Дешериев Юнус Дешериевич

Крючкова Татьяна Борисовна

Туманян Этери Григорьевна

Баскаков Александр Николаевич

Трескова Светлана Ильинична

Мусаев Кенесбай Мусаевич

Михальченко Вида Юозовна

Алексеев Анатолий Алексеевич

Журавлев Владимир Константинович

Современная идеологическая борьба и проблемы языка

СОВРЕМЕННАЯ ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА И ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА

•

Академия наук СССР

Институт языкознания

Издательство «Наука»

Москва 1984

•

Утверждено к печати Институтом языкознания АН СССР

Ответственный редактор

· доктор филологических наук Ю.Д. Дешериев

Редакционная коллегия:

· доктора филологических наук

Ю.Д. Дешериев, Л.И. Холмогоров,

· кандидаты филологических наук

Т.Б. Крючкова, В.Ю. Михальченко, С.И. Трескова

Рецензенты:

· С.Т. Калтахчян, Г.П. Нещименко

•

Сдано в набор 15.05.84.

Подписано к печати 18.09.84.

Тираж 1.850 экз.

Цена 1 р. 90 к.

Предисловие

Языковые вопросы занимают важное место среди актуальных идеологических проблем современного общественного развития. Некоторые из них исследуются в предлагаемой читателям коллективной монографии «Современная идеологическая борьба и проблемы языка»: глава I написана Ю.Д. Дешериевым, глава II — Т.Б. Крючковой («К вопросу о взаимоотношении языка и идеологии»), Э.Г. Туманян («Аспекты применения языка в идеологической борьбе»), А.Н. Баскаковым («Идеологическая дифференциация лексики в тюркских языках, функционирующих в разных социальных условиях»), С.И. Тресковой («Идеологический аспект использования языка в сфере массовой коммуникации»), глава III — К.Μ. Мусаевым («Из опыта совершенствования письменностей литературных языков Советского Союза»), В.Ю. Михальченко («Попытки фальсифицировать достижения национально-языковой политики СССР»), А.А. Алексеевым («Критика экзистенциалистской концепции языка и культуры в идеологическом аспекте»), В.К. Журавлевым («Из истории отношений между языком и религиозной идеологией»).

В научном освещении социально-лингвистических проблем все авторы, исходя из марксистско-ленинской методологии и идеологии, излагают вместе с тем собственные взгляды по общелингвистическим вопросам, социолингвистической теории и методическим приемам лингвистических и социолингвистических исследований.

Наша страна, советские люди никому не навязывают своей идеологии, богатого опыта языкового строительства и развития национальных языков. Советский Союз охотно делится своим опытом, оказывает бескорыстную помощь всем, кто интересуется достижениями СССР в строительстве новой жизни, в развитии национальных языков и культур. Эти успехи получают доброжелательную оценку со стороны объективных зарубежных ученых. Так, известный английский историк Л. Тойнби писал академику Η.И. Конраду:

«Ваша страна состоит из такого множества народов, разговаривающих на стольких различных языках и унаследовавших столь различные культуры, что она является моделью мира в целом; и соединением этих культурных и языковых разновидностей и экономическим, социальным и политическим единством на федеральной основе вы продемонстрировали в Советском Союзе, как это могло бы быть в мире в целом и как, я надеюсь, осуществится в будущем» (Новый мир, 1967, № 7, с. 176).

Вместе с тем советские люди не скрывают недостатков, имеющих место в области культуры и развития национальных отношений. Напротив, Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза призывает идеологических работников не обходить нерешенные проблемы, острые вопросы, не замалчивать недостатки и трудности, существующие в реальной жизни.

На XXVI съезде КПСС отмечалось, что

«единство советских наций сегодня прочно, как никогда. Это не значит, конечно, что все вопросы в сфере национальных отношений уже решены. Динамика развития такого крупного многонационального государства, как наше, рождает немало проблем, требующих чуткого внимания партии»[1].

Советские ученые охотно сотрудничают с зарубежными учеными в теоретической разработке и практическом решении проблем развития национальных отношений, в успешном и справедливом решении языковых проблем, в борьбе за сотрудничество и дружбу народов, за мир во всем мире.

Идеологическая борьба в буржуазном обществе порождена социальными противоречиями между антагонистическими классами и в области решения национально-языковых проблем. Господствующие классы в капиталистическом обществе не заинтересованы в равноправии языков, государственном обеспечении свободного развития и употребления всех языков. Изложенными причинами вызваны острые столкновения, например, между фламандцами и валлонами в Бельгии, англоязычным и франкоязычным населением Канады[2]. Вместо создания необходимых условий для развития всех языков, в том числе языков индейцев, в США осуществляется политика языковой лояльности. В развивающихся странах буржуазные идеологи бывших колониальных держав озабочены осуществлением языковой политики «вестернизации».

Любое национальное государство нуждается в языке-посреднике. Но заботу о таком языке надо сочетать с заботой о всех других языках, созданием необходимых условий для их функционирования и развития. Именно так поступает наша страна. Так, например, газета «Правда», сообщая о недавно принятом постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР о дополнительных мерах по улучшению изучения русского языка в общеобразовательных школах и других учебных заведениях союзных республик, подчеркивает, что

«в результате неуклонного осуществления ленинской национальной политики в нашей стране происходит интернационализация всех сторон общественной жизни, взаимообогащение и расцвет национальных культур. Получили широкий простор для всестороннего и равноправного развития родной язык и литература всех наций и народностей СССР. Всем гражданам реально обеспечено право обучаться на родном и других языках народов Советского Союза. В то же время в современных условиях, когда экономика страны превратилась в единый народнохозяйственный комплекс, возрастает значение русского языка, добровольно принятого советскими людьми в качестве средства межнационального общения»[3].

В этих условиях большое значение придается распространению национально-русского двуязычия, свидетельствующего о демократической природе советской национально-языковой политики.

В своей речи на Пленуме ЦК КПСС (июнь 1983 г.) Ю.В. Андропов, характеризуя причины обострения идеологической борьбы в современную эпоху, подчеркивал, что

«следует постоянно учитывать особенность переживаемого человечеством исторического периода. А он отмечен небывалым за весь послевоенный период по своей интенсивности и остроте противоборством двух полярно противоположных мировоззрений, двух политических курсов — социализма и империализма. Идет борьба за умы и сердца миллиардов людей на планете. И будущее человечества зависит в немалой степени от исхода этой идеологической борьбы. Отсюда понятно, как исключительно важно уметь донести в доходчивой и убедительной форме правду о социалистическом обществе, о его преимуществах, о его мирной политике до широчайших народных масс во всем мире. Не менее важно умело разоблачать лживую подрывную империалистическую пропаганду»[4].

Социолингвистика, возникшая на стыке социологии и лингвистики, относится к тем разделам общественных наук, в освещении проблем которых особенно обострилась идеологическая борьба в связи с распадом колониальной системы и осложнением практического решения национально-языковых проблем развивающихся стран. Идеологи империализма стараются всеми силами помешать использованию богатого советского опыта культурно-языкового строительства, имеющего всемирно-историческое значение. Вот почему важно, чтобы советские ученые объективно, с необходимой научной глубиной освещали этот опыт и пропагандировали его как составной элемент образа жизни советского многоязычного общества.

В условиях обострившегося идеологического противоборства двух социальных систем наша партия, совершенствуя формы и методы контрпропаганды, делает все необходимое для всемерного повышения классовой сознательности трудящихся и усиления бескомпромиссной борьбы с буржуазной идеологией. На июньском (1983 г.) Пленуме ЦК КПСС была выдвинута развернутая концепция идеологической деятельности долговременного значения. Решения Пленума дали мощный импульс к совершенствованию идейно-воспитательной, массово-политической работы по всем ее направлениям. Этим целям и задачам призвано отвечать и данное исследование.

Рукопись подготовлена в группе по обеспечению комплексных работ Института языкознания АН СССР Е.Г. Архангельской.

ГЛАВА 1

ЯЗЫК КАК ОРУДИЕ ИДЕОЛОГИИ И КАК ОБЪЕКТ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ

В современной науке все большее внимание уделяется идеологическому аспекту теоретического освещения и практического решения языковых проблем. Тем не менее разработка этих проблем отстает от запросов современного общественного развития. В общелингвистических и социолингвистических исследованиях обычно только по ходу дела говорится об идеологии и идеологическом аспекте рассмотрения языковых проблем. Существует очень мало исследований советских ученых, в которых специально анализируются идеологические проблемы развития языковой жизни современного общества (см.: [Дешериев, 1972; Белодед, 1974; Крючкова, 1976; Будагов, 1978; Баграмов, 1979]). Возможно, этим объясняется тот факт, что до сих пор отсутствует литература, в которой идеологический аспект был бы выделен из других — общелингвистического, философского, социолингвистического и методологического. К сожалению, в нашей лингвистической литературе также не предпринято, насколько нам известно, научное обоснование взаимоотношения между общелингвистическим, философским, методологическим и социологическим аспектами. Разумеется, не следует пытаться провести резкую границу между этими аспектами. Существует немало проблем, нуждающихся в комплексной разработке с учетом отношений между материальным и идеальным, взаимоотношений философского, социологического, методологического и социолингвистического аспектов их исследования.

В основе всех этих связей лежат материальные и идеологические отношения.

«Для марксиста является аксиомой требование различать при анализе общественных явлений материальные и идеологические отношения. Но это не значит, что идеологические отношения обособлены от материальных. Так могут изображать дело лишь идеалисты. Различение материальных и идеологических общественных отношений означает, что в общественных явлениях надо видеть две стороны и учитывать определяющее значение материальных отношений. Здесь мы сталкиваемся с тем же взаимоотношением, что и при рассмотрении понятий бытия и сознания» [Федосеев, 1978, 20].

Изложенное следует учитывать, анализируя язык как орудие идеологии и как объект идеологической борьбы. Язык служит орудием идеологии в том смысле, что любая идеология влияет на язык, стремясь использовать его в своих целях. В то же время вся идеологическая система, стихийно или в результате сознательного вмешательства, отражается в лингвистической системе, выражается в языке, и в этом смысле язык является объектом и средством идеологической борьбы. Поэтому особенно важно научно обоснованно исследовать актуальные проблемы современного общественного развития, связанные с языком как объектом идеологической борьбы между социалистической и буржуазной идеологией.

Проблема сочетания идеологического, философского, методологического и социолингвистического

Рассмотрение проблемы отношения идеологии (как формы общественного сознания, теоретического мышления и как раздела марксистско-ленинской науки) к языку и языкознанию ясно показывает самую тесную связь между марксистско-ленинской философией, методологией, социологией и идеологией. Вместе с тем необходимо учитывать, что философия и методология — не одно и то же, методология и социология также не одно и то же; тем более невозможно игнорировать различие между идеологическими и социологическими аспектами исследования языка, социолингвистической проблематики. Философский, методологический, гносеологический, социологический и идеологический аспекты исследования языка нельзя рассматривать как «конгломерат» аспектов, каждый из которых лишен своей специфики. Между тем на практике чаще всего происходит именно так, что объясняется определенными трудностями соотнесения этих аспектов, особенно при наличии комплексных, например социолингвистических, проблем, диалектической взаимозависимости между ними.

Идеология, как и философия, характеризуется по-разному представителями различных философских, социологических и общественно-политических направлений. В советской философской литературе идеология определяется как

«совокупность идей и взглядов, отражающих в теоретической, более или менее систематизированной форме отношение людей к окружающей действительности и друг к другу и служащих закреплению или изменению, развитию общественных отношений. Основой идеологического отражения действительности являются определенные общественные интересы» [ФЭ, II, 229].

По Ф. Энгельсу, образование «чистой идеологии» происходит путем выведения понятий, представлений о действительности, свойства предмета познаются «не путем обнаружения их в самом предмете, а путем логического выведения их из понятия предмета»[5].

Ленинское определение идеологии также пронизано глубоким осмыслением процесса возникновения и развития идеологии как особого вида теоретического мышления. В.И. Ленин отмечает, что идеология возникает как теоретическое мышление, вырабатывается и развивается теоретиками, учеными, мыслящими представителями классов[6].

В партийных документах подчеркивается, что виды и формы буржуазной идеологии, методы и средства обмана трудящихся многообразны[7]. Иные цели преследует марксистская идеология, которую В.И. Ленин определил как «пролетарскую идеологию — учение научного социализма, т. е. марксизм»[8].

Основоположники марксизма-ленинизма рассматривают идеологию в двух аспектах:

1) идеология –

«исторически определенный тип мыслительного процесса, основанного на идеалистических теоретических посылках. Этот процесс ведет к выработке превратных, „идеологических взглядов“, к „идеологизму“ как извращенным, иллюзорным суждениям и выводам»;

2) идеология –

«это совокупность взглядов, основанных на общих мировоззренческих предпосылках и систематизированных в видах идеологии» [ФЭ, II, 230].

В связи с характеристикой отношения идеологии к другим формам общественного сознания важно указать на то, что

«идеология выступает в формах политических, правовых, религиозных, этических, эстетических и философских взглядов» [Ильичев, 1977].

Всякая система взглядов, любые отношения используют лингвистические средства для своего выражения и таким образом отражаются в языке, в его устной и письменной формах, в текстах, понятиях, сформулированных посредством языка теоретических концепциях. Так выясняется внутренняя связь идеологии с философией, социологией, методологией, гносеологией, этикой, эстетикой.

Философия марксизма-ленинизма, как известно, отличается от любой частной науки, в том числе лингвистики и социолингвистики, своим мировоззренческим характером, мировоззренческой природой. Будучи мировоззрением, она обладает и идеологическим характером. Таким образом, философия непосредственно связана с идеологией. Но это лишь одна из сторон, одна из сущностных характеристик философии. Во всем главном, как признано в советской марксистско-ленинской литературе, философия — это форма общественного сознания, наука о всеобщих законах развития природы, общества и мышления.

Вместе с тем идеологическая функция — важная функция марксистской философии, ее мировоззренческой сущности. В этом одна из причин того, что идеологическая роль философии особенно возросла в современную эпоху в условиях обострения борьбы между коммунистическим и буржуазным мировоззрениями. Поэтому марксистско-ленинская философия имеет основополагающее значение для успешного ведения идеологической борьбы в области решения языковых проблем, особенно социолингвистических проблем большого общественного значения. При этом следует различать соответствующие общие комплексные проблемы философии и идеологии и специфические вопросы идеологии, не абсолютизируя границы между ними.

«…Марксистской философии удалось показать, что объективный и субъективный факторы общественного развития — это не два ряда обособленных явлений, один из которых относится к сфере собственно человеческого, а другой находится за пределами последнего. И субъективный фактор (идеологические отношения), и объективный фактор (материальные отношения) в равной мере являются существенными характеристиками человека и реализуются, обнаруживают себя лишь в формах его практической деятельности» [Федосеев, 1978, 35–36].

·

В теории марксизма-ленинизма важное место занимает методология. В советской специальной литературе методология определяется в двух взаимосвязанных аспектах: с одной стороны, как учение о структуре, логической организации, методах и средствах деятельности. В этом случае мы имеем дело с так называемыми нормативной методологией и дескриптивной (описательной) методологией. В том и другом случае функцией методологического знания считается внутренняя организация процесса познания. С другой стороны, под методологией понимают учение о принципах, формах и способах научно-познавательной деятельности.

В центре нашего внимания — философская методология, методологические функции которой выполняет «вся система философского знания» [БСЭ, XVI, 165]. Из этого следует, что методология неразрывно связана с философией. Об этом свидетельствует и тот факт, что

«создание диалектического материализма и завершило формирование философских основ научной методологии» [Там же, 164].

Отсюда вытекает связь методологии с идеологией.

Касаясь вопроса о взаимоотношении марксистско-ленинской методологии и языкознания, следует особо подчеркнуть то обстоятельство, что

«марксистско-ленинская концепция языкознания стала тем методологическим фундаментом, с помощью которого советскими лингвистами была проведена огромная теоретическая и практическая работа по языковому и культурному развитию многонационального советского народа в ходе созидания новых форм общественной жизни» [Федосеев, 1978, 489].

Социология как самостоятельная наука об обществе возникла в XIX в. Термин «социология» был введен французским ученым Огюстом Контом — основателем позитивизма. Но только К. Маркс

«впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественно-исторический процесс»[9].

Социология возникла на стыке общественных наук, с которыми она тесно связана, но границы между социологией и другими науками резко не очерчены. Это и понятно, так как каждая из них наряду с социологическими, комплексными проблемами имеет и свою специфическую проблематику, благодаря которой соответствующая отрасль науки может существовать как самостоятельная область знания. Это относится и к социолингвистике. Усиление и расширение процессов социологизации различных общественных наук углубляет связи социологии с этими областями знания.

В марксистско-ленинской социологии принято разграничивать три раздела (или уровня):

1) общую теорию, в основе которой лежит исторический материализм как составная часть марксистской философии;

2) специальную теорию конкретной отрасли социологии (например, социальной лингвистики);

3) частные эмпирические исследования (например, конкретные социолингвистические исследования функционирования языка в той или иной сфере, в школе, на заводе и т. д.).

Все три раздела взаимосвязаны, взаимопроницаемы. Советская социолингвистика, как отрасль марксистской социологии, исходит из принципиальных установок этих трех разделов [СИ, 1969].

Иначе обстоит дело в буржуазной социологии, которая испытала сильное влияние позитивизма О. Конта и Г. Спенсера. Выделяя два направления социологических исследований — общетеоретическое и эмпирическое — она отвергла философскую методологию под воздействием концепции О. Конта, полагавшего, что социологическая наука не нуждается в философских основах. Необходимо учитывать, что различные направления современной буржуазной социологии разнородны по своим идеологическим установкам, как это убедительно показано в специальной советской социологической литературе [ИБС, 1970]. В зарубежной немарксистской социологии выделяют следующие основные направления:

1) направление, ставящее своей основной идеологической целью разработку социальных основ политической, идеологической и военной стратегии империалистических держав. Идеологами этого направления являются апологеты капиталистической системы З. Бжезинский (см.: [Келле, 1969, 26–27]), Г. Кан [Там же, 27] и некоторые другие буржуазные реакционные социологи;

2) направления, представители которых ставят своей задачей создание разных общих теоретических концепций, враждебных марксизму-ленинизму (например, социологические концепции «Стадии экономического роста» У. Ростоу, «Индустриальное общество» Р. Арона (см.: [СИ, 1969; ИБС, 1970]), «Постиндустриальное общество» Д. Белла и др.). Одни представители этих направлений пытаются следовать буржуазно-либеральным реформистским идеологическим установкам, другие же стремятся отмежеваться от политики и заниматься исследованием узко специальных проблем социального развития. Но стремление освободиться от идеологического и политического влияния в социальных исследованиях также представляет собой определенную идеологическую концепцию;

3) направление так называемой «радикальной, или критической, социологии», сторонники которого, исходя из либеральных и мелкобуржуазных установок, делают попытки критического отношения к капиталистическому строю;

4) среди представителей различных буржуазных социологических направлений есть ученые, которые стараются использовать в интересах своих концепций некоторые теоретические положения и метод социальных исследований К. Маркса, в то же время чаще всего отвергая идеологию марксизма-ленинизма.

Критикуя эти социологические направления с позиций марксистско-ленинской идеологии, необходимо подходить к ним дифференцированно. Вместе с тем надо учитывать, что внутри каждого из этих направлений идеологический аспект социолингвистических исследований занимает довольно скромное место.

Анализ взаимодействия идеологического и гносеологического в социолингвистических исследованиях

«Главной функцией идеологии является определение целей и задач деятельности больших социальных групп или целых обществ и стимулирование организованных действий масс для их осуществления» [Келле, 1969, 23].

В соответствии с этими целями и задачами нужно подвергнуть тщательному анализу взаимодействие идеологического и гносеологического в социолингвистических исследованиях.

Гносеология (теория познания, эпистемология), как раздел философии, изучающий предпосылки, условия, природу и возможности человеческого познания, также непосредственно связана с идеологией, социологией и социолингвистикой. Как известно, в гносеологии различаются два основных направления — материалистическое и идеалистическое.

«Совпадение познавательной и идеологической функций составляет великое достоинство и силу социологии, связывая теорию с практикой, давая деятельности научную базу, ставя науку на службу человеку, гуманизму и свободе» [Там же].

В то же время

«преувеличение идеологической функции и пренебрежение познавательной, неучет того, что идеологические решения должны опираться на объективное познание социальной деятельности, нарушает единство идеологии и познания в рамках социологии, ведет к субъективизму в идеологии и т. п.» [Там же].

То же самое следует сказать о преувеличении идеологической функции языка и умалении его познавательной функции в социолингвистических исследованиях, что ведет к грубым теоретическим ошибкам, и неучету особенностей исторического периода, конкретных условий, к субъективизму и волюнтаризму. Так, например, в свое время обучение в начальных национальных школах малочисленных народностей Крайнего Севера по желанию родителей было организовано на русском языке. При этом учитывались факторы идеологического и познавательного характера. В 70-х годах некоторые специалисты по северным языкам выступили с требованием перевода обучения в указанных школах на родные языки малочисленных народностей. Осуществление этого мероприятия привело бы к преувеличению идеологической функции языка без должного учета его познавательной функции и жизненно важных социальных и культурных интересов малых народностей Севера. Поэтому родители и органы народного образования не приняли предложение о переводе обучения на указанные языки, которые преподаются как предметы.

Обоснованная критика рассмотренного предложения социолингвистами и их научно-практические рекомендации сыграли свою роль в правильном сочетании идеологической и познавательной функций родного и русского языков в национальных школах далекого Севера.

Среди новейших концепций в буржуазной социологии примером недооценки диалектического сочетания идеологической и познавательной функций языка служит социолингвистическая теория «языковых кодов» Б. Бернстайна [Bernstein, 1962] (более подробно об этой теории см. ниже), который пытался подвести под свою теорию «гносеологическую базу», следуя при этом неогумбольдтианским установкам, переоценивающим возможности воздействия языка на социальные структуры. Это — преувеличение роли языка в жизни общества. Язык сам по себе не может оказывать определяющее влияние на структуру общества и изменить ее. В указанной теории даже не поставлена проблема диалектического сочетания идеологической и познавательной функций языка в соответствующих условиях общественной жизни. Такое сочетание в принципе невозможно в обществе, разделенном на антагонистические классы. Только целеустремленная идеологическая борьба, направленная на ликвидацию господства буржуазной идеологии, может создать необходимые условия для диалектического сочетания идеологической и познавательной функций всех языков в интересах трудящихся.

Как явствует из изложенного, исследование взаимодействия идеологической и познавательной функций языков как в современном социалистическом, так и в буржуазном обществе имеет общетеоретическое, социальное и практическое значение. Тем не менее ученые, рассматривая гносеологические проблемы языка, языкознания, чаще всего обращаются к истории, полагая, что таких проблем нет в современном общественном развитии. Познание — это историческая категория. Каждая эпоха порождает свои языковые проблемы познания, в том числе и сложные лингвистические и социально-лингвистические проблемы. Актуальность их обычно зависит от остроты социальных противоречий, классовой борьбы, а также борьбы между различными философскими, социологическими и лингвистическими направлениями. Наша эпоха — эпоха социалистического, коммунистического строительства — породила свои языковые проблемы познания идеологического характера. К числу таких проблем относится актуальная проблема возможности и целесообразности использования тех или иных языков в целях познания, отражения в общественном сознании их носителей всех достижений современного человечества, овладения ими средствами современных языков. Марксистско-ленинская гносеология, как теория познания, признает бесконечные потенциальные возможности развития любого естественного языка и лингвистического отражения, выражения им объективной действительности (вопрос о степени совершенства того или иного языка, его структуры — это другая проблема).

На заре Советской власти в условиях сплошной неграмотности, царившей среди подавляющего большинства трудящихся, наша страна должна была решать вопрос об использовании родных языков для быстрейшего просвещения их носителей, развития их общественного сознания. Наиболее целесообразное решение этого вопроса зависело не только от гносеологического обоснования положения о бесконечных потенциальных возможностях развития любого языка. Возникали другие сложные проблемы, нуждавшиеся в комплексной разработке исходя из конкретных задач развития советского общества того периода, с учетом особенностей состояния национальных отношений в стране и т. д. Таким образом, в научном обосновании правильного решения данного вопроса переплетались гносеологические, социологические, идеологические и другие аспекты.

Нашей науке известны были существующие концепции по данному вопросу. С самого начала была отвергнута шовинистическая концепция идеологов царизма, преследовавших те же цели, какие ставят перед собой идеологи империализма, неоколониализма и расизма. Выразители идеологии царизма выступали против развития национальных языков. Защитники антигуманистической политики царизма учитывали познавательное значение родных языков, которые могут послужить исключительно важным средством духовного развития их носителей. Это обстоятельство противоречило идеологическим целям царизма держать народы в рабстве, невежестве. Вот почему они так боялись утверждения языков письменностью, литературной обработкой, введением их в школы. Так переплетались идеологическое, гносеологическое, социологическое и социально-лингвистическое.

Один из крупнейших лингвистов мира, А. Мейе, как и другой известный французский лингвист, Ф. Брюно, недооценивая познавательное значение родных языков национальных меньшинств, выдвигал на первый план социальный фактор, связанный с явлением языковой изоляции, могущей возникнуть в случае развития языков национальных меньшинств. Как отмечал Μ.В. Сергиевский,

«А. Мейе… не понял существа национальной политики Советской власти. Для него вопрос о развитии национальных языков в СССР сводится к чисто языковой проблеме, и, рассуждая, например, об украинском или белорусском литературных языках, Мейе подходит к вопросу с неправильной позиции, усматривая в их расцвете при Советской власти не создание могущественного орудия для развития культуры… но явление языковой изоляции… Можно вспомнить другого виднейшего представителя французской лингвистической науки — Ф. Брюно, который в принципе языковой самостоятельности, провозглашенной наиболее передовыми людьми французской революции, видит попытку возврата к феодальному языковому раздроблению совершенно так же, как то оценивали мелкобуржуазные революционные деятели периода Конвента, выдвигавшие знаменитый пункт об уничтожении во Франции всех диалектов и языков национальных меньшинств во имя единства нации и борьбы с остатками феодализма» [Сергиевский, 1938, 25].

Некоторые вожди II Интернационала, исходя из иных позиций, недооценивали национальные языки и национальные культуры. Так, К. Каутский полагал, что

«цель социалистического развития — не дифференциация, а ассимиляция национальностей, приобщение масс не к национальной культуре, а к европейской, которая все более становится мировой культурой» (Каутский К. Освобождение наций. Μ., 1918, с. VII–VIII).

Советские модели сочетания идеологического, познавательного и социологического в развитии национальных языков

Ни одна из изложенных выше концепций не позволяла с жизненной необходимостью и максимальной целесообразностью сочетать гносеологический, идеологический, социологический и собственно национальный аспекты постановки и решения языковых проблем на разных этапах социалистического строительства в СССР. Марксистско-ленинский диалектический подход к этим проблемам дал возможность успешно решать эти проблемы с должным учетом исторического периода, конкретных условий языковой действительности. В первый период были выдвинуты и реализованы советские модели развития национальных языков, которые обеспечили диалектическое сочетание всех этих аспектов с соответствующей трансформацией их исходя из конкретных местных условий и жизненных потребностей каждой союзной, автономной республики, автономной области и автономного округа. Как известно, они (модели) дали весьма положительные результаты, см.: [ЗРЛЯ, 1976; ВРНЯ, 1980; ТПСЛ, 1981]. Ниже дается краткое освещение их реализации в области развития общественного сознания, т. е. осуществления требований преимущественно гносеологического, идеологического и социально-лингвистического аспектов.

Так, идеологическое и гносеологическое играют важную роль в формировании и развитии того или иного образа жизни. Например, основой социалистического образа жизни является трудовая деятельность строителей нового общества, которая может быть представлена главным образом в трех формах:

а) в форме физического труда,

б) в форме физической и умственной деятельности,

в) в форме «чисто» умственной (духовной) деятельности.

Соответственно различна роль языка в этих трех формах трудовой деятельности. В первой форме язык играет главным образом вспомогательную роль как средство общения. Во второй — роль языка зависит от соотношения физического и умственного труда. Возрастание умственной деятельности людей сопровождается повышением роли языка в жизни общества как главного орудия мыслительной деятельности. В третьей форме язык выступает в качестве главного орудия реального проявления системно организованной умственной (духовной) деятельности как важнейшего средства общения и развития общественного сознания.

Разграничение указанных трех форм, видов трудовой деятельности проведено лишь с той целью, чтобы попытаться охарактеризовать роль языка в разных видах трудовой деятельности, а также выявить степень использования языка в каждой из них. (При этом, конечно, нужно учитывать, что языковое общение осуществляется всюду — в трудовой деятельности, во время отдыха, развлечений и т. д., где люди общаются между собой.)

Древнейшей формой трудовой деятельности людей является физический труд. Значительно позже возникают вторая и третья формы. До настоящего времени они сосуществуют у большинства народов мира в разных соотношениях. Мы попытаемся охарактеризовать их в плане их соотносительного развития в советскую эпоху в различных союзных и автономных республиках, автономных областях и округах преимущественно с точки зрения использования разных языков в развитии социалистического образа жизни в многонациональном Советском государстве.

В разные периоды развития Советского государства соотношение анализируемых трех форм трудовой деятельности в жизни народов СССР было различным; следовательно, неодинакова была и роль не только различных языков в образе жизни разных народов, но и одного и того же языка в образе жизни его носителей. Соответственно различны были и советские модели диалектического сочетания идеологического, гносеологического и социологического в развитии национальных языков народов СССР. Эти модели создавались с учетом особенностей разных периодов социалистического строительства.

Первый период — это период существования досоциалистических наций и народностей, а также досоциалистических национальных культур. Он относится к дореволюционной эпохе. В это время у народов России существовали разные уклады жизни, разные типы культур, это был период господства разных типов религиозных идеологий в духовной жизни подавляющего большинства носителей каждого языка, разжигания царизмом национальной вражды между народами, царство неграмотности и невежества. Это был период господства физического труда и буржуазно-помещичьей идеологии.

В жизни подавляющего большинства народов почти полностью отсутствовали такие виды умственной, духовной деятельности, как профессиональное искусство, художественное, научное и техническое творчество, образование на всех ступенях (начальное, среднее общее, среднее специальное, профессионально-техническое, высшее) на родных языках. То же самое следует сказать об общественно-политической деятельности и сферах массовой коммуникации. Духовная деятельность подавляющего большинства народов была в основном ограничена видами фольклорного творчества. Огромное большинство языков было бесписьменными.

В дореволюционной России господствующей в общественном сознании всех народов была религиозная идеология. Главным средством ее пропаганды и распространения служили родные языки. Поскольку подавляющее большинство носителей языков было неграмотным, основной формой пропаганды и распространения религии служил народно-разговорный язык, поэтому религия пропагандировалась и распространялась среди населения главным образом путем проповеди в церкви, в семье. Мораль, этика, обычаи были пропитаны духом религиозной идеологии.

Таким образом, 95–96 % носителей подавляющего большинства языков дореволюционной России в условиях господства религиозной идеологии было неграмотным. Лишь в Эстонии, Латвии и Литве процент грамотности населения был высоким: в Эстонии — свыше 96 %, в Латвии — около 80 и Литве — примерно 55 %. В составе ряда народов грамотные составляли 20–25 %, среди русских — около 30 % [НХ, 1972].

Неграмотность подавляющего большинства населения вела к тому, что невозможно было пользоваться в широких масштабах второй и третьей формами трудовой деятельности. В этих условиях перед Советской страной стояла задача в кратчайший срок обогатить общественное сознание основной массы носителей всех языков народов СССР важнейшими достижениями мировой культуры, науки, техники. Для этого необходимо было прежде всего ликвидировать неграмотность, памятуя указание В.И. Ленина о том, что неграмотный человек не может быть сознательным строителем социалистического и коммунистического общества. Процесс обогащения общественного сознания трудящихся достижениями мировой культуры, науки и техники должен был сочетаться с процессом развития у них социалистического сознания в условиях бурного строительства социализма в Советском Союзе.

Второй период — это период социалистического строительства в нашей стране и формирования социалистических наций, народностей и социалистических национальных культур.

Для достижения поставленных целей необходимо было широко использовать, во-первых, родные языки народов СССР, во-вторых, русский язык, как один из наиболее развитых языков мира, в котором еще тогда были лингвистически отражены важнейшие достижения мировой науки, культуры, техники. В короткий срок была создана письменность более чем для 50 ранее бесписьменных народов. Страна покрылась сетью пунктов по ликвидации неграмотности, начальных, средних и высших учебных заведений, культурно-просветительных и научных учреждений.

Все это создало необходимые условия для повсеместного перехода к всеобщему начальному обучению и широкому развитию неполной средней школы. Начальное обучение осуществлялось более чем на 70 родных старописьменных и младописьменных языках. Это было одно из крупнейших государственных мероприятий, послужившее надежной базой для небывалого подъема культурного, хозяйственного строительства и всестороннего развития социалистического сознания всех трудящихся страны. Роль родных языков и русского языка как языка межнационального общения была очень велика.

В течение трех лет задача повсеместного осуществления всеобщего начального образования была успешно решена. Реализация Советской властью плана всеобщего начального образования в кратчайший срок была охарактеризована А.Μ. Горьким как уравнение всего юношества в правах на развитие разума. К 1939 г. общая грамотность населения страны в возрасте 9 — 49 лет достигла 87,4 % [НХ, 1972, 35]. Больше того, «к концу тридцатых годов в стране в основном было введено семилетнее обучение в городах, достигнуты большие успехи в его развитии в деревне» [НО, 1967, 17]. По данным переписи 1959 г., в СССР на 1 тыс. чел., занятых в народном хозяйстве, приходилось лиц с высшим и средним (полным и неполным) образованием 433 чел. [НХ, 1972, 37]. Показательны в этом отношении достижения, например, Киргизии, Таджикистана и Туркмении. В 1959 г. на 1 тыс. чел., занятых в народном хозяйстве, имели высшее и среднее (полное и неполное) образование в Киргизской ССР 429 чел., Таджикской ССР — 407 чел. и Туркменской ССР — 497 чел. [НХ, 1972, 631, 644, 669]. Литературные языки союзных республик достигли огромных успехов в своем функциональном и внутриструктурном развитии. Все они стали языками начального, среднего и высшего образования, языками науки и культуры.

Таким образом, в Советском Союзе были созданы все необходимые условия для широкого использования почти всеми трудящимися второй и третьей форм трудовой деятельности — физической и умственной; умственной (духовной). В союзных, автономных республиках, автономных областях и округах значительное распространение получило национально-русское двуязычие. Величайшие успехи были достигнуты в развитии производительных сил, в индустриализации, коллективизации, а также в развитии национальных культур и языков. В общественном сознании господствующей идеологией стала идеология марксизма-ленинизма. Победил, вошел в повседневный быт социалистический образ жизни, один из основных признаков которого — распространение родного и русского языков (наряду с распространением разных типов двуязычия и многоязычия).

В борьбе с религиозной, патриархально-родовой, феодальной и буржуазной идеологиями в общественном сознании передового рабочего класса, колхозного крестьянства и интеллигенции победила марксистско-ленинская идеология. Пережитки религиозной идеологии еще сохранялись главным образом среди самых отсталых слоев населения.

Третий период — это период развития зрелого социализма, когда образовалась новая историческая общность людей — советский народ — и стала развиваться единая общесоветская социалистическая культура. С точки зрения развития языковой жизни и общественного сознания на базе языкового материала данный период характеризуется следующими особенностями.

1. Становлением устной и письменной разновидностей литературных языков на базе различных форм существования языка. Роль территориальных диалектов и просторечия весьма сильно снижается, до минимума сужаются сферы их применения.

2. Повышением в небывалых масштабах общеобразовательного уровня всего народа. Роль различных языков в достижении этого уровня неодинакова. Так, языки народов, давших наименования союзным республикам, выполняли функции языка обучения в начальных, средних общеобразовательных школах и вузах (в результате столь значительного расширения общественных функций этих языков). Поэтому носители указанных языков имели возможности получить среднее общее и высшее образование на родном языке. В то же время многие малочисленные народы автономных республик и областей не пожелали обучать детей на родных языках в средних общеобразовательных школах.

Таким образом, подавляющее большинство народов, давших наименования автономным республикам, а также все носители языков, оставшихся бесписьменными из-за крайней малочисленности их носителей в автономных областях и округах, нуждаются в развитии и практическом применении как родного, так и русского языка и разных типов двуязычия для получения среднего и высшего образования, для овладения разными специальностями, наукой, техникой и т. д. Широкое использование национально-русского двуязычия стало фактором, определяющим современный высокий уровень развития общественного сознания народов автономных республик, областей и округов. Благодаря двуязычию, одним из компонентов которого является русский язык, эти народы получили возможность приобщиться к высшим достижениям современной науки, техники, общесоветской культуры. Национально-русское двуязычие широко распространено и в союзных республиках.

В результате гармонического сочетания родного и русского языков в сферах народного просвещения наша страна достигла огромных успехов в повышении образования в условиях развитого социалистического общества. В 1939 г. число лиц с высшим и средним (полным и неполным) образованием в расчете на 1 тыс. чел. составляло в городах 218, а в селах всего лишь 52 чел. Между тем в 1979 г. число лиц с высшим и средним образованием в расчете на 1 тыс. чел. сельского населения, занятого в общественном производстве, увеличилось по сравнению с 1939 г. в 11 раз, среди городского населения этот показатель возрос в 3,6 раза. Разрыв в уровне образования городского и сельского населения значительно сократился [Н СССР, 1980, 21]. В 1979 г. число лиц с высшим и средним образованием в расчете на 1 тыс. чел. населения, занятого в общественном производстве, составило в городах 863 и селах — 693 человека [Там же].

3. Важнейшими средствами устной и печатной пропаганды, повсеместного распространения и внедрения в общественное сознание наших народов марксистско-ленинской идеологии служили и служат языки союзных, автономных республик, автономных областей и округов, а также русский язык, как общий язык межнационального общения. Они сыграли большую роль в полной победе этой идеологии в духовной жизни народов СССР.

4. В условиях зрелого социализма в небывалых масштабах возросло значение местных языков и общего языка межнационального общения для всемерного и разностороннего развития духовной жизни народов СССР. Об этом свидетельствуют данные о развитии художественной литературы, сценического искусства, культурно-просветительных учреждений, а также сфер массовой коммуникации (печать, телевидение, радиовещание) на всех 70 старописьменных и младописьменных языках советских народов.

5. В развитом социалистическом обществе резко возросла интенсивность межнационального общения, культурного обмена между республиками, областями и округами, братского сотрудничества народов. Это означает расширение сфер применения языка межнационального общения, рост его значения в жизни народов СССР, а также роли разных типов двуязычия локального характера. В этом также проявляется одна из особенностей развития социалистического образа жизни советского общества.

6. Небывалый рост многонациональности коллективов, республик, областей, округов вызывает жизненную потребность в расширении применения русского языка как общего языка межнационального общения в общественно-политической, хозяйственной и культурной жизни. Все это обусловливает необходимость внимательного, чуткого, ленинского отношения к развитию языковой жизни Страны Советов, страны зрелого социализма, при неуклонном осуществлении ленинской национально-языковой политики КПСС.

Таким образом, советская модель развития национальных языков, культур и общественного сознания трудящихся — представителей разных национальностей принципиально отличается от рекомендуемых приверженцами буржуазной идеологии различных моделей развития языковой жизни развивающихся стран.

Язык в его отношении к идеологии

Язык как социальное явление нейтрален по отношению к идеологии. Идеология в марксистско-ленинском понимании — сложное явление. Одна из ее сторон тесно связана с социальными классами. Именно эта сторона идеологии затрагивалась в советской специальной литературе, когда шла острая дискуссия о классовости и неклассовости языка. Вопрос о нейтральности языка по отношению к классу, идеологии почти не разработан с точки зрения внутренней природы языка. Внутренняя структура языка создается, конструируется при помощи звуковой материи и отношений, объективно существующих между звуками, предметами, явлениями действительности, а также абстрактных отношений, создаваемых мыслительным процессом, человеческим сознанием, мышлением в процессе социальной речевой деятельности по образу и подобию отношений, существующих в реальной действительности. Таким образом, звуковая материя и отношения разных типов (пространственные, временные и т. д.) свидетельствуют о материальной природе языка. Без этих основополагающих компонентов язык как социальное явление не может ни функционировать, ни развиваться. При помощи этих компонентов конструируются самые различные структуры естественных и искусственных языков. Об этом свидетельствует существующее множество естественных и искусственных языков.

Внутренние законы функционирования и развития языка носят абстрактный характер. Они могут быть использованы представителями любой социальной группы, любого общественного класса. Поэтому язык как продукт исторического развития народа в течение ряда эпох не является классовым явлением.

Язык оказывает сопротивление любому сознательному и стихийному влиянию внешних факторов, в том числе идеологического характера, если это влияние не соответствует, противоречит внутренним законам его функционирования и развития. Однако бывают случаи, когда потребности общественного развития требуют внесения новых элементов в его структуру, обогащающих его вопреки сопротивлению языковой системы. Такие элементы могут быть двоякого рода:

а) идеологического содержания,

б) идеологически нейтральными.

Исторически сформировавшаяся структура языка, а также созданная по ее образцу структура любого искусственного языка обладает свойством отражать, выражать или не отражать, не выражать «мыслительным процессом», социализацией любые стороны явлений, фактов реальной действительности и духовной деятельности людей. Это положение имеет фундаментальное значение для обоснования принципа нейтральности языка вообще по отношению к отражению, выражению любого мыслительного содержания независимо от того, с какой сферой деятельности людей он (язык) имеет дело — с идеологией, культурой, техникой и т. п. Таким образом, нейтральность языка проявляется не только по отношению к идеологии, к социальным классам, группам.

«Будучи средством общения, орудием выражения и передачи мысли, первоэлементом литературы, язык может выражать как социалистическую, так и буржуазную идеологию» [ИБСК, 1972, 422].

Идеология в ее отношении к языку

По своей сущности идеология не может быть нейтральной к языку как своеобразному атрибуту общества. Идеология — это не природное явление, существующее независимо от людей, человеческого общества. Идеология — это

«система идей и теорий, ценностей и норм, идеалов и декретов действия, выражающих интересы, цели и задачи определенного общественного класса, способствующих закреплению или устранению существующих общественных отношений» [Яковлев, 1979, 9].

Она рождается, развивается в обществе, в процессе деятельности людей. Она — продукт дифференциации общества на антагонистические классы. По своей природе идеология не может не отражаться в языке, поскольку общество, его социальная жизнь не могут существовать без языка.

Влияние идеологии на язык, ее отражение в языке происходит двумя путями — стихийно и сознательно. Стихийное отражение происходит без сознательно предпринятых человеком мер. Взгляды, нравы общественных классов, особенности их образа жизни, интересов, своеобразие взаимоотношений между представителями разных классов, их материальное положение, социальные потребности, характер деятельности, нормы поведения и т. д., проявляющиеся в социальной, духовной и речевой деятельности, отражаются в языке независимо от воли и желания людей.

Как справедливо указывается в специальной литературе, концепция Б. Бернстайна преследует идеологические цели независимо от того, хотел этого автор или нет. Она стремится возвысить роль языка имущих классов, сделать его образцом для рабочего класса, беднейших слоев крестьян. Но попытка

«преувеличения идеологической функции… неучета того, что идеологические решения должны опираться на объективное познание социальной деятельности, что нарушает единство идеологии и познания в рамках социологии, ведет к субъективизму в идеологии и т. п.»,

обречена на провал [Келле, 1969, 20–21].

