lacrimabilem Judaeorum recepimus quaestionem».

4

Большей частью эти книги писались в форме диалогов между христианином и евреем. Популярны были книги монаха Рупперта «Annulus seu Dialogus christiani et judaei de fidei sacramentis» и Петра из Блуа «Liber contra perfidiam judaeorum». В XIII веке такие полемические руководства писались иногда и на народном французском языке

5

В Тулузу была отправлена особая реквизиционная комиссия, во главе которой стоял известный Гильом де-Ногаре (Nogaret), ближайший советник короля, исполнитель самых позорных его деяний — нападения на папу Бонифация и ограбления рыцарского ордена тамплиеров.

6

Следует заметить, что евреи были не единственной группой населения во Франции, которая испытала такую участь. Кроме тамплиеров, которых Филипп IV разгромил для получения их огромных богатств (среди членов этого рыцарского ордена было немало банкиров, дававших взаймы деньги королям и папам), во Франции была еще одна группа населения, близкая к евреям по своей экономической роли и подвергшаяся той же участи. То были итальянские купцы и менялы, известные под именем «ломбардцев» и занимавшиеся также отдачей денег в рост. В XIII веке ломбардцы могли заниматься своей профессией при условии уплаты в королевскую казну определенной суммы с каждой кредитной сделки. По временам и они подвергались внезапным экспроприациям. В 1277 г. все ломбардцы, жившие во Франции, были арестованы «in persona et rebus»; то же повторилось в 1291 году, при Филиппе Красивом. В 1311 г., спустя пять лет после изгнания евреев, король издал приказ о массовом изгнании ломбардцев, которые «поедают население своим ростовщичеством и портят курс нашей монеты». Должники изгнанников обязывались уплатить проценты с долгов королевским комиссарам. Позже и ломбардцев вернули во Францию.

7

Такие заемные письма («Setarot») писались обыкновенно по-еврейски с латинским переводом, а иногда только на латинском или на французском языке нормандского диалекта.

8

Грец (Geschichte VII, Note 11) приводит этот акт в связь с эпизодом, о котором рассказано в приложении к летописи английского хрониста Флоренца из Ворчестера: в 1275 г. один доминиканский монах, «прекрасный проповедник, сведущий в еврейском языке», Роберт де Реддинге, отпал от церкви, принял иудейство, женился на еврейке и стал именоваться Хаггай. Об этом событии упоминается и в хронографии «Schevet Jehuda» (№ 20), но там оно отнесено к Франции вместо Англии и не отмечено датой. В неопределенной форме это известие повторено в поэтической хронике Самуила Ускве («Consoacaos»). На основе этих смутных известий Грец строит предположение, что отпадение монаха, взволновавшее королеву-мать Элеонору и духовенство, послужило одним из главных поводов к изгнанию евреев из Англии спустя 15 лет. Заслуга Греца состоит в том, что он отчасти выяснил этот темный эпизод путем сопоставления различных показаний, но отвести эпизоду такое важное место нам кажется рискованным. Изгнание было подготовлено всей предыдущей историей английских евреев и, в сущности, явилось ответом на стремление самих евреев к эмиграции из страны неволи, как указано выше в тексте.

9

На основании гадательных исчислений Грец определил число евреев в Кастилии конца XIII века в 850 000, между тем как Исид Лэб (Loeb) установил цифру в 234 000 человек. По-видимому, эта последняя цифра ближе к действительности. Надо помнить, что значительное еврейское население сосредоточивалось еще в Арагонии и других частях Пиренейского полуострова.

10

Из официальных актов видно, что евреи владели фермами (alquerias), садами и виноградниками, торговали хлебом, маслом, сыром, сукном и всяческими товарами, «отпускаемыми на вес и меру», а также скотом. Они владели кораблями и занимались морским транспортом между гаванями Испании и Марокко. Однако часто евреям, в силу местных законов или «фуэрос», запрещалось торговать съестными припасами и некоторыми другими товарами. Встречаются сведения о еврейских ремесленных заведениях.