Попытки преувеличения идеологической функции языка проявляются и в том, что

«люди, отдельные социальные группы, классы далеко не безразличны к языку. Они стараются использовать язык в своих интересах, навязать ему свой особый лексикон, свои особые термины, свои особые выражения. Особенно отличаются в этом отношении верхушечные слои имущих классов» [Сталин, 1951, 13].

Подобные факты обнаруживаются в действиях представителей буржуазной идеологии, стремящихся в своих классовых интересах исказить смысл, содержание таких терминов, как «социализм», «коммунизм», «интернационализм» и т. д.

Однако эти факты при всей их важности относятся к более частным явлениям внутренней структуры языка. Для современной идеологической борьбы более важными являются глобальные социально-лингвистические проблемы широкого социального значения. К ним относятся:

1) проблема судеб национальных языков, особенно «малых» народов,

2) роль мировых языков в современном общественном развитии,

3) социальные проблемы развития общественных функций национальных языков,

4) мировой лингвистический процесс и тенденции его развития, и др.

Вместе с тем общественные классы, обычно в лице их наиболее активных представителей, идеологов, выражающих интересы того или иного класса, сознательно стараются внести те или иные дополнения, изменения в язык, в его функционирование, чаще всего в его словарный состав. Например, стремление буржуазных идеологов заменить слова капитализм, капиталист, эксплуатация, эксплуататор и т. д. другими, идеологически «нейтральными». Попытки эти тщетны, так как объективную социальную действительность нельзя изменить, как нельзя затушевать социальные противоречия.

То же самое, но в ином аспекте следует сказать о «теории языковых кодов» Б. Бернстайна. Здесь мы имеем дело с попыткой изменить языковую действительность, сблизить так называемый «ограниченный код», которым пользуется подавляющее большинство рабочего класса, с «формальным кодом», который применяют представители верхушечных слоев, имущих классов; стремлением если не уничтожить, то во всяком случае значительно сократить разницу между этими двумя кодами, преобразуя первый. При этом реальная социальная жизнь общества, классов остается без изменений. Однако язык, без которого общество не может существовать, отражает реальную социальную жизнь общества, и поэтому нет основания надеяться на значительное преобразование «ограниченного кода», на его слияние с «формальным кодом» путем навязывания особенностей языка имущих слоев рабочему классу. Для формирования единых норм общенационального литературного языка нужно изменить социальную действительность капиталистического общества.

В этом отношении показательным является советский опыт решения национально-языковых проблем.

Отношение идеологии к языку и языкознанию следует рассматривать в двух взаимосвязанных аспектах:

1) использование идеологией языка в качестве орудия,

2) язык как объект идеологической борьбы.

Выше мы уже коснулись этих двух аспектов влияния идеологии на язык. В том и другом случае представители разных идеологий стараются максимально использовать почти неограниченные возможности применения языка в идеологических целях. Стихийно или сознательно идеологическую функцию могут выполнять как язык в целом, так и любые элементы его структуры. Однако в социальном отношении наиболее важной является идеологическая функция языка в целом.

Рассматривая проблему отражения идеологии в общественной деятельности в широком философском аспекте, В.Н. Волошинов утверждал:

«Всякое знаковое идеологическое явление дано в каком-либо материале: в звуке, в физической массе, в цвете, в телесном движении и т. п.» [Волошинов, 1929, 17].

В качестве орудия идеологии чаще всего выступают элементы внутренней структуры языка (слова, звуки, синтаксические, стилистические, морфологические явления). Между тем в функции объекта идеологической борьбы, как правило, используется язык в целом. Вместе с тем в роли орудия идеологии и объекта идеологической борьбы могут применяться как язык в целом, так и его структурные элементы.

Идеологическая борьба и глобальные социолингвистические проблемы современного общественного развития

В современной идеологической борьбе особое внимание уделяется глобальным социально-лингвистическим проблемам. Вместе с тем широкий социальный и идеологический интерес представляют социально-лингвистические проблемы крупнейших многоязычных государств, а также отдельных народов. В соответствии с этим рассмотрим актуальные языковые проблемы современного развития в аспекте идеологической борьбы. Представляется принципиально важным разграничить социально-лингвистические проблемы:

а) глобального значения,

б) отдельных континентов и крупнейших многонациональных государств,

в) отдельных народов и социумов локального значения.

Глобальные социолингвистические проблемы — это проблемы, которые затрагивают в той или иной степени интересы всех народов мира. Это мировые социолингвистические проблемы (например, проблемы мировых языков, языков мировой науки, техники, культуры).

Общие социолингвистические проблемы идеологического характера возникают и на континентах (например, в Африке), в больших многонациональных государствах (например, в Индии). Эти проблемы примыкают к глобальным социолингвистическим проблемам (в связи с проблемами мировых языков, языков межнационального общения и т. д.).

В той или иной мере к глобальным социолингвистическим проблемам примыкают и жизненно важные для отдельных народов и социумов проблемы локального значения (например, языковые проблемы отдельных народов и мелких государств в Африке, в Бельгии, Канаде). Таким образом, и последние проблемы связаны с судьбами отдельных языков, важнейшими жизненными потребностями тех или иных народов. Принципиальный подход к решению социолингвистических проблем всех трех групп является разным у представителей социалистической идеологии и буржуазной идеологии. Поэтому все эти проблемы являются объектом острой идеологической борьбы.

Идеология, подобно социологии как науке об обществе, изучает любые типы общества, общественных ячеек, любые социальные явления. Это обстоятельство позволяет представителям самых различных философских, социологических, идеологических и политических направлений создавать разные идеологические концепции и социологические теории глобального, регионального и частного значения.

То же самое следует сказать и о социолингвистических теориях. К сожалению, в социолингвистике почти не представлена достаточно аргументированная глобальная специальная социолингвистическая теория, научно обоснованно анализирующая современную мировую социально-лингвистическую практику. Однако в отличие от других социолингвистических направлений советская социолингвистика в постановке и решении своих глобальных проблем базируется на идеологических основах марксистско-ленинской науки.

Такое состояние социолингвистической теории объясняется многими причинами. На наш взгляд, изложенное обусловлено главным образом двумя причинами. Во-первых, мы, социолингвисты, увлекаемся изучением отдельных вопросов, узкоспециальных проблем, а также проблем регионального и частного характера. Разумеется, исследованию узкоспециальных проблем необходимо уделять должное внимание. Однако неправомерно сводить к этому всю социолингвистику. Быть может, ни одна отрасль науки о языке так не нуждается в глобальных комплексных междисциплинарных исследованиях, как социолингвистика. Во-вторых, существует широко распространенное мнение, согласно которому социолингвистика, как и вообще лингвистика, чисто описательная, синхронная наука, не имеющая прямого отношения к глобальным проблемам мирового социального развития (см., например: [Белл, 1980]). Следовательно, не может быть и общей социолингвистической теории, призванной объяснять закономерности развития, современного состояния и перспектив мировой социально-лингвистической практики. Как известно, существуют и концепции, переоценивающие роль языка в жизни общества. Между тем нельзя ни недооценивать, ни переоценивать роль языка, языков вообще в жизни общества.

·

Современное общественное развитие представляет собой всеобъемлющий общечеловеческий социальный процесс, одним из важнейших компонентов которого является научно-техническая революция. Социолингвистический аспект изучения нашей эпохи требует учета всего комплекса проблем, современного общественного развития, а не только его чисто научно-технической стороны. Все стороны человеческой деятельности, все социально осмысленное, выделенное человеческим сознанием, отражается в языке. Поэтому язык можно назвать своеобразным барометром общественного развития.

Развертывание современных многоаспектных социальных процессов, научно-технической революции оказывает огромное воздействие на функционирование, развитие и взаимодействие языков мира, на мировой лингвистический (языковой) процесс.

В этой связи следует подчеркнуть, что современное общественное развитие и научно-техническая революция обусловили жизненную потребность в разработке проблемы взаимоотношения социального и структурного подхода к языку. По мере углубления общественного развития и развертывания научно-технической революции усилился процесс кажущейся «эмансипации» языка и сознания, их абстрагирования от материального. Это привело к широкому распространению научно несостоятельных концепций в языкознании, к попыткам рассматривать язык, его структуру как только «чистую структуру отношений», без должного учета его социальной природы и материального субстрата.

При исследовании языка, его структуры неправомерна абсолютизация дематериализированных, «чистых» отношений. Конечно, можно исследовать язык в определенных целях как структуру отношений, по неправомерно сводить главное в природе языка к «чистым» отношениям. Необходимо учитывать социальную природу языка.

Как отмечает H.С. Чемоданов,

«в настоящее время можно, по-видимому, различать две относительно самостоятельные лингвистики как составные части науки о языке — лингвистику структурную и лингвистику социальную. Предметом первой является изучение внутренних сущностей структуры языка как специфической системы в их функционировании и развитии, предметом второй — изучение форм существования в их социальной обусловленности, общественных функций и связей языка с социальными процессами, зависимости языка от них и отражения их в его членении и структуре» [Чемоданов, 1975, 5].

Можно оспаривать некоторые стороны этого определения (например, формы существования языка нуждаются в изучении и в аспекте лингвистики внутренней, а закономерности внутренней структуры языка подлежат исследованию в аспекте лингвистики социальной). Это и понятно: между лингвистикой структурной и лингвистикой социальной нет абсолютной границы, они взаимосвязаны, взаимопроницаемы. При всем этом следует признать обоснованной основную идею рассматриваемого определения, а именно выделение главной линии различения лингвистики внутренней и лингвистики социальной. Далее H.С. Чемоданов пишет:

«Имея дело с одним и тем же объектом, социальный и структурный аспекты языкознания характеризуются каждый своим специфическим подходом к материалу, специфической проблематикой и методикой. Даже такие понятия, как модель языка или типология языка, для каждого из этих аспектов обладают своим специфическим содержанием. Вместе с тем обе части науки о языке составляют органическое единство, вне которого понять язык как целое, как важнейшее, по известному определению В.И. Ленина, средство человеческого общения действительно нельзя» [Там же, 5].

·

Остановимся на краткой характеристике важнейших, на наш взгляд, глобальных мировых социолингвистических проблем (в порядке постановки вопроса). Разумеется, мы не можем претендовать на достаточно глубокое и разностороннее освещение рассматриваемых проблем. Если мы сумеем теоретически, социолингвистически обосновать постановку проблемы и необходимость развертывания работы по созданию комплексных фундаментальных социолингвистических исследований широкого масштаба, то наша задача будет, как представляется, выполнена.

При определении принципов выделения и характеристики глобальных проблем социолингвистики и социолингвистической практики мы исходим из следующих теоретических и методологических установок:

а) невозможности возникновения, существования и развития человеческого общества без языка;

б) невозможности нормального человеческого общения и познания без языка;

в) наличия современного многоязычия;

г) различного характера функциональной дифференциации языков мира;

д) социальной оценки многонационального состава человечества, ныне насчитывающего более 4 млрд. чел., его дифференциации по численно увеличивающимся нациям, народностям, подверженным в свою очередь внутренней дифференциации по общественным классам, социальным, территориальным, профессиональным группам, а также по культурам, религиям, идеологиям и т. д., которые оказывают соответствующее влияние на функциональное и внутриструктурное развитие языков;

е) критики разных теорий деградации естественных языков, «терминологического взрыва», возникновения «пропасти» между общелитературным языком и языком науки и т. д., обусловленных методологически несостоятельным осмыслением социальных факторов, связанных с научно-технической революцией и некоторыми тенденциями современного общественного развития.

Из мировых, глобальных социолингвистических проблем на первый план следовало бы выдвинуть, на наш взгляд, прежде всего проблемы языка (языков):

1) международного общения и сотрудничества народов мира;

2) мировой науки и техники;

3) массовой коммуникации (прежде всего в сферах печати, радиовещания, телевидения и кино);

4) мирового лингвистического процесса;

5) мировой культуры, а также комплексные социолингвистические и экономические проблемы оптимального материального обеспечения функционирования и развития литературных языков народов мира; социально-языковые проблемы среднего общего, среднего специального, профессионально-технического и высшего образования; исследование степени отражения в разных языках современного уровня развития общественного сознания во всем многообразии его проявления; развитие общественных функций литературных языков и нек. др.

Социолингвистические проблемы языка (языков) международного общения и сотрудничества народов в нашу эпоху стали особенно актуальными, жизненно важными. Это объясняется тем, что после второй мировой войны в связи с разгромом фашизма, углублением мирового процесса общественного развития, с ликвидацией колониальной системы, созданием Организации Объединенных Наций, развертыванием научно-технической революции в невиданных в истории масштабах расширяются культурные, экономические, общественно-политические и научные связи между народами. Соответственно возросли социальные нужды в мировых языках, в языках международного общения, которые удовлетворяли бы запросы мирового развития. Возникли новые закономерности в противоречивом развертывании мирового лингвистического (языкового) процесса. Важнейшими из них являются: постепенное выделение так называемых мировых языков, расширение сфер их применения, возрастание их роли в мировом развитии; развертывание процесса интенсивного увеличения числа языков международного (в масштабах отдельных континентов, регионов) и межнационального (в рамках главным образом многонациональных государств) общения; резкое увеличение числа письменных, литературных языков во всем мире, расширение их роли в жизни их носителей; постепенное сокращение числа языков в мире вследствие выхода из употребления языков очень малочисленных народностей и этнических групп и перехода их носителей на языки крупных наций, среди которых они живут. Эти процессы развиваются в разных регионах мира весьма по-разному [Холмогоров, 1970].

Существуют разительные различия в темпах роста населения и повышения его общеобразовательного и культурного уровня между отдельными континентами и странами. Точно так же существуют разительные различия в степени лингвистического отражения в разных языках мировой материальной и духовной культуры человечества.

По данным на 1971 г., из 2.976 языков приблизительно 2.700 — языки бесписьменные. Нет никакого основания полагать, что все эти 2.700 языков станут мировыми языками или языками международного и межнационального общения. Языки, входящие в «клуб мировых языков», характеризуются прежде всего всеобъемлющим отражением в них достижений человечества во всех сферах социальной жизни. Отражение, выражение этих достижений в языке — многовековой и дорогостоящий в экономическом плане и духовном отношении процесс, с которым связаны сотни миллионов людей. Поэтому со всех точек зрения человечество не заинтересовано в чрезмерном расширении числа мировых языков. Совершенно ясно, что даже сотая часть существующих языков не может стать мировыми языками.

Каждый мировой язык в условиях современного развития человечества выступает в функции:

1) языка, на котором создана одна из величайших национальных культур;

2) основного языка современной науки, культуры, техники и сотрудничества народов одного или нескольких больших регионов мира;

3) одного из языков мирового развития, т. е. языка, в котором всеобъемлюще отражаются все достижения всей человеческой культуры, всей современной науки и техники;

4) одного из языков международного общения и сотрудничества.

Каждый из мировых языков (например, английский, русский, французский, немецкий, испанский, китайский) имеет свои особенности, обусловленные объемом его общественных функций, сферами его применения и т. д. Это можно показать на примере русского языка, выполняющего специфические социальные функции. При этом, разумеется, ни один здравомыслящий человек не может преследовать абсурдной идеи вытеснения из мирового обихода английского, французского, немецкого, испанского или какого-нибудь другого мирового языка.

Характеризуя специфические особенности русского языка (в качестве примера) как одного из мировых языков, целесообразно отметить, что он выполняет и такие социальные функции, каких не выполняет ни один из других мировых языков. К таковым относятся:

1) функции национального языка русского народа — создателя одной из величайших культур;

2) функции языка межнационального общения и культурного обмена между народами СССР;

3) функции основного языка культурного обмена между СССР и другими социалистическими странами;

4) функции единственного языка в мире, на котором наиболее полно представлены основные достижения социалистической культуры всех наций и народностей СССР, а также народов социалистических стран;

5) функция языка, на котором существует самая богатая и разносторонняя марксистско-ленинская литература по философии, методологии, культуре, идеологии и некоторым другим отраслям знания;

6) функция языка, на который переводится максимальное количество книг с других языков мира;

7) функции языка, на котором существует самая богатая в мировой истории литература о невиданном ранее опыте экономического, культурного, языкового строительства.

Этот опыт является особенно ценным для развивающихся стран. Указанные специфические социальные функции русского языка, позволяющие ему занять особое место среди мировых языков, показывают, что он по-особому способствует обогащению мировой культуры, науки и техники.

Следует подчеркнуть высокую информативность русского языка как одного из мировых языков, как единственного в мире языка межнационального общения народов СССР, говорящих на 130 языках. О возрастании в небывалых масштабах информативности русского языка в современную эпоху свидетельствуют и высокие темпы роста изданий на нем. Если в 1940 г. на русском языке было выпущено 34.404 названия книг общим тиражом 345.728 тыс. экз., то в 1978 г. было издано 66 263 наименования книг и брошюр общим тиражом 1.459.721 тыс. 400 экз., в том числе переводных 2.288 общим тиражом 156.204 тыс. 700 экз. с более 90 языков [Печать, 1979, 20].

·

Зарубежные авторы, в том числе и те, которые отрицательно относятся к советской идеологии, признают тот факт, что на русском языке издается значительная часть мировой научно-технической литературы, что СССР играет огромную роль в мировых процессах, что на русском языке создана одна из величайших литератур всех времен. Например, по утверждению X. Якобсона (США),

«практическая применимость русского языка включает широкий диапазон возможностей сделать карьеру. Знание его — необходимое орудие для многих постов в Федеральном правительстве (США. — Ю.Д.), частном бизнесе, библиотечном деле, научно-исследовательских учреждениях, занимающихся как общественными, так и естественными науками, а также во всевозрастающей мере в сфере средств массовой коммуникации. И, конечно же, общепризнанна нужда в квалифицированных преподавателях… Кроме непосредственной профессиональной ценности русского языка, нельзя забывать, что это громадное чисто культурное приобретение… В современном мире СССР играет важнейшую роль в мировых делах и бросает вызов нашей системе правления. Политическая борьба требует, чтобы мы были хорошо осведомлены обо всех аспектах советской жизни… Если бы мы и хотели забыть о давлении международной политики, мы не должны забывать, что русский язык — носитель одной из величайших литератур всех времен, что он, поскольку русские ученые производят сейчас 28 % мировой научной документации, носитель жизненно важной технологической информации…» [РЯСМ, 1974, 70–71].

·

Языки мира играют далеко не одинаковую роль в развитии мировой науки и техники. Как уже было отмечено выше, 28 % мировой научно-технической литературы и документации выходит на русском языке. Велика роль английского и других мировых языков в развитии науки и техники. Соответственно максимально расширяются социальные функции мировых языков, на них созданы все необходимые системы научно-технической терминологии, они подверглись сильной функционально стилистической дифференциации. Между тем от них сильно отличаются все остальные не только бесписьменные, но и большинство литературных языков. Носители последних, не владеющие одним из мировых или международных языков или же сильно развитым национальным языком, лишены возможности овладеть рядом специальностей, не могут приобщаться к достижениям мировой науки, культуры и техники. Разработка соответствующих социолингвистических проблем имеет большое теоретическое и практическое значение, поскольку такая разработка прольет свет на социально обусловленные общие и специфические закономерности, особенности функционального и внутриструктурного развития различных языков мира, на роль последних в жизни их носителей, разных социумов, социальных групп, а также на развитие мировой науки и техники. Исследование таких социологических проблем позволит внести научно-практические рекомендации международного и локального значения и прогнозировать определенные аспекты развертывания мирового лингвистического процесса.

Аналогичным образом могут быть в сжатой форме освещены и другие, перечисленные выше мировые глобальные социолингвистические проблемы.

В системе мировой массовой коммуникации функционируют сотни языков, выполняющих различные социальные функции в сферах периодической печати, радиовещания, телевидения и кино. Исследование социолингвистических проблем массовой коммуникации следует вести прежде всего по четырем основным направлениям: во-первых, определение основных принципов выбора языка массовой коммуникации, научное обоснование объема его социальных функций в разных ее сферах, роль этого языка в духовной жизни его носителей. Во-вторых, исследование процессов развития общественных функций различных языков в сферах печати, радиовещания, телевидения и кино. В-третьих, изучение новых явлений во внутренней структуре языка, обусловленных его применением в сферах массовой коммуникации. В-четвертых, комплексный анализ функционально-стилистической дифференциации языка по сферам массовой коммуникации.

Мировой лингвистический процесс, мировая материальная и духовная культура, а также все области просвещения породили и продолжают порождать много острых и жизненно важных социолингвистических проблем: какие языки и в какой мере применяются в разных сферах общественной жизни, как влияет объем выполняемых языком общественных функций на развитие его внутренней структуры, в какой степени различные языки удовлетворяют духовные потребности их носителей в области разных сфер культуры, образования, науки, техники, массовой коммуникации и т. д. Как известно, во всех сферах человеческой деятельности применяются мировые языки, значительная часть языков международного и межнационального общения, а также наиболее развитые национальные языки. Все мировые языки, а также языки межнационального и международного общения являются одновременно и национальными. Большинство же письменных литературных языков применяются лишь в ограниченных сферах человеческой деятельности: одни языки используются в сферах периодической печати, радиовещания, телевидения, национальной культуры в ограниченных целях, другие же — только в сфере начального образования, третьи — в отдельных областях общественных наук. Все это соответственно ограничивает и развитие внутренней структуры языков. В этих условиях носителям указанных языков приходится овладеть одним из наиболее развитых языков, чтобы получить доступ к достижениям той или иной сферы мировой науки, культуры и техники [Куличенко, 1981].

Исследование комплексных социолингвистических и экономических проблем, связанных с оптимальным материальным обеспечением функционирования и развития языков, представляет большой социальный интерес. В одноязычной, однонациональной Японии, например, по данным некоторых японских специалистов, финансово-экономические затраты на языкознание в государственном бюджете занимают второе место (после затрат в области финансирования работ по атомной энергии). В многонациональном и многоязычном Советском Союзе на финансирование функционирования и развития около 70 письменных, литературных языков выделяется значительно больше средств, чем в Японии. На финансирование функционирования, развития, исследования, на практическое и теоретическое изучение великого множества языков мира во всех странах ассигнуются финансово-экономические и другие средства в колоссальных масштабах. Они поглощают весьма значительную часть «бюджета» человечества [Рогачев, Свердлин, 1967].

Все изложенное свидетельствует о том, что мировая социолингвистика должна интенсивно разрабатывать глобальные социолингвистические проблемы большого социального значения. Проблема языка в настоящее время является одной из главных проблем просвещения, духовного развития подавляющего большинства людей, овладения ими достижениями мировой культуры, науки, техники. Современная мировая цивилизация может стать достоянием всех людей на земле лишь при решении наиболее актуальных проблем мирового лингвистического процесса.

Экономисты исследуют процессы развития мировой экономики и прослеживают ее перспективы, литературоведы изучают мировой литературный процесс. Социолингвисты же почти не занимаются изучением мирового социально-лингво-стилистического процесса в аспекте исследования социальных функций языков мира, выявления сфер их применения в области культуры, науки, техники и т. д., хотя изучение социальных функций языков — это главным образом социолингвистическая проблема.

Современное общественное развитие поставило перед социолингвистами задачи первостепенной социальной и научной значимости — исследование важнейших тенденций развертывания мирового лингвистического процесса, социолингвистический анализ функционирования письменных и бесписьменных языков мира, отражение в современных языках мира развития науки, техники, культуры, применения языков мира в области периодической печати, сценического искусства, радио, телевидения, разработки проблем языков международного сотрудничества и культурного обмена, проблем взаимоотношения между функциональным и внутриструктурным развитием языков мира и т. д.

Глобальные проблемы социолингвистики приобрели большое идеологическое значение в современном мире. Достаточно напомнить об острой борьбе по вопросу о применении мировых языков в различных сферах международной общественной жизни. Острая дискуссия разгорелась в свое время в Организации Объединенных Наций между сторонниками английского языка, с одной стороны, и французского — с другой. Представители определенных идеологических кругов прилагают усилия, достойные лучшего применения, чтобы закрыть дорогу русскому языку в сферах международной жизни, несмотря на всеобщее признание и официальное причисление русского языка к мировым языкам. Никогда ни на одном международном форуме представители нашей страны, советские ученые не выступали защитниками каких-то особых юридических и политических преимуществ для него и вообще для мировых языков. Мы всегда исходили и ныне исходим из ленинского положения, провозгласившего равноправие всех языков [Джунусов, 1970].

На юбилейной сессии «Шестьдесят лет СССР» отмечалось историческое значение русского языка:

«Фактором исключительного значения в экономической, политической и культурной жизни страны, в сближении всех ее наций и народностей, в их приобщении к богатствам мировой цивилизации служит русский язык, естественно вошедший в жизнь миллионов людей любой национальности»[10].

Жизнь, практика коммунистического строительства ставят перед нашим обществом все новые и новые задачи, в том числе в области национальных отношений. Совершенствование развитого социализма, составляющее главное содержание деятельности партии и народа на современном этапе, включает в себя продуманную, научно обоснованную национальную политику, в том числе неуклонное развитие языка и культуры всех наций и народностей, образующих единый Советский Союз [Ким, 1972].

Идеология и языковая политика

Языковая политика представляет собой выражение отношения общества в лице господствующего класса к решению языковых проблем в том или ином социуме, государстве. Это реализация целей и задач той или иной идеологии. Языковая политика связана с сознательным воздействием общества на язык. В истории развития человеческого общества проблема сознательного воздействия людей на функционирование, развитие и взаимодействие языков никогда не была столь актуальной, как в современную эпоху. Подтвердилось предвидение К. Маркса и Ф. Энгельса, которые, имея в виду язык, писали:

«Само собой разумеется, что в свое время индивиды целиком возьмут под свой контроль и этот продукт рода»[11].

Среди различных путей, способов и приемов воздействия общества, человека на язык наиболее важным является языковая политика как мощное орудие осуществления государственной власти, воли господствующего класса. Ведь языковая политика, основанная на тех или иных идеологических и социальных (в широком смысле) принципах, служит концентрированным выражением политического, теоретического и практического отношения той или иной идеологической системы и государства к существованию, характеру функционирования, развития и взаимодействия языков, к их роли в жизни народа (народов). Вместе с тем языковая политика — составная часть национальной политики.

Возникновение языковой политики обусловлено образованием классового общества и государства. Господствующие эксплуататорские классы в целях наилучшего выражения и защиты своих идеологических интересов провозглашали наиболее нужный, выгодный им язык государственным языком, т. е. одним из орудий проведения политики подавления других языков — языков угнетенных народов. Государственный язык, как выражение идеологии, политики господствующего класса, выступал в функции одного из средств насилия, навязывания воли эксплуататоров эксплуатируемым массам трудящихся, являлся выражением привилегий, преимущества эксплуататорских классов перед угнетенными классами, народами в многонациональном государстве.

Еще в Римской империи, по свидетельству Валерия Максима, на покоренные народы налагали не только иго законов, но также иго языка. Особым законом было постановлено, чтобы преторы областей все свои декреты обнародовали только на латинском языке, чтобы суд над покоренными совершался только на латинском языке. Все просьбы и обращения в сенат должны были быть написаны на латинском языке. Посланники покоренных народов отвергались, если они не знали языка римлян. Целые области и частные лица получали право гражданства, если они наряду с согласием подчиниться обычаям Рима и римской государственности давали обет подчиниться и латинскому (римскому) языку. Отражая это положение в Римской империи, Плиний Натуралист писал:

«Предки наши, совокупляя воедино различные области, укрощали их нравы и столь разногласные и грубые наречия соединяли союзом одного языка…» [ЖМНП, 1838, 332].

Так же понимали назначение государственного языка и идеологи царизма и другие угнетатели, практически осуществлявшие политику подавления национальных языков. До революции даже на Украине было запрещено создавать школы с обучением на украинском языке.

В.И. Ленин решительно выступил против государственного языка.

«Мы думаем, — указывал В.И. Ленин, — что великий и могучий русский язык не нуждается в том, чтобы кто бы то ни было должен был изучать его из-под палки»[12].

В.И. Ленин требовал:

«Никаких безусловно привилегий ни одной нации, ни одному языку»[13].

Вот почему в нашей стране нет обязательного для всех насильственно навязываемого другим народам государственного языка. Наша страна создала все необходимые условия для свободного развития национальных языков, она дала полную свободу каждому гражданину СССР говорить на любом языке в любом месте, начиная от Сельсовета и кончая Верховным Советом СССР, воспитывать и обучать своих детей на любом языке, не допуская никаких привилегий, ограничений или принуждений в употреблении тех или иных языков.

В этих условиях язык межнационального общения должен был представлять и представляет собой добровольно избранный всеми народами СССР общий язык общения между собой представителей всех национальностей, проживающих в СССР. В документах КПСС русский язык назван таким общим языком межнационального общения народов СССР.

Почему же нужен был нашей стране язык межнационального общения? Чем была вызвана такая необходимость? Почему именно русский язык стал языком межнационального общения народов Советского Союза?

Последовательно проводя в жизнь ленинскую национальную политику равноправия народов, беспрепятственного развития их языков, а также выравнивания уровня их материального и духовного развития, советская страна нуждалась в языке межнационального общения. Общепризнанным языком, цементирующим единство и монолитность советского общества, является русский язык — язык братства и содружества народов, одни из наиболее развитых языков мира.

«Все нации и народности СССР добровольно избрали русский язык в качестве общего языка межнационального общения и сотрудничества. Он стал могучим орудием взаимосвязи и сплочения советских народов, средством приобщения к лучшим достижениям отечественной и мировой культуры»,

— говорится в постановлении ЦК КПСС «О подготовке к 50-летию образования СССР»[14].

Жизненная потребность в таком языке была обусловлена факторами огромного социального значения.

Во-первых, невозможно требовать от каждого советского человека, чтобы он изучил все 130 языков для общения и сотрудничества с представителями всех народов СССР. Во-вторых, не представляется реальным ведение делопроизводства в центральных учреждениях на всех 130 языках наций, народностей, этнических групп, живущих в СССР. В-третьих, было бы крайне затруднительно осуществление эффективной повседневной связи между национальными республиками, областями и округами, существующими в составе такого добровольного Союза наций, каким является Советский Союз, без единого языка межнационального общения. В-четвертых, отсутствие языка межнационального общения серьезно помешало бы успешному решению задач, связанных с организацией экономического, политического и культурного развития многонациональной Страны Советов по единому государственному плану. Наконец, в-пятых, без языка межнационального общения возникли бы серьезные затруднения в общении между представителями разных народов. Ведь хорошо известно, что представители всех народов нашей страны, участвуя в работе сессий, съездов, конференций, совещаний всесоюзного значения нуждаются в общепонятном языке, посредством которого они могли бы общаться между собой.

Общий язык межнационального общения призван выполнять функции официального языка дипломатических отношений и дипломатической переписки, а также языка центральных государственных учреждений. Язык межнационального общения широко применяется во всех союзных, автономных республиках, автономных областях и национальных округах.

Среди языков народов СССР русский язык был и остается единственным языком, который наилучшим образом выступал в этой роли на всех этапах развития советского многонационального государства. Это объясняется не исконными, «прирожденными» признаками, не какими-нибудь исключительными особенностями русского языка и его носителей, а историческими причинами, объективными факторами и закономерностями развития нашего социалистического общества.

Как известно, русский язык — родной язык русских, составляющих более половины населения Советского Союза. Все украинское и белорусское население в той или иной степени знает русский язык как близкородственный украинскому и белорусскому языкам. Кроме того, значительная часть остального нерусского населения СССР тоже владеет русским языком, не говоря уже о том, что более 16.300 тыс. нерусских, по данным переписи 1979 г., считают его своим родным языком, а 61.300 тыс. чел. свободно владеют им в качестве второго языка [Н СССР, 1980, 26]. Вместе с тем следует учитывать решающую роль великого русского народа в победе над царизмом, в ликвидации гнета царских и местных поработителей, в разгроме фашистских захватчиков, а также бескорыстную братскую помощь и всестороннюю поддержку русского народа в политическом, экономическом, культурном развитии всех наций и народностей нашей страны. Наконец, широкому использованию русского языка в функции языка межнационального общения способствовали также исторически сложившиеся традиции, огромная роль русской культуры в развитии всех остальных народов Страны Советов.

Из изложенного видно, что роль русского языка как общего языка межнационального общения была определена самой историей, совместной общественной жизнью всех советских наций и народностей. Ни один из других языков нашей страны не мог бы выполнять роль языка межнационального общения с таким же успехом, как русский язык.

Выступая в роли общего языка межнационального общения советских народов, русский язык в политическом, правовом отношении занимает равноправное положение среди национальных языков.

В союзных республиках из всех местных языков наиболее широкие общественные функции выполняют языки народов, давших наименования соответствующим союзным республикам. Это и понятно, так как это языки подавляющего большинства населения каждой из союзных республик. В Украинской ССР таким языком служит украинский язык, в Белорусской ССР — белорусский, в Узбекской ССР — узбекский и т. д. Наряду с основным местным языком во всех республиках широко употребляется и язык межнационального общения. При этом в любой союзной республике, в любом месте население может свободно пользоваться любым языком в соответствии с ленинской языковой политикой.

·

В содружестве социалистических стран также осуществляется марксистско-ленинская языковая политика. В них ни один язык не является насильственно навязываемым другим народам государственным языком. Равноправие языков — одно из важных завоеваний народов социалистических стран.

В разных странах по-разному решается проблема государственного языка. В некоторых странах в роли государственного языка выступают несколько языков. Например, в Норвегии существует два государственных языка. В Индии также, по существу, два официальных (государственных) языка — хинди и английский. Как показал К. Ганди в своей интересной книге [Ганди, 1982, 13], перед Индией стоят сложные языковые проблемы. В стране существуют различные партии, социальные группы, которые пытаются решать эти проблемы исходя из разных идеологических концепций.

Проблема границ идеологического воздействия на элементы и уровни внутренней структуры языка

Социально-лингвистические проблемы идеологического воздействия на элементы и уровни внутренней структуры языка существенно отличаются от глобальных проблем, а также от примыкающих к ним языковых проблем идеологического характера на отдельных континентах, в крупнейших многонациональных государствах, у различных народов и социумов локального значения. Из этого не следует умаление значения разработки вопросов идеологического воздействия на элементы и уровни структуры языка. Напротив, трудно переоценить важность этих вопросов. И все же рассматриваемое воздействие ограничено главным образом внутренней структурой языка.

Хотя в идеологических целях может быть использован любой элемент структуры языка, тем не менее это воздействие не является неограниченным. Так, влияние идеологии на уровни внутренней структуры носит преимущественно количественный характер. Например, лексико-семантический уровень может быть значительно расширен за счет идеологизированной лексики, но данный уровень не подвергается коренной ломке. Другие же уровни в меньшей степени испытывают на себе влияние идеологического воздействия.

Таким образом, идеологическому влиянию могут быть подвергнуты элементы всех уровней, начиная от фонетического, фонологического и кончая стилистическим. Социолингвисты, выступающие сознательно (или бессознательно) в роли защитников капиталистической системы, хорошо знают эти особенности языковой структуры и широко используют все возможные приемы идеологического воздействия на язык и его структуру: средства «вестернизации», извращения семантики слов, терминов, процессы идеологизации, деидеологизации, переидеологизации и т. д.

К данной проблематике относятся применение того или иного языка в разных условиях функционирования разных национальных языков в рамках отдельных государств, социумов, а также различные аспекты исследования языка и языковой структуры в плане идеологического влияния.

Из изложенного вытекает принципиально важный в теоретическом и методологическом отношении вывод. Если реальные возможности влияния любой идеологии на язык не являются ничем не ограниченными, то ясно, что утверждение недругов народов СССР об ассимиляции и русификации языков народов оказывается научно несостоятельным. Изложенное подтверждается и советским опытом языкового строительства и развития национальных языков.

В постановке и решении вопросов влияния идеологии на язык определенную роль сыграли некоторые теоретические положения известных лингвистов. Например, высказывания Ф. де Соссюра о невозможности сознательной языковой политики послужили основанием для отрицания возможности проведения собственной языковой политики в развивающихся странах как выражения определенной идеологической концепции. С другой стороны, переоценка процессов взаимодействия языков, границ сознательного воздействия людей на язык Г. Шухардтом и некоторыми языковедами привела к преувеличению роли идеологических факторов в развитии языковой жизни общества. Такая переоценка могла быть использована авторами концепции «вестернизации».

Советский опыт показывает научную несостоятельность как концепции полного отрицания возможности влияния идеологии, например политики, на язык и его структурные элементы, так и концепции безграничных возможностей сознательно воздействовать на языковую структуру.

Приемы идеологического воздействия на язык

Различные приемы воздействия на язык, используемые апологетами буржуазной идеологии, иногда называют «языковым неоколониализмом» [ЯИ, 1981].

После второй мировой войны термин «неоколониализм» получил широкое распространение. Это объясняется тем, что тогда ослабление позиций империализма, неудержимое стремление колониальных народов к свободе и независимости, приведшее к распаду системы колониализма, осуждение ее идеологических, политических, экономических и других основ всеми прогрессивными силами мира, успехи национально-освободительного движения и многое другое — все это привело к тому, что колониальные державы не смогли вести успешную борьбу за сохранение системы колониализма. Советский Союз и другие социалистические страны вместе со всеми прогрессивными силами мира успешно боролись против системы колониализма, распад которой стал возможным благодаря самому существованию Советского Союза и других социалистических держав. Империалистические державы, не видя возможностей сохранить колонии, предпочли разыграть роль противников этой системы, одновременно предпринимая активные действия для осуществления эксплуататорской политики в деле создания новой системы неоколониализма.

В этих условиях под термином «неоколониализм» понимается политика империалистических государств, направленная на сохранение или восстановление в новых формах экономического, политического и идеологического господства бывших колониальных держав.

Как отмечается в специальной литературе, неоколониализм стремится помешать движению развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки к национальной независимости. Народы бывших колоний и полуколоний законно требуют национализации собственности иностранных монополий, создания и расширения государственного сектора экономики, осуществления политики социалистической ориентации и развития сотрудничества с социалистическими странами. Предлагаемая неоколонизаторами экономическая «помощь» развивающимся странам сопровождается экономическими и политическими условиями.

Так называемый языковой неоколониализм представляет собой попытку распространения концепции неоколониализма на языковую жизнь бывших колониальных и зависимых стран путем внедрения языков бывших колониальных держав в повседневную жизнь этих стран, всячески сдерживая развитие и расширение общественных функций родных языков. Таким образом, идеологи неоколониализма пытаются использовать развитые языки бывших колониальных держав для пропаганды и распространения своей буржуазной идеологии, духовного закабаления народов. Языки бывших метрополий служат для них средством сохранения и продолжения политики господства в этих странах во всех важнейших сферах экономической и духовной жизни.

Языковая политика империалистических держав в бывших колониях и зависимых странах стала орудием претворения в жизнь идеологических установок империализма.

Было бы неправильно в каждом действии того или иного языковеда, направленном на разумное применение английского, французского, испанского и других международных языков в международном общении и культурном обмене, видеть стремление к использованию названных языков для пропаганды буржуазной идеологии, а также идеологии неоколониализма. Несомненно, среди западных языковедов есть и такие, которые искренне стремятся помочь своими рекомендациями развивающимся странам в решении языковых проблем. В то же время среди них есть и заблуждающиеся, не понимающие, что они служат целям и задачам, не отвечающим коренным жизненным интересам народов развивающихся стран.

В своем стремлении всеми силами помешать успехам национально-освободительного движения языковеды этого рода стараются использовать язык как мощное средство идеологического воздействия, учитывая, что он является главным «духовным» орудием ведения политическом, идеологической борьбы, организации духовной жизни общества, воздействия на него.

Попытаемся ниже дать краткий анализ различных приемов использования языка в интересах идеологии неоколониализма.

Идеологический аспект концепции языковой лояльности

На первый взгляд может показаться, что концепция языковой лояльности относится к демократическим принципам решения языковой проблемы. На деле же она представляет собой фальшивый лозунг буржуазной демократии, который создает иллюзию свободы любого подхода к вопросу о роли языка в жизни его носителей, в развитии национальной культуры, в общественно-политической жизни народа. Идеологи буржуазной демократии, буржуазное государство, служащее орудием в руках господствующих эксплуататорских классов, освобождают себя от «лишних» экономических, социальных, политических, моральных забот о языках и культурах зависимых, угнетенных народов.

Таким образом, концепция языковой лояльности — это одна из форм, один из приемов идеологической борьбы против национально-освободительного движения. На деле эта концепция свидетельствует:

во-первых, о недооценке, о пренебрежительном отношении буржуазной идеологии, буржуазного государства к языкам национальных меньшинств, к их роли и значению в жизни их носителей. Создается впечатление, что речь идет о малозначащем, частном, мелком социальном явлении;

во-вторых, об отказе буржуазной идеологии, буржуазного государства оказывать материальную и политическую помощь, направленную на развитие языков и культур национальных меньшинств и угнетенных народов, на усиление роли этих языков в деле повышения общеобразовательного и культурного уровня;

в-третьих, о стремлении апологетов буржуазной идеологии, буржуазной государственной системы, особенно в таких крупных многонациональных буржуазных государствах, как США, под фальшивым лозунгом языковой лояльности вести борьбу против развития национальных языков, расширения их социальных функций, повышения роли этих языков в жизни их носителей.

При активном участии идеологов буржуазной государственной системы язык, которым пользуются господствующие классы, объявляется государственным, официальным языком, что находит отражение в конституции. Этот язык оказывается в привилегированном положении: государство берет на себя все заботы о развитии и распространении этого языка. На языке, объявленном государственным, повсеместно осуществляется официальная переписка, ведется делопроизводство, он является официальным языком судопроизводства; на нем действует вся государственная система образования.

Таким образом, другие народы, проживающие на территории данного буржуазного государства, не имеют своей государственности, национальной автономии, которая способствовала бы защите национального языка, развитию национальной культуры на этом языке, расширению сфер его применения и т. д. Государство субсидирует применение только государственного языка в системе образования, судопроизводстве, официальной переписке, делопроизводстве и т. д. Так, например, в США проживает коренное население численностью более 1 млн. чел., однако оно лишено своей государственности, национальной автономии, государство не субсидирует развитие языков и культур, не создает за счет государственных средств национальные школы с обучением на национальных языках, культурно-просветительные учреждения, функционирующие на родных языках этих народов. Государство не заботится о создании, например, государственных школ с обучением на итальянском (в США проживает более 4 400 тыс. итальянцев), норвежском (в США свыше 600 тыс. норвежцев), польском (в США более 2.400 тыс. поляков) [Брук, 1981, 801] и других языках (кроме английского), о создании учебников и учебных пособий, не занимается подготовкой учительских кадров за счет государства и т. д.

Идеологические установки капиталистических государств в решении национально-языковых проблем определяются их классовой сущностью. Показная риторика апологетов буржуазной идеологии, проповедующих концепцию языковой лояльности в США, мешает некоторым ученым увидеть те присущие ей (концепции) органические пороки в решении национально-языковых проблем, о которых шла речь выше. Об этих пороках ничего не говорится в работах американских социолингвистов, в которых рекламируется концепция языковой лояльности (см.: [Gudman, 1968]) и американский опыт решения национально-языковых проблем.

Было бы неправильным полагать, что представители буржуазной идеологии, господствующей в США, не понимают или недооценивают роль языка в жизни общества. Так, американский социолог Э. Гудман в работе «Мировое государство и мировой язык» утверждает:

«Как основной центр национального сознания, национальный язык, несомненно, является наиболее важным средством воспитания (создания) и изменения (перестройки) национальных традиций. Национальный язык, бесспорно, является наиболее важным из всех признаков национального единства, хотя наличие многоязычных национальных государств доказывает, что национальные языки не должны стать непреодолимыми барьерами для роста широкой (массовой) лояльности… судьба национального языка может служить барометром, определяющим подъем и падение самой идеи нации» [Там же, 268].

Казалось бы, после такого утверждения логично было ждать от автора критики концепции языковой лояльности, по существу проповедующей пассивное отношение к судьбам национальных языков, осуждения линии правительства, которое ничего не делает для развития языков и культур индейцев, а также других языков, на которых говорят сотни тысяч и даже миллионы их носителей. Вместо этого Э. Гудман извращает национально-языковую политику Советского государства, фальсифицируя огромные достижения нашей страны в решении национально-языковых проблем.

«В то время как националист видит только национальное независимо от классового, а вульгарный социолог рассматривает классовое как отрицание национального, марксист-ленинец раскрывает фальшь в аргументации как первых, так и вторых.

Только диалектико-материалистический анализ способен показать, почему, с одной стороны, нельзя национальную общность антагонистических классов выдавать за их единство, а с другой стороны, показать, почему нация, будучи расколотой на антагонистические классы, не только не перестает существовать, но, наоборот, является устойчивой общностью людей»[15].

Идеологические установки Советского социалистического государства в решении национально-языковых проблем коренным образом отличаются от концепции языковой лояльности, рекламируемой буржуазными идеологами американского образа жизни. В соответствии с ленинскими принципами решения национально-языковых проблем в Советском Союзе обеспечено:

— создание национальных государственных образований в форме союзных, автономных республик, автономных областей и округов;

— отсутствие любых привилегий для одного какого-либо языка, отвергается сама идея государственного языка. В.И. Ленин писал, что государственный язык — это орудие насилия. Никаких привилегий ни одной нации, ни одному языку[16];

— равноправие всех больших и малых народов и их языков. Советское государство практически реализовало этот принцип;

— полная свобода употребления любого языка в государственных учреждениях и общественных организациях. Каждый советский человек в любом месте, начиная от сельского Совета и кончая Верховным Советом СССР, может выступать на своем родном языке или в письменной форме обращаться в любую инстанцию в пределах СССР;

— Конституция СССР обеспечивает советским людям право обучаться на любом языке. Родители имеют право выбора языка обучения их детей в школе. Статья 45 Конституции СССР говорит:

«Граждане СССР имеют право на образование. Это право обеспечивается бесплатностью всех видов образования, осуществлением всеобщего обязательного среднего образования молодежи, широким развитием профессионально-технического, среднего специального и высшего образования на основе связи обучения с жизнью, с производством; развитием заочного и вечернего образования; предоставлением государственных стипендий и льгот учащимся и студентам; бесплатной выдачей школьных учебников; возможностью обучения в школе на родном языке; созданием условии для самообразования»[17].

Наша страна создала все необходимые условия для свободного развития и широкого применения национальных языков. Государство финансирует национальные учебные заведения с обучением на родных языках. Советское государство выделяет средства для издания учебников, учебных пособий, подготовки учительских кадров, строительства зданий для учебных заведений, для бесплатного обучения учащихся на родных языках. На средства государства создаются типографии, издательства литературы на национальных языках, редакции журналов и газет на национальных языках и т. д. Государство финансирует развитие радиовещания, телевидения, культурно-просветительных учреждений, а также затраты на развитие национальных культур и искусства на родных языках. В итоге Страна Советов достигла огромных успехов в развитии национальных языков. Концепция языковой лояльности, лояльного (а по существу беззаботного) отношения к национальным языкам не может способствовать развитию национальных языков и культур — напротив, она создает условия для деградации, отмирания языков и ассимиляции их носителей.

Идеологический плюрализм и плюрализм языковой

Апологеты буржуазной идеологии всячески рекламируют идеологический плюрализм. Данная Т. Ойзерманом критика этой концепции с позиций марксизма-ленинизма представляет большой интерес

«для разоблачения идеологии современного империализма, противопоставляющей принципиальному единству научной социалистической идеологии мнимый идеологический плюрализм, который по сути оказывается лишь внешним выражением единодушия теоретиков буржуазии в их борьбе против социализма. То, что эти теоретики называют плюрализмом, представляет собой лишь различные способы, методы, приемы, аргументы для обоснования и защиты того же самого капиталистического строя. Так как каждая попытка оправдания исторически изжившего себя капитализма не выдерживает сопоставления с фактами, теряет свое влияние, дискредитируется всем ходом общественного развития, то на смену ей приходят новые теоретические построения, преследующие, хоть и в иной форме, ту же основную идеологическую задачу» [Ойзерман, 1982, 117].

Вместе с тем Т. Ойзерман подчеркивает, что

«конкурентная борьба в философии обычно изображается как свободное сосуществование независимых друг от друга учений, школ, направлений, как идейный и, более того, идеологический плюрализм, многообразие интеллектуального самовыражения творческих индивидуальностей.

В действительности, если оценивать эти политические потасовки и междуусобицы по большому счету, окажется, что современные философы-идеалисты отстаивают (сознательно или бессознательно) коренную основу, жизненные устои последней эксплуататорской формации. Всех этих мыслителей объединяет неверие в социальный прогресс, отрицание исторической необходимости перехода от капитализма к социализму, негативистское отношение к науке, к разуму» [Там же, 112].

Такова общая характеристика так называемого идеологического плюрализма, представляющего собой одну из новых вариаций буржуазной идеологии, в которой также обнаруживается тот факт, что

«идеологическое единство буржуазной философии находит свое парадоксальное выражение в выступлениях буржуазных философов друг против друга… Буржуазная философия обладает способностью создавать все новые и новые вариации на старые темы» [Там же].

В связи с изложенным весьма показательным является завершенная в ГДР публикация международной научно-публицистической серии «Критика буржуазной идеологии и ревизионизма». В создании серии участвовали видные марксисты как из социалистических, так и из капиталистических стран (НРБ, ВНР, ПНР, СРВ, ЧССР, ФРГ, Франции) — известные философы, экономисты, социологи, историки. В центре внимания серии — критика буржуазной идеологии. На это указывает и Т. Ойзерман:

«Соответственно основному замыслу работы в центре книги — анализ важнейших идеологических тенденций новейшей буржуазной философии. Рассмотрение всех других — гносеологических, логических, онтологических — вопросов частью опускается, частью непосредственно подчиняется задаче выявления идеологической функции современного буржуазного философствования» [Там же, 114].

На нашем, более узком участке идеологической борьбы, но тесно связанном с другими участками, мы старались последовать примеру авторов последней книги этой серии — Μ. Бур (ГДР) и Штайгервальд (ФРГ) «Отречение от прогресса, истории, познания и истины» [Бур, Штайгервальд, 1981], — стараясь по возможности отграничить идеологическое от методологического, собственно социологического, гносеологического. При этом учитывалось диалектическое единство всех этих аспектов марксистско-ленинской мысли.

Что же касается термина «языковой плюрализм», который иногда употребляют и советские авторы, то американские социолингвисты применительно к США предпочитают говорить не о языковом плюрализме в США, а о «языковой лояльности». Последний термин, видимо, введен для того, чтобы не давать повода для обвинения в идеологии и политике «языкового монизма». На самом деле основой государственной языковой политики США является именно языковой монизм (имеется в виду английский язык).

В США под видом политики языковой лояльности осуществляется языковая политика, в основе которой лежит буржуазная идеология. Это политика исключительной поддержки развития и употребления английского языка во всех сферах государственной, социальной жизни. Для США характерно отсутствие какой-либо государственной заботы об автономии национальных меньшинств, о развитии их языков и культур, об ассигновании государственных средств для создания школ, высших учебных заведений с обучением на родных языках, периодической печати, культурных учреждений на многочисленных языках представителей даже крупных народов. Так, по данным американской печати за 1972 г. в США проживало 5.420 тыс. североамериканцев французского происхождения. Из них 2.922 тыс. подверглись языковой ассимиляции; 25.543 тыс. североамериканцев немецкого происхождения, из которых 19.449 тыс. утратили родной язык; 8.764 тыс. североамериканцев итальянского происхождения, из них 4.620 тыс. перешли на английский язык, утратив исконный язык; 5.105 тыс. североамериканцев польского происхождения, из них 2.667 тыс. подверглись языковой ассимиляции и т. д.[18]

Приведенные факты показывают, что в США этническая, языковая и культурная ассимиляция происходит в невиданных масштабах. Ничего подобного не может происходить в условиях осуществления ленинской национально-языковой политики и существования своей национальной государственности, автономии у народов СССР.

Идеологические основы концепции «вестернизации»

Одним из новых приемов идеологического воздействия на язык является так называемая «вестернизация».

Концепция «вестернизации» преследует цель принятия практических мер самими представителями развивающихся стран для сближения местных национальных языков с западными языками, т. е. языками бывших колониальных держав. По существу она представляет собой отражение идеологии европоцентризма, попыток «европеизации» культур и языков народов развивающихся стран. Апологеты буржуазной идеологии видят в этом один из способов усиления своего влияния на развивающиеся страны. Таким образом, не ставится задача развития и обогащения языков народов развивающихся стран за счет заимствований, как не ставится и задача расширения общественных функций этих языков для удовлетворения жизненных потребностей их носителей.

Нельзя не согласиться с А.Д. Швейцером, который видит в «вестернизации» далеко идущие цели: изменение письменности, перестройку традиционных форм вежливости, развитие лексической системы в направлении использования единиц словаря, взаимопроводимых по отношению к западным языкам [Швейцер, 1976].

Рассматриваемая концепция полна теоретических, идеологических и практических противоречий. С теоретической точки зрения неясно, о каком сближении языков развивающихся стран с западными языками идет речь. Неясно, какие практические меры должны быть осуществлены для решения этой задачи. Теоретически невозможно сблизить фонологические, морфологические, синтаксические системы первых и вторых, а также основной словарный фонд тех и других языков. Речь может идти только о создании терминологических систем по западным образцам для развития и расширения общественных функций языков народов развивающихся стран. Но идеологические основы концепции «вестернизации» отвергают задачу функционального и внутриструктурного развития местных языков в таких масштабах. Советский опыт языкового строительства и развития национальных языков доказывает, что концепция «вестернизации», если стремиться последовательно проводить ее в жизнь, может привести к разрушению национальной специфики языков, к процессам, сходным в определенном смысле с процессами пиджинизации и креолизации.

Извращение семантики слов, терминов

Извращение семантики слов, терминов — наиболее распространенный прием идеологического воздействия на внутреннюю структуру языка. Этим приемом часто пользуются защитники буржуазной идеологии.

Так называемая «семантическая диверсия» осуществляется главным образом в области лексико-семантической системы и фразеологии. Апологеты буржуазной идеологии и защитники капитализма стараются реализовать ее («семантическую диверсию») преимущественно в следующих направлениях:

1) путем замены другими, «идеологически нейтральными» словами или путем переосмысления слов, терминов, обозначающих понятия, выражающие содержание фактов и явлений политической, идеологической жизни капиталистического общества: капитализм, капиталист, империализм, империалист, рабочий класс, эксплуататор и т. д. Например, вместо термина капиталист предлагается предприниматель, работодатель и т. д. Однако как бы ни называли капиталиста, капиталистическая действительность остается, производительные силы и производственные отношения остаются капиталистическими. Язык призван отражать реальную жизнь общества, а не извращать ее;

2) путем замены слов, терминов, выражающих понятия, относящиеся к социалистической идеологии, или их переосмысления, извращающего содержание в выгодном для защитников капитализма смысле. Такому искажению содержания подвергаются, например, общепризнанные термины социалистической идеологии: революция, социализм, коммунизм, интернационализм и т. д.

Эти два направления, связанные с двумя основными идеологиями современной эпохи — буржуазной и социалистической, занимают доминирующее место среди идеологических проблем, относящихся к уровням внутренней структуры языка. Оба направления используются защитниками буржуазной идеологии в борьбе против социалистической идеологии;

3) данное направление осуществления «семантической диверсии» включает в себя различные приемы сознательного воздействия главным образом на лексико-семантическую структуру языка: идеологическая нейтрализация, идеологизация, деидеологизация и переидеологизация слова и др. Все эти термины впервые были предложены Т.Б. Крючковой [1976_2]. Они могут быть использованы представителями любой идеологии в своих идеологических целях;

4) четвертое направление является наименее распространенным. Здесь речь идет об идеологическом осмыслении, восприятии отдельных звуков. Так, некоторые муллы — представители мусульманского духовенства, относившиеся к корану и другим религиозным сочинениям со священным трепетом, считают недопустимым заменять в арабских словах религиозной семантики отсутствующий в данном языке звук ф (f) фонемой п (патихь (а) вм. фатихь (а) ʽсветлыйʼ и т. д.). Отношение мусульманской религии к женщине как к «второсортному» существу отражалось в употреблении в уничижительном значении показателей грамматических классов: вместо й-у в предложении иза зуда й-у ʽона — женщинаʼ (в слове й-у ʽестьʼ префикс й — классный показатель) употребляется форма б-у (с классным показателем б) в уничижительном значении.

Данная «классификация» фактов «семантической диверсии» рассматривается кратко. Она нуждается в дальнейшей разработке. Первые два направления «семантической диверсии» — порождение борьбы буржуазной идеологии против социалистической идеологии. Процессы же, представленные в третьем направлении, могли возникать стихийно или путем сознательного действия людей в любую эпоху существования антагонистических общественных классов. Знание источников и приемов идеологической борьбы защитников капитализма помогает советским ученым бороться против недругов СССР.

Концепция «фильтрации»

Суть этой концепции заключается в отборе из среды местного населения лиц, отвечающих целям и задачам колониального управления, и в идеологической подготовке их по линии образования, поведения, политических убеждений и морали в соответствии с нуждами колониальной политики. Так создавалась «колониальная элита», служившая одним из орудий утверждения колониализма. Главным средством идеологической подготовки элиты служил язык. Таким языком мог быть только язык колонизаторов. Кроме фонетики, грамматики и минимума лексического фонда обыденного языка, представители элиты овладевали терминами и другими словами, употребляемыми в системе колониального управления, приобщались к стилю и языковому (речевому) этикету колониальной администрации. Этим в основном ограничивалось образование и подготовка к службе в колониальной системе. «Колониальная элита» не заботилась о развитии родных языков, национальных культур, просвещении своего народа, прозябавшего в нищете и невежестве. Лишь немногие прогрессивные представители колониальных народов осознавали свой долг перед родным народом. Чужой, непонятный язык создавал непреодолимую преграду, отделявшую народы колоний от «колониальной элиты».

В новых условиях языковая политика западных держав стремится к достижению тех же целей, но при помощи других методов и новой интерпретации своих подлинных замыслов. Такова одна из задач неоколониализма.

Западные языки, разумеется, нужно использовать там, где в этом есть необходимость, но применять их надо не в ущерб национальным языкам и культурам, не как средство их подавления и вытеснения, не как средство дискредитации, выражения оскорбительного отношения к ним. Однако именно таким было отношение идеологов колониализма к национальным языкам и культурам. Об этом свидетельствует высказывание одного из апологетов колониализма — Т. Маколея:

«Одна английская книга стоит больше, чем вся туземная культура Индии и Аравии вместе взятых» [БСЭ, XVI, 65].

Острые национально-языковые проблемы возникли и в Бельгии.

«Сейчас из 9,7 млн. жителей Бельгии (1974) фламандцы (близкие по культуре и языку к голландцам) составляют 5,5 млн., валлоны (франкоязычные) — 3,1 млн., около миллиона — брюссельцы, не считающие себя ни фламандцами, ни валлонами, но в подавляющем большинстве говорящие на французском языке. Кроме того, в „восточных кантонах“ 60 тыс. жителей говорят по-немецки.

…Разница в экономическом положении дополнялась культурными привилегиями валлонов, чей язык навязывался буржуазией всему населению страны, тогда как фламандскому языку вообще отказывали в праве на существование. На этой фазе во Фландрии возникло национальное движение, проникнутое по преимуществу идеологией буржуазного национализма. В 60 — 70-е годы заметно увеличились национальные распри, национальные проблемы практически охватили всю страну, выдвинувшись на одно из первых мест в общественно-политической жизни» [Баграмов, 1982, 148–149].

В противоположность этой концепции в развивающихся странах должна быть использована концепция использования языков и культур западных народов для развития и взаимообогащения языков и культур бывших колоний, для развития общечеловеческой культуры, в которую вносит свой вклад каждый большой и малый народ.

Социальные и идеологические проблемы языковой жизни стран социалистического содружества

Социальные проблемы языковой жизни стран социалистического содружества справедливо решены на основе принципов марксистско-ленинской идеологии во всех сферах трудовой деятельности людей — в общественно-политической, культурной, научной жизни, в повседневном общении и сотрудничестве носителей около 150 языков. Как указывал В.И. Ленин, язык является важнейшим средством человеческого общения. Именно язык служит главным орудием непосредственного живого обмена дружеским словом, опытом производственной, общественно-политической, научной и культурной деятельности людей. На заводах, фабриках, стройках, в учреждениях и учебных заведениях, на собраниях и совещаниях трудовых коллективов, в радиовещании, телевидении, кино и театрах, в семье и повседневной жизни — словом, всюду посредством языка осуществляются все формы общения, обогащение общественного сознания трудящихся марксистско-ленинской идеологией, социалистической духовной культурой. Поэтому очень важно, чтобы партийные, советские, профсоюзные, комсомольские работники, пропагандисты, агитаторы в совершенстве владели искусством использования слова в идеологической работе, культурой речи. Правильное применение около 150 равноправных языков наций и народностей стран социалистического содружества в интернациональном воспитании трудящихся — дело весьма ответственное и тонкое.

Из указанного числа языков более 130 функционируют в СССР. Коммунистическая партия Советского Союза уделяет огромное внимание практической реализации ленинской национально-языковой политики в многонациональной, многоязычной Стране Советов. Советский Союз располагает беспримерным в мировой истории уникальным опытом развития национальных языков и культур. В годы Советской власти получили письменность на родных языках более 50 ранее бесписьменных народов. Это число письменностей превышает количество алфавитов, созданных в Европе за всю известную историю человечества. Только за 1981 г. на нерусских языках в СССР было издано 19.318 книг и брошюр общим тиражом более 332.285 тыс. экз., в 1980 г. было выпущено 728 журналов и других периодических изданий общим годовым тиражом 595.177 тыс. экз., свыше 5.200 газет общим годовым тиражом 7.376.881 тыс. экз.[19] На русский и другие языки народов СССР переводят больше книг с зарубежных языков, особенно с языков стран социалистического содружества, чем на языки любой другой страны мира. В настоящее время литературные языки народов СССР находятся на таком высоком уровне, на каком они никогда не находились.

Конечно, ни один народ не в состоянии овладеть всеми 130 языками народов СССР. В этих условиях возникла социальная необходимость, обусловленная жизненными потребностями, в общем языке межнационального общения и сотрудничества советских народов. Волей народов СССР таким языком стал русский язык. Братское сотрудничество народов СССР, культурный обмен между ними, обмен опытом производственной, общественно-политической и научной деятельности осуществляются на русском языке, как языке межнационального общения. Как один из наиболее развитых языков мира, русский язык служит одним из источников обогащения и развития языков советского народа. В свою очередь он обогащается за счет заимствований из других языков СССР.

Народы Советского Союза достигли больших успехов в свободном владении русским языком. Трудно переоценить роль и значение русского языка в интернациональном воспитании трудящихся СССР. Так, например, в Узбекской ССР, где почти каждый коллектив является многонациональным, интернациональное и патриотическое воспитание трудящихся осуществляется главным образом на русском и узбекском языках в условиях развития и практического применения национально-русского двуязычия. В общеобразовательных школах, в средних специальных и высших учебных заведениях языками обучения служат узбекский и русский языки. В соответствии с Конституцией СССР учащиеся, студенты выбирают язык, на котором они хотят обучаться. В этих условиях в Узбекской ССР существуют разные типы национально-русского двуязычия. Как и в других союзных, автономных республиках, автономных областях и округах, широкое распространение получило узбекско-русское двуязычие. Таким образом, разные типы двуязычия, и прежде всего национально-русское двуязычие, являются показателем интернациональной природы советского общества, служат делу патриотического и интернационального воспитания. Русские и представители других народов, живущие постоянно в инонациональной среде, стараются изучить язык местного населения.

В Советском Союзе придается должное значение изучению немецкого, болгарского, венгерского, польского, румынского, словацкого, чешского и других языков братских народов социалистических стран. Но трудящиеся СССР не в состоянии овладеть всеми языками социалистических стран. Поэтому ознакомление советских людей с культурами и достижениями социалистических стран, культурный обмен осуществляется в основном на русском языке.

Народы социалистических стран также не в состоянии овладеть всеми 130 языками народов СССР. Такая задача и не ставится, поскольку это практически невозможно. Трудящиеся социалистических стран знакомятся с культурами и достижениями советских народов главным образом через переводы и посредством русского языка, в котором отражены основные достижения всех советских народов. Вот почему русский язык является единственным языком в мире, в котором с наибольшей полнотой отражены культуры и достижения носителей всех 130 языков.

В этих условиях сама жизнь диктует социальную, духовную потребность в изучении русского языка в социалистических странах. Вместе с тем существенно учитывать и то, что русский язык, занимая равноправное положение среди языков социалистических стран, является официальным языком ООН. Вот почему трудящиеся социалистических стран, учитывая жизненно важные социальные потребности, изучают русский язык. Так, в ГДР достигнуты значительные успехи в изучении и практическом использовании русского языка. Заслуживают внимания результаты, достигнутые коллективом Института теории и практики речевой деятельности в Остраве (ЧССР). Этот институт оказывает большую помощь работникам и рабочим заводов, фабрик и комбинатов Северо-Моравской области в изучении русского языка, в совершенствовании знаний по русскому языку в соответствии с запросами интеграции экономики в рамках Совета Экономической Взаимопомощи. Показательным является экономический и общественно-политический эффект обучения русскому языку, проявляющийся в ряде сфер: в сокращении отдельных фаз допроизводственных этапов, в ускорении процесса научно-исследовательских работ, в повышении производительности труда и т. д.

Марксистско-ленинская национально-языковая политика социалистических стран создала все необходимые условия для свободного развития национальных языков и национальных культур. Они развиваются, взаимодействуя и взаимообогащаясь. При этом возникают сложные и многообразные проблемы, нуждающиеся в научно-теоретическом освещении с учетом опыта и достижений каждой социалистической страны. Этими проблемами призвана заниматься международная целевая программа «Национальные языки в развитом социалистическом обществе». Исследования, проводимые по этой программе, убедительно показывают, что буржуазная пропаганда о русификации языковой жизни народов СССР или какой-либо другой страны представляет собой грубые клеветнические измышления.

В мире получили широкое распространение разные антигуманистические течения в философии, политике и идеологии по проблемам развития культур, языков и национальных взаимоотношений. Так, реакционные идеологи колониальных держав провозгласили политику навязывания культур и языков наиболее развитых стран порабощенным народам, политику подавления этих языков и культур. Особенно тяжелыми оказались последствия подавления языков и культур народов Африки, Азии.

Все вопросы развития языковой жизни стран социалистического содружества решаются на основе ленинских принципов полного равноправия всех народов, их языков. В разрешении национально-языковых проблем все важно. В решении национальных проблем

«нет мелочей. Здесь важно все — и отношение к языку, и к памятникам прошлого, и трактовка исторических событий, и то, как мы преобразуем села и города, воздействуем на условия труда и жизни людей»[20].

Все это имеет прямое отношение к интернациональному воспитанию, к марксистско-ленинскому решению вопроса о взаимоотношении интернационального и национального в социалистическом обществе.

ГЛАВА 2

СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ВЛИЯНИЯ ИДЕОЛОГИИ НА УРОВНИ И ЭЛЕМЕНТЫ ВНУТРЕННЕЙ СТРУКТУРЫ ЯЗЫКА

К вопросу о взаимоотношении языка и идеологии

Проблема взаимоотношения языка и идеологии представляет большой как общетеоретический, так и практический интерес. Суть ее постановки заключается, на наш взгляд, в выяснении специфики проявления идеологии в языке, их взаимовлиянии, путей и способов отражения первой (идеологии) во втором (языке). Такое определение сразу же указывает на две крупные темы. Так, Ю.Д. Дешериев пишет в этой связи:

«Рассматривая проблему „язык и идеология“, следует различать два аспекта ее анализа: с одной стороны, язык — средство выражения, передачи любой идеологии… особая проблема. С другой стороны, язык — сам объект идеологической борьбы» [Дешериев, 1972, 425–426].

Проблема влияния идеологии на функционирование языка и его функциональное развитие (т. е. второй из вышеназванных аспектов) достаточно детально исследована в трудах советских лингвистов (см.: [Дешериев, 1972, 1966; Дешериев, Протченко, 1968; Белодед, 1974; Никольский, 1968; СПРС, 1975]). В общих чертах она сводится к следующему: в государствах, основанных на демократических принципах, обеспечивающих равноправие всех проживающих в них граждан независимо от их национальности и языка, языки имеют возможность функционировать и развиваться в пределах социальных потребностей их носителей. Особенно интенсивно эти процессы протекают в обществе с пролетарской идеологией; в тех же случаях, когда идеология, господствующая в обществе, эксплицитно или имплицитно обосновывает превосходство одних народов над другими, отдельные языки (чаще всего национальных меньшинств) не могут свободно и полноправно функционировать, что ведет зачастую к их вымиранию.

В связи с рассматриваемой проблемой следует указать также на возможности влияния идеологии на выбор графической основы языка. Об этом свидетельствуют многочисленные факты. Так, языки тюркских народов, проживающих на территории СССР, получившие письменность в досоветский период, базировались на арабской графике, несмотря на то что она мало пригодна для отражения звукового строя этих языков. Решающую роль в выборе данной графической основы сыграла религиозная идеология ислама, получившая распространение именно на арабском языке. Языки славянских народов, как известно, частично основываются на латинском алфавите, а частично — на кириллице, что также во многом обусловлено влиянием католицизма и православия. Интересно, что в России в период царствования Петра I его борьба с церковью нашла свое отражение в реформе алфавита: отказавшись от многовековой традиции кирилловского полуустава, русские перешли на новую, гражданскую азбуку. Книгопечатание постепенно было переведено на новый шрифт, а кириллица была оставлена только для церковных книг.

На разных этапах общественного развития определяющую роль во влиянии на функционирование языка и его развитие играли различные формы идеологии (да и в настоящее время они неодинаковы в разных государствах: в одних ведущее место принадлежит политической идеологии, в других — религиозной).

Вопрос о влиянии идеологии на структуру языка изучен значительно меньше. В работах зарубежных исследователей он рассматривается преимущественно в связи с так называемым «языком политики»[21], анализом которого данная тема, безусловно, не исчерпывается. В советской лингвистической школе проблема влияния идеологии на структуру языка привлекала особое внимание исследователей в 20 — 30-х годах, затем она надолго выпала из поля зрения ученых, и только в самое последнее время появились отдельные работы, рассматривающие влияние идеологии на различные уровни языковой системы.

Среди первых советских исследований, посвященных изучению взаимоотношения языка и идеологии, наибольший интерес представляет, на наш взгляд, работа В.Н. Волошинова «Марксизм и философия языка» [1929], в которой эта проблема исследуется в самом широком плане. В качестве исходного пункта своих теоретических построений автор выдвигает два положения:

1) идеология не может существовать вне связи с какой-либо знаковой системой («где нет знака — там нет и идеологии») (с. 15), причем чаще всего этой знаковой системой является язык;

2) любая идеология определенным образом отражается в языке, и прежде всего в слове, поскольку слово является наиболее показательным и чистым знаком; кроме того, слово является «нейтральным знаком».

Под нейтральностью слова как идеологического знака понимается его нейтральность к специфической идеологической функции — слово может нести любую идеологическую функцию: научную, эстетическую, моральную, религиозную (с. 21).

«Всякое идеологическое преломление становящегося бытия в каком бы то ни было значащем материале сопровождается идеологическим преломлением в слове как обязательным сопутствующим явлением» (с. 23).

Из последнего положения В.Н. Волошинов выводит очень важное следствие: в классовом обществе представители разных классов вкладывают в слова неодинаковое содержание. Благодаря этому языковые знаки приобретают свойство, которое В.Н. Волошинов называет «многоакцентностью»:

«Класс не совпадает со знаковым коллективом, т. е. коллективом, употребляющим одни и те же знаки идеологического общения. Так, одним и тем же языком пользуются разные классы. Вследствие этого в каждом идеологическом знаке скрещиваются разнонаправленные акценты. Знак становится ареной классовой борьбы» (с. 31).

Многоакцентность является, по мнению автора, одним из основных факторов, обусловливающих развитие языкового знака:

«…благодаря этому скрещиванию акцентов знак жив и подвижен, способен на развитие» (с. 31).

Работа В.Н. Волошинова не свободна от некоторых недостатков, которые определяются, с одной стороны, не очень четкими позициями автора по вопросу о содержании самого понятия «идеология» (он иногда употребляет этот термин в очень широком значении, как синоним общественного сознания, иногда же вкладывает в него значительно более узкое содержание), с другой — ошибками в общесемиотических концепциях, которых придерживается автор. Так, например, разбирая некоторые особенности слова, такие, как

«знаковая чистота, идеологическая нейтральность, его причастность к жизненному общению, его способность стать внутренним словом и, наконец, его обязательная наличность как сопровождающего явления во всяком сознательном идеологическом акте»,

автор приходит к выводу, что все эти свойства делают слово

«основополагающим объектом науки об идеологиях» (с. 23).

Исторический материализм, с позиций которого В.Н. Волошинов стремится рассмотреть некоторые основные проблемы философии языка, между тем совершенно четко определяет, что основным объектом науки об идеологиях являются не слова, а определенные системы взглядов и представлений, которые классы реализуют в своей деятельности. Если же последовательно рассматривать слово как основной объект науки об идеологиях, то это неизбежно приведет к неопозитивизму в чистом виде.

Уделяя большое внимание исследованию свойств как языковых, так и неязыковых знаков, автор указывает:

«Ко всякому знаку приложимы критерии идеологической оценки (ложь, истина, правильность, справедливость, добро и пр.). Область идеологии совпадает с областью знаков. Между ними можно поставить знак равенства. Где знак — там и идеология» (с. 17).

Эта мысль требует, на наш взгляд, критической оценки. Рассмотрим, например, следующую знаковую систему: красный, желтый и зеленый сигналы светофора. Несомненно, что такая система обладает всеми свойствами знаковой (см.: [Зализняк, 1962]). Тем не менее совершенно очевидным является также, что она никоим образом не связала с идеологией и к ней не могут быть применены никакие «критерии идеологической оценки», которые, кстати, тоже нуждаются в уточнении. Так, например, критерий «ложь — истина» в одних случаях действительно может быть идеологическим, а в других нет. Ср., например, применение этого критерия к математическому высказыванию типа:

«A = B → B = A».

Связан знак с идеологией или нет, зависит прежде всего от того, в какой системе он функционирует. Так, красный цвет в знаковой системе «светофор» не имеет идеологической значимости, а если рассматривать красный цвет в системе революционных символов, то связь его с идеологией будет совершенно очевидной.

Однако, несмотря на все эти недостатки, можно сказать, что книга В.Н. Волошинова явилась определенным этапом в исследовании проблемы взаимоотношения языка и идеологии. Работа эта ценна не только постановкой проблемы, но также и тем, что автор указал в ней на весьма важные явления, происходящие в структуре языка под влиянием идеологии. Некоторые из них были позже более детально исследованы советскими и зарубежными учеными; другие же не получили достаточного освещения и по настоящий момент. Значительный интерес в связи с обсуждаемой проблемой представляет и работа В.И. Абаева «Язык как идеология и язык как техника» [1934]. Взаимоотношение языка и идеологии автор также рассматривает в общетеоретическом плане, уделяя основное внимание семантическим процессам, протекающим в языке. Однако следует отметить, что В.И. Абаев понимает термин «идеология» тоже гораздо шире, чем это принято в современной специальной литературе, и зачастую употребляет его как синоним термина «культура».

Наиболее подробно в советском языкознании были исследованы явления, происходящие в языке в моменты социальных революций. Большая заслуга здесь принадлежит К. Державину, изучавшему эти процессы на материале французского языка эпохи Великой французской революции [1927], В.Μ. Жирмунскому [1936] и А.С. Селищеву [1928], привлекшим к рассмотрению русский язык периода Великой Октябрьской социалистической революции. В этих работах подчеркивается, что социальные изменения наиболее отчетливо отражаются в лексико-семантической системе языка. Так, К. Державин пишет по этому поводу:

«Новые понятия находили себе новые слова, бытовая обстановка революционных лет порождала новые термины, изменения социальных условий влекли за собой изменения значений слов. Лексика, по преимуществу лексика, подвергалась не менее серьезным обновлениям, чем гражданское право, система денежного обращения или организация армии… Целые серии речений выпадали из обихода вместе с теми общественными элементами, с которыми они были генетически связаны, а наряду с этим поверх столбцов словаря наслаивались новые языковые пласты, новые лексические образования, рожденные революцией, рожденные ее социальной борьбой» [Державин, 1927, 2].

Языковые изменения, в таком количестве наблюдаемые в языке в эпохи социальных революций, происходят не мгновенно.

«В недрах старорежимного языка, — отмечает К. Державин, — с течением времени отчетливо намечается ряд пластов, соответствующих сословно-классовым общественным группировкам» [Там же, 10].

В.Μ. Жирмунский также пишет по этому поводу:

«Уже при капитализме пролетариат создает свой национальный литературный язык, как и французская буржуазия XVIII в. задолго до революции имеет своих идеологов и вождей, свою литературу и вырастающую вместе с этой литературой новую форму национального языка» [Жирмунский, 1936, 103].

Но язык угнетенного и господствующего классов находится в классовом обществе в неодинаковом положении:

«…экономическое и политическое господство того или иного общественного класса ведет за собой господство и в области идеологии… такая культурная гегемония господствующего класса в свою очередь обусловливает и языковую гегемонию» [Там же, 16],

поэтому в полном объеме язык угнетенных и господствующих классов можно наблюдать только в периоды социальных переворотов.

В связи с исследованием влияния идеологических изменений на лексико-семантическую систему языка необходимо упомянуть также ранние работы Р.А. Будагова, в которых представлен большой и очень интересный фактический материал, демонстрирующий, как развитие идеологической мысли находит свое отражение в языке (см.: [Будагов, 1940, 1938]).

Вновь интерес к проблеме влияния идеологии на структуру языка в советском языкознании стал проявляться только в 70-е годы, но большинство исследований, посвященных этой теме, носит достаточно частный характер (см.: [Коваленко, 1972; Лобов, 1973; Крючкова, 1976_3; Стриженко, 1977; Муравлева, 1978]).

При рассмотрении вопроса о влиянии идеологии на структуру языка, на наш взгляд, прежде всего необходимо исходить из того, что любая идеология отражается в языке. Логика научного мышления, закономерности функционирования и развития языка в обществе показывают, что любая сфера человеческой деятельности в той или иной форме отражается в языке, каждое явление материальной или духовной культуры находит свое языковое выражение. Так, например, если химики открывают какой-либо новый элемент, он непременно получает определенное название; для описания какого-либо вновь открытого физического процесса необходимо ввести в употребление его наименование и т. п. Если бы этого не происходило, каждое открытие оставалось бы достоянием только сделавшего его исследователя. С другой стороны, при этом происходит развитие и обогащение самого языка: расширяется его лексический фонд, развиваются специальные стили и т. д. Таким образом происходит отражение (выражение) той или иной сферы человеческой деятельности, в данном случае науки, в языке.

Идеология, как один из наиболее сложных видов духовной деятельности человека, также находит свое языковое выражение. Так, идеология марксизма впервые была сформулирована и изложена в ее полном виде на немецком языке. Затем она на других языках получила распространение во всем мире. Ленинизм, как марксизм эпохи империализма и пролетарских революций, первоначально возник на русском языке.

Система идеологических взглядов наиболее полно и разносторонне проявляется в языке, существует в общественном сознании на материальной базе языка, поскольку мысль, понятие, идея, оторванные от речи, не имеют своих центров в человеческом мозге. Человеческий мозг, как известно, располагает центрами речи (языка), но не имеет центра мысли, оторванной от речи (языка). Таким образом, вне языка идеология как система взглядов общества, класса не может существовать и развиваться.

Все эти процессы, по-видимому, должны в свою очередь найти отражение в языке. Вопрос состоит прежде всего в том, чтобы выявить специфику отражения идеологии в структуре языка по сравнению с отражением в ней других сфер деятельности людей, например науки. Весьма важно при этом выяснить, одинаково ли отражаются различные типы и формы идеологии в языке, или отражение каждого типа и каждой формы носит особый характер. Большой интерес представляет также вопрос, в какой мере влиянию идеологии подвержены разные уровни структуры языка. И, наконец, в процессе исследования взаимоотношения языка и идеологии необходимо установить, как влияют на него уровень развития материальной и духовной культуры носителей соответствующих языков, объем общественных функций языка, формы его существования (письменная, устная).

При исследовании отражения идеологии в языке особенно важное значение имеют вопросы методологии. Дело в том, что объект анализа в данном случае — явления и факты языка, интерпретация которых существенно меняется в зависимости от того, на каких идеологических, а следовательно, и методологических позициях стоит исследователь. Так, например, социолингвистический анализ лексико-семантических единиц, обозначающих основные понятия философии, религии, просто невозможен без четкого определения мировоззренческих установок носителей языка и исследователя (ср. рассмотрение семантических связей в паре: материальное — идеальное с позиций диалектического материализма и различных направлений идеализма).

При анализе религиозной лексики методологическая позиция исследователя в существенной мере влияет на представление о способе соотношения некоторых элементов структуры языка с внеязыковой действительностью. Аналогичная ситуация возникает, например, при рассмотрении термина «(абсолютная) идея» с методологических позиций, в основу которых положен объективный идеализм Гегеля, и с позиций диалектического материализма.

Велика также роль методологических установок при теоретической интерпретации идеологически обусловленных языковых явлений. Рассмотрим в качестве примера теоретические построения Э. Топича [Topitsch, 1960] и Т. Уэлдона [Weldon, 1962]. Оба автора, пытаясь теоретически осмыслить многозначность основных терминов политики и философии, приходят к выводу, что термины эти являются «пустыми формулами» без какого-либо понятийного содержания и служат только для того, чтобы вызвать или стабилизировать определенные эмоции. Дело в том, что авторы исходят в своих рассуждениях из неопозитивистского тезиса о якобы ненаучном характере любых общественных теорий. История развития и изменения значений основных терминов политики рассматривается в отрыве от истории развития общественной жизни; таким образом полностью исключается из поля зрения влияние социальной действительности на язык, в результате чего делается невозможным усмотреть системность в словаре политики и философии. Совершенно очевидно, что такое толкование лингвистического факта вытекает не столько из понимания авторами природы языка, сколько из их общефилософских представлений.

Интересно отметить, что в последнее время имеет место весьма своеобразный обратный процесс: некоторые положения лингвистической теории сами начинают играть роль методологических установок в отдельных направлениях буржуазной философии. Как пишет в этой связи А.С. Мельничук,

«в течение последней половины столетия язык и языкознание превратились в своеобразную арену упорной и непримиримой борьбы двух антагонистических философских лагерей — диалектического материализма, с одной стороны, и различных направлений идеализма и позитивизма — с другой. Достаточно вспомнить, какую роль играет та или иная интерпретация языка и языковых функций в методологических основаниях таких направлений современной буржуазной философии, как неопозитивизм (в частности, лингвистическая философия, общая семантика и др.) или философия структурализма, чтобы прийти к выводу о несоизмеримо возросшем удельном весе теоретико-лингвистической проблематики в современной идеологической борьбе» [Мельничук, 1974, 100].

Как показывает опыт развития науки и общественная практика, наиболее адекватную философскую базу научного познания дает диалектический и исторический материализм, а потому в основу социолингвистического исследования взаимоотношения языка и идеологии должна быть положена марксистская теория общества. Только опираясь на диалектический и исторический материализм, можно построить теорию, в которой не сможет иметь места искажение действительного взаимоотношения языка и идеологии, — теорию, которая даст правильное толкование самым разнообразным идеологически обусловленным языковым явлениям. В то же время разработанная на основе марксистской методологии, научно обоснованная теория взаимоотношения языка и идеологии может оказать существенную помощь в критике некоторых направлений современной буржуазной философии.

Исследование взаимоотношения языка и идеологии должно опираться не только на четкую методологическую базу, но и на определенные теоретические принципы исследования. Так, в самых общих чертах один из основных принципов изучения специфики отражения идеологии, например в лексико-семантической системе языка, состоит в том, чтобы вычленить из семантической структуры слова значение идеологического содержания и изучить особенности его проявления в языке, не ставя перед собой задачу анализа всей семантической структуры слова. Следует подчеркнуть, что такое исследование невозможно без учета самого широкого социального контекста.

Так, например, с точки зрения лексико-семантической характеристики слово материя определяется в толковом словаре русского языка С.И. Ожегова следующим образом:

«1. Объективная реальность, существующая вне и независимо от человеческого сознания.

2. Вещество, из которого состоят физические тела.

3. То же, что ткань (в 1 знач.).

4. перен. Предмет речи, разговора (устар. и ирон.)»

[Ожегов, 1960, 333].

Социолингвистический анализ слова материя с точки зрения его идеологического содержания должен быть иным: нас будет интересовать только первое значение этого слова, причем анализировать его можно как в широком плане, так и в более узком. В первом случае исследуется множество значений слова материя, в которых его употребляют представители различных философских направлений (диалектический материализм, различные течения идеализма). Во втором случае в центре внимания будет прежде всего характеристика слова в системе одной идеологии, в окружении концептуально связанных с ним слов. Например, интерпретация этого слова в марксистской идеологии, в которой оно входит в определенную терминологическую систему идеологического содержания: материя, материализм, материальный, материалистический и т. д.

В тех же случаях, когда речь идет об изучении влияния идеологии на процессы, протекающие в языке, необходимо прежде всего выделить их из множества языковых процессов, обусловленных иными, неидеологическими факторами, и проанализировать специфику первых.

Изучение отражения идеологии в языке нуждается и в специфических методах исследования. Конечно, речь здесь идет не о каких-то совершенно новых, никогда не применявшихся в науке методах, а о модификации отдельных методических приемов лингвистики и социологии с учетом объекта исследования. Поскольку язык является основным средством объективации и распространения любой идеологии, играет существенную роль в процессе формирования идеологии у различных групп людей, можно сказать, что, подобно идеологической функции социологии, существует и идеологическая функция языка. Рассматривая идеологическую функцию языка как одну из его социальных функций, при ее исследовании можно применять методы изучения общественных функций языка (см.: [Дешериев, 1966, 75–76]). При анализе отражения идеологии на отдельных уровнях языковой системы могут быть использованы некоторые методы, применяемые при исследовании этих уровней в традиционном языкознании, однако их необходимо постоянно соотносить с социальным измерением[22].

·

Влияние идеологии на структуру языка не всегда является таким очевидным, как ее влияние на условия функционирования, развитие и взаимодействие языков, а вместе с тем и на развитие их общественных функций. Вопрос о том, отражается или может ли отражаться идеология в структуре языка, нуждается в дифференцированном рассмотрении с учетом специфики каждого уровня[23]. Наблюдения показывают, что идеология мало влияет на звуковой строй языка. Это объясняется в первую очередь особенностями фонетико-фонологического уровня языка, внутрисистемные связи которого чрезвычайно устойчивы, и сам он наименее мобилен в процессе развития языка. Однако даже здесь можно обнаружить случаи влияния идеологии. Рассмотрим в качестве примера систему литургического произношения в православной церкви. В наиболее чистом виде эта система сохранилась в наши дни в старообрядческой церкви, которая вообще отличается принципиальным консерватизмом и пристальным вниманием к мельчайшим деталям старинного церковного обряда. Система эта характеризуется следующими особенностями: различным произношением е и ѣ, произношением редуцированных ъ и ь как в конечной, так и в срединной позиции, произношением г в виде фрикативного задненёбного [γ], причем подобное произношение отнюдь не ограничивается такими словами, как богъ, господь, благъ, но имеет место вообще для всех случаев (см.: [Успенский, 1968]).