11

«Aljama» происходит от арабского слова «al-djamaa», употреблявшегося для обозначения еврейской общины или общинного совета в форме «d атаа al-jehud». Воспринятое испанцами, это слово произносилось ими по кастильскому произношению звука j — алхама. Это видно из одного декрета Якова I от 1263 года, где оно приводится в латинской транскрипции в форме «alhamia».

12

Даю, чтобы ты дал (т.е. «ты — мне, я — тебе»).

13

Из королевских актов видно, что в 1285 г. евреи платили королю Педро III налог в размере 12,5% с доходов от капитала, земель и от всякой прибыли. От тяжелых налогов общины так обеднели, что вынуждены были брать деньги взаймы у христиан на большие проценты. Барселонский раввин Рашба писал в то время, что «часто и урожай от самых лучших полей недостаточен для уплаты королевской подати».

14

Проникшие из Испании во Францию списки сочинений Аристотеля и его комментаторов вызвали брожение в умах, и церковные власти пытались наложить на них запрет: «Non legantur libri Aristotelis de metaphysica et naturali philosophia».

15

Жалобы на сожительство евреев с христианами в Арагонии, наказуемое в силу церковных канонов, встречаются и в официальных актах времени Якова I

16

«Книга Познания» в Кодексе Маймонида.

17

В испанских актах он именуется magister in lege hebraica Salomon d’en Abraham d’en Adret.

18

Взгляды Абба-Мари изложены в его полемических статьях и письмах, собранных в книге «Дар рвения» («Minchat Kenaot»), где помещена переписка между участниками борьбы 1303-1305 гг.

19

Херем напечатан полностью в Респонсах Рашбы (№№ 415 и 417) с подписями Рашбы и еще 36 нотаблей Барселоны, а циркуляр (в «Minchat Kenaot», № 81) имеет под собой лишь 12 подписей вместе с подписью Рашбы.

20

Как в развитии схоластической теологии, можно и в области теософии установить параллель между тогдашней еврейской и христианской мыслью. В XIII веке параллельно доминиканскому интеллектуализму Томаса Аквината развилась францисканская мистика Бонавентуры.

21

До последнего времени его отождествляли с другим Тодросом Абулафией (бен-Иегуда), который состоял финансовым чиновником при дворе кастильских королей Альфонса X и Санчо IV и был замешан в восстании Санчо против отца (см. выше § 9). Но новейшие исследования опровергли тождество этих лиц. Следовательно, и открытый недавно в рукописи обширный сборник стихотворений «Сад притчей и загадок» (Gan ha’mesalim weha’chidot) принадлежит перу не каббалиста, а политика Тодроса бен-Иегуды.

22

Название и отчасти содержание одной из этих книг — «Семь путей Торы» (Scheva netivot ha’ tora) напоминают знаменитую книгу современника, христианского мистика Бонавентуры: «De septem gradibus contemplationis», с которой Абулафия, может быть, успел познакомиться. Из других сочинений Абулафии опубликованы целиком или в отрывках «Sefer ha’ot», «Chaje ha’olam ha’ba» и «Imre Schefer». См. Библиографию.

23

По вопросу о том, был ли Моисей де Леон автором или только составителем и редактором «Зогара», мы склоняемся ко второму мнению. Оригиналы ный и местами очень красивый апокалиптический стиль «Зогара», в связи с его арамейским языком и всеми приемами древних Мидрашим, свидетельствует о том, что остов книги принадлежит Востоку, а не Западу. Нет ничего невероятного в том, что полукаббалист Рамбан, прибывший около 1268 г. в Палестину, собирал там остатки древних мидрашистских рукописей и пересылал их в Испанию. То же мог делать и Авраам Абулафия во время своих скитаний по свету. Эти фрагменты обращались некоторое время в списках в кружках «посвященных», а затем Моисей де Леон собрал их и обработал на языке оригиналов, арамейском, вплетая в тексты идеи новой каббалы. Все данные, собранные Грецом в приложении XII к 7 тому его «Истории», не дают еще основания к обвинению Моисея де Леона в фальсификации, а свидетельствуют только об употреблении в данном случае обычных приемов псевдоэпиграфии.

24

Старинная германская хроника сообщает, что еще в 1221 г. в Эрфурте было убито фризскими купцами и местными христианами 26 евреев, «вследствие возникшего бунта» (orta seditione). Из синагогальных записей и элегий можно заключить, что «бунт» имел связь с ритуальным процессом. Автор одной элегии, Соломон б. Авраам, протестует против гнусного обвинения в замечательных словах: «Они (христиане) лгут, говоря, что мы едим человека (убитого христианина). Нет, они нас едят, пожирают плоть нашу и пьют кровь». Однако до сих пор согласование обоих источников еще не достигнуто, и эрфуртская катастрофа остается неясной.

25

Темная масса принимала, по-видимому, за кровь красные пятна, появляющиеся на залежалых церковных просфорах вследствие образующихся там красящих микробов, как выяснено в новейшее время химическим исследованием.

26

По поводу резни Риндфлейша, о которой сохранились краткие сведения в немецких летописях (собраны в «Fontes rerum germanicarum», ed. Böhmer), сочинено несколько элегий, из которых самой замечательной является иеремиада Моисея Гакогена.

27

В раввинской деловой переписке («Респонсы») того времени встречаются суждения и решения по делам о раскладке податей, о взаимоотношениях общин, плательщиков и властей

28

Франкфуртский погром 1241 года (см. выше, § 21), соответствующего 5001 году еврейской эры.

29

Намеки на погромы от 50-х до 80-х годов XIII века.

30

Первое аутодафе в Париже совершилось в 1242 г., и дата 1244 либо ошибочна, либо относится к одному из следующих актов сожжения книг.

31

Фарадж бен-Салем или Фарагутиз Сицилии был одним из ученейших еврейских медиков того времени. По поручению Карла Анжуйского он переводил медицинские сочинения с арабского языка на латинский.

32

Фраза в Вавилонском Талмуде (Berachot, 18).

33

В таком именно виде представляется нам процесс возникновения первой конституции польского еврейства — грамоты Болеслава Калишского. Это был своего рода «чартер», данный вновь поселившимся евреям для урегулирования будущего их положения, которое намечалось в формах западных образцов. Трудно допустить, чтобы в этот период ранней колонизации преобладали в экономической деятельности евреев кредитные операции, так детально регламентированные в грамоте Болеслава: ведь даже в следующие века польские евреи больше занимались товарной торговлей, земельными арендами и откупами податей, чем ссудой денег на проценты. Хартия Болеслава была просто скопирована, с некоторыми изменениями, с готовых образцов, бывших тогда в ходу в соседних государствах: австрийского статута герцога Фридриха (1244), австро-богемского статута Оттокара (1254), а может быть, и венгерской грамоты Белы IV (1251). Еврейские выходцы из германо-австрийских земель естественно желали обеспечить за собой тамошний jus judaicum, как немцы свой jus teutonicum, и добились у Болеслава хартии по готовому образцу. Во вступлении к болеславской грамоте говорится именно о евреях, «водворившихся в наших владениях».

34

«Свирепствовала ли чума и валила тысячи людей, случалось ли землетрясение — за все сжигали еврейскую массу» (выражение хрониста Фабриция).

35

Современный писатель Самуил Царца рассказывает об этом: «Святая община толедская, корона Израиля, потеряла за два месяца больше десяти тысяч человек, умерших от голода, нужды и горя во время осады города доном Генрихом. Мучимые голодом, осажденные грызли пергамент священных книг, глотали кожу и шерсть. Многие бросались из города в неприятельский лагерь, желая лучше умереть от меча, чем от голода...».