Система эта используется при богослужении и, как отмечают исследователи, «непосредственно связывается в сознании произносящего именно с ситуацией церковной службы» [Там же, 7], т. е. данная система произношения четко связана с определенной формой идеологии — религиозной идеологией. В этой связи можно указать также на некоторые интонационные особенности проповедей священников.

Довольно слабому влиянию идеологии подвержена и морфологическая система языка. Тем не менее такое влияние все же возможно. В качестве примера можно привести употребление в японском языке особых грамматических форм в тех случаях, когда речь идет о членах императорской семьи:

«До войны в речи об императорской семье использовались специальные слова и грамматические формы, которые выражали чрезвычайную почтительность, не применялись в других случаях и брались, как правило, из старописьменного языка (бунго)» [Алпатов, 1973, 42].

В настоящее время в таких ситуациях употребляются так называемые гоноративные и депрециативные глагольные формы.

«Единственный случай, когда употребление гоноративных форм — норма в любом тексте, это традиционное их применение в речи об императоре и членах его семьи. Такая традиция поддерживается правящими кругами Японии. Существуют определенные правила, закрепленные в инструкциях государственных органов… Депрециативные формы, как и гоноративные, используются преимущественно тогда, когда речь идет об императорской семье. Депрециативные формы употребляются в тех случаях, когда речь идет о действиях лиц, не принадлежащих к императорской семье, по отношению к членам императорской семьи» [Там же, 42, 55].

Здесь следует подчеркнуть, что, когда мы говорим о влиянии идеологии на фонетико-фонологический или морфологический уровень языка, это ни в коем случае нельзя понимать в том смысле, что, например, звук [γ] в русском языке или гоноративная форма глагола в японском сами по себе обладают каким-либо идеологическим содержанием в отличие, например, от звука [а] или негоноративной формы глагола. Влияние идеологии проявляется здесь не в самих фонетических или грамматических формах, а исключительно в нормах их употребления.

Необходимо упомянуть еще один интересный случай. Довольно часто идеология, господствующая в государстве, оказывает определенное влияние на процессы заимствования, происходящие в обслуживающем его языке. Чаще всего это касается лексико-семантических заимствований, однако в некоторых случаях заимствуются и определенные грамматические формы. Рассмотрим в качестве примера некоторые грамматические формы турецкого языка. Турция, как известно, наряду со многими другими странами Востока в течение многих веков находилась под сильным влиянием религиозной идеологии ислама, которая получила свое распространение на классическом арабском языке. Вследствие этого для турецкого языка характерно большое количество арабских заимствований, затрагивающих не только его лексическую, но и грамматическую систему. Так, заимствованной из арабского языка является форма мн.ч. на — iyun. Это мн. число, являющееся литературной формой мн. числа имен существительных муж. рода, употребляется в собирательном смысле по отношению к людям, принадлежащим к определенной философской или религиозной школе. Например, reybiyun ʽскептикиʼ, kelbiyun ʽциникиʼ, havariyun ʽапостолыʼ [Майзель, 1945, 24–25].

Конечно, влияние идеологии здесь является весьма опосредованным, тем не менее такие явления нельзя не принимать во внимание при исследовании взаимоотношения языка и идеологии.

Интересные примеры влияния развития идеологических форм на грамматическую систему языка приводит Р.А. Будагов:

«Под влиянием философских учений XVII–XVIII вв. в романских языках стала широко развиваться субстантивация прилагательных отвлеченного значения: французское прилагательное relatif вызвало к жизни существительное le relatif, соответственно absolu — lʼabsolu. Параллельно в испанском: relativo — le relativo, absoluto — lʼabsoluto; в итальянском: relativo — il relativo, assoluto — lʼassoluto и т. д. Процесс субстантивации отвлеченных прилагательных был обусловлен развитием философской мысли определенной эпохи. Еще более ярко аналогичный процесс проходил в немецком языке, где субстантивация типа das Werden (глагол werden) ʽстановление, возникновениеʼ стала широко наблюдаться в ту же эпоху» [Будагов, 1974, 104; см. также: Wandruszka, 1969, 244–247]).

Вопрос о влиянии идеологии на синтаксическую систему языка весьма сложен. Некоторые авторы довольно категорично высказываются о значительном воздействии идеологии на этот уровень языковой структуры. Так, И.П. Лысакова пишет:

«Существует мнение, что в синтаксисе меньше отражаются идеологические расхождения, чем в лексике, но наши материалы показали, что синтаксическая организация речи как форма для выражения определенного содержания играет существенную роль в проявлении воздействующей функции публицистики. И не случайно в большевистских изданиях, особенно в статьях В.И. Ленина, чаще, чем в газетах других направлений, встречаются стройные периоды, вопросо-ответные конструкции, градационные ряды однородных членов» [Лысакова, 1981, 41].

Но, собственно говоря, хорошая синтаксическая организация позитивно влияет на восприятие любого текста — художественного, научного, учебного, публицистического. Поэтому нельзя утверждать, что именно в этом свойстве проявляется особенность текстов, перед которыми стоит задача идеологического воздействия на аудиторию. Перечисляя же некоторые характерные конструкции, сам автор отмечает, что они не являются специфичными только для данного типа текстов, особенность состоит в частотности их употребления.

Ю.В. Коваленко усматривает отражение идеологии в синтаксических конструкциях, употребляемых в судопроизводстве, делопроизводстве, религиозной службе, не уточняя, к сожалению, какие именно конструкции он имеет в виду [Коваленко, 1972, 17–18].

На наш взгляд, рассматривая вопрос о влиянии идеологии на синтаксическую систему языка, следует исходить из того, что при изложении идеологических концепций, как правило, используется весь арсенал синтаксических средств литературного языка. При этом весьма вероятно, что в текстах того или иного идеологического направления может повышаться частотность употребления отдельных синтаксических конструкций, причем в большинстве случаев первоначально это бывает характерно для индивидуального стиля автора, затем, если авторитет автора велик, такие индивидуальные особенности получают распространение (в качестве примера можно привести влияние стиля В.И. Ленина на публицистический стиль не только русского языка, но и других языков народов СССР).

Что же касается функционирования в языке специфических синтаксических конструкций, обусловленных существованием определенных идеологических форм, то весьма вероятно, что их можно обнаружить в языке. Этот вопрос нуждается в дополнительном изучении. Однако если такие формы и будут обнаружены, то говорить о влиянии на них идеологии можно только в том же смысле, что и о влиянии идеологии на фонетико-фонологический и морфологический уровни языка, т. е. о влиянии не на сами формы, а на нормы их употребления.

Как известно, лексико-семантическая система языка наиболее подвержена воздействию социальных факторов. Обусловлено это прежде всего тем, что значения лексических единиц имеют отчетливые внеязыковые корреляты; кроме того, элементы лексической системы в меньшей степени, нежели элементы фонологической или грамматической системы, подвержены внутрисистемным влияниям. Воздействие идеологии на язык также прежде всего проявляется в его лексико-семантической системе. Формирование особой идеологической концепции связано с системой понятий, образующих своеобразное ядро понятийного аппарата этой идеологии. Система же понятий прежде всего и главным образом выражается лексическими единицами. Так возникает тематически специализированная лексическая группа, специфичная для данной идеологии. Большой интерес представляет изучение характера системных связей внутри таких лексических групп. С другой стороны, весьма важным является и исследование динамики функционирования лексики идеологического содержания в языке. Рассматривая отражение идеологии в лексико-семантической системе языка, необходимо разграничить два рода явлений:

1) влияние идеологии на процессы, происходящие в лексико-семантической системе языка в целом (заимствования, интенсивность возникновения новых лексико-семантических единиц, изменение частоты употребления слов, их лексической сочетаемости и т. п.);

2) отражение идеологии в структуре отдельных лексико-семантических единиц, т. е. случаи, когда эти единицы под влиянием идеологии приобретают какие-либо специфические свойства.

Прежде чем непосредственно обратиться к исследованию влияния идеологии на лексико-семантическую систему языка, подчеркнем, что любые социальные факторы делятся на идеологические и неидеологические. При изучении рассматриваемой нами проблемы деление это надо производить максимально четко, так как недостаточно строгое разграничение этих факторов может привести, с одной стороны, к ошибочному расширению возможного влияния идеологии на язык, т. е. к рассмотрению в качестве идеологически обусловленных языковых явлений, которые на самом деле к таковым не относятся; с другой стороны, к недостаточно глубокому анализу некоторых процессов, действительно протекающих в языке под влиянием идеологии, ибо языковые явления, обусловленные факторами первого и второго рода, иногда на первый взгляд весьма схожи, однако при более тщательном анализе выявляется целый ряд специфических свойств, существенно отличающих идеологически обусловленные языковые явления от аналогичных явлений, вызванных к жизни другими социальными факторами (ср., например, профессиональную и социально-идеологическую дифференциацию языка).

В упоминавшейся выше работе Ю.В. Коваленко усматривается отражение идеологических установок в употреблении форм вежливости в японском языке. Но в специальных исследованиях (см., например: [Алпатов, 1973, 3]) указывается, что формы вежливости в японском языке передают общественные (в самом широком смысле этого слова) отношения между говорящим, слушающим и другими лицами, о которых идет речь. Пожалуй, единственным действительно идеологически обусловленным из этого круга явлений можно считать случай, рассмотренный нами выше, поскольку употребление определенных форм вежливости в отношении членов императорской семьи закреплено в законодательных актах, т. е. является, по существу, реализацией на уровне языка некоторых установок господствующей политической идеологии.

Наиболее интенсивно идеологически обусловленные языковые процессы, как уже отмечалось, протекают в языке в периоды крупных социальных изменений в жизни общества, обслуживаемого данным языком, замены одной господствующей идеологии другой. Самый характерный из них — появление большого количества неологизмов идеологического содержания, с одной стороны, и переход целых слоев такого рода лексики в разряд историзмов и архаизмов — с другой. Обусловлено это тем, что в результате революционных преобразований общества возникает много новых явлений общественной жизни, учреждений, общественных институтов, которые требуют для своего обозначения новых слов; одновременно с этим из активного словаря исчезают слова, передававшие понятия прежней господствующей идеологии. Следует отметить, что, чем резче поворот в социальной жизни общества, чем радикальнее идеологические перемены, тем интенсивнее идет описываемый процесс. Чрезвычайно наглядно это видно на примере немецкого языка в ГДР и ФРГ. X. Шпарманн [Sparmann, 1970] приводит следующие данные: в 29–36 выпусках словаря Р. Клаппенбаха и В. Штайница [WDG, 1969] (от Kritzelei до Lyzeum) зафиксировано 134 новых слова, из них 90 употребляются в ГДР и ФРГ, 38 — только в ГДР и 6 — только в ФРГ. Характерно, что неологизмы, употребляемые только в ГДР, — это слова с идеологическим значением, лексика, отражающая понятия нового уклада общественной жизни, социальные явления, специфичные для социалистического государства. Так, в указанных томах словаря основную массу новой лексики, употребляемой только в ГДР, составляют слова с компонентами Kultur- ʽкультураʼ и Kunst- ʽискусствоʼ, что является следствием интенсивного культурного строительства, характерного для этой страны.

Наряду с существенным обновлением словарного состава в периоды социальных переворотов обычно идет процесс демократизации литературного языка (это характерно только для языка, функционирующего в обществе, в котором произошли прогрессивные социальные изменения). Связано это с резким изменением социального состава тех носителей языка, на которых ориентирована норма литературного языка. Касаясь этого вопроса, Е.Д. Поливанов писал:

«Экономико-политические сдвиги видоизменяют контингент носителей (или так называемый социальный субстрат) данного языка или диалекта, а отсюда вытекает и изменение отправных точек его эволюции» [Поливанов, 1968, 86].

Оба указанных процесса хорошо исследованы в специальной литературе применительно к различным языкам[24], поэтому мы не будем останавливаться на них более подробно.

·

Большой интерес для исследования проблемы взаимоотношения языка и идеологии представляет анализ влияния идеологии на процессы заимствования. В некоторых случаях влияние это является непосредственным и легко наблюдаемым. Так, при заимствовании какой-либо философской концепции одновременно обычно заимствуется или калькируется и связанная с ней терминология. Например, вместе с импортируемыми из США теориями о современном обществе как обществе, которому более не присущи классовые противоречия, в немецком языке в ФРГ закрепились такие кальки с английского языка, как Grosse Gesellschaft ʽвеликое обществоʼ, nivellierte Mittelstandsgesellschaft ʽнивелированное среднесословное обществоʼ, einheitliche Industriegesellschaft ʽединое индустриальное обществоʼ, offene Gesellschaft ʽоткрытое обществоʼ, Bildungsgesellschaft ʽобразованное обществоʼ и др.

В других случаях это влияние носит более опосредованный характер. Очевидно, что государственное устройство, политические ориентации той или иной страны в значительной степени определяют непосредственные языковые контакты населения, языки, наиболее часто изучаемые в школах в качестве иностранных. Политические и культурные связи государств обусловливают иностранные языки, с которых переводится максимальное количество литературы, страны (а вместе с тем и языки), из которых импортируются книги, кинофильмы и т. д.

Все это в свою очередь оказывает большое влияние на систему заимствований в языке данного государства. Весьма показательным в этом плане является анализ новой лексики немецкого языка в ГДР и ФРГ с точки зрения ее происхождения: немецкий язык в ГДР испытывает определенное влияние русского языка, для немецкого языка в ФРГ характерны многочисленные заимствования и кальки с американского варианта английского языка (см.: [Розен, 1976; Hoffman, 1971; Carstensen, Galinsky, 1967]).

Как правило, идеологически обусловленным бывает и стремление искусственно избавиться от уже устоявшихся в языке иноязычных заимствований, препятствовать проникновению в язык даже распространенных в большинстве языков мира интернационализмов, т. е. языковой пуризм. Чаще всего эта тенденция тесно связана с идеологией национализма или определенными религиозными концепциями.

Переходя к вопросу о влиянии идеологии на структуру лексико-семантических единиц, следует отметить, что «идеологизированная» лексика, т. е. лексика, отражающая идеологические понятия, возникает в языке двумя путями: под влиянием изменений, происходящих в общественной жизни и общественном сознании, в языке

а) появляются новые идеологизированные слова,

б) идеологически нейтральные слова приобретают новые «идеологизированные» значения.

Рассмотрим особенности возникновения новой идеологизированной лексики на примере русских слов большевик, меньшевик и их производных. Слова эти имеют весьма прозрачную этимологическую структуру, которая, однако, вне рассмотрения идеологической борьбы, результатом которой явилось возникновение понятий, а вместе с ними и слов большевик, меньшевик, дает мало данных для изучения их семантики. Рассматриваемые понятия и обозначающие их слова возникли в результате раскола, происшедшего на II съезде РСДРП в 1903 г. В результате раскола сторонники В.И. Ленина, составлявшие большинство делегатов, образовали фракцию большевиков, а остальные — фракцию меньшевиков.

Дальнейшая судьба этих терминов связана с внутрипартийной борьбой, а также борьбой вышеназванных фракций за завоевание масс, т. е. в конечном итоге борьбой двух идеологических течений. В результате победы большевиков вся партия стала большевистской. Это нашло свое отражение в языке: значение слова большевизм расширилось и стало синонимом слова ленинизм, а слово большевик стало означать ʽпоследователь и сторонник большевизма, коммунистʼ. Иногда это слово употребляется в еще более широком значении: ʽактивный участник социалистического строительстваʼ, например, в выражении беспартийный большевик (см.: [ССРЛЯ, 1950, 559]). От слова большевик возник целый ряд производных: большевистский, по-большевистски, большевизировать.

Меньшевизм в борьбе с большевизмом потерпел сокрушительное поражение, меньшевики постепенно сошли с исторической арены. Слова меньшевик, меньшевизм в этой связи употреблялись все реже и только в узком контексте, в настоящее время их можно отнести к разряду историзмов.

Весьма распространенным способом возникновения новых идеологизированных слов является образование их от имен собственных, обычно это название философских учений или концепций, политических течений, происходящие от имен их создателей, например марксизм, ленинизм, троцкизм, маоизм, гегельянство, маркузианство и т. п.

Процесс идеологизации слов, т. е. превращение их из идеологически нейтральных в идеологизированные, рассмотрим на примере русск. совет и фр. grève ʽзабастовкаʼ.

В толковом словаре В.И. Даля приводятся следующие значения слова совет:

«Сущность того, что кому-либо присоветовано. || Сход и съезд людей в условное место для совместного обсуждения дел. Государственный совет, высшее у нас совещательное правительственное место. Совет министров. || Совет иногда значит решение, определение. || Любовь взаимная, лад, мир, согласие, дружба. || Согласие и соглашение» [Даль, 1956, 257].

В «Словаре современного русского литературного языка» наряду со значениями, приводимыми в словаре В.И. Даля (некоторые из них даются с пометой «устар».), фиксируется еще одно значение:

«6. Обычно мн. С прописной буквы. Орган государственной власти, осуществляющий диктатуру пролетариата и являющийся формой политической организации социалистического общества» [ССРЛЯ, 1963, 77].

От слова совет в этом значении образуется новое, не существовавшее ранее (не зафиксированное в словаре В.И. Даля) прилагательное советский, которое имеет «первичное» значение

«относящийся к Советам (в 6-м значении), управляемый, основанный на управлении Советами как органами власти. Советский строй, Советская власть, советские организации, СССР»,

а также ряд «вторичных» значений:

«относящийся к Стране Советов, к СССР. Советская конституция, советская наука, советские люди, советский народ. || Производимый, изготовляемый, добываемый и т. п. в Стране Советов. Советские ракеты. || Свойственный Стране Советов. Советская демократия. || Свойственный, присущий людям Страны Советов. Советский патриотизм» [Там же, 81].

Как видно из этих примеров, слово совет приобрело новое, идеологизированное значение. От слова совет в этом значении образуется целый ряд производных, в которых в свою очередь также развивается многозначность, причем часть этих значений идеологизированна.

Интересно отметить, что в иностранные языки слово совет в идеологизированном значении переходит как заимствование, обозначая явление, присущее только нашей стране, ср., например, англ. Supreme Soviet of the USSR, нем. Oberste Sowjet der UdSSR ʽВерховный Совет СССРʼ но Council of Ministers, Ministerrat ʽСовет Министровʼ.

Обратимся теперь к слову la grève. Первоначально оно означало ʽгравийʼ, новое значение ʽзабастовкаʼ слово получает в XIX в. Связано это с тем, что французские рабочие часто выходили на площадь перед ратушей, где предъявляли предпринимателям свои требования. Площадь эта называлась La place de grève ʽГревская площадьʼ. Выход на площадь ассоциировался с прекращением работы. В этой связи возникло выражение faire la grève — букв, ʽделать гравийʼ, фигурально — ʽпрекращать работу, бастоватьʼ, а также выражение être en grève ʽбыть в состоянии забастовкиʼ. Несколько позднее на основе этих словосочетаний закрепилось новое значение и за словом la grève ʽзабастовкаʼ; возник также ряд производных слов и словосочетаний, например grèviste ʽзабастовщикʼ, se mettre en grève ʽобъявлять забастовкуʼ le briseur de grève ʽштрейкбрехерʼ и др.

Рассмотренные здесь связи между идеологически нейтральным словом гравий и идеологизированным забастовка очевидны в настоящее время только специалистам, основная масса носителей языка воспринимает их как слова, совершенно не связанные друг с другом. В современном французском языке их определяют в качестве омонимов.

Таким образом, под влиянием идеологии слова могут приобретать новые, идеологизированные значения, которые иногда сосуществуют вместе со старыми, как это произошло, например, со словом совет; в некоторых случаях идеологизированное значение слова выступает на первый план, существенно сужая сферу применения других значений, ср., например, слово революция[25], и, наконец, связь с первоначальным значением может быть вообще утрачена и слово в идеологизированном значении начинает рассматриваться в качестве омонима слова в исходном значении, ср. la grève.

В языке может происходить и обратный процесс — деидеологизация, нейтрализация идеологизированной лексики. Связан он так же, как и первый, с изменениями, происходящими в общественном сознании, которое, как известно, находится в постоянном развитии. Одни взгляды, представления и понятия возникают у носителей языка, другие исчезают. Но языку свойственна определенная консервативность, поэтому некоторые формы идеологии, исчезая, оставляют после себя в языке слова, которые постепенно теряют свою идеологизированность, носители языка перестают ощущать связь этих слов с данными формами идеологии, и таким образом происходит деидеологизация или идеологическая нейтрализация лексических единиц.

Процесс нейтрализации присущ природе любого уровня языковой структуры. Так, в фонологии он был детально исследован Н.С. Трубецким [1960]. Нейтрализация семантических, морфологических, синтаксических и стилистических явлений также широко распространена в структуре любого языка.

Проявлением этого общего свойства единиц языковой структуры является и рассматриваемое нами явление. Однако при исследовании процесса деидеологизации необходимо учитывать специфику отражения идеологии в языке. Как и большинство идеологически обусловленных изменений, протекающих в языке, он проявляется преимущественно на лексико-семантическом уровне языковой системы и по своим структурным особенностям аналогичен подобным процессам в семантике, но принципиально отличается от последних по своему содержанию. Так, результаты обычных семантических изменений в языке становятся общей нормой для всех носителей данного литературного языка. В рассматриваемом же нами процессе варьирование идеологического содержания языковых единиц находится в строгом соответствии с идеологией различных групп носителей языка.

Особенно отчетливо деидеологизацию лексических единиц можно наблюдать на примере религиозной лексики русского языка. Дело в том, что эта форма идеологии в значительной мере преодолена в нашей стране, большинство носителей языка являются атеистами, и это нашло яркое отражение в языке.

В настоящее время религиозная терминология используется в русском литературном языке в основном для разоблачения религиозных догм. В языке представителей атеистической идеологии в определенном контексте встречаются такие слова, как бог, ангел, пророк и т. п., но они приобрели совершенно иное содержание. Область применения таких слов значительно сузилась. Большинство же слов религиозного содержания либо вовсе исчезли из языка представителей социалистической, пролетарской идеологии, либо полностью утратили свое идеологическое содержание (последнее особенно касается фразеологизмов).

Процесс деидеологизации некоторых основных терминов религиозной идеологии начался давно. Но во времена господства религиозной идеологии он отличался определенными особенностями: идеологизированные и деидеологизированные значения слов сосуществовали в сознании одних и тех же носителей языка. Возникновение нейтральных значений происходило в результате метонимии. В основе переноса значений в этих случаях лежали какие-либо качества существа, придающие ему определенное сходство с денотатом (правда, о денотате здесь можно говорить только весьма условно), обозначаемым идеологизированным словом. Таким образом, можно сказать, что происходила лишь частичная деидеологизация термина.

Рассмотрим этот процесс на примере слова ангел. В словаре В.И. Даля приводятся следующие значения этого слова:

«Ангел — существо духовное, одаренное разумом и волею. Ангел Велика Совета, Спаситель. Ангел-хранитель, приставленный Господом к человеку для охраны его. Ангел света, благой, добрый; ангел тьмы, ангел, злой дух.

По употреблению: ангелом и ангелом во плоти называют не только человека кроткого, благого жития, но и вообще, кого любят, ласкают, кому льстят. В этом значении слышим ангелочек, ангельчик, ангелушка, ангеленок» [Даль, 1956, 16].

Словарь этот составлялся в то время, когда подавляющее большинство носителей русского языка являлись представителями религиозной идеологии. Слово ангел, как мы видим, имело тогда два значения: одно (ангел — существо духовное) — идеологизированное, другое (ласкательное слово) — частично деидеологизированное.

Обратимся теперь к «Словарю современного русского литературного языка». Естественно, что религиозные термины интерпретируются в нем с позиций идеологии марксизма-ленинизма, включающей в себя в качестве составного элемента научный атеизм.

«Ангел –

1. По учению христианской религии, вестник бога — особое сверхъестественное существо (изображавшееся в виде юноши с крыльями). Употр. в мифологии, поэзии, изобразительных искусствах.

2. Ангел мой, мой ангел (фр. mon ange) и т. п. — употребляется в ласковом обращении особенно к любимой женщине.

3. Устарел. переносно: об идеале, воплощении чего-либо» [ССРЛЯ, 1950, 137].

Таким образом, слово ангел имеет в современном русском языке два основных значения: одно (1) с позиций идеологии марксизма-ленинизма описывает место данного понятия в системе религиозных взглядов, т. е. как бы фиксирует идеологизированное значение слова в системе другой идеологии; носители русского языка — атеисты употребляют слово ангел достаточно редко, не вкладывая в него религиозного содержания; другое значение (2) этого слова можно рассматривать как полностью идеологически нейтральное, поскольку вряд ли кто-либо, обращаясь к любимой женщине, приписывает ей какие-либо свойства или качества «юноши с крыльями», веря в существование указанного «духовного существа». Второе значение, безусловно, развилось из частично деидеологизированного значения, приводимого В.И. Далем, однако благодаря изменениям в идеологии носителей языка произошла его полная идеологическая нейтрализация[26].

Аналогичным образом обстоит дело с большинством терминов религиозной идеологии (другой вопрос, что многие из них вообще неизвестны современным носителям языка). Наиболее распространенные из них чаще всего употребляются в составе устойчивых словосочетаний типа Боже мой! Слава богу! Дай бог! и т. п., не имеющих идеологического значения. Но в таких случаях носитель языка еще может легко установить происхождение употребляемого выражения, понять его связь с предшествующим состоянием языка, когда слово имело идеологизированное значение. В то же время в русском языке употребляется целый ряд фразеологизмов, которые в настоящее время являются идеологически нейтральными, а между тем ведут свое начало от Библии, что, как правило, совершенно не осознается современными носителями языка. Ср., например, широко известное в качестве народной мудрости изречение: что посеешь, то и пожнешь, совершенно очевидно происходящее от библейского «что посеет человек, то и пожнет» (Новый завет, Послание к Галатам, 6.7), или выражение: не оставить камня на камне — из «не останется здесь камня на камне» (Новый завет, от Матфея, 24.2).

В некоторых случаях деидеологизированные лексические единицы вновь идеологизируются уже в системе какой-либо другой идеологии. Интересно в этом плане выражение: «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет»; его часто приводят как слова Александра Невского[27] (чему способствовал, видимо, одноименный фильм, где Невский их произносит). Если Невский и сказал это перед битвой, то он, безусловно, цитировал Библию: «Все, взявшие меч, мечом погибнут» (Новый завет, от Матфея, 26.52), и в то время это было очевидно для любого христианина, сейчас же эта связь полностью исчезла из сознания носителей языка. Более того, произошла вторичная идеологизация этого высказывания, оно воспринимается как патриотический лозунг, т. е. оно оказалось включенным в новую идеологическую систему.

Случаи вторичной идеологизации слов и выражений довольно распространены в языке. Рассмотрим еще один пример: изменение идеологического содержания библейского постулата: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (Новый завет, Послание к фессалоникийцам, 3.10). С течением времени произошла идеологическая нейтрализация этого фразеологизма и он стал восприниматься как народная мудрость. Новое идеологическое содержание его получило отражение в работе В.И. Ленина «Как организовать соревнование?»: «Кто не работает, то пусть и не ест» (Полн. собр. соч., т. 35, с. 203). После опубликования этой статьи лозунг: «Кто не работает, тот не ест!» — стал широко употребляться, и в настоящее время так формулируется один из пунктов морального кодекса строителей коммунизма.

В рассмотренных случаях вторичная идеологизация происходила в рамках иной идеологической формы, т. е. первоначально идеологизированный фразеологизм функционировал в религиозной идеологии, потом произошла его идеологическая нейтрализация и, наконец, происходит его вторичная идеологизация, на сей раз в рамках политической идеологии, но такой процесс может происходить и в пределах одной и той же идеологической формы[28]. Так, например, долгое время после Великой Октябрьской социалистической революции по отношению к советским работникам не употреблялись такие слова, как лейтенант, майор, полковник, генерал, адмирал, офицер, адвокат, министр и др. Слова эти в сознании носителей языка ассоциировались с царским режимом и воспринимались негативно. Постепенно острота этих ассоциаций стерлась, указанные слова стали идеологически нейтральными, поэтому стало возможным снова ввести их в употребление, но уже в рамках другой (по классовой принадлежности) идеологической системы. Таким образом, произошла вторичная идеологизация этих лексических единиц. В качестве аналогичных примеров можно привести слова министерство, гвардия[29].

Идеологизированная лексика характеризуется некоторыми специфическими свойствами, отличающими ее от других лексико-семантических подсистем языка. Основное из них состоит в том, что вся идеологизированная лексика либо полисемична, либо полиэмоциональна[30]. Многозначность идеологизированной лексики во многом определяется таким свойством идеологии, как преемственность, которая заключается в том, что, отражая изменяющиеся исторические условия, существующие общественные противоречия, идеология формулирует свои положения в основном в понятиях и категориях, созданных ранее, но вкладывает в них новое содержание, включает их в новые системы воззрений. Вместе с понятиями сохраняются, как правило, и обозначающие их слова, но, поскольку меняется содержание понятий, меняется и значение соответствующих слов. Таким образом, в обществах с неоднородной идеологической структурой в языке одновременно функционируют идеологически связанные слова, употребляемые в соответствии с идеологической дифференциацией носителей языка в различных значениях. Это и создает почву для развития многозначности основных идеологических терминов.

В тех случаях, когда преемственность между идеологическими формами отсутствует (например, религиозная идеология — система атеистических взглядов), в языке может развиваться многозначность несколько иного типа: термин идеологически маркирован в системе одной идеологии и воспринимается как идеологически нейтральный представителями другой идеологии (как это происходит с религиозными терминами в русском языке). Следует отметить, что многозначность идеологизированной лексики определенным образом отличается от многозначности слов, принадлежащих к другим семантическим полям. При определении многозначности в обычном смысле одним из основных ее признаков является то, что проявление тех или иных значений зависит от употребления слова в различных лексико-семантических позициях. В отношении идеологически обусловленной многозначности этот принцип совершенно не соблюдается. Зачастую даже из достаточно широкого контекста трудно выявить, какое значение имеет тот или иной идеологический термин. Для того чтобы это установить, необходимо привлечь к рассмотрению широкий социальный контекст (см. подробнее: [Крючкова, 1982_1, 1981]).

Многозначность характерна далеко не для всех идеологически связаных терминов, что обусловлено также особенностями соотношения понятийных систем различных (по содержанию) идеологий. Так, если какое-либо понятие возникает непосредственно в новой идеологической системе, то, как правило, обозначающий его термин бывает однозначным, т. е. в него вкладывают одно и то же содержание представители различных идеологий, но в таких случаях существенные различия возникают в оценочном компоненте значения слова, т. е. слово становится полиэмоциональным, ср., например, слово большевик. Представители и пролетарской и буржуазной идеологии обозначают им последователя и сторонника большевизма, коммуниста, однако в устах первых оно эмоционально окрашено явно позитивно, а в устах вторых — негативно. Следует отметить, что взаимоотношения между понятийным и эмоциональным компонентами значений идеологизированных слов могут быть различными. Кроме описанного случая, встречаются еще два:

1) понятийный компонент слова в системах различных идеологий различается, а оценочный — одинаков; например, слово социализм в буржуазной идеологической концепции «шведской модели социализма» и в рамках идеологии марксизма-ленинизма имеет совершенно различное содержание, но оценочный компонент его и в том и в другом случае позитивный;

2) в системах двух идеологий различаются как понятийный, так и оценочный компонент значения слова; например, реформизм буржуазными идеологами трактуется как движение за улучшение какого-либо состояния или программы (эмоциональный компонент позитивный), представители пролетарской идеологии понимают под реформизмом приспособление политики и идеологии рабочего движения к интересам и потребностям непролетарских (буржуазных и мелкобуржуазных) слоев (эмоциональный компонент негативный).

Идеологизированные слова могут и не иметь явно выраженной эмоциональной окраски. Ср., например, слово материя: в системах материалистических и идеалистических взглядов значение его различно, при этом с точки зрения эмоционально-оценочной оно нейтрально.

Кроме идеологически обусловленной многозначности, в языке существует и идеологически обусловленная синонимия, т. е. случаи, когда один и тот же денотат представителями различных идеологий обозначается различными звуковыми комплексами, ср., например, употребление буржуазией слова Arbeitgeber ʽработодательʼ вместо термина Kapitalist ʽкапиталистʼ, Parteichef ʽпартийный шефʼ вместо Parteisekretär ʽсекретарь партииʼ и т. п. В первом случае путем замены одного слова другим предпринимается попытка затушевать классовые противоречия, во втором — создать впечатление, что между партийным руководством и рядовыми членами партии в социалистических странах существуют те же взаимоотношения, что и в капиталистических. Члены таких синонимических пар (или рядов), также как отдельные значения многозначных идеологизированных слов, строго «приписаны» к определенным группам людей, т. е. представители буржуазной идеологии всегда вкладывают, например, в слово демократия один смысл, а представители пролетарской — другой, первые для обозначения партийных руководителей в социалистических странах употребляют слово Parteichef, а вторые — Parteisekretär.

Как известно, неоднородность языкового коллектива влечет за собой территориальную и различные типы социальной дифференциации языка. Если носители одного и того же языка придерживаются различных идеологических взглядов, это неизбежно приводит к социально-идеологической дифференциации данного языка. Попытаемся охарактеризовать некоторые особенности, отличающие ее от других аспектов языковой дифференциации[31]. Прежде всего необходимо выяснить, не совпадает ли социально-идеологическая дифференциация языка с классовой дифференциацией — идеология носит классовый характер, является отражением экономических интересов классов. Специфика социально-идеологической дифференциации языка состоит в первую очередь в том, что она затрагивает главным образом литературный язык и почти не отражается в просторечии[32], в то время как классовая дифференциация во многом совпадает с разделением языка на литературную форму и просторечие: эксплуататорские классы пользуются вариантами литературной формы языка[33], а угнетенные — просторечием, причем различия между этими формами затрагивают, как правило, все уровни языка. Кроме того, классовая дифференциация общества не всегда совпадает с его идеологической дифференциацией. Так, идеологи рабочего класса происходили, как правило, из среды интеллигенции. Таким образом идеология эксплуатируемого класса формулировалась при помощи средств литературного языка, т. е. для этого использовалась литературная форма общенародного языка, и именно на уровне этой формы происходили изменения в языке под влиянием идеологии пролетариата.

Аналогичной особенностью, т. е. дифференциацией преимущественно на уровне литературной формы языка, обладает только профессиональная и концептуальная дифференциация языка. При этом профессиональные языки, как известно, характеризует тенденция к установлению взаимно-однозначного соответствия между планом выражения и планом содержания. Слова-термины, играющие в профессиональных языках главную роль, обычно имеют ограниченное значение, а зачастую и конкретный денотат, т. е. чаще всего это слова (лексемы) с денотативным значением. Характерной особенностью профессиональных языков является также то, что каждый из них описывает свою предметную область. Профессиональные языки могут подвергаться дальнейшей дифференциации по двум направлениям: первое является отражением специализации, происходящей внутри каждой отрасли знания (так, в физике, например, выделяются такие дисциплины, как ядерная физика, физика твердого тела и т. д., каждая из которых вырабатывает свою специфическую терминологию, в результате чего и происходит дифференциация языка физики); с другой стороны, многие профессиональные языки подвержены концептуальной дифференциации. В первую очередь это касается, естественно, наук, в которых существует несколько различных, иногда взаимоисключающих, концепций.

Идеологическая дифференциация отличается от профессиональной прежде всего тем, что подъязыки, возникающие в результате первой, описывают одну и ту же предметную область, при этом терминологические системы различных идеологии по причинам, рассмотренным выше, во многом совпадают в плане выражения при совершенно различных планах содержания.

Именно поэтому оказывается невозможным создать для каждой идеологической системы совершенно новую терминологию и тем самым избежать ее многозначности. Показательна в этой связи попытка одного из ведущих представителей немецкого экзистенциализма Μ. Хайдеггера разработать собственную философскую терминологию (вводя новые обозначения не только для новых, созданных им понятий, но и заменяя укоренившиеся в философии термины инновациями, заимствованными из поэтических произведений немецких романтиков Р. Рильке и Ф. Гёльдерлина), оказавшаяся совершенно несостоятельной (см. об этом: [Алексеев, 1981]).

Из всех идеологий подлинно научный характер носит только марксистско-ленинская идеология. Обусловлено это тем, что классовые интересы пролетариата совпадают с объективными потребностями прогрессивного развития общества и пролетариат как класс заинтересован в том, чтобы до конца познать законы общественного развития. Это находит свое отражение и в языке марксистско-ленинской идеологии, который по строгости своей организации приближается к профессиональным языкам. Все другие классы, кроме рабочего, который своей конечной целью ставит построение бесклассового общества, стремятся увековечить свое господство, поэтому после прихода к власти их идеологи неизбежно начинают мистифицировать объективные законы истории в классовых целях. Естественно, что точный язык науки мало пригоден для этого, поэтому для языка идеологии эксплуататорских классов характерно в некоторых случаях даже большее по сравнению с другими вариантами языка число многозначных слов, синонимических рядов, слов, значения которых весьма неопределенны и расплывчаты, что существенным образом отличает его от профессиональных языков[34].

Идеология, как известно, выступает в форме философских, правовых, политических, этических и религиозных взглядов[35], в соответствии с этим язык каждой идеологии подразделяется на язык философии, язык права и т. д., в каждом из них в свою очередь может происходить концептуальная дифференциация.

Идеологическая дифференциация проявляется во всей полноте в языках, функционирующих в обществах с неоднородной идеологической структурой, либо в языках, одновременно функционирующих в обществах с разными господствующими идеологиями. Однако при современном уровне обмена информацией между государствами, с одной стороны, и обострении идеологической борьбы — с другой, следы идеологической дифференциации можно обнаружить даже в тех языках, носители которых представляют единую идеологию. Дело в том, что, например, при переводе текстов, написанных буржуазными идеологами, возникает необходимость использовать какие-то языковые средства, способные адекватно передать содержание, вкладываемое в используемую ими терминологию. Если переводить их буквально, то носитель, например, русского языка, который воспринимает общественно-политическую терминологию с позиций идеологии марксизма-ленинизма, истолкует такие тексты совершенно неверно. Поэтому в языке возникают разнообразные способы, позволяющие отличить одно значение идеологизированного слова от другого. В письменных текстах наиболее распространенным является употребление слов в кавычках в тех случаях, когда они выражают содержание, вкладываемое в них буржуазными идеологами; кроме того, как в письменных, так и в устных текстах используются с этой целью и различные лексические средства: употребление перед идеологически релевантными словами (когда они обозначают реалии буржуазной жизни или понятия буржуазной идеологии) словосочетаний типа так называемый или уточняющих определений, например демократия по-американски, и т. д. (см. подробнее: [Крючкова, 1982_2]).

Идеологическая дифференциация языкового коллектива может повлечь за собой не только искаженное восприятие того или иного текста, но в некоторых случаях и его полное непонимание. Последнее особенно часто происходит при чтении атеистами произведений, чей образный строй построен на обращении к религиозным сюжетам. Обратимся, например, к примечаниям к советскому изданию избранных повестей и рассказов Г. Бёлля на немецком языке[36]. Здесь главным образом дается перевод диалектизмов, просторечных и иностранных слов, например zullen ʽсосатьʼ (диалект.), bibbern ʽдрожатьʼ (просторен.), corned beef ʽмясные консервыʼ (англ.), разъяснение слов, обозначающих реалии, характерные для жизни Западной Германии, например Krankenkasse ʽбольничная касса (профсоюзная система обеспечения больных)ʼ, а также имен собственных, например Iphigenie ʽИфигения — главная героиня драмы Гёте «Ифигения в Тавриде»ʼ; наряду с этим комментируется и обращение автора к различным библейским сюжетам, например: Ich hörte die Kinder schreien, die in Bethlehem ermordet worden sind ʽЯ слышал, как кричат дети, убитые в Вифлеемеʼ — здесь воспоминание об одной из библейских историй. Таким образом, составители сборника полагают, во-первых, что читателям неизвестны библейские сюжеты и, во-вторых, что это может в той же мере затруднить понимание текста, что и незнание, например, диалектной лексики. Отметим, кстати, что приведенный комментарий также мало что разъясняет читателю; ассоциативный ряд, к которому апеллирует Г. Бёлль, не возникает; по-видимому, разъяснение должно быть более содержательным, как, к примеру, в примечаниях переводчиков к произведениям И. Во. Ср.:

«Он размышлял о муках святых угодников, об изменчивости человеческой природы, о Четырех Последних Вещах…»

и примечание к нему:

«Речь идет о вопросе и ответе из католического школьного катехизиса: „Каковы суть Четыре Последние Вещи, о коих всегда надлежит помнить? Четыре Последние Вещи, о коих всегда надлежит помнить, суть: смерть, страшный суд, ад и рай“»[37].

Резюмируя сказанное относительно влияния идеологии на структуру языка, можно отметить следующее. Как известно, идеологии различаются, во-первых, по признаку их философских, теоретических основ и характеру отражения действительности и, во-вторых, по их классовой принадлежности. Различия в идеологиях, базирующиеся на разном характере отражения действительности, на разных философских предпосылках, отражаясь в языке, затрагивают прежде всего семиологический аспект языкового означивания, т. е. соотнесенность языкового знака с внеязыковым миром, представление о характере которой может существенно меняться в зависимости от того, на идеалистических или материалистических мировоззренческих позициях стоит та или иная группа носителей языка. Различия эти в свою очередь отражаются в структуре языкового значения.

Различия в идеологиях, обусловленные их классовой принадлежностью, отражаются главным образом в лексико-семантической системе языка.

Существование отдельных идеологических форм влечет за собой дифференциацию языка, во многом аналогичную профессиональной дифференциации, обладающую, однако, той спецификой, что подъязыки, полученные в результате этой дифференциации (язык философии, язык политики, язык этики и т. п.), в той или иной мере непременно отражают классовую и философскую принадлежность идеологии, чьими формами они являются.

Изменение в господствующей идеологии обычно сопровождается следующими изменениями в языке:

1) изменением нормы литературного языка, что является результатом ее ориентации на новый социальный класс, пришедший к власти;

2) усилением интенсивности возникновения лексико-семантических единиц, отражающих различные новые идеологические понятия, одновременно с этим идет процесс перехода в пассивный слой лексики, связанной со старой идеологией.

Идеология может также определенным образом влиять на процессы заимствования, протекающие в языке.

Под влиянием идеологии в языке возникает особый слой «идеологизированной» лексики, основное свойство которой заключается в том, что вся она либо полисемична, либо полиэмоциональна, причем свойства эти в конечном итоге определены существованием различных идеологических систем.

Существование в мире различных идеологий ведет к разделению языка идеологии на различные подсистемы, например язык марксистско-ленинской идеологии, язык буржуазной идеологии и т. д. Язык буржуазной идеологии в свою очередь подразделяется на большое число мелких подсистем в соответствии с делением буржуазной идеологии на различные течения и направления. Поскольку все эти языки и подъязыки описывают одну и ту же предметную область, для них характерно большое количество общих терминов, имеющих, однако, в каждом из них свое значение (в пределах подъязыков буржуазной идеологии некоторые из них могут и совпадать).

Особенность языка марксистско-ленинской идеологии заключается в том, что он обладает всеми свойствами языка науки, что обеспечивается ориентацией марксистской идеологии на научное познание общества.

Буржуазная же идеология выполняет совершенно иные социальные задачи: она стремится вуалировать действительность, примирять с ней. Это находит отражение и в языке буржуазной идеологии: он весьма неопределенен и расплывчат, буржуазные идеологи зачастую искусственно создают многочисленные случаи омонимии, переноса значения и т. п.

Аспекты применения языка в идеологической борьбе

Проблема взаимоотношения языка и идеологии, равно как и вопрос об участии и роли языка в идеологической борьбе, относится к той серии задач, которые пока еще не получили всестороннего освещения. Причина заключается не в отсутствии должного интереса к данной проблеме. Напротив, вопрос этот все больше и больше привлекает внимание специалистов — как языковедов, философов и историков, так и представителей других профессий.

Исследование вопроса о взаимоотношении языка и идеологии, о принципах его использования в идеологической борьбе наталкивается на ряд трудностей. Это прежде всего многоаспектность самой проблемы, которая в условиях недостаточно разработанной методики подхода к самому объекту исследования значительно осложняет ее изучение. Немаловажное значение имеет и тот факт, что к мысли о возможности сознательного вмешательства в развитие языка и влиянии на процессы его эволюции многие ученые долгое время относились весьма скептически, а нередко и прямо отрицательно. Предполагалось, что язык есть система, развитие которой идет на основе внутренних, имманентных законов, не поддающихся влиянию извне. Аналогичным образом не признавался и факт использования языка в идеологической борьбе, хотя примеров этого в истории развития общества было достаточно. Упускалось из виду также и то, что язык — это не только субстанция, организованная на основе определенной системы, но что эта система обладает множеством разнообразных общественных функций, которые в значительно большей степени, чем внутренняя структура, подвержены сознательному вмешательству извне.

В настоящее время уже мало кто сомневается в том, что внутренняя структура языка, как и его общественные функции, способна изменяться в определенных границах под воздействием внешних факторов, и особенно в результате сознательного влияния со стороны человека. Доказано также, что внутриструктурные изменения нередко связаны с изменением функционального статуса языка, поскольку внутриструктурное и функциональное изменения взаимообусловлены.

Признание тезиса об изменчивости структуры языка и его функций в результате активного вмешательства человека делает вполне закономерной постановку вопроса о том, на основе каких принципов и с каких позиций общество вмешивается в языковые процессы, как именно они осуществляются и в чьих интересах проводятся.

Как известно, языки функционируют в определенных общественно-политических, социальных и культурно-экономических условиях. Общественные формации, в которых живет и развивается язык, постоянно меняются. Вместе с их изменением меняется и отношение общества к языку. Так во времена первобытнообщинного строя люди относились к своему языку как к изначальной и неотъемлемой данности, их естественной принадлежности, не задумываясь над его сущностью. Аналогичное отношение у них было и к окружающей природе.

Современное общество, разделенное на антагонистические классы и на идеологически противоборствующие лагери, совершенно иначе относится к языку: применяя все средства духовного и идеологического воздействия для достижения своих целей, оно научилось сознательно использовать язык как наиболее действенное орудие в этой борьбе. С другой стороны, с пониманием значимости языка как объективно существующей общественно детерминированной данности общество научилось максимально влиять на него, сознательно меняя его внутреннюю структуру, а также объем функций. Сначала этот процесс шел преимущественно стихийно, о чем свидетельствует, например, история развития многих литературных языков, среди которых можно назвать русский, армянский, немецкий и другие современные развитые литературные языки. Борьба за новые литературные языки, за дальнейшее их функциональное и внутриструктурное развитие (см.: [Туманян, 1962, 47–49]) привела к четкому пониманию общественной значимости языка, его роли в формировании идейно-политического и духовного превосходства одной социальной прослойки, класса над другой.

Участие языка в условиях идеологической борьбы может осуществляться самым различным образом: он может стать, с одной стороны, средством или орудием идеологической борьбы, с другой — предметом, объектом этой борьбы. В последнем случае язык подвергается сознательному и целенаправленному воздействию и изменениям. При этом в определенных пределах могут меняться как его внутренняя структура, так и объем общественных функций.

Сложная и противоречивая природа языка как общественного явления позволяет использовать его в условиях идеологической конфронтации в различных аспектах. Мы выделяем наиболее существенные из них: язык как средство идеологической борьбы и язык как объект идеологической борьбы. Для удобства изложения начнем со второго аспекта.

Язык как объект идеологической борьбы (структурно-функциональный аспект использования языка)

Рассмотрение языка в данном аспекте предполагает две принципиально разные возможности:

1) объектом воздействия общества является внутриструктурная организация языка, его лингвистическая субстанция;

2) объектом воздействия общества является функциональная сторона языка, объем и сфера его функционирования.

Общество всегда принимало самое активное участие в процессах развития языка, влияя как на его внутриструктурную организацию, так и на объем функционирования.

Указанное вмешательство чаще всего преследует определенные цели и задачи, соответствующие интересам конкретного класса, сословия, общества или государства. При этом задачи и цели могут носить в зависимости от интересов общества, которое их осуществляет, кардинально противоположный характер. Так, например, с одной стороны, могут быть предусмотрены мероприятия, направленные на сохранение существующего функционального распределения языков, с другой стороны, наоборот, проявлены не меньшие усилия для их изменения. В интересах одних общественных группировок будет введение новых форм и элементов во внутреннюю структуру языка; другие же, напротив, будут препятствовать этому, стремясь законсервировать старые. Все это зависит от идеологических позиций и классовых установок общественной формации, обслуживаемой данным языком.

Именно в связи с этим в социолингвистике появился термин «языковая политика», неоднозначно трактуемый разными авторами. Остановимся кратко на некоторых интерпретациях данного термина.

Л.Б. Никольский под термином «языковая политика» подразумевает всю практику сознательного регулирования стихийных языковых процессов в многонациональных и однонациональных странах, имеющего как перспективный, так и ретроспективный характер. Под последним автор подразумевает систему мер, направленных на сохранение существующей иерархии языковых образований вопреки стихийной тенденции к изменению их функционального соотношения или на сохранение существующих языковых норм, расшатываемых практикой носителей языка [Никольский, 1976_2, 112, 117–118].

А.Д. Швейцер определяет языковую политику как сознательное воздействие на функциональную сторону языка и — в известных пределах — на его структуру, осуществляемое государством, классом, партией или любым общественным течением, являющееся частью их общей политики и соответствующее их целям (см.: [Швейцер, 1977, 150]).

Μ.И. Исаев считает целесообразным разграничить термины «языковая политика» и «языковое строительство», отнеся к первому теоретические вопросы целенаправленного воздействия на языковое развитие, а ко второму — конкретные шаги и практическую деятельность, предпринимаемую специалистами по реализации «языковой политики» (см.: [Исаев, 1979, 9 — 10]).

Ю.Д. Дешериев в своей интерпретации этого термина выделяет в качестве главного идеологический момент. Он считает, что языковая политика относится к категориям, связанным с сознательным воздействием общества на язык, и основывается на определенных социальных и идеологических принципах. С этой точки зрения языковая политика — это концентрированное выражение идеологических и социальных принципов, определяющих политическое, теоретическое и практическое отношение той или иной идеологической системы и государства к функционированию, развитию и взаимодействию языков, к их роли в жизни народа (народов) (см.: [Дешериев, 1977, 255]). От общих принципов национальной политики, считает Ю.Д. Дешериев, зависит языковая политика. Так, основные принципы национальной политики царизма заключались в подавлении свободы, независимости, культуры народов дореволюционной России. Соответственно проводилась и политика дискриминации по отношению к национальным языкам. В дореволюционной России запрещено было обучение в школах даже на украинском языке. Идеологи царизма всячески противодействовали созданию письменностей, организации обучения на разных языках, вследствие чего на окраинах дореволюционной России царила сплошная неграмотность [Там же].

Под языковой политикой мы понимаем совокупность мер, сознательно применяемых на уровне государства или на уровне общества с целью:

а) изменения или сохранения внутриструктурных и строевых особенностей языка (своего или чужого);

б) изменения или сохранения сфер функционирования языка (своего или чужого).

Из этого следует, что сознательные мероприятия могут носить прогрессивный характер с соблюдением принципов языкового и интернационального равенства, но могут носить и характер подавления одного языка другим, характер расово-национальной дискриминации и воинствующего шовинизма.

·

Внутренняя структура языка как объект активного вмешательства со стороны общества. В настоящее время в социолингвистике получили широкое признание и соответствующую интерпретацию многочисленные факты сознательного влияния общества на процессы развития языка; при этом влияние на его внутреннюю структуру (допустимое, естественно, в известных пределах) отличается от влияния на процессы его функционирования. Η.А. Катагощина, говоря о языковой политике, справедливо указывала на необходимость различать процесс сознательного воздействия на функцию языка от сознательного воздействия на его структуру [Катагощина, 1974, 34].

История многих новых литературных языков помнит полные драматизма страницы, отражающие ожесточенную борьбу различных сословий за новые литературные языки, за их внутриструктурное и функциональное развитие, против засилья старых, нередко мертвых языков. Борьба эта имела глубокие исторические и социально-политические корни и осуществлялась с определенных идеологических позиций.

Являясь продуктом развития капиталистических производственных отношений, новые литературные языки возникли не на пустом месте. В роли письменно-литературных языков, функционировавших в различных общественных сферах — в науке и образовании, в судопроизводстве и делопроизводстве, а также в области культа, могли служить прежде всего древние, уже мертвые классические языки (собственные и чужие), например латинский, древнеармянский, древнеарабский, церковнославянский, санскрит и др.

При таком засилии мертвых, но хорошо обработанных и престижных языков дальнейшее внутриструктурное развитие и расширение функций новых литературных языков (не говоря уже о борьбе за их право на существование вообще) осуществлялось двумя путями:

1) путем постепенного ограничения сфер функционирования других литературных форм (чужих или собственных мертвых языков) с последующим полным их вытеснением;

2) путем постепенной унификации нового языка (освобождения его от архаичных и диалектных форм, создающих многочисленные дублеты на всех уровнях языка, последовательного упорядочения парадигматических систем и их классификации) и т. д.[38]

Оба указанных процесса протекали одновременно. На самых ранних стадиях они в основном шли стихийно, несколько позже — в условиях активного вмешательства общества. Мертвые языки, уступая свои позиции новым литературным языкам, принимали участие в образовании и формировании последних. Они вместе с диалектами и народно-разговорным языком являлись основным источником, откуда черпались строевые и лексические элементы для их становления. На основе острой полемической борьбы решались вопросы о том, что более необходимо для нового языка — архаичные элементы или общенародные (либо диалектные). В этих условиях пресса, занимая самую активную позицию в вопросах сознательной обработки и кодификации языка, оказывает сильное воздействие на общественное мнение в связи с внедрением и дальнейшим распространением новых структурных, строевых и лексических элементов в литературном языке (см. об этом: [Туманян, 1977, 1962]).

Идеологическая борьба за права нового литературного языка, более близкого к народному языку и, следовательно, общепонятному, борьба за его демократизацию поднималась чаще всего под флагом прогрессивных общественных течений, возникающих в недрах молодой буржуазии. Из истории русского литературного языка хорошо известны полемика, связанная с проблемой трех стилей, и борьба различных течений на страницах периодики XVIII–XIX вв. История русской журналистики свидетельствует в свою очередь, как широко дискутировались тогда в рамках различных периодических изданий вопросы развития русского литературного языка. В частности, именно периодика являлась ареной, где отражалась борьба против Шишкова и его сторонников, защищавших консервативные идеи о путях развития русского литературного языка на основе широкого привлечения церковнославянизмов, изложенные им в книге «Рассуждение о старом и новом слоге» (см.: [Шишков, 1803; Туманян, 1962]). Шишков и его сторонники, настаивая на сохранении в литературном языке церковнославянизмов, протестовали против влияния французского салонного языка, против обилия галлицизмов и «излишней кудрявости мыслей» (см. об этом: [Виноградов, 1934, 136]). В свою очередь О.Μ. Сомов в «Северных цветах» предостерегал от чрезмерного увлечения простонародными словами, предлагая соблюдать при этом осторожность и воздержанность, так как

«излишняя расточительность на слова и выражения грубые и областные, нисколько не способствуя живости и верности подражания, может наскучить и опротиветь образованному классу читателя» (цит. по кн.: [Виноградов, 1934, 168–169]).

Ожесточенная идеологическая борьба о путях формирования и развития нового литературного языка развернулась на страницах армянской периодики первой половины XIX в. На начальных этапах формирования нового литературного языка платформа его сторонников — демократически настроенных слоев общества — отражала идею о необходимости расширить функции нового языка за счет мертвого, хотя и высокоразвитого и престижного древнеармянского языка, который функционировал как язык письменно-литературный в сфере науки, делопроизводства, обучения, церковной службы и др.

Несколько позже в центре внимания передовой общественности стоял уже вопрос о степени участия структурных единиц диалектов и древнеписьменного языка в формировании строя и норм нового языка. Клерикально-консервативное направление требовало развития нового языка на основе широкого использования элементов древнеармянского языка. Напротив, либерально-буржуазное направление полагало, что язык следует развивать как на основе строевых и лексических элементов грабара, так и с использованием особенностей европейских языков. Представители демократического направления в свою очередь стремились развивать язык с максимальным использованием особенностей диалектов и частично тюркско-персидских заимствований [Джаукян, 1956, 96]. Они были сторонниками демократизации нового языка, максимального его насыщения элементами народной речи.

В донациональный период развития литературный язык носил элитарный характер, был социально ограничен и функционировал преимущественно в письменно-литературной форме.

Все более и более возрастающая тенденция обработки языка в сторону увеличения в нем строевых и лексических элементов, заимствованных из обиходно-разговорного языка, а также из диалектов с целью приблизить литературный язык к народному, сделать его понятным для более широкого в социальном отношении круга людей, была необходима в интересах развивающейся буржуазии.

Процессы сознательной демократизации литературных языков известны многим народам и сопровождают эволюцию этих языков.

Демократизация русского языка в творчестве писателей XVIII в. выражалась прежде всего в использовании просторечных форм, в частичном отказе от излишних славянизмов. В литературном языке наблюдалось повсеместное смешение разнородных элементов, опрощение форм, смешение «высокого» и «низкого» стилей. Просторечная лексика проникала в литературный язык в значительной степени благодаря сатирическим журналам, издаваемым, в частности, Н.И. Новиковым («Трутень», «Живописец» и др.). В них широкое употребление находили народные пословицы и поговорки, афоризмы, просторечные выражения, которыми наделялись чаще всего отрицательные персонажи.

В демократизации литературного языка была заинтересована и сыграла большую роль прежде всего периодика, являвшаяся основным глашатаем идеологической платформы общества, она должна была уметь говорить с каждым в отдельности в доступной для него форме, оставаясь вместе с тем в языковых рамках, накладываемых особенностями предмета сообщения и общепринятых языковых норм. Периодика, чтобы влиять, должна была уметь говорить со всеми и обо всем и потому нуждалась в языке доступном и общепонятном. Именно в связи с этим в процессах демократизации литературного языка периодика всегда принимала самое активное участие [Туманян, 1977]. Стремление сделать язык предельно близким к народному отмечалось на протяжении всей истории развития подавляющего большинства литературных языков.

Одним из проявлений вмешательства в структуру языка со стороны общества может служить лингвистический пуризм, который является оборотной стороной медали в процессах демократизации в истории многих литературных языков. Представители этого направления имели определенную идеологическую позицию и свою платформу: пуристические тенденции являлись чаще всего ответной реакцией на чрезмерную засоренность языка иностранными заимствованиями, протестом против засилья чужого языка, стремлением поднять престиж и значение родного языка, сделать его ближе, доступнее народу. Иное дело, что в своем стремлении очистить родной язык от «иностранщины» пуристы впадали в другую крайность — изгоняли из языка уже давно вписавшиеся в его рамки и ставшие необходимым элементом различные термины, фразеологические кальки, заимствования и т. д.

Широко известное и достаточно распространенное в различных языках явление пуризма тесным образом связано с языковой идеологией и с языковой политикой, которая является частью общей политики на уровне государства или определенных общественно-политических течений в границах государств.

Пуризм имеет разные формы проявления. Особенно остро пуристические тенденции внутри общественных течений наблюдались в период вступления буржуазии на историческую арену, в процессе пробуждения национального самосознания и независимости. Пуристы, являясь представителями более передовой части общества, стремились распространить идеи независимости также и на язык и его внутриструктурную организацию.

В истории развития и формирования ряда литературных языков Европы (да и не только Европы) пуристы сыграли положительную роль.

Четко выраженный идеологический характер пуризма можно проследить на истории западноармянского литературного языка, который сформировался на базе константинопольского диалекта армянского языка и в настоящее время является языком подавляющего большинства армян, проживающих в зарубежных армянских колониях. (В Советской Армении функционирует восточноармянский литературный язык.)

Пуристические тенденции в языке западных армян особенно жесткие формы приняли в пределах Турции в связи с угрозой ассимиляции армянского языка турецким. По данным Р. Ачаряна, в армянской обиходно-разговорной речи было так много тюркизмов и арабизмов, что в ряде случаев язык был вполне понятен несведущему в нем носителю турецкого (см.: [Ачарян, 1951, 273]). Очищая армянский язык, пуристы заполняли образовавшиеся пустоты словами из арсенала древнеармянского языка. Однако в своем стремлении освободить язык от ненужных заимствований пуристы выбрасывали из языка вполне уместные и прижившиеся в нем чужие слова и термины, нередко заменяя их собственными неуклюжими изобретениями [Туманян, 1980, 160]. Вместе с тем многие из этих новообразований удержались в языке и употребляются в настоящее время вместо слов, имевших интернациональные корни, например вм. йод употребляется maniš, вм. кино — šaržankar, вм. телефон — калька heṙaxos, вм. термометр — калька ĵermačaph и т. д. [Там же].

Пуризм как определенная языковая политика, направленная на изменение внутренней структуры языка, основанная на идеологии и проводимая с конкретных идеологических позиций, наблюдался и в истории других языков, например французского, в который в течение многих лет активно проникали латинизмы. К XIV в. латинизмы шли во французский язык уже широким потоком в результате сознательного и преднамеренного их употребления такими переводчиками светских произведений, как Берсюир, Жак Бушо и особенно Оресм (см.: [Доза, 1956, 153]). Этому в значительной степени способствовало и то обстоятельство, что латынь была тогда еще живым языком, на котором говорило духовенство и интеллигенция. Еще больший размах это явление получило в эпоху Возрождения. Однако в период классического языка (XVII–XVIII вв.) отмечается отрицательное отношение к излишним латинизмам, которые стали изгоняться [Там же].

В целом же нельзя не согласиться с мнением Л.Б. Никольского, который полагает, что пуризм не может оградить язык от иноязычного влияния, он лишь преобразует его в завуалированной форме в материи национального языка [Никольский, 1970, 12].

·

Сфера и объем функционирования языка как объект активного вмешательства со стороны общества. Язык обладает рядом функций, среди которых наиболее важной является коммуникативно-экспрессивная. Выделяются также и другие функции языка — эстетическая, гносеологическая (см.: [Дешериев, 1977, 218; 1966, 54–55].

Коммуникативно-экспрессивная функция является функцией общения и характерна для всех языков. К общественным функциям относятся: функция преподавания, функция языка художественной, общественно-политической, научной и другой литературы, функция языка периодической печати, функция языка межнационального общения и др. Различные языки обладают разным объемом общественных функций (см.: [Дешериев, 1966, 54–55]). Так, например, языки бесписьменные не могут обладать указанными общественными функциями; с другой стороны, не все языки, имеющие древнеписьменные традиции, обладают всем комплексом вышеперечисленных функций — например, они могут не обладать функцией языка межнационального общения[39].

Общество всегда стремилось воздействовать на существующие принципы функционального распределения языков или форм их существования. Указанное сознательное и целенаправленное вмешательство осуществлялось с определенных идеологических позиций, с целью поддержки интересов правящих кругов в данной языковой ситуации. Под языковой ситуацией мы понимаем совокупность разных языков и вариантов или форм существования одного языка (функционально связанных друг с другом как взаимодополняющие), обслуживающих общество в целом в пределах данного административно-политического и территориального объединения, составляющего государство [Туманян, 1981, 74].

Языковая ситуация может быть одноязычной и многоязычной. Как в том, так и в другом случае функционирование языков или форм существования одного и того же языка может находиться (и чаще всего находится) под контролем общества. Поскольку языковая привилегия, как правило, ставит носителей конкретного языка или форм существования в более выгодное во всех отношениях положение, борьба за общественные и коммуникативные функции входит в круг интересов как государства в целом, так и отдельных общественно-политических групп.

Вопрос расширения общественных функций языков, используемых данным языковым коллективом, особенно остро воспринимается в тех языковых ситуациях, когда на права доминирующего языка, т. е. на функционально господствующее положение, претендует более чем один язык. Такая ситуация чаще всего бывает при полилингвизме в границах какого-либо государства. Однако и в одноязычной ситуации могут быть случаи, когда борьба ведется за права одного из двух возможных литературных вариантов одного и того же языка. Это вполне естественно. Для любого общества в целом и для каждого его представителя в отдельности далеко не безразлично, какой язык или форма его существования доминирует в общественных и коммуникативных сферах, на каком языке будет получать образование молодое поколение, какой язык слышен с театральных подмостков, на телевидении, радио, на каком языке нужно говорить с сослуживцами, начальством, на рынке и в магазине. Далеко не безразлично, какой язык преимущественно используется в сфере массовой коммуникации — основном источнике информации о событиях окружающего мира.

В.А. Аврорин пишет, что язык, которым человек владеет в совершенстве, дает ему в принципе полную возможность воспринять идею любой сложности и в то же время самая элементарная идея может остаться для него пустым звуком, когда она преподносится через посредство недостаточно понятного языка [Аврорин, 1970, 3].

Национально-освободительная борьба за независимость, как правило, подразумевает также и языковую независимость, под которой чаще всего понимается функциональная полноценность родного языка, возможность использовать его во всех общественных и коммуникативных сферах.

В качестве примера можно привести ситуацию в Каталонии, которая в конце XV в. оказалась в зависимости от Кастилии (см.: [Катагощина, 1970, 8]). В результате ее политического и экономического ослабления стиралась и роль каталанского письменно-литературного языка. Однако, поскольку борьба за национальную независимость и за развитие письменно-литературного языка не прекращалась, каталанский язык сохранил и сохраняет свое единство, а функции его распространяются как на художественную литературу, так и на периодику. В то же время, не будучи языком государственным, он в ряде функций уступает официальному языку — испанскому [Там же].

Попутно заметим, что многие авторы не без основания признают, что в истории развития письменно-литературных языков выбор диалектной основы также очень часто обусловливается социальными и идеологическими факторами — политической и экономической значимостью той области, диалект которой становится основой для литературного языка.

Интересное наблюдение сделано Г.В. Степановым относительно выбора терминов, обозначающих испанский язык у латиноамериканцев. Из двух распространенных терминов в Испании, а именно: el español ʽиспанскийʼ и el castellano ʽкастильскийʼ — латиноамериканцы предпочитают el castellano, который употребляется здесь еще со времен завоевания и колонизации, когда el castellano противопоставляли в качестве образцовой нормы речи прочим диалектам метрополии. Однако, как полагает Г.В. Степанов, преимущественному употреблению el castellano содействовали, видимо, и причины социально-политического свойства, поскольку термин этот в отличие от el español не связан с названием государства España, где испанский является национальным языком [Степанов, 1963, 9 — 10]. Таким образом, стремление к политической автономии в ряде латиноамериканских стран способствовало и обусловило попытку и к языковому размежеванию.

Основой национального самосознания является язык и национальная культура. Все завоеватели, стремящиеся подчинить управляемые ими народы, уничтожить их самостоятельность, начинают свое правление с подавления этого самосознания путем ограничения языка — основного выразителя национального духа народа.

Именно такую политику вела в Чехии Габсбургская династия после 1620 г., когда чехи потерпели поражение и в Австрийской империи началась насильственная германизация славянского населения, которая ставила перед собой задачу полной и окончательной ликвидации политической самостоятельности страны (см.: [Широкова, 1978, 10]). Создалась ситуация, когда оппозиция чешского и немецкого языков приобрела характер острой классовой борьбы [Там же, 51–52].

Правящей верхушке общества хорошо известны роль и значение языка как средства усиления национального самосознания меньшинств, средства их духовного развития, возможность получить образование и т. д., и в то же время возможность обладать политическими привилегиями.

Интересный пример можно привести из жизни тюркоязычных (кыпчакоязычных) армян. Львовский архиепископ Ян-Димитр Соликовский (1539–1603), представитель польского католического духовенства, учитывая, что львовские армяне, кроме польского, хорошо говорят еще и на татарском языке[40], делал из этого весьма серьезные выводы политического характера. Он понимал, что знание тюркского (татарского) языка облегчает армянам торговлю с Турцией — враждебным тогдашней Польше государством — и что это может привести к политически опасной ситуации, поскольку армяне имели возможность сговориться с турками и овладеть городом Львовом; при этом, по мнению архиепископа, армяне не могли иметь одинаковых с поляками прав, так как их язык коренным образом отличался от языков, имевших хождение в Европе, поскольку это азиатский язык (см.: [Дашкевич, 1981, 80–81]). Таким образом, архиепископ прекрасно понимал значение языка в идеологической борьбе, выделяя три важных момента: язык как средство политического превосходства, язык как возможность приобрести экономические привилегии и, наконец, язык как орудие дискриминации. Еще дальше в своих рассуждениях по поводу языка кыпчакоязычных армян идет Ш. Патрица. Он недвусмысленно заявляет, что тот, кто употребляет язык врагов христиан (имея в виду язык турков, татар), не может пользоваться доверием и является врагом. Поскольку армяне знают этот язык, поддерживают дружбу с носителями этого языка, они враждебны полякам [Там же, 81].

Функциональный статус языков и форм существования конкретного языка меняется обществом целенаправленно на основе определенной языковой политики. Особое значение при этом имеет тип языковой ситуации.

При характеристике языковых ситуаций Л.Б. Никольский различает два типа: экзоглоссный и эндоглоссный. Под первым он подразумевает ситуацию, отражающую совокупность функционирования отдельных языков; под вторым — совокупность подъязыков и функциональных стилей (см.: [Никольский, 1976_2, 80–88]).

Экзоглоссная языковая ситуация в свою очередь делится на сбалансированную систему, при которой два и более языка функционируют на равных правах (например, языковая ситуация в Швейцарии, Бельгии; в последней два основных языка — французский и фламандский — признаны официальными государственными языками с равными правами; такая же ситуация наблюдается в Швейцарии), и несбалансированную ситуацию, при которой существует совокупность языков разных функциональных типов. По числу языков, обслуживающих общение в той или иной стране, Л.Б. Никольский выделяет двухкомпонентные языковые ситуации (например, бретонский во Франции, который является языком общения крестьян и моряков полуострова Бретань), трех- и четырехкомпонентные языковые ситуации. Так, в трехкомпонентных языковых ситуациях могут фигурировать местный язык, региональный язык и язык-макропосредник (ситуация в Мали, Сенегале, Индонезии и других странах).

Эндоглоссная языковая ситуация отражает наличие нескольких подсистем одного языка, которые функционируют в одноязычном обществе. Эндоглоссная несбалансированная языковая ситуация может быть одно-, двух- и трехкомпонентной. Однокомпонентная ситуация подразумевает функционирование языка, не распадающегося на подъязыки (примером может служить Исландия, в языке которой между письменными и устными формами почти нет различий). Двухкомпонентная ситуация, наиболее часто встречающаяся, представлена сочетанием литературного языка и территориальных диалектов (например, в Дании три группы диалектов обслуживают устное общение наряду с наличием литературного языка). Трехкомпонентная ситуация, по Л.Б. Никольскому, подразумевает наличие подъязыков трех типов:

1) территориальные диалекты;

2) литературный, преимущественно письменный, язык;

3) региональная, или областная, форма литературного языка.

Примером может служить языковая ситуация в Италии, где в устном общении функционировали преимущественно диалекты. В качество литературного языка в XIV в. функционировал флорентийский письменный язык, а позже — региональные формы литературного языка — italiano regionale (см.: [Никольский, 1976_2, 88]).

Правящие верхушки в зависимости от собственных интересов вырабатывают свою языковую политику, которая, согласно формулировке Л.Б. Никольского, представляет собой совокупность мер, принимаемых для изменения или сохранения существующего функционального распределения языковых образований (языков, диалектов, книжных, разговорных форм речи и т. д.) в государстве для введения новых или консервации употребляющихся языковых норм. Правящая верхушка способствует выдвижению на более высокий уровень одних языков и препятствует распространению других, локализуя их использование, кроме того, она влияет на развитие языковой системы, стимулируя использование и развитие одних элементов и сдерживая употребление других [Там же, 112].

Языковая политика не существует сама по себе. Она является, как правило, частью общей политики данного государства, если оно представляет собой многоязычное образование. Она продолжает оставаться частью политической или идеологической борьбы и в тех случаях, когда ситуация в стране монолингвистическая, с наличием двух литературных вариантов данного языка.

Необходимо также отметить, что в настоящее время проблема языка внутригосударственного общения в развивающихся странах находится в центре внимания общественности этих многонациональных регионов. Она выдвинута на первый план и становится предметом политической и идеологической борьбы, поскольку носители языка-макропосредника оказываются в более привилегированном положении, что в свою очередь нередко вызывает трения и конфликты между указанными этническими группами [Там же, 145].

Проблема сознательного воздействия общества на функциональный статус того или иного языка или форм существования одного и того же языка находится в зависимости как от политической установки, так и от собственно языковой ситуации. Для иллюстрации этого положения проанализируем особенности как одноязычной, так и многоязычной языковой ситуации.

1. Одноязычная ситуация обычно образуется в условиях этнической гомогенности (хотя возможны и другие варианты). В одноязычном обществе языковая ситуация характеризуется функционированием в различных общественных сферах форм существования одного и того же языка. Государства, в которых доминирует один язык, также осуществляют свою языковую политику на основе определенных идеологических позиций. Однако проблемы здесь несколько иные, чем в многоязычных ситуациях, поскольку речь может идти о формах существования одного и того же языка, об объеме и сферах его функционального распределения.

Ярким примером этой ситуации может служить норвежский язык. Как известно, Норвегия в течение нескольких веков находилась в составе датского государства. Норвежский язык имеет два литературных варианта — риксмол (или букмол) и лансмол. Риксмол образовался в XIX в. на основе смешанного городского говора «с лексикой и морфологией в основном датской, а произношением норвежским» [Стеблин-Каменский, 1968, 48]. Возникновение этого смешанного говора не было результатом сознательных усилий. Лансмол возник в середине XIX в. на основе искусственного синтеза норвежских диалектов.

В середине XIX в. началась ожесточенная борьба между сторонниками более народного лансмола и сторонниками риксмола. Идеологическая подоплека этой борьбы получила достаточно четкую форму выражения, когда в 1884 г. к власти пришла так называемая левая партия, которая признала лансмол «народным языком», а утверждение этого языка — «делом народа» [Там же, 51].

В 1885 г. норвежский стортинг принял постановление, которое обеспечивало лансмолу положение, равноправное с риксмолом в государственных канцеляриях, в школе и университете. Основной опорой лансмола стала школа. Таким образом, расширение общественных функций того или иного языка или форм существования одного и того же языка — процесс, в значительной степени зависящий от сознательно направленных действий общества, в котором функционирует этот язык, причем эти действия осуществляются в интересах нередко какой-то его части, не находя поддержки в другой. Так, борьба между лансмолом и риксмолом, т. е. между двумя формами норвежского литературного языка, и до сих пор не закончилась. Она была ожесточенной и длительной даже при условии официального признания их равноправия. В целом же для норвежского языкового движения характерно наличие противоборствующих и резко различных направлений, мешающих его единству. Более того, если в XIX в. этих направлений было два, то в XX в. их стало уже три. Представители третьего направления пытались синтезировать лансмол и риксмол. Поэтому языковой раскол в Норвегии перешел в перманентное состояние [Там же, 48]. Идея третьего направления получила поддержку в 1935 г., когда правительство было впервые сформировано рабочей партией. Однако на этом борьба не закончилась. Она стала еще более ожесточенной, и на этот раз не между риксмолом и лансмолом, а между традиционным риксмолом и продуктом синтеза риксмола и лансмола. Появились общества и периодические органы, ставящие своей целью защиту традиционного риксмола. Возникло движение родителей, которые не хотели, чтобы их дети обучались в школе на этом «гибридном» языке, возникшем в результате языкового синтеза.

Протест против искусственно созданного языка особенно сильно звучал у творческой интеллигенции — писателей и поэтов. В настоящее время более распространенным считается риксмол. Однако на лансмоле, именуемом часто «новонорвежским», существует богатая литература, близкая народу и составляющая существенную часть норвежской национальной культуры. Поэтому языковая ситуация здесь характеризуется отсутствием единого литературного языка, общего для всей нации [Там же, 55]. Это положение влечет за собой необходимость дополнительных затрат сил, энергии и материальных средств: обучать детей двум «норвежским языкам», переводить учебную и документальную литературу с одного «норвежского языка» на другой «норвежский» и т. д.

2. Многоязычная ситуация характеризуется функциональным распределением двух и более языков с различным объемом коммуникативных и общественных функций и различными ценностными ориентациями членов данных языковых коллективов в границах тех или иных государств и административных объединений.

Наиболее распространенной является ситуация билингвизма, сочетаемого с диглоссией.

Социальное неравенство между народами в многонациональном буржуазном государстве непосредственным образом отражается и на общественном статусе этих языков, на объеме их социальных функций. Как правило, в многоязычных ситуациях наряду с языком доминирующей по каким-либо признакам нации функционируют и языки национальных меньшинств.

Борьба за функциональное превосходство в указанные ситуациях разворачивается особенно остро при наличии классово-антагонистического общества. Двуязычие, по мнению Г.Е. Трапезникова, в классово-антагонистическом обществе складывается нередко в результате ассимиляторской политики, которую проводит господствующий класс, и, напротив, совершенно иной характер оно имеет в обществе, где нет классового антагонизма (см.: [Трапезников, 1970, 4]).

Как известно, речевое поведение индивида и выбор им языкового кода для осуществления акта коммуникации во многом зависит от его «социальных позиций». Это особенно четко наблюдается в условиях диглоссии. Носители диалекта, если они владеют еще какой-либо другой формой существования языка, используют родной диалект в повседневном общении[41].

Несколько иначе обстоит дело в ситуации, когда одноязычный континуум рассекается наличием второго языка. Положение еще более осложняется при наличии антагонистического общества, поскольку со всей остротой встает вопрос о функционально доминирующем языке и статусе языка (языков), функционально не доминирующего.

Проблема эта по-разному решается в зависимости от политических установок данного государства. При наличии идеологически антагонистических обществ вопрос решается уже с позиций силы и в ущерб вторым языкам, функции которых сознательным образом подвергаются консервации.

3. Языковая политика навязывания доминирующего языка возможна и за пределами данного государства. При этом образуются функционально неравнозначные языки. Такая политика обычно соответствует общему внешнеполитическому курсу данного государства по отношению к другим государствам. Как известно, многие крупные монополистические страны проявляют повышенный интерес к языковой ситуации ряда колониальных и полуколониальных стран, рассчитывая на укрепление в них своих позиций. Так, например, в период колонизации многих стран наблюдалась политика не только насильственного захвата естественных ресурсов с помощью силы. Борьба велась также и на идеологическом фронте — систематически подавлялось национальное самосознание, духовная культура вместе с подавлением функций местных языков. При этом языки аборигенов низводились до уровня второстепенных, функционально ограниченных, что еще ухудшало положение и без того угнетенных народов. Именно поэтому завоеватели считали весьма важным актом разработку ряда мероприятий, способствующих вытеснению языков местного населения, как средства их духовного подавления. Такую политику вели римские завоеватели в провинциях, где в качестве государственного языка повсеместно вводился во все административно-управленческие институты, в том числе и в судопроизводство и делопроизводство, малопонятный язык завоевателей — латинский.

Принципиально на иных основах строится языковая политика в странах, где нет антагонистических в идеологическом отношении обществ и классов. Так обстоит дело в СССР. Из практики языковой политики в многонациональной стране, где функционируют 130 самостоятельных языков, видно, что языковое законодательство на основе ленинской национальной политики дает возможность малым и большим народам развивать свои языки, а вместе с ними также и национальную духовную культуру. Языковое строительство началось еще в 20-е годы, так как на территории молодого Советского государства были распространены языки, находящиеся на разных уровнях развития. Наряду со старописьменными языками, культурные традиции которых восходили к глубокой древности (армянский, таджикский и др.), функционировали и языки, лишенные собственных письменно-литературных форм. Языковое строительство началось с создания письменности и алфавитов для младописьменных и бесписьменных языков, что давало им возможность быстро расширить свои общественные функции.

Язык как средство идеологической борьбы (содержательный аспект использования языка)

Из предыдущего раздела видно, что внутриструктурное и функциональное развитие языка может явиться объектом активного и сознательного вмешательства и воздействия общества, которое осуществляется с определенных идеологических позиций[42]. Вместе с тем наблюдается множество фактов, когда сам язык становится непосредственным орудием, средством в идеологической борьбе.

История развития человеческого общества — это история борьбы между антагонистическими классами, возглавляемой различными общественно-политическими направлениями. Как известно, социально-классовая дифференциация общества отражалась в формах существования языка. С другой стороны, идеологическая борьба между классами оставляла следы в языке, главным образом в его содержательной стороне, особенно в лексике и фразеологии.

Если в предыдущем разделе предметом анализа являлась проблема сознательного и активного участия общества в процессах внутриструктурного и функционального развития языка как объекта воздействия, определяющего до известной степени дальнейший путь его развития с определенных идеологических позиций (ср. процессы демократизации языка, явление пуризма, борьбу между архаичным стилем и элементами нового, народного в литературных языках и т. д.), то в данной части рассматривается аспект, когда сам язык становится средством, непосредственным орудием в идеологической борьбе, и основная роль при этом отводится его лексике и фразеологии.

Исследователи словарного состава различных языков давно подметили и выделили слой лексики, идеологически дифференцированной. Явление это особенно характерно для антагонистических классовых обществ со сложной социальной структурой и внутренними противоречиями, которые носят сословно-классовый характер, но могут проистекать и от противоречий другого порядка (в частности, религиозного и др.). Указанные противоречия в антагонистических обществах, как правило, отражаются в языке, особенно в его содержательной стороне, так как представители различных общественно-политических и идеологических направлений внутри данного общества вкладывают определенный идеологический смысл в нейтральную лексику своего языка, формируя тем самым фонд идеологизированной лексики.

По мнению Ю.Д. Дешериева,

«при противопоставлении двух идеологий языковые средства их выражения в данном языке образуют определенные социализованные отношения системного характера» (см.: [Дешериев, 1977, 232]).

Явление идеологизации лексики следует считать универсальным для всех обществ (независимо от типа языка), имеющих антагонистические классы, каждый из которых обладает собственными идеологическими концепциями.

Идеологизированные слова приобретают в контексте дополнительный смысл, чаще всего эмоционально-пейоративный, вкладываемый в них представителями разных сословий и идеологических направлений и отражающий их общественно-политические, философские, религиозные и эстетические позиции. Так, например, в денотат стачка рабочий класс вкладывает понятие «справедливой борьбы за социальные права», в то время как для предпринимателей это «мятеж и беспорядки». В средние века крестовый поход рыцарями-христианами трактовался как справедливая борьба за веру и «гроб Господен», в то время как мусульмане рассматривали его как «войну нечестивцев».

Отражение идеологии в языке, таким образом, означает наличие различных классов и сословий, общественно-политические, философские и религиозные убеждения которых проникают в язык, поскольку каждый класс в любом обществе стремится наиболее полно выразить свое классовое кредо.

Наиболее подходящим уровнем языка является при этом лексика, стилистика, фразеология.

Идеологизированная лексика в языках отражает мировоззренческую сущность общественного сознания. Идеологизации подвергается прежде всего сфера общественно-политической терминологии, которая имеет особое значение, так как с ее помощью формируются мировоззрение, политическая и идеологическая направленность. Общественная и политическая терминологии имеют между собой определенные различия. Политические термины, например, носят обычно более резко выраженный классовый характер. Именно поэтому некоторые авторы выделяют так называемый «политический язык», а также возникает проблема «языка политики» вообще.

Идеологическая дифференциация лексики наблюдается, как правило, во всех языках и имеет место преимущественно в их литературных формах, хотя может распространяться и на другие формы существования языка. Вопросы отражения идеологии в лексико-семантической системе различных языков являлись предметом специального изучения, в частности по данным немецкого языка (см.: [Крючкова, 1976_2]).

Процессы идеологизации лексики наблюдаются во всех языках, которые функционируют в классово дифференцированных обществах или дифференцированных на основе других идеологических принципов (религиозная рознь, враждебные отношения между соседними народами и т. д.), т. е. там, где есть антагонистические общества, независимо от того, на каких идеологических принципах основывается этот антагонизм.

При исследовании взаимоотношений языка и политики целесообразно выделить два основных круга проблем:

1) изучение процессов, происходящих в языке под влиянием определенной политической идеологии;

2) определение тех языковых средств, при помощи которых можно наиболее эффективно воздействовать на формирование идеологии носителей языка [Там же, 10].

Отражение определенных идеологических установок в различных языках можно иллюстрировать на примерах прежде всего лексики, относящейся к таким сферам, как политика, философия, религия. Особенно четко идеология отражается в политических терминах и в языке политики вообще, поскольку в политических и правовых взглядах наиболее остро выражены классовые интересы различных слоев общества. В устах представителей различных политических и классовых направлений один и тот же денотат может иметь разные значения, поэтому определение слов-денотатов необходимо производить в зависимости от той идеологической системы, в которой они возникли.

Так, например, на страницах армянских зарубежных газет, по-разному относящихся к турецкому правительству и с разных идеологических позиций воспринимающих его, оно по-разному и именуется. Армянская газета «Alikh» («Волна»), которая выходит в Тегеране и настроена анти-турецки, в одном из своих репортажей, приписывая вину за какие-то события турецкому правительству, именует его «фашистским правительством Турции» («Alikh», 1980, 30 июня). И напротив, другая армянская газета — «Marmara» («Мрамор (ный)»), выходящая в Турции, описывая национальные торжества, пишет, что весь народ с воодушевлением встретил 57-ю годовщину республики (подразумевая Турцию) и что республика является воплощением идей независимости, равенства и прав человека, совести и свободы («Marmara», 1980, 30 окт.); см. также 29 окт.

Эта же консервативная и проамерикански настроенная газета именует содружество социалистических стран «Восточным блоком», а НАТО — «организацией» («Marmara», 1980, 3 нояб.).

Идеологизация лексики связана также и с религиозной принадлежностью. В истории различных вероучений есть немало примеров, когда индивид, принадлежащий к другой вере, рассматривается воинствующим иноверцем как личный враг, с которым необходимо вести постоянную борьбу во имя праведной веры. Эта идеологическая борьба отражалась самым непосредственным образом в языке, поскольку религия также является идеологией.

Необходимо отметить, что в вопросах заимствования терминологии обычно большую роль играет конкретная политическая ориентация. Исследование и последующее сравнение общественно-политической терминологии на страницах советской армянской периодики и зарубежной армянской периодики показало, что при формировании советской армянской терминологии ориентация направлена на русский язык, как на язык межнационального общения. Западные армяне за рубежом создают свою общественно-политическую терминологию, используя в основном запасы собственно армянского языка, в частности грабара. Газеты дашнакского толка ориентируются при этом на английский язык, функционирующий в США, а также на французский язык.

Аналогичная картина наблюдается при анализе современной лексики ГДР и ФРГ. Исследования показывают, что для прессы ФРГ характерно большое количество новых англо-американских заимствований и калек, в то время как в лексике ГДР наряду с незначительным количеством американизмов встречается множество калек и некоторое количество заимствований из русского [Крючкова, 1976_2, 101 и сл.].