36

Тогдашний испанский летописец Айала, очевидец этих событий, признается в своей «Хронике царствования Генриха III», что толпа действовала не столько под влиянием религиозного фанатизма, сколько из желания грабить чужое богатство.

37

В актах марсельского архива той эпохи очень часто встречаются иски кредиторов-христиан к евреям, получавшим от них ссуды под значительные проценты.

38

Из разгромленных эльзасских общин названы в актах Руфах, Энзисгейм, Мюльгаузен. В архиве города Руфах сохранилась запись: «В 1338 г. от Р. X., в день обращения св. Павла, здесь были перебиты все евреи».

39

«В 1337 году, на другой день по словам Св. Михаила, здесь были перебиты евреи и сожжен город; здесь нашли Божье тело, что видели женщины и мужчины, и здесь начали строить дом Божий».

40

Евреи-ремесленники могли, по германским законам, работать только в еврейских кварталах и для своих соплеменников, для христиан же они работали в исключительных случаях, в обход закона. В некоторых местах евреи владели мельницами и виноградниками и вели торговлю вином, но большей частью им предоставлялась только мелкая разносная торговля готовым платьем, пряностями, птицей, а состоятельным людям — отдача денег в рост. В статуте Мюнхенского магистрата от 1400 г. прямо сказано: «Евреи не имеют права заниматься чем бы то ни было, кроме ссуды денег на проценты, ибо это их дело!»

41

«Et kol hatelaa» в иомкипурской литургии «минха», по богемскому обряду.

42

«Я на турок ходил, и Табор окружил, а иудеев своих раньше сжечь повелел».

43

В XIII веке «Юденмейстерами» назывались те члены христианского городского совета, которые назначались для контроля местной еврейской общины и сбора городских налогов с нее. В Кельне для этой цели назначались ежегодно два «Юденмейстера» из членов городского совета. Но с XIV века это звание иногда носили и главари еврейской общины или раввины.

44

Автор цитирует «la’meSumadim», вместо обычного «la’amalsinim». По-видимому, в этой форме тогда читалась известная молитва против «минеев».

45

Этот опыт религиозных фанатиков XV века повторили расовые фанатики из лагеря Гитлера в Германии XX века, в форме «ордонанса», известного под именем «Нюрнбергские законы». Отличие лишь в том, что, так как обращение в расу невозможно, германские евреи обречены на вымирание или выселение.

46

В именах главных участников диспута существует разноречие между еврейскими и нееврейскими источниками. В официальном латинском отчете о диспуте фигурирует некий рабби Феррер как главный оратор со стороны евреев, между тем как еврейский источник («Шевет Иегуда») выставляет Видаля Бенвенисте как наиболее активного участника. На этой почве делались исследователями различные комбинации.

47

Хроника «Шевет Иегуда», № 40 (в сокращенной передаче).

48

В официальном протоколе диспута монахи превратили эту декларацию в акт отречения делегатов от «мерзостей Талмуда» под влиянием христианских речей!

49

В уставе, написанном на испанско-еврейском языке, употребляется термин «Кагал» вместо обычного в прежние века арабско-испанского термина Aljama, очевидно вышедшего из употребления.

50

Книги «На’kana» и «Ha’pelia» впервые напечатаны в хасидских типографиях конца XVIII века в полном объеме (Корец и Порецк, 1784 г.).

51

Это «Кемадеро» было украшено на четырех своих углах статуями пророков, которые были подарены богатым жителем Севильи, Мессой. Впоследствии, как рассказывают, сам жертвователь был сожжен на украшенном им «Кемадеро», ибо оказался иудействующим марраном.

52

Длинный эдикт приводится здесь с сокращениями.

53

Различные летописцы и историки разно вычисляют количество изгнанников. Наиболее близкой к действительности следует считать цифру, выведенную на основании сложных вычислений Исидором Лэбом (ок. 200 000). Это число не должно показаться малым, если принять во внимание, что в Испании еще оставалось приблизительно столько же марранов, из коих многие бежали впоследствии.