В условиях превращения языка в орудие идеологической борьбы нейтральное слово приобретает пейоративное значение, новый смысл, связанный с идеологической позицией высказывающегося. Таким образом, идеологизация определенного лексического пласта языка находится в зависимости от намерения автора, его политических установок и идеологической принадлежности. Основная же задача при этом — воздействие на общественное мнение в условиях острой классовой и идеологической борьбы.

Отражение идеологии в языке в настоящее время приняло достаточно широкие масштабы, хотя явление это в целом восходит к глубокой древности и характерно было и для рабовладельческого общества. Широта указанного явления, по мнению Ю.Д. Дешериева, дает все основания ставить вопрос об идеологической дифференциации языка с учетом процессов углубления и разностороннего проявления влияния идеологии почти на все стороны языка [Дешериев, 1977, 214].

·

Итак, исследование различных аспектов участия языка в идеологической борьбе при наличии антагонистических классов позволяет утверждать, что в идеологической борьбе язык может быть как орудием этой борьбы, так и ее объектом. В последнем случае он подвергается изменению в определенных границах в результате активного и целенаправленного вмешательства общества в процессы его эволюции. Изменениям при этом подвергаются, в зависимости от обстоятельств, определенные уровни языка, а именно либо его внутренняя структура, либо объем общественно-коммуникативных функций. Оба процесса взаимосвязаны и взаимообусловлены.

Указанные изменения осуществляются обществом сознательно, с определенных идеологических позиций и в интересах конкретных слоев и классов.

·

Внутриструктурный уровень языка подвергается внешнему воздействию со стороны общества с целью направить его развитие в нужное и отвечающее его интересам русло. Так, например, демократизация литературных форм языка осуществлялась передовыми слоями общества, которое путем введения в строй языка структурных и лексических элементов из диалектов и просторечия сближало его с народным языком, делало его более доступным широким народным массам. Процесс демократизации первоначально элитарных литературных языков известен многим народам и осуществлялся нередко в условиях сопротивления со стороны консервативно настроенной верхушки.

Другим примером сознательного вмешательства во внутреннюю структуру языка, точнее, в лексическую систему, осуществляемого с определенных идеологических позиций, является деятельность пуристов.

Обычно в основе деятельности пуристов лежит идеология представителей национально-освободительных сил, борьба которых за национальную независимость отражалась и в языке: язык систематически очищался от заимствованных слов, что далеко не всегда было обоснованным.

·

Влияние общества не ограничивалось воздействием на внутреннюю структуру языка — предметом его воздействия являлась и общественно-коммуникативная функция языка в условиях идеологической борьбы. Понятие социальной ценности языка тесным образом связано с объемом его общественных и коммуникативных функций, являясь предметом постоянного внимания и повышенного интереса со стороны общества и государства.

Вопрос о расширении общественных функций языка зависит от идеологических и политических позиций государства и обществ, в которых он используется. Поэтому в одних случаях он может быть решен на основе понимания интересов других народов и естественного хода развития языка в границах разумной целесообразности, в других, наоборот, идти по пути расширения функций одного языка за счет ущемления прав других. При этом могут быть следующие ситуации:

а) борьба за функциональное превосходство данного варианта языка за счет другого в одноязычной ситуации. Здесь могут конкурировать формы существования одного и того же языка, например, при наличии двух литературных языков, как в ситуации с Норвегией, и др.;

б) борьба за функциональное превосходство одного языка за счет другого в многоязычной ситуации;

в) борьба за функциональное превосходство языка метрополии над языком доминиона в целях подавления духовного и культурного самосознания аборигенов.

Другим важнейшим аспектом участия языка в идеологической борьбе является использование его в качестве орудия в условиях наличия антагонистических обществ. Разделенное на антагонистические классы общество давно осознало значение языка как средства духовного и политического воздействия. Именно в связи с этим мы рассматриваем процессы идеологизации лексики языка, в результате которых лексически нейтральный денотат в контексте приобретает дополнительное, эмоционально окрашенное пейоративное значение, связанное с классовыми и идеологическими позициями высказывающегося (ср. восприятие слова забастовка в сознании рабочего и предпринимателя или слова революция в понимании белогвардейца и большевика в 1917 г. в России).

Идеологическая дифференциация лексики и фразеологии в тюркских языках, функционирующих в разных социальных условиях

В современную эпоху обострения идеологической борьбы двух мировых общественных систем — социализма и капитализма — проблема взаимодействия языка и идеологии приобретает особо важное значение как в методологическом, так и в собственно лингвистическом отношении.

В ряду различных аспектов проблемы взаимодействия языка и общества, которая находится в центре внимания советской социолингвистики, важное место отводится изучению взаимоотношения языка и идеологии, являющейся наиболее четко социально дифференцированной формой общественного сознания (см.: [Дешериев, 1972, 1977; Белодед, 1974; Крючкова, 1976_2]).

В современной советской социолингвистике различается социально-классовая и собственно идеологическая дифференциация языка и выявляются основные особенности отражения в нем социально-классовых и идеологических признаков [Дешериев, 1977, 214–217, 231–232]. Как социально-классовая, так и идеологическая дифференциация языка обусловлены социальными причинами. Социально-классовая дифференциация связана с существованием в языке социально-классовых диалектов, жаргонов, которые характеризуются своими особенностями на всех языковых уровнях. Идеологическая дифференциация представляет собой отражение в языке идеологии, т. е. политических, философских и религиозных убеждений, эстетических взглядов, культурной ориентации, которых придерживаются различные классы или сословные группы. Каждый класс или сословие, особенно в обществе с антагонистическими классовыми противоречиями, например в буржуазном обществе, стремится к адекватному выражению своей идеологии такими языковыми средствами, которые бы наиболее четко могли выразить классовое отношение к содержанию того или иного понятия, суждения или текста, а также маркировали бы их языковую форму в отличие от других классов или социальных групп, разделяющих иную идеологию. Идеологическая дифференциация происходит обычно внутри литературного языка и наиболее отчетливо проявляется в семантике, лексике и терминологии, фразеологии и стилистике, т. е. в наиболее гибких и подвижных уровнях системы языка. Современной социолингвистикой зафиксированы основные процессы, происходящие в языке в связи с его идеологической дифференциацией (идеологизация, деидеологизация, идеологическая нейтрализация, вторичная идеологизация) [Там же, 232; см. также: Крючкова, 1976_2, 109–121]. Данные процессы происходят в языке с разной интенсивностью в зависимости как от самого языка, степени его внутриструктурного и функционального развития, так и от целого ряда экстралингвистических факторов и прежде всего от социальной структуры общества, которое данный язык обслуживает. Наиболее контрастно идеологическая дифференциация языка проявляется тогда, когда внутри общества происходит активная классовая борьба, выражающаяся, в частности, в борьбе идеологий. В ходе этой борьбы происходит идеологическая дифференциация языка, образуются идеологически противопоставленные системы общественно-политической терминологии и фразеологии, вырабатываются различные идеологизированные стилистические системы. Идеологизированная лексика — это общественно-политическая терминология, а также лексика, отражающая философские, эстетические, религиозные и т. п. взгляды определенных классов или сословий. Степень идеологизации этой лексики неодинакова, и ее объем не совпадает с объемом общественно-политической или какой-либо другой терминологической системы. Терминология и идеологизированная лексика могут соотноситься, но они не идентичны.

Идеологизированное слово национального языка или интернациональный термин, подвергшийся идеологизации, могут пониматься по-разному представителями разных идеологий, использующих как один национальный язык, так и разные языки. Примером могут служить интернациональные термины: агрессия, понятие которой дискутировалось в свое время еще в Лиге Наций, демократия, по-разному понимаемая в социалистическом лагере и в капиталистическом мире, и пр.

Идеологизация научной, в частности общественно-политической, терминологии (хотя идеологизироваться может любая лексика, включая всю научную и даже техническую терминологию) не только делает из терминов нетермины, но может исказить и полностью извратить их значение. Так, идеологизация буржуазной пропагандой таких общественно-политических терминов, как демократия, социализм, диктатура пролетариата, интернационализм, революция, национально-освободительное движение и мн. др., истолковывание в своих узкоклассовых интересах таких слов, как свобода, родина, право и пр., доводит их значение до абсурда, так как опирается на антинаучные, спекулятивные «теории» буржуазных социальных наук, единственной целью которых является оправдание существования обреченного историей капиталистического общества. С другой стороны, идеологизация научных терминов в языке коммунистической пропаганды основана на строго научной марксистско-ленинской методологии и идеологизированные слова адекватны исходным научным понятиям, выражаемым этими терминами.

В настоящей работе предпринимается попытка на материале родственных тюркских языков — азербайджанского и узбекского, являющихся языками социалистических наций, и турецкого языка, функционирующего в буржуазном обществе, — проследить некоторые явления идеологической дифференциации преимущественно общественно-политической лексики и терминологии. В основу исследования положено сопоставление идеологизированной лексики, с одной стороны, в родственных языках, обслуживающих разные социальные формации, а с другой стороны, лексики, функционирующей в буржуазной и коммунистической публицистике в Турции. Такое многоплановое сопоставление позволяет:

1) установить основные лексико-семантические особенности идеологизированной лексики в тюркских языках социалистических наций и в турецком языке;

2) определить некоторые специфические особенности отражения марксистской идеологии в родственных тюркских языках, развивающихся в разных социальных условиях.

Общим для азербайджанского, узбекского и турецкого языков является принадлежность к семье тюркских языков, характеризующихся общностью основных черт грамматического строя и основного словарного фонда. Указанные языки являются старописьменными, с богатыми литературными традициями. В определенные этапы своего развития эти языки испытали влияние арабского и персидского языков, являвшихся в средние века международными языками науки и культуры на всем мусульманском Востоке. В результате такого влияния значительный слой «культурной» лексики, включая научную и общественно-политическую терминологию, в этих языках стал общим — арабского и персидского происхождения. В результате революционных преобразований в развитии азербайджанского, узбекского и турецкого языков, в их структуре, и в частности в лексическом составе, произошли качественные изменения. В тюркских языках социалистических наций при сохранении значительного количества арабской и персидской лексики и терминологии появилось множество заимствований из русского языка, в том числе и интернациональная лексика. Часть архаичной арабско-персидской лексики постепенно заменена исконной и новой лексикой, создаваемой словообразовательными средствами этих языков, а также заимствованиями из русского языка. Иная картина наблюдается в лексике турецкого языка. В результате буржуазной революции в Турции в языковой политике восторжествовали националистические тенденции, выразившиеся в бескомпромиссном пуризме. В сравнительно короткий срок значительное количество арабско-персидских слов было заменено неологизмами. Делаются попытки ограничить проникновение в турецкий язык интернациональной лексики. Однако принадлежность Турции к капиталистическому миру, ее экономическая и политическая зависимость от развитых империалистических держав обусловили проникновение в лексику турецкого языка множества иноязычных заимствований.

Развитие и функционирование рассматриваемых тюркских языков в разных социальных условиях весьма ярко отражается, таким образом, в формировании их лексического состава, и в частности идеологически обусловленного его слоя — идеологизированной лексики.

В условиях социалистического общества во всех языках народов СССР, в том числе в азербайджанском и узбекском, формируется слой идеологизированной лексики, как результат приобщения социалистических наций к марксистско-ленинской идеологии, их участия в социалистическом строительстве, их взаимодействия в области науки и культуры друг с другом и прежде всего с русским народом. В условиях капиталистического общества, в которых функционирует турецкий язык, идеологизированная лексика подразделяется на две качественно различные группы: лексику, отражающую буржуазное мировоззрение, и лексику, отражающую пролетарское мировоззрение. Идеологизация лексики, отражающей буржуазное мировоззрение, осуществляется под влиянием факторов, обусловленных буржуазной идеологией, турецким национализмом, антикоммунизмом, религиозным фанатизмом. Идеологизация лексики, отражающей марксистское мировоззрение, осуществляется благодаря наличию в Турции передовых, революционных сил, возглавляющих движение турецкого пролетариата и руководствующихся марксистско-ленинской идеологией.

Идеологизированной лексике независимо от ее политической ориентации присущи некоторые общие свойства, основными из которых следует признать:

1. Системность идеологизированной лексики. Подобно терминам, идеологизированные слова сохраняют свое значение лишь в определенной системе идеологизированных понятий, в определенном контексте, ориентированном на те или иные идеологические установки. Так, для марксистской идеологизированной лексики такой системой понятий служит система научно-философской и общественно-политической марксистской терминологии. Формирование систем идеологизированной лексики в указанных тюркских языках осуществляется при непосредственном влиянии русского языка как мирового языка, выражающего передовую марксистско-ленинскую идеологию. Из русского языка и посредством его заимствуются системы идеологизированной лексики, связанные с понятиями научного коммунизма, например: ʽклассовая борьбаʼ — азерб. синифи мүбаризǝ — узб. синифий кураш — тур. sınıf savaşımı; ʽбесклассовое коммунистическое обществоʼ — азерб. синифсиз коммунизм ҹэмиjjǝти — узб. синифсиз коммунистик жамият — тур. sınıfsız komünist toplumu. Из русского языка заимствуется идеологизированная лексика и фразеология, отражающая реалии советского социалистического общества: ʽновая историческая общность людейʼ — азерб. инсанларын jени тарихи бирлиjи — узб. кишиларнинг янги тарихий бирлиги — тур. yeni tarihsel bir insan topluluğu; ʽзрелые социалистические общественные отношенияʼ — азерб. jеткин сосиалист иҹтимаи мүнасибǝтлǝри — узб. етук социалистик ичтимаий мунасабатлар — тур. olgun sosyalist toplumsal ilişkiler.

Если системность идеологизированной лексики в языках социалистических наций и в словаре прогрессивной печати в капиталистических странах определяется ее соотнесенностью с системой понятий научного коммунизма, марксистской методологии, то системность идеологизированной лексики в языке буржуазной пропаганды определяется соотнесенностью с разнородными философскими, методологическими и политическими установками буржуазной идеологии. В частности, идеологизированная лексика и фразеология в языке буржуазной турецкой пропаганды формируются под определяющим влиянием идеологии реакционных империалистических кругов, и прежде всего американского империализма. При этом теоретической основой такой идеологической лексики являются разного рода псевдонаучные теории, восхваляющие капиталистический строй, игнорирующие объективное развитие человеческого общества и объединенные в своей ненависти к социализму. Говорить о системности этой идеологизированной лексики можно лишь в том смысле, что она единообразна и последовательна в апологетике капитализма и в своем антикоммунизме. При этом используются такие характерные для буржуазной пропаганды методы и приемы, как языковая маскировка, подмена терминов, искажение и выхолащивание значений слов и пр., известные как методы «эластичной пропаганды» (см.: [Белодед, 1974, 19–20]). Так, например, для выражения одного и того же значения вместо прямо обозначающих их «сильных» слов и выражений, «скомпрометировавших» себя терминов употребляются более «мягкие» эвфемизмы: вм. fakir ʽбедный, беднякʼ — dar gelirli ʽс малым доходом, мало зарабатывающийʼ, вм. kapitalist ʽкапиталистʼ — işveren ʽработодательʼ, часто значение выражаемого таким способом понятия полностью искажается; так, например, в системе современной турецкой буржуазной общественно-политической терминологии словом ülkücü ʽидеалистʼ обозначается крайний реакционер, фашист, мракобес.

Системность идеологизированной лексики может быть проиллюстрирована на примерах отдельных терминов, приобретающих разное значение при употреблении их в тех или иных системах идеологизированной лексики. Так, например, социально-экономический термин собственность, обозначаемый в рассматриваемых тюркских языках арабским заимствованием (азерб. мүлкиjjǝт, узб. мулк, тур. mülkiyet), в системе понятий марксистской идеологии может выражаться следующими сочетаниями: азерб. иҹтимаи мүлкиjjǝт, узб. ижтимоий мулклыг, тур. toplumsal mülkiyet ʽобщественная собственностьʼ, азерб. шǝхси мүлкиjjǝт, узб. шахсий мулк, тур. kişisel mülkiyet ʽличная собственностьʼ. В системе капиталистических отношений понятие «собственность» имеет принципиально иное значение и выступает в других сочетаниях: тур. özel mülkiyet ʽчастная собственностьʼ, тур. toprak mülkiyeti ʽсобственность на землюʼ, тур. kamulaştırılan taşınmaz mal ʽобобществленная недвижимая собственностьʼ. Таким же образом и другие понятия, связанные с общественными отношениями, как «свобода», «право», «долг» и т. п., приобретают конкретное значение только внутри определенной системы идеологизированной лексики. Этим и ограничивается сходство идеологизированной лексики с терминологией, поскольку другие ее свойства резко отличаются от свойств, присущих терминам.

2. Экспрессивно-эмоциональная окраска идеологизированной лексики. Данное неотъемлемое свойство идеологизированной лексики, резко отличающее ее от терминологии, обусловлено употреблением идеологической лексики не столько для обозначения самого денотата, сколько для выражения его социальной, классовой оценки. Поэтому идеологизированная лексика и фразеология наиболее часто употребляется в текстах агитационно-пропагандистского содержания и призвана воздействовать не только на разум, но и на чувства читателей или слушателей. Экспрессивность идеологизированной лексики достигается использованием различных стилистических средств, в частности разного вида тропов, оценочной лексики, идиоматики и фразеологии и т. д. Гамма экспрессивно-эмоциональной окраски колеблется от превосходной степени положительной оценки до крайне отрицательной, пейоративной.

Наиболее распространенными средствами выражения экспрессивно-эмоциональной окраски идеологизированной лексики в исследуемых тюркских языках являются следующие:

— эпитеты со значением положительного или отрицательного качества при определяемых — стилистически нейтральных — словах или терминах. Например: тур. ilerici, devrimci, ardıcıl savaşkan güçler ʽпрогрессивные, революционные, последовательно борющиеся силыʼ, азерб. чүрүйǝн капитализм, узб. капитализмнинг чириши, тур. çürüyen kapitalizm ʽзагнивающий капитализмʼ, узб. реакцион ҳукм рон доиралар, тур. gerici egemen çevreler ʽреакционные правящие кругиʼ, узб. экспансиячи доиралар, тур. yayılıcı çevreler ʽэкспансионистские кругиʼ, тур. asalak bir sistem ʽпаразитирующая системаʼ. Экспрессивная окраска может усиливаться при помощи специальных слов, образующих в тюркских языках превосходную степень прилагательных, например: тур. işçi sınıfının en gelişkin ve ileri kolu, en deneyimli savaşkan kısmı ʽсамый развитой и передовой отряд рабочего класса, самая испытанная и боевая его частьʼ, aşırı gerici partiler ʽкрайне реакционные партииʼ. В языке буржуазной пропаганды часто можно встретить идеологизированные сочетания, определяющий компонент в которых выражается обыденными, обтекаемыми эпитетами, призванными вызвать у читателя или слушателя положительную реакцию. Кальки подобных идеологизированных сочетаний, широко распространенных в языке западной пропаганды, можно найти в буржуазной турецкой печати. Например: тур. mesut bir toplum düzeni ʽблагоденствующий социальный стройʼ, sıhhatlı bir ekonomik ve sosyal yapı ʽздоровая экономическая и социальная структураʼ, hakça düzen ʽсправедливый стройʼ, hür basın ʽсвободная прессаʼ, hür dünya ʽсвободный мирʼ, serbest rekabet ʽсвободная конкуренцияʼ, bolluk toplumu ʽобщество изобилияʼ, halk kapitalizmi ʽнародный капитализмʼ и т. п. Демагогический характер таких выражений, стремление замаскировать истинное значение выражаемых понятий не требуют особых доказательств;

— метафоры, выступающие в идеологизированных сочетаниях в функции определяемых членов. В позиции определения находится компонент сочетания, несущий основное идеологическое содержание, экспрессивно-эмоциональная окраска которого достигается его сочетанием с определяемым — метафорой. Например, тур. harp kışkırtıcıları ʽподжигатели войныʼ, sol maceracılar ʽлевые авантюристыʼ, gerici basının kiralık kalemleri ʽнаемные перья реакционной прессыʼ, oportünist batak ʽболото оппортунизмаʼ, emperyalizmin arpalığı ʽвотчина империализмаʼ, anti-komünist yaygaralar ʽантикоммунистическая шумихаʼ, savaş çağırtkanı ʽглашатай войныʼ. Идеологическая характеристика данных сочетаний (в приведенных примерах негативная) достигается благодаря значению и коннотативной окраске определяемых компонентов — метафор;

— собственно идеологизированная лексика и фразеология с экспрессивно-эмоциональной окраской. Значение этой лексики и ее коннотативная окраска обусловливают употребление такой лексики преимущественно в идеологическом контексте, имеющем определенную политическую ориентацию. Например, идеологизированная лексика в языке прогрессивной турецкой печати: işbirlikçi ʽкомпрадорʼ (от işbi rliği ʽсотрудничествоʼ), tekelci ʽмонополистическийʼ, tefecibezirgân ʽростовщически-торгашескийʼ, komando ʽвооруженные отряды контрреволюционных силʼ (от komando ʽдиверсионно-десантные войскаʼ); идеологизированные фразеологические сочетания: beşinci kol ʽпятая колоннаʼ, sarı sendikalar ʽжелтые профсоюзыʼ. В языке буржуазной турецкой печати: ortanın solu ʽслева от центраʼ (политическая позиция Народно-республиканской партии), ideolojik mihraklar ʽидеологические очагиʼ, demir perde ʽжелезный занавесʼ, süper devlet ʽсупердержаваʼ. Можно выделить идеологизированные глаголы, имеющие определенную экспрессивно-эмоциональную окраску, например körüklemek ʽразжигатьʼ: soğuk savaş körüklemek ʽразжигать холодную войнуʼ; silâhlanma yarışını körüklemek ʽразжигать гонку вооруженияʼ; tezgâhlamak ʽустраиватьʼ: entrikalar tezgâhlamak ʽплести интригиʼ, bir faşist diktatörlüğü tergâhlamak ʽготовить фашистскую диктатуруʼ. Разумеется, идеологизация таких глаголов осуществляется только в определенном политическом контексте. Как видно из приведенных выше примеров, многие идеологизированные фразеологические сочетания представляют собой кальки соответствующих выражений из языка советской, европейской и американской буржуазной печати.

Формирование систем идеологизированной лексики в исследуемых языках, идеологическая связанность этой лексики обусловлены прежде всего спецификой общественного развития народов — носителей этих языков. Так, для тюркских языков социалистических наций определяющим явился социалистический путь развития, ориентация на марксистско-ленинскую идеологию, отсутствие антагонистических национальных и классовых противоречий, интернационализм. Напротив, турецкий язык в Турции, его лексический состав, и в частности идеологизированная лексика, формируется в условиях капиталистического строя, в условиях жестокой классовой борьбы, противостояния буржуазной и марксистской идеологий, национализма и антисоветизма.

Вследствие таких разных условий общественного развития указанных народов, их языков, культур, идеологий в идеологизированной лексике, формирующейся в этих языках, можно установить ряд противопоставлений.

1. Наиболее существенным является противопоставление идеологизированных слов, обозначающих в разных системах идеологической лексики один и тот же денотат [Крючкова, 1976_2, 19]. Противопоставляемыми системами идеологизированной лексики являются, с одной стороны, таковые в тюркских языках социалистических наций и в турецком языке, функционирующем в коммунистической и прогрессивной турецкой печати, с другой — в турецком языке, функционирующем в сфере буржуазных средств массовой информации. Наиболее контрастно противопоставляется идеологизированная лексика, выражающая актуальные реалии современной международной политической жизни, современную общественно-политическую терминологию, наименования политических направлений, партий и т. п., подчеркивая своей экспрессивной окраской отношение к себе тех или иных социальных и политических группировок, их использующих.

К наиболее распространенным видам противопоставления идеологизированной лексики, выражающей один и тот же денотат, к своего рода идеологическим лексико-семантическим оппозициям можно отнести следующие:

а) научные и общественно-политические термины, наименования политических партий, течений и т. п., которым в одних системах идеологизированной лексики соответствуют эмоционально-экспрессивные эквиваленты с ярко выраженным позитивным оценочным значением, в других — негативным. Так, термины научного коммунизма мировая система социализма и мировая экономическая система капитализма, имеющие эквиваленты-кальки в языках социалистических наций и в турецком языке: азерб. дунja сосиализм системи, узб. жаҳон социалистик системаси, тур. dünya sosyalist sistemi, dünya kapitalist ekonomi sistemi, в языке турецкой буржуазной пропаганды выражаются кальками с соответствующих идеологических словосочетаний из арсенала западноевропейской и американской буржуазной печати: komünist blok ʽкоммунистический блокʼ и hür dünya ʽсвободный мирʼ. Широко употребляемые в прогрессивной турецкой печати термины ulusal kurtuluş hareketi ʽнационально-освободительное движениеʼ, uluslararası sosyalist hareket ʽмеждународное социалистическое движениеʼ в языке турецкой правой печати имеют следующие эквиваленты: yıkıcı faaliyet ʽподрывная деятельностьʼ и Moskovaʼdan yönetilen bir fesat hareketi ʽруководимое из Москвы мятежное движениеʼ. Военный пакт НАТО, к которому принадлежит Турция, определяется в языке буржуазной турецкой пропаганды как harpten caydırma paktı ʽпакт, заставляющий отказаться от войныʼ, а в языке левой печати, как emperyalist saldıigan blok ʽимпериалистический агрессивный блокʼ или как askerî savaş ve saldırı örgütü ʽвоенная агрессивная организацияʼ. Члены фашиствующей крайне реакционной Milliyetçi Hareket Partisi ʽПартия националистического действияʼ среди прогрессивной турецкой общественности именуются faşist «bozkurtlar» ʽфашистские серые волкиʼ (bozkurt ʽсерый волкʼ — символ партии) или maocu bozkurtlar ʽмаоистские серые волкиʼ;

б) эмоционально-экспрессивные выражения, которым в одних системах идеологизированной лексики могут соответствовать их эквиваленты такого же эмоционально-экспрессивного характера, а в других системах — с противоположными оценочными характеристиками. Так, например, в языке буржуазной турецкой печати для характеристики существующего в Турции режима используются идеологизированные сочетания hakça düzen ʽсправедливый стройʼ, mesut bir toplum düzeni ʽблагоденствующее общественное устройствоʼ; в языке же прогрессивной левой и коммунистической печати этот режим определяется как dikta rejimi ʽрежим диктатаʼ, bugünkü halk düşmanı düzeni ʽсовременный антинародный стройʼ, ağalık düzeni ʽрежим господʼ. Правительство, возглавлявшееся Народно-республиканской партией, пытавшееся примирить разногласия политических партий в стране и именовавшее себя barış hükümeti ʽправительством социального мираʼ в левых демократических кругах именуется halk düşmanı hükümet ʽантинародным правительствомʼ. Члены террористической левацкой подпольной организации Türkiye işçi-köylü komünist ordusu ʽРабоче-крестьянская коммунистическая армия Турцииʼ, сокращенно tikkoʼcu ʽтиккоджуʼ, именуются турецкими коммунистами «sol» maceracılar ʽлевыми авантюристамиʼ. Так называемые «аполитичные профсоюзы» — siyaset dışı sendikalar — именуются среди рабочих «желтыми» — sarı sendikalar ʽжелтые профсоюзыʼ или sınıf uzlaşmacı sendikalar ʽклассово-соглашательскими профсоюзамиʼ.

Принципиально иной является оппозиция идеологизированной лексики, обозначающей антагонистически противопоставленные денотаты и референты — общественные процессы, явления и факты, отражающие противоречия между разными социальными системами, классами, политическими партиями. Такая идеологизированная лексика может входить как в одну, так и в разные системы идеологизированных слов, в зависимости от чего проявляются семантические и структурные особенности противопоставляемых идеологизмов.

В языке советской и коммунистической турецкой публицистики антонимичные пары таких идеологизмов могут восходить к терминологии исторического материализма, например: азерб. пролетар интернационализм, тур. proleter enternasyonalizm ʽпролетарский интернационализмʼ противопоставлен азерб. буржуа миллǝтчилик, тур. burjuva milliyetçiliği ʽбуржуазный национализмʼ; идеологизмам азерб. милли ǝдевǝт, узб. миллий адоват, тур. ulusal düşmanlık ʽнациональная враждаʼ противопоставлены азерб. халгларын достлуғу, узб. халқлар дўстлиги, тур. halkların dost olması ʽдружба народовʼ.

В языке турецкой прогрессивной печати противопоставляемые идеологизированные сочетания такого типа могут содержать оценочную лексику, например: ilerici, devrimci, ardıcıl savaşkan güçler ʽпрогрессивные, революционные, последовательно борющиеся силыʼ, ilerici demokratik örgüt ve partiler ʽпрогрессивно-демократические организации и партииʼ, anti-emperyalist, anti-faşist güçler ʽантиимпериалистические, антифашистские силыʼ — и противопоставления: aşırı gerici partiler ʽкрайне реакционные партииʼ, gerici-faşist güçler ʽреакционно-фашистские силыʼ.

Идеологизмы, распространенные в мировой печати и выражающие противоречивые ситуации современной международной жизни: güç politikası ʽполитика с позиции силыʼ — yumuşama politikası ʽполитика смягчения (международной напряженности)ʼ, тур. soğuk savaş, узб. совуқ уруш ʽхолодная войнаʼ — тур. detant ʽразрядка международной напряженности, детантʼ, тур. barış içinde bir arada yaşama ʽмирное сосуществованиеʼ.

При противопоставлении антонимичных идеологизированных выражений, относящихся к разным системам идеологизированной лексики, сочетаниям, являющимся идеологизированными терминами марксизма, могут соответствовать идеологизмы из арсенала буржуазной пропаганды со свойственными им качествами: употреблением эвфемизмов, искажением значений слов, созданием «наукообразных» терминов и др. Например, идеологизированным общественно-политическим терминам в языке турецкой марксистской литературы sınıf savaşımı ʽклассовая борьбаʼ, sıniıfsal çelişkiler ʽклассовые противоречияʼ, emek sermaye çelişkisi ʽпротиворечия между трудом и капиталомʼ в языке буржуазной пропаганды противопоставлены идеологизмы sosyal adalet ʽсоциальная справедливостьʼ, çalışma barışı ʽмир в области трудаʼ. Научно-философскому термину bilimsel komünizm ʽнаучный коммунизмʼ противопоставляют ревизионистские, антинаучные понятия Avrupa komünizmi ʽеврокоммунизмʼ, ulusal komünizm ʽнациональный коммунизмʼ.

Противопоставляемые антонимичные идеологизированные сочетания могут быть построены по общим структурно-семантическим моделям, например: Amerikan usulü yaşama ʽамериканский образ жизниʼ — sosyalist yaşantı tarzı ʽсоциалистический образ жизниʼ.

·

Противопоставление идеологизмов, выраженных архаичной лексикой и неологизмами. Одним из существенных различий между идеологизированной лексикой в тюркских языках социалистических наций и в современном турецком языке является их генетическое различие. Так, в азербайджанском и узбекском языках, как и во многих других тюркских языках народов СССР, значительная часть общественно-политической терминологии, в том числе идеологизмы, выражена арабскими и персидскими заимствованиями. Пуристические тенденции, имевшие место в истории развития лексики этих языков в 20 — 30-е годы, не отразились на современном состоянии этой лексики, в то время как в турецком языке за период «языковой революции» (Dil devrimi), с 20-х годов, произошли коренные изменения в области лексики, выразившиеся прежде всего в обновлении лексики и терминологии. В результате пуристической политики в области языка количество арабских и персидских заимствований сократилось с 80–90 до 40–50 % от общего лексического состава турецкого языка.

В современной коммунистической и прогрессивной левой печати неологизмы — эквиваленты архаичной арабской и персидской лексики — выражают разнообразные общественно-политические термины и идеологизмы, например: yeni sömürgecilik ʽнеоколониализмʼ, üretim ilişkileri ʽпроизводственные отношенияʼ, soğuk savaş körüklemek ʽразжигать холодную войнуʼ, sapkın akımlar ʽревизионистские теченияʼ. Неологизмы — идеологизированные выражения в современном турецком языке противопоставляются архаизмам — заимствованиям из арабского и персидского языков, также выражающим идеологизированные понятия. В языке прогрессивной турецкой печати можно отметить употребление неологизмов в позитивном значении при противопоставлении их эквивалентам-архаизмам, имеющим пейоративное значение, например: неологизм birlik и архаизм ittifak ʽсоюзʼ употребляются в составе разных идеологизированных сочетаний: işçi köylü birliği ʽсоюз рабочих и крестьянʼ, НАТО ittifaği ʽсоюз НАТОʼ; понятие ʽнациональныйʼ и ʽнационалистическийʼ выражаются соответственно неологизмом ulusal и архаизмом арабского происхождения milliyetçi и входят в состав следующих идеологизированных сочетаний: ulusal kurtuluş savaşı ʽнационально-освободительное движениеʼ, milliyetçi cephe ʽнационалистический фронтʼ (союз буржуазных партий). В языке правой турецкой печати можно наблюдать обратное явление.

В отрицательном смысле используются в языке буржуазной публицистики макаронизмы, связанные по своему значению с неугодной для капитализма тематикой: Revolasyoncu, yani yıkıcı, ihtilâlcı değiliz ʽМы не революционеры, т. е. не разрушители, и не мятежникиʼ (из речи С. Демиреля). Revolasyoncu не зарегистрировано в словарном составе турецкого литературного языка, и его макаронизированная форма служит для усугубления пейоративного значения этого идеологизма.

Неологизмы служат в языке буржуазной публицистики для замены одиозных слов, скомпрометировавших себя общественных институтов и процессов, например: Anamalcılık вм. kapitalizm ʽкапитализмʼ, işveren вм. kapitalist (букв. ʽработодательʼ), kapatım, işkapatımı вм. lokavt ʽлокаутʼ. Неологизмы используются буржуазной пропагандой для создания обтекаемых, маскирующих истинное значение денотата эвфемистических выражений, например: vatandaşların alım yeteneklerinin azalması ʽснижение покупательной способности гражданʼ вм. vatandaşların yoksullaşması ʽобнищание гражданʼ, alt sıralarda bulunan işçiler букв. ʽрабочие, находящиеся в нижних рядахʼ, т. е. наиболее низкооплачиваемые трудящиеся.

В языке передовой демократической печати неологизмы могут иметь пейоративную окраску, которая маркирует идеологизированную лексику, выражающую различные современные реалии в Турции и в международной жизни, например: uzlaşmacılık, uzlaştırıcılik ʽсоглашательствоʼ, işbirlikçi ʽкомпрадорʼ, sömürücü güçler ʽэксплуататорские силыʼ, dargurupçu görüçler ʽузкофракционные взглядыʼ, faşizmin tırmanışı ʽэскалация фашизмаʼ. Определенные неологизмы имеют отрицательную коннотативную окраску, которая обусловливает их включение в состав идеологизированных сочетаний, например: çevre ʽкругʼ — yayılıcı çevreler ʽэкспансионистские кругиʼ, gerici-egemen çevreler ʽреакционно-правящие кругиʼ, ortak ʽсообщникʼ — emperyalist ortak ʽимпериалистический сообщникʼ.

Одним из случаев противопоставления идеологизированной лексики в современном турецком языке является противопоставление идеологизмов, имеющих одинаковые корни, но различные словообразовательные аффиксы. Так, в известном идеологизированном сочетании proletarya diktatoryası ʽдиктатура пролетариатаʼ в современном турецком языке слово diktatorya имеет окончание — ya, т. е. иное, чем в сочетаниях, где это слово употребляется в негативном значении: faşist diktatörlüğü (-lük) ʽфашистская диктатураʼ.

В составе идеологизированных словосочетаний особое место принадлежит фразеологизмам, которые служат для образной характеристики основного определяемого члена таких сочетаний. Это могут быть поговорки из турецкого фольклора, например: CHPʼnin şiddet ve anarşi karşısındaki kaypak tavrı, tavçana kaç, tazıya tut biçiminde özetlenebilecek politikası ʽСкользкая позиция НРП в отношении жестокости и анархии, которая может быть определена как политика «и вашим и нашим»ʼ; это могут быть фразеологизмы, имеющие международное употребление: «kemerleri sıkma» politikası ʽполитика «затягивания поясов»ʼ; burjuvazinin «böl ve yönet» taktiği ʽтактика буржуазии «разделяй и властвуй»ʼ; это, наконец, могут быть речения, подсказанные конкретной политической ситуацией: ver-kurtul politikası ʽполитика «дай — освобождайся»ʼ (имеется в виду политика турецкого правительства, согласно которой взамен отмены эмбарго на военные поставки были вновь открыты американские базы в Турции). Во фразеологических оборотах, как уже отмечалось выше, могут употребляться метафоры: NATO içinde bir aile kavgası ʽсемейный скандал в НАТОʼ, köylüyü оу deposu olarak görmek ʽрассматривать крестьянство как запас избирательных голосовʼ.

Деидеологизация, т. е. утрата идеологизированной лексикой своей соотнесенности с понятиями той или иной идеологической системы в турецком языке, как и во многих других языках, наиболее часто наблюдается в культовой, социальной и общественно-политической лексике, т. е. в таких категориях лексики, которые хотя и обладают наиболее высокой степенью идеологизации, однако на определенных этапах развития общественного сознания могут переосмысляться некоторыми социальными слоями носителей языка и употребляться в качестве идиоматической лексики, имеющей яркую эмоционально-экспрессивную окраску. В современном турецком языке многие из таких деидеологизированных слов не входят в состав лексики литературного языка, однако как просторечия широко употребляются в разговорном языке, и в частности в арго (см.: [Devellioglu, 1970]). Деидеологизация осуществляется путем образования метафор, метонимии и прочих средств переосмысления лексики. Примеры деидеологизации культовой лексики: Kabe («Кааба» — священное место мусульман) ʽпитейное заведение, кабакʼ; aptes aldırmak (< ʽсовершать ритуальное омовениеʼ) ʽмыть машинуʼ, peygamber (< ʽпророкʼ) ʽпьяныйʼ; общественно-политической лексики: az gelişmiş ülke (букв. ʽслаборазвитая странаʼ) ʽмаленький, щуплый человекʼ, natokafa (букв. ʽнатоголовыйʼ) ʽтупоголовыйʼ, marşal yardımı (букв. ʽпомощь по плану Маршаллаʼ) ʽженская косметикаʼ, makaryoslamak ʽвозражать, говорить противоположноеʼ (глагол образован от имени лидера киприотов архиепископа Макариоса).

Исследование идеологизированной лексики в турецком языке и в тюркских языках социалистических наций — азербайджанском и узбекском — показало следующее.

В настоящее время изучение процессов функционирования и развития стилистических и лексических систем в социолингвистическом плане невозможно без учета явлений идеологизации, поскольку только идеологическая дифференциация языка позволяет определить те процессы, связанные с развитием семантики и функциональной стилистики, которые происходят под непосредственным воздействием общественного сознания, таких его форм, как культура, наука и идеология.

Дальнейшего изучения требуют проблемы, связанные с процессами образования идеологизированной лексики, соотнесенность разных систем идеологизированной лексики друг с другом, а также с системами общественно-политической и прочей терминологии, взаимовлияние языка и идеологии и многие другие вопросы.

Предварительные наблюдения над идеологизированной лексикой в указанных тюркских языках позволяют отметить некоторые общие черты в образовании идеологизмов независимо от типологических особенностей конкретных языков. Определяющую роль играют те или иные идеологические направления, под влиянием которых формируются системы идеологизированной лексики.

Идеологический аспект использования языка в сфере массовой коммуникации

В изучении проблем массовой информации и пропаганды принято различать идеологический, технологический и семиотический аспекты (см.: [Волков, 1971]). Выделение же проблемы идеологического аспекта использования языка в сфере массовой коммуникации предполагает осмысление специального круга вопросов, среди которых наиболее важными являются:

1) вопросы языковой политики в сфере массовой коммуникации как особая идеологическая проблема,

2) роль языка в системе массовой коммуникации как средство социального контроля,

3) особенности языка политики.

Следует сразу оговориться, что последнее является наиболее изученным и широко представлено в специальной литературе (см.: [Прохоров, 1968; Ядов, 1961; Пронин, 1971; ТЗО, 1978; Muller, 1973; Стриженко, 1980]).

Говоря об идеологическом аспекте использования языка в сфере массовой коммуникации, мы условно различаем две стороны данной проблемы. Прежде всего это вопрос о том, как в языке, используемом в средствах массовой коммуникации, отражаются идеологические различия. В то же время не менее важным, на наш взгляд, оказывается вопрос о том, что происходит с самим языком в связи с тем, что он применяется в данной сфере.

Основные направления в области изучения проблем языковой политики связаны с разработкой общетеоретических вопросов роли сознательного вмешательства общества в развитие языковой жизни, а также с исследованием особенностей функционального и внутриструктурного развития языка в различных социальных условиях (см.: [Дешериев, 1970, 1977, 232–236; Степанов, 1976; Швейцер, 1977; Швейцер, Никольский, 1978; Белл, 1980; ALP, 1974; Haugen, 1966; Kloss, 1968, 69–85; Noss, 1967]). При этом наибольшее внимание уделяется вопросам языковой политики в сфере образования, в то время как проблемы языковой политики в сфере массовой коммуникации остаются без достаточного внимания.

Языковая политика как специальный термин включает в себя два понятия. С одной стороны — это одна из разновидностей политики вообще, что позволяет теоретически определить отношения между языковой политикой и другими видами общегосударственной деятельности: экономической, национальной, культурной, образовательной, коммуникационной[43]. С другой стороны, в понятие данного термина входят все те мероприятия, которые связаны с сознательным вмешательством в процессы языкового развития и возможности управления стихийными факторами, так или иначе обусловливающие модификации языковой структуры.

Эти два аспекта языковой политики наиболее четко выражены в дифференциации функционального и внутриструктурного развития языка в советской социолингвистике (см.: [Дешериев, 1977]), а также в различении так называемого планирования на уровне статуса языка (language status planning) и планирования на уровне структуры языка (language corpus planning) в зарубежной социолингвистике [Kloss, 1968].

Термины «языковая политика», «языковое планирование» и в определенном смысле «языковое развитие» нередко употребляются как синонимы. Особое значение приобретает понятие «языковое строительство», обозначающее в советской литературе те мероприятия, которые были осуществлены в период культурной революции в нашей стране и связаны с созданием письменности для ранее бесписьменных языков, совершенствованием графических систем старописьменных и древнеписьменных языков, формированием и развитием терминологии, становлением и дифференциацией письменных стилей в языках народов СССР в связи с расширением объема их социальных функций.

Развитие социальной лингвистики вызвано необходимостью рассмотрения практических вопросов языковой жизни современного общества, а также изучения проблем дву- и многоязычия как социального явления. В зарубежной социолингвистике отмечается тенденция к дифференцированному подходу к проблемам языковой политики в условиях функционирования старописьменных языков европейских стран и проблемам языкового инженирования [Alisjahbana, 1961; Sibayan, 1971; Hall, 1951] в условиях развивающихся стран. Если для первых более актуальными оказываются проблемы нормирования и функциональной дифференциации языка в связи с расширением сфер их применения, то для вторых на первое место выдвигаются проблемы выбора и функционирования языка официального, национального, создание письменности, становление терминологии, отражающей достижения современной науки, техники, культуры, развитие стилей письменной речи и др. (см.: [Neustupny, 1974, 44]).

Языковая политика, таким образом, понимается как

«концентрированное выражение идеологических и социальных (в широком смысле) принципов, определяющих политическое, теоретическое и практическое отношение той или иной идеологической системы и государства к функционированию, развитию и взаимодействию языков, к их роли в жизни народа (народов)» [Дешериев, 1977, 255].

В то же время данный термин несет в себе идею сознательного, целенаправленного воздействия на язык как на структурное целое в плане стандартизации, совершенствования произносительных, орфографических, грамматических и лексических норм литературного языка (см.: [Катагощина, 1974, 34–40; Исаев, 1979]), что находит свое отражение в определении языковой политики как

«совокупности мер, принимаемых государством, партией, классом, общественной группировкой для изменения или сохранения существующего функционального распределения языков или языковых подсистем, для введения новых или сохранения употребляющихся лингвистических норм» [Швейцер, Никольский, 1978, 117].

Данное определение подчеркивает факт возможного сознательного вмешательства в функциональное развитие языка, в то время как далеко не все в языковом развитии поддается планированию и прогнозированию.

Интерес к проблемам языковой политики и исследования в данной области на материалах языковых ситуаций различных стран получают особенно широкое распространение в настоящее время; однако в основном все эти работы имеют сугубо прагматическое направление. Теория языковой политики остается мало разработанной, хотя, помимо социолингвистики, можно назвать по меньшей мере два направления лингвистических исследований (пражская школа и японское языкознание), в рамках которых проблемы языковой политики так или иначе затрагиваются.

Совершенствование литературного языка с учетом относительной стабильности нормы и тенденции к функциональной дифференциации — так определялась основная задача лингвистов в рамках теории пражской школы, которая не потеряла своей актуальности и в теории языкового планирования. С этим было связано осуществление систематических и теоретических исследований вопросов языкового развития, в частности проблемы нормы и языкового употребления. Особое внимание получает проблема интеллектуализации языка, которая на уровне лексики проявляется в виде формирования и дифференциации терминологии; на уровне грамматики — в тенденции к устойчивым моделям словосочетаний, словообразований и в предпочтении синтаксических конструкций, характерных для письменной речи. Проблема совершенствования литературного языка в условиях функционирования старописьменных языков с развитой системой дифференцированных стилей письменной речи является одной из актуальных проблем языковой политики (см.: [Vachek, 1964; Havránek, 1964, 59–66; GPCL, 1974, 417–426]).

Вопросы языковой политики в японском языкознании обсуждаются в связи с проблемой национального языка и проблемой языкового существования. Само понятие «национальный язык» в лингвистике приобретает два самостоятельных значения: прежде всего национальный язык рассматривается как официальный язык государства, но в то же время он имеет более узкое толкование — как родной язык этнической труппы. Решение языковых проблем национального языка (в первом и во втором смыслах) остается весьма актуальным в современной теории языковой политики.

Теория языкового существования, пожалуй, наиболее близко подходит к рассмотрению проблем языковой политики в сфере массовой коммуникации как доминирующей сферы применения языка, наряду с другими сферами (см.: [Алпатов, 1983; Неверов, 1977]).

В теории социальной лингвистики различаются три типа языковой политики:

1) официальная языковая политика,

2) языковая политика в области образования, регламентирующая выбор и использование языка (языков) в качестве средства обучения и предмета изучения в школе, вузах;

3) прикладная языковая политика, связанная с решением конкретных вопросов применения языка (языков) в разных сферах общественной жизни данного государства (см.: [Noss, 1967]).

Все три типа языковой политики связаны с вопросами регулирования соотношения и объема использования языков в различных сферах. Вопросы языковой политики первого типа представляются наиболее глобальными, обусловливающими в значительной степени решение вопросов языковой политики второго и третьего типов. Второй тип языковой политики ориентирован на практическое решение вопросов обеспечения потребностей общества в специалистах различного профиля, владеющих теми или иными языками. В определенной степени решение вопросов языковой политики на этом уровне зависит от тех задач, которые формулируются языковой политикой третьего типа. Характерными особенностями языковой политики третьего типа оказываются ориентация на сугубо практические вопросы, учет потребностей форм общения как внутри страны, так и на международном уровне, бóльшая степень гибкости.

·

Языковая политика в сфере массовой коммуникации представляет собой сложный комплекс мероприятий, направленных на решение проблем, связанных с применением языка в данной сфере. Все стадии регулируемого процесса, от формулировки основных целей и задач коммуникационной политики до контроля над средствами и способами ее осуществления, а также изучение влияния самой системы массовой коммуникации на общество и язык так или иначе лежат в плоскости вопросов, связанных с языковой политикой: выбор языка (или языков) для применения в различных видах массовой коммуникации; тематический состав текстов массовой коммуникации, функционирующей на тех или иных языках; выбор и организация языковых средств в пределах отдельного сообщения, жанра, самого вида массовой коммуникации. Все эти вопросы представляют интерес не только в плане коммуникационной и языковой политики, не только с точки зрения собственно лингвистического и социолингвистического подхода, но и несомненно имеют определенное идеологическое значение.

Языковая политика в сфере массовой коммуникации может рассматриваться как проявление всех трех типов языковой политики; в частности, решение вопроса о выборе и объеме применения языка (языков) в сфере массовой коммуникации относится к первому типу; использование средств массовой коммуникации в учебных целях связано с реализацией второго типа; что касается третьего типа, то в этом смысле данная сфера оказывается недостаточно изученной. В то же время проблема распределения социальной информации, распространяемой через средства массовой коммуникации, остается одной из наиболее острых идеологических проблем, так как очень важно, ктó (страна, политическое кредо институционированного учреждения), на каком языке (языках), кáк и в расчете на какую аудиторию ведет пропаганду.

В условиях развития и совершенствования техники тиражирования и распространения социальной информации особое значение приобретает проблема выбора языка для применения в средствах массовой информации и пропаганды.

В настоящее время в мире насчитывается один миллиард радиоприемников, т. е. на каждые четыре человека в среднем приходится один радиоприемник (см.: [MVOW, 1980, 62]), что позволяет утверждать — с учетом неравномерности распределения радиоприемников по странам (так, страны третьего мира, составляющие две трети населения планеты, по данным 1974 г., имели в своем распоряжении только одну пятую всего числа радиоприемников (см.: [CCh, 1976–1978]) и по месту жительства (в городских районах количество приемников больше, чем в сельских), — что ни одно другое средство информации не имеет такого широкого охвата населения мира, как радио. С другой стороны, практически все страны мира имеют возможность готовить и транслировать радиопередачи, отражающие их политические взгляды, ценностные ориентации, образ жизни и модели культуры. Тематика радиопередач, языки вещания и ориентация этих передач на аудиторию различного типа являются своего рода выражением политических установок, определенным образом связанных с проблемами языковой политики [Трескова, 1983].

Выбор языков для иновещания — одна из проблем языковой политики в сфере массовой коммуникации. В связи с этим представляется интересным привести некоторые данные о языках иновещания наиболее крупных радиостанций мира. Так, на английском языке вещают 103 радиостанции, на французском — 71, на арабском — 67, на испанском — 59, на немецком — 51, на русском — 40, на португальском — 36, на индонезийском — 23, на китайском — 22, на турецком — 21, на румынском — 20, на итальянском — 19, на шведском — 13 (см.: [Wood, 1979]).

Радиостанции, ведущие передачи на нескольких языках, следует различать по ориентации на аудиторию, находящуюся внутри страны, и на аудиторию, проживающую за ее пределами. Иновещание, т. е. вещание на аудиторию за пределами страны, как правило, использует большее число языков. В этом смысле среди всех стран мира, работающих на нескольких языках, исключением является СССР, иновещание которого использует меньшее число языков, нежели вещание внутри страны. Так, внутри нашей страны вещание ведется на 98 языках народов СССР, тогда как иновещание — на 72 языках народов мира. Китай осуществляет иновещание на 43 языках, США применяет в радиовещании на другие страны 36 языков, Англия — 34, Египет — 32, Ватикан — 31, ФРГ — 29, Италия — 26 [Wood, 1979]. Число языков, применяемых для радиовещания внутри этих стран, значительно меньше. Многоязычие в сфере радиовещания обусловлено прежде всего стремлением использовать языки для идеологического воздействия на носителей разных языков. Однако сам факт их применения в этой сфере не остается безразличным для модификаций языка. Эти модификации обусловлены спецификой реализации (звучащая речь) и восприятия (аудирование) текста, что позволяет говорить о самостоятельном стиле радиопублицистики, отличающемся от газетно-публицистического стиля. Кроме того, возможно варьирование литературного языка, обусловленное ориентацией на различные типы аудитории (по признаку социально-демографических характеристик, по тематическим интересам, по месту проживания и др.).

Не менее важным с точки зрения идеологического аспекта оказывается вопрос о тематическом составе текстов средств массовой информации и пропаганды в разных социальных условиях. Анализ содержания рубрик, посвященных иностранным новостям, в газетах трех капиталистических, трех социалистических и трех развивающихся стран показал (см.: [Keller, Roel, 1979]), что первое место по количеству сообщений, широте тематики и охвату событий международной жизни занимают газеты социалистических стран и газеты Западной Европы, тогда как газеты развивающихся стран занимают по этим признакам второе и третье место. Американская пресса занимает последнее место по объему и отражению событий, происходящих вне страны [Там же, 106].

Импорт телепередач в США составляет от 2 до 5 %, что соответствует объему импорта телепродукции в Китае и Японии [Там же, 107]. Контент-анализ содержания телевизионных передач США за 1967–1976 гг. показал, что события, развертывающиеся в телепостановках, происходят в США (74,1 %) и только 17,3 % — за пределами страны, в остальных случаях действие развертывается в США и за их пределами. Герои этих передач в большинстве случаев американцы (76,8 %).

Фильмы США экспортируются в 80 стран мира и занимают более 50 % всего экранного времени киномира, тогда как в США ввозится около 200 фильмов, созданных на киностудиях других стран, и эти фильмы там не собирают большую аудиторию [Там же, 109]. Все эти данные вызывают тревогу у американских исследователей сферы массовой коммуникации, подчеркивающих, что такой односторонний поток информации лишает население США сведений о других странах и информации о культуре и быте других народов. Это в значительной степени снижает информативность самих видов массовой коммуникации и в определенном смысле влияет на формирование безразличия общественности к культурным традициям других стран, что в свою очередь снижает интерес к изучению иностранных языков. По данным 70-х годов, в США только 16 % студентов изучали в вузах иностранные языки. Среди них изучающие испанский язык составляют 46 %, французский и немецкий — 37 и русский — 32 % (см.: [Hayden, 1979]). Языки малых этнических групп, проживающих на территории США, как правило, в школах не изучаются, обучение на них практически не ведется.

Соответственно относительно малыми тиражами издаются газеты и журналы на языках этнических групп, проживающих компактно на территории США [Богина, 1973; Муратова, 1982]. В радиовещании, помимо испанского, передачи на котором составляют 2/3 всего неанглоязычного внутреннего вещания, применяются — в значительно меньшем объеме — польский, итальянский, немецкий, французский [Wood, 1979]. Необходимость телепередач на испанском языке в телевещании США связана с тем, что данная страна является четвертой (по числу испаноязычного населения) в мире.

Языковая политика внутри самих США ориентирована на пропаганду и распространение английского языка за пределами страны. Повышение статуса английского языка как мирового языка вне англоязычных стран обеспечивает его значение как государственного языка [Smith, 1966] в условиях сложной по этническому составу страны.

Выбор языков для использования в средствах массовой коммуникации, функционирующей в самой стране, обусловлен той стратегией, которая проводится по отношению к функциональному развитию языков.

На современном этапе развития системы массовой коммуникации английский язык сохраняет свое лидирующее положение в качестве языка распространения социальной информации с точки зрения вещания на этом языке и с точки зрения распространения языка[44].

Проблема функционирования английского языка в сфере массовой коммуникации в идеологическом аспекте тесно связана с решением вопросов языковой политики как в англоязычных странах, так и в развивающихся странах — бывших колониях Британии. Особое значение получает проблема отражения реальной действительности в языке политики. Изучение причин и последствий возникновения и развития многоязычия в средствах массовой информации и пропаганды в разных социальных условиях, с одной стороны, а с другой — роли языковой вариативности как социального явления также представляется актуальным в идеологическом аспекте использования языка в средствах массовой коммуникации.

Если исследование модификаций литературного английского языка в связи с его применением в сфере массовой коммуникации на материалах в основном периодической печати Британии и США связано с выявлением лексико-семантических особенностей «языка политики» различных политических изданий, то идеологический аспект языковых проблем в средствах массовой информации и пропаганды развивающихся стран отражает сложные отношения между тенденцией к повышению роли местных языков в этих странах и тенденцией к укреплению позиций английского языка (или его территориального варианта) в качестве официального языка. Наиболее популярными в специальной литературе становятся концепции «языковой лояльности» и «плюрализма», направленные на теоретическое осмысление языковых проблем в условиях роста национального самосознания этнически неоднородного населения США, обострения отношений между социально-этническими группами, проживающими на территории англоязычных стран, а также в значительной степени в связи с национально-освободительным движением в странах третьего мира [Fishman, 1968].

Проблема применения языка в сфере массовой коммуникации в условиях буржуазного общества прежде всего связана с проблемой роли языка как средства воздействия и инструмента социального контроля над формированием общественного мнения. Научное изучение проблем языка в данной сфере вызвано стремительным развитием самой системы массовой коммуникации и возрастанием значения тезиса о «всесильности» этой системы. Появление каждого нового вида массового воздействия и информации — периодической печати, радио, телевидения, кино — сопровождалось новым «бумом» в социологии, социальной психологии. Идеи, высказанные Ч. Кули [Cooly, 1924], Дж. Мидом [Mead, 1934], Ч. Огденом и И. Ричардсом [Ogden, Richards, 1923] в период становления радиовещания (20 — 30-е годы), пересматриваются вновь и находят свое отражение в работах 50-х годов, т. е. в период телевизионного бума (см.: [Katz, Lasarsfeld, 1955; Adorno et al., 1950; Brown, 1958; Klapper, 1960]).

Массовая коммуникация рассматривается как один из способов манипуляции страстями толпы. Не случаен тот факт, что проблемы массовой коммуникации долгое время оставались объектом социологических, философских и психологических исследований.

Изучение вопроса кодирования языка массовой коммуникации связано с выявлением возможного влияния на восприятие и оценки информации аудиторией, что предполагает не только анализ текстов массовой коммуникации, но и включение в исследование проявления особенностей языка на уровне прагматики [Колшанский, 1975, 140–142]. Анализ текстов массовой коммуникации под прагматическим углом зрения не может ограничиться только фактами лексического уровня, но и предполагает выявление закономерностей и условий использования синтаксических единиц в их отношении к коммуникантам, а именно к источнику (вид массовой коммуникации, издательство, редакция, автор и др.) и получателю (аудитории) (см.: [Стриженко, 1980, 175]).

Изучение выбора и организации языкового материала в текстах массовой коммуникации может быть инструментом вскрытия механизма кодирования и декодирования идеологической информации. В тех случаях, когда предметом сообщения являются политические события, нетрудно проследить и выявить, как отражаются политические убеждения издателя или автора в самом тексте. Труднее проследить особенности таких проявлений в текстах, посвященных событиям текущего дня. Между элементами языковой структуры и спецификой социального значения не могут существовать прямые и односторонние связи. Характер отношений между этими двумя развивающимися структурами довольно сложен. Попытки установить проявление возможных корреляций между языком (как отражающим определенную систему миропонимания), мышлением (как представлением о реальных событиях, сформированном в определенных социальных условиях) и самой объективной реальностью (осмысление которой предполагает участие как рациональных, так и эмоциональных, как объективных, так и субъективных факторов) представляются весьма смелыми и, как правило, остаются в пределах рассматривания частных случаев трансформационной грамматики или критики теории языковой относительности [Trew, 1979; Fowler at al., 1979].

Тенденция к упрощению грамматических конструкций, снижение уровня стилистической сложности текстов массовой коммуникации, ориентация на произношение «человека с улицы», наблюдаемые, например, в речи дикторов телевидения и общественных деятелей США, расцениваются исследователями как негативные явления, разрушающие нормы литературного языка и определенным образом влияющие на социальную стабильность буржуазного общества [Newman, 1974]. Такой подход позволяет рассматривать любое высказывание не просто как набор лингвистических элементов, сконструированных в соответствии или же с отклонением от принятых норм, но прежде всего как семиотическое целое, отражающее некое социально-политическое, культурно-экономическое, ситуативно-психологическое единство в контексте, известном только посвященным.

Манипулирование языковыми средствами проявляется в тех словообразовательных и словосочетательных моделях, которые наблюдаются в текстах массовой коммуникации и появление которых в значительной степени объясняется:

1) общей ориентацией самих средств массовой коммуникации на интеграцию общества или же на сохранение социальной неоднородности,

2) особенностями аудитории, на которую рассчитано действие системы массовой коммуникации,

3) стремлением автора усилить или нейтрализовать идеологическое содержание самого текста.

Предупреждая, что пока нельзя сказать точно, какие именно конструкции синтаксиса могут быть релевантными с точки зрения содержания сообщения и его восприятия, а также насколько универсальными могут быть обнаруженные в одном языке отношения между смысловым и синтаксическим уровнями для других языков, тем не менее исследователи пытаются выявить некоторые аспекты специфики изучения текста с точки зрения его формального выражения. К таким аспектам, по их мнению, относятся:

1) события, действия и состояния, объединенные под условным названием «грамматика переходности»;

2) отношения между говорящими — «грамматика модальности» (в частности, сюда относятся вопросы, связанные с употреблением личных местоимений в тексте);

3) выбор и организация лексики, а также ее лингвистическая согласованность — «грамматика классификации» и

4) «трансформационная грамматика» — модификация языкового материала в тексте, основными видами которого и являются процессы нейтрализации действия субъектов и номинализация.

Построение любого высказывания рассматривается как способ отношения говорящего к содержанию самого сообщения. Связь, обусловленность событий, важность их и оценка так или иначе отражаются в структуре сообщения [Fowler et al., 1979].

Пока невозможно оценить эффективность воздействия языка массовой коммуникации на общественное сознание, мнение общества или индивида, а также не представляется возможным проследить особенности самого механизма формирования или деформирования последнего и выявить место и роль самих средств языка в данном процессе, однако совершенно очевидными для исследователей современного английского языка делаются явления «деформирования» литературного английского языка в связи с его применением в системе массовой коммуникации, в особенности в рекламных изданиях и комиксах [Швейцер, 1983; Halliday, 1976].

Вариативность английского языка в связи с его применением в сфере массовой коммуникации в Британии, США, Австралии, Индии представляет собой особую проблему, которую мы здесь не рассматриваем.

Как проявление структуры языка языковая вариативность остается одной из особенностей развития языка, отражением тех коммуникативных целей, которые язык как средство общения выполняет в обществе. Однако языковая вариативность понимается в свою очередь как часть и следствие социальных отношений, обусловленных общественной практикой, территориальной и социальной дифференциацией общества. Представители различных социальных групп, классов и социальных институтов, члены различных языковых коллективов являются носителями тех или иных речевых особенностей, которые рассматриваются как проявления языковой вариативности в условиях существования единого литературного языка.

Варианты языка, представленные в текстах газет, радио- и телепередач, не просто стилистическая рефлексия социальных различий, но и отражение имплицитных представлений о социальной реальности. В условиях дифференцированного общества доминирующим языковым вариантом оказывается тот языковой узус, которым пользуется правящий класс, и который представлен обычно в виде литературного нормированного варианта (в сравнении с ним все остальные языковые варианты считаются диалектными и, следовательно, непрестижными). В этом смысле проблемы, связанные с языковой политикой в сфере массовой коммуникации, являющейся одной из главных сфер применения языка в условиях современного общества, приобретают особое значение как в плане распространения нормированного варианта языка, так и в плане решения вопроса о соотношении стандартизированной и диалектной форм речи.

Всеобщее обучение, повышение уровня образования населения ориентированы на унификацию социальных вариантов во всех регионах распространения данного языка. В связи с развитием устных средств массовой коммуникации проблема нормативности устной речи приобретает особое значение.

Появление и расширение системы устных видов массовой коммуникации обусловили тот факт, что стандартная речь стала чаще звучать для всего населения. Хотя в самих радио- и телепередачах отмечается своеобразная стилистическая и орфоэпическая дифференциация по типу передач и по тематике, а также по признаку дикторских / недикторских передач, однако именно благодаря радио, кино и телевидению поднялся статус устной речи и возросла ориентация на стандартное произношение. Более нормированной оказывается речь дикторов в передачах новостей и официальных сообщений. Тематические передачи, спортивный комментарий, как правило, представлены более разнообразным диапазоном речевых норм. Использование диалектной речи в радиопьесах, телеспектаклях и кино является своеобразным стилистическим приемом характеристики героев и в значительной мере отражает сложившиеся в обществе стереотипы отношения к представителям различных социальных групп. Более того, все это позволяет познакомить аудиторию с различными формами существования языка.

Так как вся деятельность системы массовой коммуникации ориентируется на литературную норму, одной из задач языковой политики в сфере массовой коммуникации является распространение литературного произношения и норм языка. Эту же функцию выполняют организованные при радио службы лингвистической информации, которые дают справки о правильности употребления тех или иных слов, выражений, а также сообщают этимологии отдельных лексических единиц. Интересны в этом смысле организуемые конкурсы, позволяющие определить внимание слушателей и уровень культуры речи аудитории [Tauli, 1974].

Нормализаторская по идее функция устных видов массовой коммуникации реально осуществима только в тех условиях, когда соответствующие установки пропагандируются и в других сферах применения языка, в особенности в сфере обучения и образования. В то же время стали нередкими, особенно в зарубежном языкознании, высказывания о равноправии всех форм существования языка. Признание лингвистической адекватности диалектов одного языка нередко принимает вид борьбы против социального неравенства носителей диалектов в условиях буржуазного общества. Социальное дифференцирование диалектов, среди которых литературный вариант обладает явными преимуществами с точки зрения функционирования, рассматривается как проявление идеологической установки на преимущественное положение данного варианта языка и соответственно преимущественное положение носителей этого варианта в обществе (см.: [DSHIS, 1979; Trudgil, 1979]).

Употребление же литературной речи в средствах массовой коммуникации без соответствующей подготовки к ее восприятию и усвоению в школах, в семье не может само по себе способствовать массовому овладению стандартной речью носителями диалектов [Lloyd-James, 1929–1939].

Демократизация языка в виде концепции равноправия всех видов употребления языка заключает в себе две опасности, одна из которых явная, а другая скрытая или сознательно не замечаемая английскими социолингвистами.

К очевидной опасности относится тенденция отклонений, нарушений нормы стандартного языка. Это выражается не только в проникновении диалектизмов, жаргонизмов, элементов разговорной речи в письменные тексты массовой коммуникации и в расширении диапазона диалектов, звучащих в устных видах массовой коммуникации в самой Британии (см.: [Trudgill, 1979]), но и в особой системе языковых модификаций, которую весьма трудно охарактеризовать одним понятием, поскольку причины этих модификаций имеют весьма сложный и нерегулярный характер. Наиболее типичными проявлениями негативных, с точки зрения нормализаторов языка, являются:

1) усложнение способов выражения,

2) предпочтение длинных слов коротким,

3) появление различного рода эвфемизмов, метафор,

4) использование лексики, принадлежащей тематически и функционально к другим сферам общественной жизни, например, технике, науке, экономике и др.

Так, например, вм. now ʽсейчасʼ употребляется в языке массовой коммуникации at this point of time ʽв данный момент времениʼ, at the present time ʽв настоящее времяʼ, вм. many — numerous, вм. ease — facilitate, вм. to do — to implement и др. Значение одного слова нередко передается при помощи отдельного лексически оформленного выражения, например with possible exception of вм. except, содержащего значимое слово или не содержащего его, например totally lacked the ability to вм. couldnʼt.

Отмечается значительное проникновение технической лексики в разговорный язык: из теории информации, например, input ʽввод информации в память компьютераʼ, printout ʽответ компьютера в печатном видеʼ, feedback ʽобратная связьʼ, которые в разговорном языке и языке массовой коммуникации используются в значении ʽвопрос, заявка, ответʼ.

Метафоричность языка массовой коммуникации, тенденция к эвфемизмам проявляется не только в текстах политического содержания, где появляются лексические элементы типа escalate, stonewall, где a depressed socioeconomic area означает slum ʽтрущобыʼ, но и в спортивных сообщениях, где синонимами для scoring a goal ʽзабить голʼ являются ramming the ball home ʽтаранить мяч домойʼ, hammering ʽвколотитьʼ, tucking ʽзаложитьʼ, slatting ʽвхлопатьʼ (the ball in) (мяч)ʼ.

Все эти модификации английского литературного языка, связанные с применением его в средствах массовой информации, рассчитанной на вкусы определенной аудитории, не выходят за пределы вопроса о нормировании различных видов письменной и устной литературной речи. Большинство из них могут быть случайными, эпизодическими употреблениями, впоследствии исчезающими, тогда как определенная часть таких модификаций связана с активизацией тех или иных языковых процессов, проявляющихся в большей степени в массовой коммуникации, как наиболее подвижной сфере применения языка.

Вторая опасность, скрытая в попытке уравнять все варианты языка в теории социолингвистики, имеет не столько лингвистическую, сколько идеологическую подоплеку. Проникновение отдельных диалектных элементов в разные сферы употребления литературного языка, в том числе и в сферу массовой коммуникации, не означает, что в пределах данных сфер начинает доминировать диалект. Напротив, эти явления могут рассматриваться как обогащение литературного языка, который вряд ли уступит свое место диалекту, основные социальные функции которого ограничены бытовым общением в узких региональных или социальных границах. Либерализм в решении вопроса о равноправии всех вариантов языка может обернуться жесткой языковой и культурной политикой, узаконивающей социальное неравенство в условиях капиталистического общества, где ярко выражена тенденция разделения элитарной и массовой культуры.

Развитие системы стран третьего мира особенно остро обнажило вопросы национальной и языковой политики. Уже в конце 60-х годов внимание американских социологов было направлено на изучение образа жизни, культуры этнических меньшинств, проживающих на территории США. Причиной такого внимания явились не столько научный интерес к этническим и языковым проблемам этнических групп в США, сколько вполне конкретные прагматические цели. Одной из них было стремление выявить особенности формирования общественного мнения среди данной части населения, составляющей то «молчаливое большинство», поведение которого не всегда удается прогнозировать в период выборной кампании. Результатом такого изучения явились публикации, посвященные проблемам функционирования массовой коммуникации в условиях сложной по этническому составу аудитории, описанию структуры и характера отношений в пределах различных этнических групп и между этими группами [Olsen, 1970, 682–697; Keech, 1968; Fishman, 1968; BI, 1975]. Основной формой манифестации социального антагонизма со стороны «небелого» населения Америки является отчуждение последнего от всей системы общественной и политической жизни страны.

Возрастание значения тезиса о всемогущественности средств массовой коммуникации в формировании общественного мнения и контролирования социальных отношений вызвало огромный интерес американских исследователей к проблемам массовой коммуникации в странах третьего мира, где в довольно короткие сроки происходят грандиозные преобразования в социальной жизни. По инициативе ЮНЕСКО в этих странах проводятся широкие социологические исследования, направленные на выявление роли средств массовой коммуникации в области социально-культурного развития, просвещения, образования населения, а также в области межнациональных и международных контактов [LUSCh, 1971; CCh, 1976–1978].

Оптимистические предположения о значительных изменениях в социальной и культурной жизни стран третьего мира, высказанные на конференции, собранной центром «Ист — Вест» в Гонолулу в 1964 г. в связи с развитием средств массовой коммуникации в этих странах, не подтвердились на следующей конференции, собранной этим же центром через десять лет, в 1974 г. В значительной мере это объясняется недостаточным обеспечением этих стран средствами массовой коммуникации. Так, страны третьего мира, составляющие 2/3 всего населения планеты, имеют в своем распоряжении только 1/5 всего числа радиоприемников, 1/5 всего числа периодической печати, 1/10 всех телевизионных приемников, существующих на современном этапе развития системы массовой коммуникации во всем мире (см.: [CCh, 1976–1978]).

Основное внимание докладов второй конференции по проблемам массовой коммуникации в странах третьего мира тем не менее было направлено не на анализ социальных и экономических причин, тормозящих развитие средств массовой коммуникации в этих странах, не на вопросы общих тенденций языковой и культурной политики в этих странах, препятствующих применению родных языков местного населения в средствах массовой коммуникации, а на обсуждение теоретических вопросов о функциях языка, на осмысление понятия «коммуникация». В частности, коммуникация рассматривается как процесс, в котором все знаки и символы оказывают влияние на отношения, оценки, суждения и действия участников акта общения. Три основные функции языка: денотативная, экспрессивная и коммуникативная, условно рассматриваемые дифференцированно, присутствуют и реализуются одновременно в самом процессе общения в любом высказывании. Невербальные знаки также несут в себе лингвистическое значение [CCh, 1976–1978].

·

Применение местных языков в сфере массовой коммуникации оказывает влияние на процессы распространения норм письменной и устной речи, стандартизацию и кодификацию этих языков, интерес к изучению которых отмечается и среди исследователей языков народов третьего мира (см.: [Ray, 1963; Andrzejewski, 1971; CTL, 1963]). Однако в основном внимание ученых направлено на расширение социальных функций английского языка в системе массовой коммуникации стран третьего мира.

В этом смысле весьма показательным является своеобразное приспособление методов и методических приемов семантического анализа для изучения проблем двуязычия, в частности разработка методов выявления семантических различий у билингвов в речи на втором, английском языке.

Если до 60-х годов методические приемы моделирования ассоциативных высказываний применялись для изучения особенностей восприятия речевых высказываний среди лиц, принадлежащих к одной культуре и владеющих одним языком[45], то после 60-х годов соответствующая методика стала разрабатываться для изучения межъязыковых и межкультурных контактов. Возникает необходимость в осмыслении и определении понятия двуязычия в связи с различными нормами социального поведения, свойственными представителям разных этнических групп.

В американской семантике изучение и описание ассоциативных представлений, возникающих у представителей различных этнических групп на одни и те же слова-стимулы, ведется на материале английского языка, являющегося вторым для опрашиваемых. Функциональная зависимость в употреблении значения слова-стимула во втором языке определяется независимо от перевода его на родной язык.

Высказывается предположение, что источниками (причинами) вариативности ассоциативных высказываний могут выступать как сами субъекты, так и шкалы оценок и их концептуальность, представленные неадекватно в обоих компонентах двуязычия. Хотя бы один из этих трех источников вариативности должен совпадать (см.: [Osgood, 1976–1978]).

Само исследование предполагает два этапа: на первом этапе список из 100 лексических единиц (существительных) был предложен как стимулы для соответствующего числа прилагательных при опросе 100 мальчиков разной национальности, владеющих английским языком в качестве второго. Второй этап предполагает сбор данных о концептуализации и выявление причин вариативности ассоциативных представлений на одни и те же слова-стимулы. Наиболее сложной оказывается вариативность, обусловленная расхождениями концепций. В связи с этим повышается внимание к роли концептуализации в овладении вторым языком.

Проблема концептуализации рассматривается также в связи с вопросом об объективности оценок самих исследователей. Выдвигается предположение, что выводы исследователей нередко субъективны и строятся на опыте собственной культуры и степени владения родным языком [Там же].

При изучении семантических расхождений у билингвов, проявляющихся в виде неадекватности ассоциативных определений одного и того же слова-стимула из второго языка, необходимо учитывать не только влияние родного языка, но и влияние специфики национальных, этнических культур, особенностей условий социализации опрашиваемых, а главное — соотношение сфер употребления родного и второго языков опрашиваемыми. Не менее важным при этом остается, на наш взгляд, вопрос о роли системы массовой коммуникации (функционирующей только на родном, только на втором или на обоих компонентах двуязычия) и степени включенности опрашиваемых в действие различных видов массовой коммуникации. Такой подход позволяет рассматривать данную сферу применения языка наряду с другими факторами социализации, способствующими усвоению языковых норм и особенностей речевого поведения в разных коммуникативных ситуациях.

При изучении лингвистических особенностей текстов массовой коммуникации, как правило, основное внимание исследователей обращено на лексико-семантический уровень. Это объясняется прежде всего тем, что именно на этом уровне языка наиболее рельефно проявляется смысловое, содержательное отражение как самого текста, так и политического кредо автора или издателя. Однако не следует забывать о том, что смысловое представление как особый способ лингвистического описания включает в себя два уровня: концептуальный и синтаксический. При этом «синтаксический» уровень понимается не только как способ организации фразовых и сверхфразовых единств, но как процесс выражения мысли. Не только выбор лексических единиц, но и способ их организации в тексте, видимо, следует рассматривать как значимые, отнюдь не нейтральные по отношению к содержанию лингвистические переменные.

Формальный подход к проблемам синтаксиса и морфологии без учета содержательной стороны высказывания предполагает типологическое разграничение конструкций словообразовательных, словосочетательных моделей. Сопоставление употребления этих моделей в различных видах письменной и устной речи, анализ частотности той или иной конструкции в разных функциональных стадиях не только позволяют выявить стилистические особенности последних, но в определенном смысле вскрывают сущность синтаксического значения.

Связь между формой высказывания и его содержанием — особая проблема, рассмотрение которой в прагматическом аспекте представляет значительный интерес.

Периодическая печать 50 — 60-х годов характеризуется тенденцией к применению разговорных конструкций, упрощению грамматики, некоторому принижению стилистического уровня. В значительной степени данная тенденция связана с появлением и активизацией устных видов массовой коммуникации, радио и, в частности, телевещания. Однако эта тенденция может быть проявлением общих процессов активизации отдельных лингвистических процессов в языке.

Предпочтение простых грамматических и синтаксических конструкций, незавершенность предложения, частотность синтаксических конструкций с глагольной формой в действительном залоге, дефразеологизация, инверсия, аллитерация, рифмование, усечение или замена одного компонента фразеологизма другим, изменение синтаксической конструкции и др. — таков далеко не полный список сознательно используемых способов языкового выражения содержания, позволяющих придать ему особую коннотацию.

Именно журналисты, по мнению исследователей английского языка [Newman, 1974], способствовали появлению и распространению некоторых инноваций морфологического характера, например переходу одной части речи в другую: субстанвированность прилагательных greats, notables — и обратный процесс, т. е. переход существительных в прилагательные: top officials, healthreasons etc.

Другим интересным явлением, отмечаемым в текстах массовой коммуникации, является тенденция к замене одного слова конструкцией, например вм. because — for the reason that, вм. for — for the purpose of, вм. he couldnʼt — he totally lacked the ability. Сюда же относится предпочтение длинных слов numerous, facilitate, remainder, implement, attempt, sufficient вместо соответственно many, ease, rest, do, try, enough. Данная тенденция объясняется стремлением повысить стилистический уровень, приблизить его к научным или деловым текстам. Псевдонаучная терминология используется в качестве эвфемизмов для социальных проблем, например unemployment ʽбезработицаʼ превращается в an adverse social consequence ʽнеблагоприятные социальные последствияʼ, руководители и члены правительства называются builders of new options for humanity. Характерно, что эвфемизация также идет по линии усложнения конструкции.

Одним из способов нейтрализации отношений между субъектом и объектом действия с целью определенного стилистического эффекта является тенденция использования пассивных конструкций. Так, например, в выражениях rioting blacks are shot dead и students not normally admitted действующее лицо отсутствует в плане языкового выражения, что отражает неопределенность характера отношений между субъектом и объектом действия.

·

Таким образом, идеологический аспект использования языка в средствах массовой коммуникации включает в себя не только проблемы языковой и коммуникационной политики (выбор языка, языков, тематический состав текстов массовой коммуникации, ориентация на определенные типы аудитории), не только проблему «языка политики» как самостоятельного концептуально и ситуативно обусловленного способа отражения идеологического содержания, но и те вопросы, которые связаны с социолингвистическими особенностями языка массовой коммуникации. Эти особенности проявляются в текстах периодической печати, радио и телевещания и могут быть рассмотрены:

— с точки зрения стилистической дифференциации языка как отражения социальной дифференциации носителей языка; в связи с этим проблема соотношения стандартной и диалектной речи получает новое идеологическое осмысление;

— с точки зрения выбора и организации языкового материала в текстах, отражающих идеологическое содержание и используемых в качестве средства идеологического воздействия на аудиторию. Здесь на первый ряд выдвигаются проблемы кодирования и декодирования идеологического содержания и социальной информации в текстах массовой коммуникации;

— с точки зрения нормирования языка и речи, когда особое значение приобретает вопрос о роли самих средств массовой коммуникации в распространении тех или иных активных процессов словообразования и словосочетания, отдельных моделей синтаксических конструкций, процессов нейтрализации на разных уровнях языка и особенностей стилистического смешения в разных социолингвистических условиях.

ГЛАВА 3

СОВЕТСКИЙ ОПЫТ ЯЗЫКОВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА И КРИТИКА НЕМАРКСИСТСКИХ КОНЦЕПЦИЙ

Из опыта совершенствования письменностей литературных языков Советского Союза

В постановлении ЦК КПСС «О 60-й годовщине образования Союза Советских Социалистических Республик» подчеркивается:

«История не знает государства, которое в кратчайшие сроки сделало бы так много для всестороннего развития наций и народностей, как СССР — социалистическое Отечество всех наших народов… Советская многонациональная литература издается на десятках языков народов СССР, многие из которых до Октября не имели письменности»[46].

Благодаря неустанной заботе Коммунистической партии Советского Союза и Советского правительства о подъеме и развитии национальных культур народов СССР многие из языков народов СССР, выполнявшие раньше функции разговорного языка и языка фольклора, теперь стали языками обучения в средней и высшей школе, языками газет и журналов, радио и телевидения, науки и техники. Одним из основных условий такого широкого развития национальных литературных языков в советскую эпоху явилось правильное решение вопросов письменности: алфавита, орфографии и терминологии этих языков.

«В советском обществе вследствие гигантского роста письменного общения, при непрерывно повышающейся культуре народных масс роль правописания стала особенно важной» [Виноградов, 1964, 14].

В годы Советской власти проведена большая работа по созданию и совершенствованию письменностей национальных языков народов СССР. Эта работа продолжается и в наши дни.

Наша многонациональная страна достигла громадных успехов в неуклонном осуществлении ленинской национальной политики, подлинной демократии, полного равноправия свободно развивающихся наций, народностей, их культур и языков. К числу величайших достижений Страны Советов относится создание письменностей для 50 ранее бесписьменных языков, повышение роли родных языков в подъеме общеобразовательного и культурного уровня их носителей, издание многочисленных и разнообразных учебников и словарей. Никогда в истории развития литературных языков народов мира не проводилась научно-организационная и научно-исследовательская работа по созданию и усовершенствованию алфавитов и орфографий в таких широких масштабах, в каких она была осуществлена в нашей стране.

Национальные языки многочисленных народов СССР за короткий исторический срок прошли в своем развитии путь, для преодоления которого языкам многих народов развитых стран мира потребовалось не одно столетие. Это является результатом постоянной заботы Коммунистической партии и Советского государства о всемерном развитии малых народов, о выравнивании уровня культуры и экономики всех национальностей Советского Союза.

Новым проявлением ленинской национальной политики КПСС и Советского правительства явилось постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему экономическому и социальному развитию районов проживания народностей Севера»[47], в котором большое внимание уделено вопросам развития языков и письменностей малых народов Севера. В этом постановлении рекомендовано Академии наук СССР продолжить лингвистические и социологические исследования по проблемам развития письменности на языках народностей Севера. Различным министерствам, издательствам и другим ведомствам поручено обеспечить разработку и выпуск учебных программ, учебных пособий, словарей и т. д. Данное постановление еще раз наглядно демонстрирует исключительное внимание и заботу КПСС и Советского государства о всех национальностях нашей страны, об их дальнейшем расцвете.

Проблема наиболее совершенной системы письменной фиксации речи, поставленная перед человечеством тысячелетия тому назад, не только не утратила своей актуальности в наши дни, но и ставит перед языковедами новые задачи. Она тесно связана с вопросом дальнейшего подъема культуры народов.

Совершенствование письма по своему значению является частью более общей социальной проблемы; оно тесно связано с задачами оптимального использования имеющихся средств и методов при подготовке кадров для развивающейся все более ускоренными темпами экономики и культуры. Разработка и решение этой проблемы зависят от лингвистов, а процесс обучения правилам уже разработанного и принятого для всеобщего пользования письма — педагогическая (психологическая) и методическая проблема.

Развитие общественных функций литературных языков СССР также тесно связано с дальнейшим развитием правописания. В Советском Союзе всегда уделялось большое внимание национальным письменностям [Дешериев, 1958]. Разработка и совершенствование письменностей для большинства литературных языков народов СССР прошли в своем осуществлении три основных этапа, каждый из которых имел свои особенности как в организации работы, так и в разрешении основных трудностей в области графики.

Первый этап — совершенствование существующего у народа письма — охватил лишь те языки, которые имели письменные традиции. Второй этап можно было бы охарактеризовать как латинизацию письменности. В этот период наряду с отходом от сложных письменностей (главным образом арабской) и переходом на латинскую графическую основу были впервые созданы письменности для многих ранее бесписьменных языков. Третий этап — переход большинства языков народов СССР на русскую графическую основу. На всех этапах большое внимание уделялось совершенствованию письменностей наряду с созданием новых систем национальных письменностей.

Совершенствование алфавитов народов СССР является одной из важных задач прикладной социальной лингвистики. Решение этой задачи требует активного участия широкого круга лингвистов. Совершенствование алфавитов требует большой осторожности, не допускающей коренной его ломки. Радикальные изменения существующих алфавитов, например создание для всех языков народов СССР «идеального» алфавита, не похожего ни на один из современных, потребовало бы колоссальных средств для переиздания всего культурного наследства и для переобучения всех новому письму. Вводить же существенные изменения в алфавиты и орфографии уже сформировавшихся литературных языков с древней письменной традицией можно только после тщательной разработки проблемы совершенствования и унификации письменностей.

В Советском Союзе существуют две группы алфавитов:

1) алфавиты, основанные на славянско-русской графике;

2) алфавиты, основанные на другой графике (латинской, грузинской, армянской и других древних национальных графиках).

Наиболее распространенной является первая группа — 60 из 66 письменных языков коренных национальностей пользуются славяно-русской графикой.

Каждый из современных алфавитов языков народов СССР, разработанный на базе славяно-русской графики, должен удовлетворять как минимум следующим основным требованиям:

1) полностью отражать специфику фонетического строя родного языка, обеспечивать легкое и быстрое усвоение грамоты на родном языке. Специфические фонемы каждого языка должны обозначаться знаками, отличными от букв русского алфавита;

2) быть унифицированным с алфавитами родственных языков (с учетом общности их фонематического строя). Это делает возможным чтение литературы на родственных языках, что особенно важно не только в наши дни, но и в будущем — в период сближения национальностей и их культур;

3) максимально способствовать быстрому и легкому усвоению представителями данной национальности русского языка — языка межнационального общения с постоянно расширяющейся сферой применения.

Кроме требований к каждому конкретному алфавиту, существует и общее требование ко всем алфавитам: максимальная унификация при обозначении характера фонем с учетом специфики всех языков, что позволит избежать лишних дополнительных знаков во всех алфавитах языков СССР, основой для которых является славяно-русская графическая система.

Опыт подтвердил, что славяно-русская графика более адекватно выражает фонетическую систему национальных языков, чем предшествовавшие ей графические основы, она также удовлетворительно обслуживает младописьменные языки, впервые получившие письмо в советскую эпоху.

·

Использование большинством народов СССР алфавитов на основе славяно-русской графики является в определенной степени фактором, унифицирующим алфавиты народов СССР. Это очень важное условие достижения братского сближения народов Советского Союза, сближения их культур. Переход на русскую графическую основу, совершенный в 1936–1941 гг., явился этапом в унификации разносистемных алфавитов народов СССР. Правда, на этом этапе отсутствовала координация работ создателей алфавитов в различных национальных республиках и областях. Теперь предстоит максимально сблизить алфавиты, чтобы сделать чтение литературы доступным для носителей родственных языков, унифицировать пишущие и наборные машины и т. д.