54

За три года до изгнания евреев из Испании и за десять лет до изгнания из Португалии большая еврейская община Лиссабона считала свое положение настолько прочным, что обзавелась своей типографией, одной из первых после изобретения книгопечатания. От 1489 до 1492 года типография выпустила несколько крупных книг (Библия с комментариями и др.).

55

Этот эпизод рассказан одним из испанских изгнанников, каббалистом Иегудой Хаятом, который был в числе пассажиров и жена которого умерла на корабле от голода, отказавшись принять крещение. (См. предисловие к книге Хаята «Minchat Jehuda»).

56

Темное известие в хрониках «Шевет Иегуда» (№ 14) и «Эмек га’баха» (со слов Самуила Уске) говорит о сестре какого-то папы, которая ненавидела евреев и требовала от брата, чтобы он изгнал их из своих владений. Опасность была устранена тем, что депутаты от римской общины умилостивили просьбами и подарками папу в Авиньоне и его сестру при посредстве неаполитанского короля Роберта.

57

Итальянская хроника Виллани (Muratori, Scriptores rerum italianarum sub anno 1348) говорит именно о «части, граничащей с империей», имея в виду, вероятно, Силезию (Бреславская область), которая незадолго до того входила в состав Польши. В синагогальной элегии Акивы Франкфурта, в перечне пострадавших мест упомянуты «Калиш, Краков и Глогау» (Landshut, Amude haavoda, приложение II). Краков упоминается еще в «Мартирологе» Нюрнбергской еврейской общины в числе пострадавших общин. Цитированная в тексте фраза из «Оливской Хроники» (Monumenta Poloniae Historica VI, 347) повторяет обычную фразу германских городских хроник в сообщениях об эпохе «черной смерти».

58

Краковский епископ Олесницкий, близкий ко двору Ягелло и его преемников, писал Казимиру IV Ягеллону: «Ваш отец блаженной памяти в течение всей своей жизни отказывался подтвердить привилегии (Казимира Великого), несмотря на ходатайства и подкуп со стороны многих евреев, чему я сам был свидетелем».

59

В редакции историка Длугоша, вошедшей в кодекс Лаского (1500), мотивировка этого акта изукрашена цветами юдофобского красноречия: «Так как неверные не должны пользоваться большей прерогативой, чем слуги Бога-Христа, и рабы не должны быть поставлены в лучшее положение, чем сыновья...» Но это — явная вставка в текст, который в первоначальном виде начинался словами: «Евреи должны оставаться в условиях Вартского статута» («Judaei servantur juxta statuta Vartensia». (Bandtkie, Jus Polonicum, p. 289)).

60

Сведения о синагогах подтверждаются сообщением позднейшего караимского ученого Давида Лехно (1725), что евреи из Сулхата (Старый Крым) прибыли в Каффу и построили там синагогу в 1308 году. В коллекции караима Фирковича, хранящейся в петербургской Публичной Библиотеке, имеется рукопись караимского ученого из Сулхата, Авраама Кирими, составленная в 1358 г. и обличающая итальянское влияние: в книге («Sefer Emet»), составляющей комментарий к Библии в духе рационализма, цитируется тогдашний итальянский писатель Шемария Икрети, который пытался примирить раббанитов и караимов (см. выше, § 61).

61

Мусульманские хронисты Ал-Нувейрий и Ибн-Наккаш дают в общем сходные рассказы об этом эпизоде. Позднейший еврейский хронист Иосиф Самбари излагает его с легендарными прикрасами.

62

Когда до Авраама Маймонида дошла весть о сожжении книг его отца во Франции, он написал полемический трактат «Войны Божии» («Milchamot Adonai») с целью очистить память творца «Книги познания» и «Путеводителя» от упреков в ереси (1235).

63

Так как многое из истории народного быта описано в различных главах этого тома по странам и эпохам (особенно по части экономического быта и общинного самоуправления), то в настоящей заключительной главе вкратце изображены лишь те стороны внутренней народной жизни, которые мало затронуты в предыдущем тексте. Эти сведения относятся ко всем эпохам Средневековья, но преимущественно к последним его столетиям, когда статика частной и публичной жизни более определилась. Они относятся и ко всем еврейским центрам Европы, с указанием бытовых особенностей отдельных мест там, где исторический материал дает возможность различать местные обычаи, но больше данных имеется относительно германских стран, откуда бытовой склад перешел в новые центры: Польшу, Литву и позднейшую Россию.

64

Вот извлечение из этого интересного документа: «Так как по еврейскому закону не только дозволено, но даже обязательно для еврея, не имеющего потомства от своей жены, взять другую жену или жен, от которых он мог бы иметь детей, то мы разрешаем вам, магистр Аздай Крескес, раввин иудейской общины в Сарагосе (rav aljamae judeorum), ввести в свой дом другую жену» и т.д. Тут нужно отметить следующее: Хасдай был не бездетным: в севильской резне 1391 г. он лишился своего единственного сына (см. выше, § 37), следовательно, он мог просить о вторичном браке потому, что уже не надеялся иметь детей от своей первой жены. Такие случаи бигамии были довольно часты среди испанских евреев.

65

Иосиф бен-Иегуда из Барселоны (автор книги «Marpe ha’nefasot») Иегуда б. Самуил Аббас («Jair native») и известный философ Шемтов Фалакера в его «Искателе» («Hamevakes»).

66

В отличие от одноименного позднейшего раввина, стоявшего во главе группы изгнанников, ушедших в 1492 г. из Испании в Португалию (см. выше, §56).

Content

Семен Маркович Дубнов
История евреев в Европе от начала их поселения до конца XVIII века
Том II
Позднее средневековье до изгнания из Испании (XIII-XV век)

Отдел первый. Французско-испанская гегемония до изгнания евреев из Франции (1215-1306)

§ 1. Общий обзор

ГЛАВА I. ФРАНЦУЗСКИЙ ЦЕНТР И АНГЛИЙСКАЯ КОЛОНИЯ В XIII ВЕКЕ

§ 2 Внутренний крестовый поход и Латеранский собор 1215 года

§ 3. Королевские и феодальные евреи при Людовике Святом

§ 4. Религиозные диспуты и сожжение Талмуда; жертвы инквизиции

§ 5. Филипп Красивый и изгнание 1306 года

§ 6. Евреи в Англии при Иоанне Безземельном

§ 7. Бедствия английских евреев при Генрихе III

§ 8. Эдуард I и изгнание евреев из Англии (1290)

ГЛАВА II. ЕВРЕИ В ХРИСТИАНСКОЙ ИСПАНИИ XIII ВЕКА

§ 9. Кастилия в эпоху Реконкисты

§ 10. Евреи в Арагонии при Якове I

§ 11. Автономная община (Aljama)

§ 12. Церковная политика и диспут в Барселоне

§ 13. Арагонские общины при Педро III и Альфонсе III (1276-1291)

ГЛАВА III. УМСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В ИСПАНИИ И ФРАНЦИИ XIII ВЕКА

§ 14. Маймонисты и их противники

§ 15. Раввинизм во Франции и в Испании

§ 16. Философия и свободомыслие

§ 17. Борьба против философии и светских наук

§ 18. Мистическая теософия, каббалисты и мессианисты

§ 19. Появление книги «Зогар»

ГЛАВА IV. ГЕРМАНСКИЕ ЕВРЕИ ПОД ОПЕКОЙ ИМПЕРАТОРОВ И ФЕОДАЛОВ (XIII В.)

§ 20. «Камеркнехты» во время Фридриха II (до 1250 г.)

§ 21. Ритуальные наветы и протест папы

§ 22. Власть феодалов и бюргеров в годы междуцарствия (1250-1273)

§ 23. Гнет при Габсбургах и резня Риндфлейша (1298)

§ 24. Евреи в Австрии, Богемии и Венгрии

§ 25. Общинный строй и раввинизм

§ 26. Антирационализм, мистицизм и мартирология

ГЛАВА V. МАЛЫЕ ЦЕНТРЫ И КОЛОНИИ В XIII ВЕКЕ

§ 27. Римские папы и итальянские евреи

§ 28. Южная Италия при Штауфенах, анжуйцах и арагонцах

§ 29. Духовная жизнь в Италии

§ 30. Польша как колония германского еврейства

§ 31. Византия и Русь (Крым)

Отдел второй. Испано-германская гегемония до изгнания из Пиренейского полуострова (XIV-XV вв.)

§ 32. Общий обзор

ГЛАВА I. ЕВРЕИ В ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ ИСПАНИИ И КАТАСТРОФА 1391 ГОДА

§ 33. Царедворцы в Кастилии и юдофобская агитация

§ 34. Евреи в кастильской гражданской войне

§ 35. Успехи клерикальной реакции

§ 36. Арагония, Наварра, Португалия

§ 37. «Священная война» 1391 года

§ 38. Раввинизм и консервативная философия (Крескес)

ГЛАВА II. РАЗРУШЕНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ЦЕНТРА (1315-1394)

§ 39 Возвращение изгнанников во Францию (1315)

§ 40. Окончательное изгнание евреев из Франции (1394)

§ 41. Остатки французского еврейства (XV век)

§ 42. Закат еврейской культуры во Франции

ГЛАВА III. ВЕКА БЕДСТВИЙ В ГЕРМАНИИ (XIV-XV)

§ 43. Гнет сверху и погром снизу: Людвиг Баварец и «Юденшлегеры»

§ 44. Черная смерть (1348-1349)

§ 45. Реставрация в Германии (1350-1400)

§ 46. Гуситское движение и реакция (1400-1450)

§ 47. Продолжение войны с евреями до конца XV века

§ 48. Внутренняя жизнь общин и литература

ГЛАВА IV. ПОСЛЕДНИЙ ВЕК ЕВРЕЙСКОГО ЦЕНТРА В ИСПАНИИ

§ 49. Власть церкви и миссионерский террор (1391-1415)

§ 50. Диспут в Тортозе (1413-1415)

§ 51. Промежуток реставрации (1415-1449)

§ 52. Движение против марранов (1449-1474)

§ 53. Португалия как убежище для испанских евреев

§ 54. Закат духовной культуры в Испании

§ 55. Фердинанд и Изабелла. Инквизиция (1480-1490)

§ 56. Изгнание евреев из Испании (1492)

§ 57. Изгнание из Португалии (1492-1498)

ГЛАВА V. ЕВРЕИ В ИТАЛИИ В XIV И XV ВЕКЕ

§ 58. Римская община (XIV-XV вв.)

§ 59. Общины Верхней и Средней Италии (XIV-XV вв.)

§ 60. Южная Италия до изгнания из Сицилии (1492)

§ 61. Литература эпохи итальянского Ренессанса

ГЛАВА VI. ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА И ЕВРЕЙСКИЙ ВОСТОК

§ 62. Рост колоний в Польше при Казимире Великом

§ 63. Польша и Литва при Ягелле и Витовте

§ 64. Борьба клерикальной политики с либеральной при Ягеллонах

§ 65. Крым и Русь под владычеством татар

§ 66. Новый центр в Турции

§ 67. Египет и Палестина перед турецким завоеванием

ГЛАВА VII. БЫТ И НРАВЫ СРЕДНИХ ВЕКОВ

§ 68. Еврейский квартал

§ 69. Домашний и семейный быт

§ 70. Воспитание и обучение

§ 71. Нравы и нравоучительная литература

Примечания