Прошло 40 лет с того времени, когда большинство народов СССР добровольно приняло для своих родных языков русскую графическую основу письма. Этот период представляет собой новейший и самый плодотворный этап в развитии литературных языков народов СССР. Многие алфавиты и орфографии вполне устоялись и отвечают задачам овладения грамотой и литературным языком.

Наряду с неоспоримыми достижениями при создании письменности для ряда языков народов СССР были допущены некоторые существенные недостатки, связанные главным образом со спешкой при разработке алфавитов или переходе на новую систему письма, с отсутствием квалифицированных кадров, недостаточной изученностью фонологической системы языков в ранний период и т. п. Этим объясняется постоянное внимание ученых к совершенствованию письменностей языков народов СССР.

Проблемы дальнейшего совершенствования письменности различны для разных языков. В письменных системах младописьменных языков их оказалось особенно много.

Заметно отставание разработки проблем совершенствования ряда письменностей от современных достижений лингвистики, о чем свидетельствуют проводимые работы и предложения по усовершенствованию письменностей некоторых тюркских, иберийско-кавказских, финно-угорских, монгольских языков. Для многих алфавитов и орфографий усовершенствование письменностей заключается в уточнении отдельных моментов, правил и т. д. Это относится и к старописьменным языкам.

Сопоставительное изучение алфавитов народов СССР показывает, что большинство букв (около 30) уже унифицировано. В дальнейшем должно быть в основном унифицировано употребление дополнительных букв и знаков для передачи специфических фонем, при этом необходимо учитывать возможности использования специфических знаков, применяемых в языках народов СССР, базирующихся на славяно-русской графике. Многие из этих особых знаков могут быть высвобождены и использованы для других алфавитов; таким образом, унификация практически не приведет к существенной ломке алфавитов. Из существующих способов передачи специфических фонем национального языка предпочтение следует отдавать таким способам, как снабжение буквы слитными диакритическими знаками, переворачивание букв.

В настоящее время можно с уверенностью сказать, что в результате работ, проведенных советскими языковедами, фонемный состав всех литературных языков народов СССР определен. Это значительно облегчает задачу унификации алфавитов, предоставляет возможность отказаться от фонетической транскрипции, еще встречающейся в алфавитах некоторых языков. На современном этапе унификации главным должен быть фонематический принцип.

Особенно остро стоит вопрос об унификации алфавитов тюркских литературных языков, которые очень близки между собой, что позволяет их носителям (за небольшим исключением) понимать друг друга при устном общении. Письменное же общение затруднено отсутствием строгой унификации алфавитов.

В наше время достоинство алфавита нельзя определять исходя только из нужд обучения письму. Сейчас любой человек читает несравненно больше, чем пишет. Алфавит должен служить орудием разностороннего овладения культурой и удовлетворять также требованиям печати, сложной полиграфической техники, поэтому унификацию алфавитов целесообразно вести сначала во всесоюзном масштабе, а затем уже в рамках родственных языков. Это обещает большой экономический эффект, так как отливка шрифтов будет производиться массовым тиражом, что значительно удешевит их производство и улучшит качество — следовательно, улучшится и качество печатных изданий.

Прежде чем приступить к унификации, следует выяснить возможности сокращения количества букв для каждого конкретного языка с учетом того, что часть функций тех или иных знаков для согласных можно передать знаками для гласных (этот вопрос тесно связан с разработкой орфографических правил).

Унификация алфавитов языков с более сложной фонетической структурой вызывает необходимость провести типологическое исследование фонетики языков народов СССР, которое позволило бы выделить в отдельные группы:

1) общие для всех языков звуки-фонемы, для которых будут приняты единые знаки (буквы) во всех алфавитах; их можно было бы называть межгрупповыми;

2) звуки-фонемы, имеющиеся лишь в одной группе родственных языков (в некоторых других группах родственных языков их можно называть межъязыковыми, или внутригрупповыми), для которых во всех языках также будут приняты единые знаки;

3) специфичные только для отдельных языков звуки-фонемы, которые будут обозначаться особыми знаками-буквами.

При установлении таких групп звуков-фонем в письменно-литературных языках народов СССР унификация буквенных знаков для их передачи не представит большой трудности.

В процессе дальнейшего совершенствования алфавитов необходимо ликвидировать имеющиеся в них недостатки:

1) устранить главный недостаток алфавитов народов СССР, пользующихся славяно-русской графической основой, — различное обозначение одинаковых (или близких) звуков-фонем. Отсутствие унификации в их обозначении в родственных языках единой буквой-знаком так же, как и различия в алфавитных системах, препятствует взаимному использованию достижений народов, говорящих на родственных языках, в области культуры, науки, так как чтение литературы на близкородственных языках затруднено неодинаковым изображением на письме аналогичных звуков-фонем. Это служит определенным препятствием в процессе сближения нации и национальных культур (см. подробнее: [Мусаев, 1965, 55 и сл.; ОССА, 1982]);

2) ликвидировать обозначение одной буквой или одним знаком разных звуков-фонем;

3) обозначать каждый звук-фонему одной буквой вместо двухбуквенных и многобуквенных знаков;

4) изъять из алфавитов знаки, без которых вполне можно обойтись, передав их функции другим знакам;

5) упорядочить использование специфических букв русского алфавита, избегая двух крайностей — полного исключения их из состава национального алфавита или включения их в алфавит без особой надобности. При окончательном решении вопроса о введении этих букв следует учитывать влияние таких факторов, как изучение русского языка в национальных школах, процесс обогащения языков научно-техническими и общественно-политическими терминами, заимствованными из русского языка, все более частое употребление в языке русских собственных имен и т. д.;

6) всесторонне обосновать включение в алфавиты знаков из других алфавитных систем;

7) стараться избавиться от многочисленных надбуквенных несвязанных диакритических знаков, создающих технические неудобства в письме и особенно в наборе;

8) выработать научно и практически обоснованный порядок расположения специфических букв в алфавите. Думается, что лучший порядок — следование специфической буквы национального алфавита за буквой, послужившей для нее основой, или за буквой, которая по обозначаемому звуку-фонеме близка к ней.

Совершенствование орфографий целесообразно вести в рамках родственных языков, пользующихся одной алфавитной системой. Это в свою очередь требует сравнительного исследования современных орфографий. Требования, предъявляемые к современным орфографиям, можно было бы сформулировать так:

1) легкость, удобство и простота написания слов и их чтения;

2) отражение основных закономерностей фонематического строя языка;

3) ясность принципа словопроизводства (аффиксации, словосложения);

4) облегчение и ускорение процесса усвоения устной и письменной формы русского языка.

Сложность и противоречивость некоторых орфографий служит значительным препятствием на пути не только к распространению высокой грамотности в народных массах, но и к овладению культурой родной речи, а также стилистическим многообразием литературного языка. Совершенствование орфографий литературных языков намного облегчит их носителям процесс овладения грамотностью и даст возможность использовать духовные силы народа более продуктивно.

Ныне действующие национальные орфографии в общем несравненно совершеннее, чем все предыдущие, основанные на арабском и латинском алфавитах. Они значительно улучшены и по сравнению с орфографиями начального периода перехода на русский алфавит. По своей простоте, ясности и легкости современные орфографии языков народов СССР превосходят многие орфографии западноевропейских языков; можно отметить в них большую близость и единство устной и письменной форм языков (ср. расхождение между письменной и устными формами английского, французского и других языков). Современные орфографии сыграли большую роль в нормализации письменной формы каждого из национальных литературных языков. За прошедшие десятилетия в этой области достигнуты крупные успехи. Существующие орфографии в основном учитывают как исторически сложившиеся особенности литературных языков, так и некоторые тенденции в их развитии и сближении наций и их культур в советском обществе. Все сказанное, однако, не означает, что ныне действующие орфографии удовлетворяют всем требованиям. Чем выше уровень развития общества, чем выше уровень культуры людей, тем выше требования, предъявляемые к орфографии.

Нельзя согласиться с существующим у ряда лингвистов мнением о том, что разработка и совершенствование орфографий — чисто практическая работа. Разработка и совершенствование орфографий должны иметь научно-теоретическую базу, это прежде всего научная, исследовательская работа.

Разработку, внедрение и обучение орфографии, так же как и введение технических достижений, необходимо вести по следующим этапам:

1) исследовать состояние орфографии;

2) разработать новую орфографию;

3) провести эксперимент в нескольких школах;

4) повсеместно внедрять новую орфографию поэтапно с учетом итогов эксперимента.

Правильное определение основного принципа орфографии имеет важное значение в процессе совершенствования орфографий современных национальных литературных языков.

Основным, главным принципом орфографий следовало бы провозгласить фонемный, или фонематический, принцип. Тесная связь орфографии с алфавитом подтверждает мысль о том, что именно фонематический принцип лежит в основе национальных орфографий — алфавиты отражают фонемный, а не звуковой состав языка. В этой связи было бы интересно провести статистическое исследование существующих орфографий с целью выяснения фонематических и нефонематических написаний. Фонетическое письмо, господствовавшее на начальном этапе создания письменностей для ранее бесписьменных языков, принесло пользу в период массового поднятия грамотности, когда одним из главных требований правописания было максимальное сближение письма с произношением для того, чтобы сделать в короткое время письменный язык доступным широким массам народа. Теперь сближение устной и письменной форм литературного языка не является главной целью. Главное — дать научно обоснованное письмо, отражающее соотношение зрительно-письменной и произносительно-слуховой форм языка для скорейшего овладения грамотой, создать орфографию с четкими и легкими для усвоения правилами правописания. Поэтому сейчас попытка максимально сблизить устную и письменную формы языка ведет к игнорированию объективных законов их развития.

Многообразие лингвистических явлений, наблюдаемых в устной речи и письменном языке, должно отражаться и в различных принципах, применяемых в правописании. Поэтому, как нам представляется, орфографии должны базироваться на следующих принципах:

1) принцип правописания отдельного слова (сюда входит и традиционно-исторический принцип);

2) принцип правописания морфем и слов на стыке (в разных фонетических условиях);

3) принцип правописания сочетаний знаменательного слова со знаменательным, служебным словом и аффиксами;

4) принцип правописания заимствованных слов, в особенности заимствований из русского и через русский язык.

Этот принцип выделяется в отдельный пункт в связи с тем, что, с одной стороны, все народы учат в школе, кроме родного, и русский язык (как письменный, так и устный), с другой — огромное большинство литературных языков имеет письменность, созданную на базе русского алфавита, и поэтому вопрос о правописании заимствованных слов стоит сейчас особенно остро (ср., например, арабские, иранские, монгольские и другие заимствования, в отношении которых нет особых проблем).

Необходимость выбора фонематического принципа наиболее отчетливо выступает именно в тех случаях, когда следует решить, передавать ли на письме многочисленные комбинаторные изменения (варианты) фонем и их фонетические модификации, обусловленные определенными обстоятельствами. Например, определенные трудности вызывают отражение на письме закона сингармонизма, обозначение выпадения и редукции узких гласных, позиционных чередований согласных и т. д.

При дальнейшем совершенствовании орфографий литературных языков необходимо предварительно в сопоставительном плане исследовать сингармонизм в составе двух- и многосложных основ, в первом, втором и следующих слогах аффикса, с тем чтобы решить, передавать ли на письме сингармонизм и в каких пределах.

Выпадение и редукцию гласных на письме можно было бы не отражать, что значительно облегчило бы учащимся морфологический анализ состава слова и дало бы им возможность на этой основе самим выводить правила передачи этих явлений. Правильному же решению вопроса о правописании позиционных чередований может помочь опора на фонематический принцип.

При передаче в орфографии долготы гласных необходимо иметь в виду только фонематические долготы, которые для облегчения чтения следует отразить на письме. Позиционные долготы можно было бы на письме не отражать.

Дальнейшего совершенствования в орфографиях требует правописание йотированных гласных (сочетаний й с гласным). Йотированный гласный, возникающий в результате сочетания конечного й одной морфемы с начальным гласным следующей морфемы, нецелесообразно передавать одной буквой (я, ю, е, ё), поскольку это приводит к искаженной передаче морфемного состава слова, затрудняет понимание состава слова.

Сложение основ, т. е. образование аналитическим путем новых слов и форм, является одним из основных и активных способов словообразования и словоизменения в современных литературных языках. Поэтому решение вопроса о правописании сочетаний слов приобретает большое практическое значение как в обучении родному языку, так и в составлении национальных словарей.

В современных орфографиях представлены три типа написания компонентов сочетания слов, именуемых «сложными»: раздельное, дефисное (полураздельное или полуслитное) и слитное. Однако эти типы правописания не аргументированы достаточно убедительно и это не обеспечивает единообразного написания сложных слов. Таким образом, главным недостатком при правописании сложных слов является отсутствие твердых правил, невыводимость правил из материалов, которые даются в пунктах о правописании сложных слов. Модели так называемых сложных слов настолько разнообразны и количество их становится так велико, что выработка правил правописания требует специального их исследования.

Разработка вопросов правописания сложных слов требует в некоторых случаях теоретических исследований по ряду грамматических категорий. Так, например, необходимо уточнить, что такое аффикс; какие морфемы в данном конкретном языке удовлетворяют требованиям, предъявляемым к аффиксам; чем отличается аффикс (суффикс) от частиц и других служебных частей речи; как писать те и другие. Известно, что то, что считается частицей и пишется через дефис в одних языках, в других родственных языках рассматривается как аффикс и пишется слитно.

Для большинства орфографий проблему правописания сложных слов можно было бы решить вне зависимости от теории слова, руководствуясь чисто внешним признаком:

1) слитно писать все аффиксы, частицы, слова фонетически деформированные, в которых фонетическое изменение нельзя объяснить современными закономерностями языка;

2) через дефис писать повторы,

3) все остальные слова писать раздельно.

Подобное правописание основывается на признании факта большой гибкости слов большинства языков в отношении их сочетания между собой, способности вступать друг с другом в определительные и предикативные связи, не меняя формы, и т. д., что дает основание некоторым языковедам считать, что в агглютинативных языках любое слово может и склоняться и спрягаться.

В современных национальных языках имеется немало заимствований, принятых главным образом из русского языка и через его посредство, а также старых заимствований из других языков. Вошедшие в национальные языки русские и интернациональные заимствования стали достоянием этих языков. Приняв словообразовательные и словоизменительные морфемы заимствующих языков, они подчиняются грамматике этих языков.

Проблема правописания заимствованных из русского или через русский язык слов по сей день остается одной из актуальных. Ее решение затрагивает интересы миллионов людей. Эта проблема особенно остро встает в тех языках, которые имеют значительные фонетические расхождения с русским языком. Правильное решение вопросов правописания слов, вошедших в национальные языки из русского, продолжает оставаться также одним из необходимых условий овладения русским языком, который во всех школах преподается как обязательный предмет.

Вопрос о правописании заимствованных слов, так же как и другие вопросы орфографии, нельзя однозначно решать для всех литературных языков. Необходимо учитывать степень освоения народами заимствований, традиций старописьменных языков, отсутствие их в младописьменных и т. д., что в свою очередь требует проведения конкретных исследований об освоении заимствований.

Важно также выяснить, в какой мере развито двуязычие, границы использования письменной и устной форм как родного, так и русского языка у конкретного народа (например: устный и письменный язык преимущественно родной; устный язык преимущественно родной, а письменный — русский; чтение литературы — на родном и другом языке; чтение литературы — преимущественно на другом, русском языке и т. д.). Только учет указанных и других факторов может дать ключ к правильному решению вопросов орфографии, связанных с правописанием заимствований.

Процесс освоения новых фонем, новых сочетаний звуков — новое прогрессивное явление в языках народов СССР, поэтому при разработке правил орфографий необходимо его учитывать. Как известно, главной причиной перехода на русский алфавит было стремление к сближению с русским народом, с передовой русской культурой, к облегчению изучения языка русского народа и овладения им. В этом отношении правописание заимствований в соответствии с произношением людей старшего поколения затрудняет изучение как родного, так и русского языка.

Основной принцип правописания заимствованных слов должен основываться на степени освоения заимствований. С этим принципом тесно связано решение одного из вопросов, связанного с созданием алфавитов национальных литературных языков: включать или не включать в конкретные алфавиты некоторые буквы из русского алфавита для передачи специфики заимствований.

Немало и других вопросов ждут своего решения: орфография и диалекты, структура правил орфографий, прописные буквы в сложных названиях, сложносокращенные слова, перенос слова, правописание топонимов; взаимоотношение орфографии и орфоэпии, вопросы пунктуации и т. д. Все это говорит не только о том, насколько многообразны поисковые работы, которые должны быть осуществлены для квалифицированного и научно обоснованного решения многих трудных и спорных вопросов современных орфографий, но и о

«необходимости применения разнообразных методов анализа языковой структуры при решении частных или специальных орфографических вопросов» [Виноградов, 1964, 19–20].

Попытки фальсифицировать достижения национально-языковой политики СССР

Одним из участков острой идеологической борьбы между капитализмом и социализмом, между пролетарской и буржуазной идеологией является теория и практика развития национальных языков и культур народов СССР. Причинами идеологической борьбы на этом участке являются диаметрально противоположные исходные позиции взглядов на проблемы национального и языкового развития: в СССР — пролетарский интернационализм, дружба народов, процессы интеграции и формирование единой новой исторической общности — советского народа, в капиталистических странах — идея национальной замкнутости, межнациональной вражды, национализма и расизма. Вопросы языковой политики и языкового строительства в Советской стране во все периоды истории подвергались нападкам идеологических противников, взявших на вооружение антикоммунизм, ненависть к социалистическому строю.

Как известно,

«языковая политика — выражение отношения общества в лице господствующего класса к решению языковых проблем в данном государстве» [Дешериев, 1977, 254],

а языковое строительство — это практическое осуществление, реализация языковой политики. В основу языковой политики в СССР легли положения В.И. Ленина по национальному вопросу. Важнейшими принципами разрешения национальной проблемы в СССР были пролетарский интернационализм и равноправие всех народов.

«Ни одной привилегии ни для одной нации, ни для одного языка», — писал В.И. Ленин[48].

Еще до Великой Октябрьской социалистической революции В.И. Ленин разработал программу по национальному вопросу, в основе которой лежал принцип полного равноправия всех народов и их языков. Ленинская теория разрешения национального вопроса — одного из наиболее сложных вопросов строительства социализма — легла в основу советской практики развития национальных языков и культур, культурно-языкового строительства, явившегося составной частью грандиозной программы переустройства социальной жизни народов советской страны на социалистических началах. Неуклонно следуя ленинским предначертаниям, наша страна достигла огромных успехов в развитии национальных языков, в создании многоязычной социалистической культуры.

Программой функционального развития языков стали решения X съезда РКП(б) по национальному вопросу, где были сформулированы главные задачи партии в борьбе за уничтожение фактического неравенства народов:

«…помочь трудовым массам невеликорусских народов догнать ушедшую вперед центральную Россию, помочь им:

а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национально-бытовым условиям этих народов;

б) развить и укрепить у себя действующие на родном языке суд, администрацию, органы хозяйства, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения;

в) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учреждения на родном языке;

г) поставить и развить широкую сеть курсов и школ как общеобразовательного, так и профессионально-технического характера на родном языке (в первую голову для киргизов, башкир, туркмен, узбеков, таджиков, азербайджанцев, татар, дагестанцев) для ускоренной подготовки местных кадров квалифицированных рабочих и советско-партийных работников по всем областям управления и прежде всего в области просвещения»[49].

Для реализации этих важных программных задач нужно было проделать огромную работу. Демократизация культуры, как один из основных принципов пролетарской культурной революции, должна была послужить делу создания национальных кадров в ранее отсталых районах России и строительства социалистической экономики и культуры. Необходимо было прежде всего создать письменности на родных языках — основу обучения подрастающего поколения и борьбы против неграмотности взрослых. Выполнение этой задачи было чрезвычайно сложным из-за отсутствия или несовершенства письменности большинства языков народов СССР, поэтому возникла необходимость в проведении ряда мероприятий языкового строительства в связи с улучшением существующих письменностей и созданием письменности для бесписьменных языков. В результате осуществления этих мероприятий была создана письменность для более 50 ранее бесписьменных языков, были проведены и другие мероприятия, подчиненные общим задачам культурной революции в стране и направленные на демократизацию письменностей (латинизация алфавитов; позже, в 30-е годы, переход на русскую графику; создание терминологии; совершенствование орфографий и др.). В последующие годы было продолжено последовательное претворение в жизнь основных принципов ленинской национально-языковой политики, предусматривающей развитие экономики и культуры всех народов страны, а также одной из составных частей национальной политики — языковой политики, основанной на принципах равноправия всех языков, их свободного развития, широкого применения в разных сферах общественной и культурной жизни их носителей.

Литовский народ влился в многонациональную семью советских народов лишь в 1940 г., однако и он в своем национально-языковом развитии испытал плодотворное воздействие реализации равноправия наций и языков в условиях социалистического общества, о чем свидетельствует широкое развитие общественных функций литовского литературного языка, развитие его функциональных стилей и других уровней.

В условиях развитого социализма активизируются процессы взаимовлияния и взаимообогащения национальных языков и культур. Единая социалистическая культура развивается в исторически сложившихся национальных формах. Процессы развития и сближения наций и народностей, их культур не могут не влиять на языковое развитие — более того, лишь с учетом специфики культурного взаимодействия можно достаточно глубоко раскрыть многие явления, процессы, происходящие в многочисленных языках народов СССР.

В условиях братской дружбы и взаимного доверия народов языки развиваются на основе равноправия. Кардинальной тенденцией их развития является их взаимодействие и взаимообогащение, которые в зависимости от различных этнолингвистических условий в тех или иных регионах страны проявляются с разной интенсивностью и в разных формах. Расцвет национальных языков, их бурное развитие, расширение их общественных функций — это лишь одна сторона языковой жизни народов СССР. В языковой жизни страны наблюдается двуединый процесс: дальнейшее развитие языков больших и малых народностей и наций и интенсивное распространение языка межнационального общения — русского языка.

В годы строительства социализма в стране сложилась новая историческая общность — советский народ, развились общие черты духовного облика советских людей, вызванные к жизни новым типом общественных отношений. Экономическое, социальное и культурное развитие народов нашей страны, сближение социалистических наций вызвало необходимость широкого применения общего для всех народов страны языка межнационального общения. Отсутствие общего языка межнационального общения помешало бы успешному решению задач развития Советской страны как единого хозяйственного организма, вызвало бы серьезные затруднения в общении между представителями разных народов. В условиях социалистического общества таким общим языком стал русский язык. Еще в 1914 г. в статье «Нужен ли обязательный государственный язык?» В.И. Ленин, отстаивая программные требования большевиков — равноправие языков народов СССР, писал:

«…мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность научиться великому русскому языку. Мы не хотим только одного: элемента принудительности»[50].

В.И. Ленин считал, что русский язык сам завоюет признание, ибо потребности экономического развития всегда заставляют живущие в одном государстве национальности изучать общий язык. После революции русский язык, не являясь юридически обязательным государственным языком, был добровольно избран советскими народами в качестве языка межнационального общения.

На современном этапе развития социалистического общества важнейшей социологической закономерностью функционирования языка межнационального общения является добровольный, массовый, ускоренный характер его распространения [Холмогоров, 1976, 110], что соответствует потребностям, вызванным основными тенденциями развития и дальнейшего сплочения многонационального советского общества.

Функциональное сосуществование двух языков (национального и русского) позволяет каждому народу страны, развивая свою, национальную культуру, обслуживаемую национальным языком, одновременно приобщаться при помощи языка межнационального общения к общесоветской и мировой культуре. Такое рациональное сочетание общего и частного в жизни каждого народа и всего социалистического общества, выражающееся в сочетании сфер применения национальных языков и языка межнационального общения, получило название национально-русского двуязычия. Распространение двуязычия с языком межнационального общения является одной из ведущих тенденций развития языковой жизни народов страны.

В 4-м томе коллективного труда «Закономерности развития литературных языков народов СССР в советскую эпоху» (см.: [Дешериев, 1976_1]) показано расширение общественных функций языков национальных республик в разных сферах — в сфере средств массовой коммуникации, среднего и высшего образования, книгопечатания и т. д., а также уделено много внимания роли русского языка в жизни народов страны. Достижения в развитии двуязычия с языком межнационального общения в Азербайджане, Литве, Эстонии и Бурятской АССР раскрыты в другом коллективном труде — «Развитие национально-русского двуязычия» (см.: [РНРД, 1976]). Успехи в развитии общественных функций языков народов СССР очевидны, однако, несмотря на это, нападки со стороны буржуазных авторов, пытающихся грубо извратить достижения советской страны в реализации национально языковой политики, не прекращаются[51].

Нами собран материал по периодическим изданиям реакционной националистической части литовской эмиграции г. Чикаго. Основой послужил анализ высказываний на страницах этих издании по вопросам национально-языкового развития в Литве за годы Советской власти. Были проанализированы извлечения из периодической печати реакционной литовской эмиграции за 1965–1969 и 1975–1980 гг.

Думается, что такой подход позволяет, с одной стороны, определить совокупность тех вопросов языкового развития, которые извращаются на страницах эмигрантской печати, с другой стороны, подсчеты частотности различных искажений позволяют выделить круг наиболее актуальных, острых вопросов. Кроме того, можно определить цикличность усиления и ослабления фальсификаторской деятельности, ее основные методы, а также направления. В центре нашего внимания находится критика извращения языковой жизни Литовской ССР в трудах буржуазно-националистических авторов, причем фальсификаторские измышления буржуазных националистов по проблемам функционирования и развития языков народов СССР рассматриваются как часть общих процессов идеологической конфронтации.

По данным на 1970 г., в мире было 3 млн. 265 тыс. литовцев, из них в Литве проживало 76,8 %, в других союзных республиках 4,8 и за рубежом — 18,4 % [Stanaitis, Adlys, 1973, 196]. Массовая эмиграция литовцев в США началась во второй половине XIX в. По данным на 1964 г., в США проживало около 400 тыс. литовцев, преимущественно в Пенсильвании, Иллинойсе, Массачусетсе, Нью-Джерси, Мичигане, Индиане и в больших городах — Чикаго, Нью-Йорке, Детройте, Филадельфии, Бостоне и др. [Там же, 192–193].

Живя в буржуазном обществе, литовские эмигранты тоже подвергаются классовой дифференциации, поэтому литовская эмиграция делится на пролетарскую, прогрессивную часть и буржуазно-националистическую, что, в частности, ярко выражается в отношении к процессам экономического и культурного развития Литовской ССР, к вопросам языковой и национальной политики. Прогрессивные организации литовской эмиграции проводят большую работу в области просвещения и политической борьбы, занимаются интенсивной культурно-просветительной деятельностью (организация школ, издание газет, книг), направленной на поддержание жизнеспособности и стойкости литовского языка в Америке, который в условиях литовско-английского двуязычия подвергается значительному влиянию английского языка [Глямжене, 1973, 4; Пажусис, 1979, 67–73]. Обычно эта часть эмиграции следит за развитием литовской культуры и языка, понимая, что сохранить свою культуру и язык в условиях США можно, лишь поддерживая связь с культурой литовского народа, с Родиной. Националистическая часть литовской эмиграции в своих отношениях к Советской Литве основывается на неприятии преобразований, проведенных в Литве после установления Советской власти, на антикоммунизме. Именно поэтому в периодической печати этой части эмиграции встречаются грубые извращения языковой политики Литовской ССР.

Анализ многочисленных извлечений из периодических изданий показал, что в основном извращается существо процессов национально-культурного и языкового развития в Литве, затрагивающих следующие вопросы:

1) этнолингвистические условия развития языков в Литве, в частности тенденции развития народонаселения республики, его национального состава;

2) направление языкового развития в Литве;

3) роль русского языка в жизни народов страны, в частности в жизни литовского народа;

4) функциональное и внутриструктурное развитие литовского языка и попытки прогнозировать перспективы дальнейшего развития;

5) развитие науки в Литовской ССР, в частности литовского советского языкознания.

Одной из тенденций развития многонационального советского общества, как известно, является интернационализация разных сторон общественной и культурной жизни. В связи с этим происходит интернационализация отдельных регионов, трудовых коллективов, обусловленная нуждами развивающегося народного хозяйства и вызванная миграцией населения.

Эти процессы наблюдаются с разной интенсивностью во всех республиках, в том числе и в Литовской ССР, в связи с чем периодические издания литовской эмиграции пишут о том, что в Литве реализуются планы русификации, поскольку, мол, под предлогом необходимости оказания братской помощи республике в индустриализации в города Литвы переезжают русские и люди других национальностей. Авторам настолько неприятна сама идея дружбы и сотрудничества литовского народа с другими народами страны, сплоченность народов в общей борьбе за построение коммунизма — качества, давно ставшие нормой жизни многонационального советского народа, что они ратуют за низкие темпы экономического развития Литвы, они не против ее экономической и культурной отсталости ради давно скомпрометировавшей себя в нашей стране идеи национальной замкнутости.

Процессы интернационализации национального состава жителей республики, однако же, зависят от конкретных нужд развития экономики и культуры литовского народа и всей страны. Как показала перепись населения 1979 г., в Литовской ССР проживает 303 тыс. русских, составляющих всего 8,9 % населения, в то время как литовцев 2 млн. 712 тыс. — соответственно 80 % [Н СССР, 1980, 29]. Сама жизнь не подтвердила предвзятых и тенденциозных прогнозов.

Вопрос о развитии этнического состава населения, об основных направлениях развития народонаселения Литвы обычно соседствует с извращением основных тенденций развития языковой жизни республики.

Ответом на эти измышления могут послужить данные об экономическом и культурном развитии Литовской ССР, о повышении общеобразовательного и культурного уровня литовского народа, а также об адекватном потребностям народа развитии литовского языка.

Буржуазными националистами игнорируется тот факт, что русский язык давно стал языком межнационального общения, языком обмена культурными ценностями между народами страны. Будучи одним из мировых языков, русский язык выводит литовскую науку на мировую арену, поскольку труды, напечатанные на русском языке, находят читателей не только в Советском Союзе, но и за рубежом. Общие же принципы языкового развития в Советской стране изложены в документах КПСС, где определяются кардинальные направления развития социалистического общества, гарантирующего и впредь свободу развития языков народов СССР, и вместе с тем подчеркивается роль русского языка как языка межнационального общения, языка единения многонационального советского народа[52].

Как показывают конкретные социолингвистические исследования в Литовской ССР [Михальченко, 1976, 257–272], русский язык в Литве функционирует в качестве одного из компонентов национально-русского, в данном случае литовско-русского двуязычия, причем в основном в качестве средства письменного общения с другими республиками, устного общения в разнонациональных трудовых коллективах, а также отчасти наряду с родным языком в качестве средства овладения общесоветской и мировой культурой. Литовский язык широко применяется во всех сферах общественной и культурной жизни республики, в бытовом общении коренного населения. Внутри республики русский язык наряду с литовским функционирует на республиканском телевидении, радио, в книгопечатании, в школьном и вузовском преподавании, однако лишь в той степени, в какой это необходимо для соблюдения ленинских принципов равноправия всех наций и народов: в школьном преподавании — для обучения детей русской и других национальностей, в сфере высшего образования — для подготовки специалистов, способных работать в многонациональном трудовом коллективе, и др.

В бытовом межличностном общении русский язык применяется лишь в тех районах, в которых имеются соответствующие этнические условия:

1) в многонациональных районах Литвы (Зарасайский, Тракайский, Вильнюсский, Игналинский);

2) в больших городах республики с многонациональным населением (Вильнюс, Клайпеда и др.).

Иными словами, язык межнационального общения в Литовской ССР применяется в соответствии с принципом функциональной целесообразности — в качестве языка общесоветской и мировой культуры, языка интеграции многонациональных трудовых коллективов.

Развитие социальных функций литовского языка в советское время шло в двух направлениях:

1) применение в новых областях деятельности (национальная кинематография, телевидение),

2) расширение общественных функций за счет развития традиционных сфер общественной жизни литовского народа (периодика, народное образование и др.).

Развитию литовского языка способствовали появление новых отраслей науки (вычислительной техники, электроники и др.), демократизация народного образования. Развитие всех звеньев народного образования в Литве значительно увеличило удельный вес обучающегося населения, квалифицированных специалистов, народной интеллигенции, что в свою очередь привело к увеличению населения, владеющего литературным языком.

Вопросы языковой жизни Литовской ССР в эмигрантской буржуазной печати часто рассматриваются бездоказательно, голословно, без научно обоснованных доводов, с применением весьма резких выражений, патетических восклицаний. Используются преимущества публицистического стиля в целях воздействия на литовцев-эмигрантов, оторванных от родной земли и зачастую не получающих правильной, объективной информации о Литве. Иногда авторы прибегают к наукоподобным обоснованиям своих вымышленных утверждений.

Наиболее характерным для высказываний буржуазных националистов — литовских эмигрантов является отрицание того, что связано с идеологией — марксистско-ленинской философией, идеями коммунизма, советским образом жизни. Анализируя структуру литовского языка, тенденции его развития в советское время, реакционная эмиграция за основу своих суждений берет антикоммунизм, неприятие идей интерционализма, отрицание советского образа жизни, которые так или иначе отражаются в идеологизированной лексике литовского языка, процесса его взаимодействия с русским языком. В связи с этим стоит коснуться вопроса о соотношении языка и идеологии, который является одним из центральных в советской социолингвистике (см.: [Дешериев, 1972; Белодед, 1974; Крючкова, 1976]). Идеология, являясь наиболее четко дифференцированной формой общественного сознания, отражается в дифференциации языка, поскольку в нем находят выражение политические, философские, религиозные убеждения, эстетические взгляды, культурные ориентации различных классов. Каждый класс стремится к адекватному отражению своей идеологии языковыми средствами. В советском языкознании исследованы явления, происходящие в языке в связи с его идеологической дифференциацией: идеологизация, деидеологизация, идеологическая нейтрализация, вторичная идеологизация [Дешериев, 1977, 232; Крючкова, 1976_2, 109–121]. Идеологическая дифференциация наиболее заметна в семантике, лексике, терминологии, фразеологии и стилистике. В периодике литовской эмиграции США основным нападкам подвергается идеологизированная лексика советского периода, отражающая новые реалии советской действительности, — преимущественно общественно-политическая лексика,

«та часть словаря, которую составляют названия явлений и понятий из сферы общественно-политической жизни, т. е. из области политической, социально-экономической, мировоззренчески-философской» [Протченко, 1975, 102–103].

Общественно-политическая лексика составляет одну из наиболее значительных частей общего лексического фонда языков народов СССР, который формируется под сильным влиянием языка межнационального общения [Дешериев, Протченко, 1968, 162]. В его состав наряду с заимствованиями из русского языка (прямыми и кальками) входят интернационализмы. Слова общего лексического фонда представляют собой отражение в языке политического, идеологического единства многонационального советского народа, вследствие чего именно против этого пласта направлены возражения правой эмиграции.

В эмигрантской печати явно обнаруживается тенденция к идеологической нейтрализации ряда единиц идеологизированной лексики. Например, известно, что слово Tarybos ʽСоветыʼ — это орган государственной власти, осуществляющий диктатуру рабочего класса и являющийся формой политического строя социалистического общества. В эмигрантской печати предлагается не употреблять собственно литовское слово в этом значении, а использовать в литовских текстах русское слово, чтобы подчеркнуть «чуждость» выражаемого им понятия, явления. Как утверждают авторы, это значение не само собой появилось в литовском языке, а искусственно заимствовано из русского, поэтому, мол, литовцы за рубежом склоняются к употреблению слова ʽСоветыʼ вм. ʽTarybosʼ, этим они хотят подчеркнуть насильственный характер самого явления. В статье совершенно игнорируется тот факт, что Советы как орган государственной власти уже четыре десятилетия являются реалией жизни литовского народа, а также то, что установлению Советской власти в Литве предшествовала длительная борьба литовского народа за нее. Те же соображения высказываются относительно слов kolūkis ʽколхозʼ, draugas ʽтоварищʼ и др. Упомянутые слова представляют собой идеологизированную лексику советского периода, соответствующая же русская лексика, употребленная в литовских текстах эмигрантской печати с коннотативной окраской, подвергается вторичной идеологизации.

В большинстве случаев реакционная эмиграция возражает против заимствований из русского языка как одного из источников пополнения лексики литовского языка, считая, что не сам литовский язык склонен к переводам, а некоторые литовцы по собственному желанию или принуждению создают нужные и совсем не нужные кальки. Например, в следующих кальках с русского языка литовский, по мнению авторов эмиграции, совершенно не нуждается: bendraliaudinis ʽобщенародныйʼ, bendrasąjunginis ʽобщесоюзныйʼ, bendratautinis ʽобщенациональныйʼ, visaliaudinis ʽобщенародныйʼ, visapasaulinis ʽвсемирныйʼ, visasąjunginis ʽобщесоюзныйʼ.

В перечне слов, отрицательно оцениваемых в печати эмиграции из-за того, что они заимствованы путем калькирования с русского, также следующие лексемы: lygsvara ʽравновесиеʼ, apystovos ʽобстоятельствоʼ, redkolegija ʽредколлегияʼ, specdrabužiai ʽспецодеждаʼ, agromokymas ʽагроучебаʼ specavalynė ʽспецобувьʼ, nekokybiniai gaminiai ʽнекачественные изделияʼ, tėvyninė technika ʽотечественная техникаʼ и др.

Представители реакционной литовской эмиграции, ослепленные ненавистью ко всему советскому, не хотят видеть в составе некоторых приведенных слов даже широко распространенные в европейских языках интернационализмы и их элементы (редколлегия, агротехника). Даже такие прогрессивные явления в жизни народа, как широкое распространение литературного языка в связи с повышением общеобразовательного уровня и культуры населения, а также сужение сфер применения территориальных диалектов, как менее социально значимой формы существования языка, буржуазными авторами оценивается как негативный результат воздействия новых социальных условий: в советское время, мол, на диалекты в большей степени, чем раньше, влияют радио, печать, школы, кино, а также разные кружки, лекции, собрания и др.

Процесс вытеснения местных диалектов литературным языком не является исключительным явлением, характерным только для Литвы. Он наблюдается и в развитых капиталистических странах, в том числе в США. Во всем этом также проявляется непонимание или сознательное игнорирование объективных законов общественного развития.

Как известно, культуре родной речи в Советской Литве уделяется значительное внимание. Издаются два специальных выпуска, посвященные конкретным вопросам речевой культуры литовского народа: «Kalbos kultūra» («Культура речи»), «Mūsų kalba» («Наша речь»). В научно-теоретическом плане проблемы культуры речи рассматриваются Й. Пикчилингисом [Pikčilingis, 1971–1975], А. Пупкисом [Pupkis, 1980] и рядом других советских языковедов. Одним из значительных трудов, отражающих современную речевую практику народа и направленных на дальнейшее повышение культуры речи, является книга «Советы по речевой практике» (см.: [КРР, 1976]). Литовский язык широко функционирует в средней и высшей школе, которая вносит свой вклад в распространение норм литературного языка, в повышение культуры родной речи. Кроме того, в школах работают факультативы, кружки литовского языка, организованы передачи по языковым проблемам на радио.

Наряду с фальсификацией процессов функционирования языков в Литовской ССР, тенденций развития литовского языка нередко извращаются основные достижения советской науки, в том числе литовского языкознания. Утверждается, что в Литве некому заботиться о капитальных трудах по литовскому языку, так как нет достаточного количества квалифицированных языковедческих кадров. Однако факты говорят сами за себя:

1) число научных учреждений возросло с 14 в 1940 г. до 41 в 1970 г.,

2) число научных работников — с 633 чел. в 1940 г. до 8.978 чел. в 1970 г.

В советское время в Литве учреждена Академия наук, в состав которой входит Институт литовского языка и литературы — единственное учреждение в мире, где большой отряд языковедов организованно, целенаправленно исследует разные уровни литовского языка, готовит фундаментальные исследования по литовскому языку, издает капитальные труды (Академическая трехтомная грамматика литовского языка, многотомный «Словарь литовского языка» и др.). Никогда Литва не располагала таким большим числом высококвалифицированных кадров, какими она обладает в настоящее время. Никогда в Литве не создавались такие фундаментальные труды, какие созданы в советское время.

Показательно отношение буржуазных авторов к фундаментальным трудам по литуанистике, издаваемым в Советской Литве. Рецензируя один из томов большого академического «Словаря литовского языка», они обвиняют создателей словаря в том, что в нем отражена лишь советская действительность, поскольку в качестве источников использованы извлечения из произведений литовских советских писателей, а не из трудов деятелей буржуазного периода.

Объективная оценка научных трудов по литовскому языку встречается редко. Гораздо чаще они замалчиваются или же получают тенденциозную оценку; например, в рецензии на «Словарь литовского языка» утверждается, что он не заслуживает одобрения, поскольку является трудом идеологически ориентированным и отражающим лишь современную речевую практику народа. Во всех случаях отрицательная оценка идеологически направленна, т. е. связана с теми сторонами языкового и общественного развития, которые детерминированы утверждением советского образа жизни, процессами сплочения советского народа, явлениями интернационализации разных сторон жизни, языковым единением, поэтому в основе таких высказываний в той или иной форме всегда обнаруживается их идеологическая основа — антикоммунизм.

В 70-е — начале 80-х годов идеологическая борьба ведется фактически в прежних направлениях на общем фоне ее обострения. Если же говорить о новых мотивах эмигрантских изданий, то оказывается, что центр тяжести переносится на социально обусловленные языковые процессы в СССР. Повторяя старое, представители правой эмиграции сетуют на распространение в Советском Союзе русского языка — языка межнационального общения, а также на общий лексический фонд языков народов СССР, отражающий идеологическое и политическое единство советского народа.

Это перемещение акцентов, выражающееся в нападках не только на процессы функционального сосуществования языков народов СССР, реализуемого в разных типах национально-русского двуязычия и представляющего собой основной способ сочетания национального и интернационального в языковой жизни страны, но и на явления собственно языковой интеграции, свидетельствует об особой актуальности дальнейшего исследования способов и путей формирования общего лексического фонда, начало изучения которого положено в трудах советских социолингвистов (см.: [ВТ, 1961; Дешериев, Протчепко, 1968, 162–180]).

Анализ фальсификации фактов языковой жизни Литовской ССР в печати буржуазной эмиграции приводит к следующим выводам:

1) наиболее часто извращаются этнолингвистические условия функционирования языков в Литовской ССР, роль русского языка в жизни литовского народа, процессы функционирования и развития литовского языка в советский период, а также развитие языковедческой науки в Литве;

2) наиболее интенсивно фальсификация языкового развития проводится в те периоды, когда советский народ подводит итоги, намечает дальнейшие перспективы развития страны (на начальном этапе социалистического строительства и в период совершенствования развитого социализма);

3) методы, которыми пользуются буржуазные авторы, — это подтасовка фактов, трансформация их таким образом, чтобы скрыть истинное положение вещей;

4) в последнее время эти методы становятся более тонкими, акценты переносятся на процессы формирования общего лексического фонда языка народов СССР, что свидетельствует об актуальности теоретической разработки этой проблемы, широкого ее исследования на материале языков народов СССР.

Критику фальсификации языкового развития в Литве необходимо вести, учитывая названные актуальные аспекты, причем в определенные исторически важные моменты жизни советского народа ее необходимо особенно усиливать. Материалы, раскрывающие тенденции и процессы функционирования и взаимодействия языков в Литовской ССР, необходимо чаще помещать в газете для литовцев-эмигрантов, издаваемой в Вильнюсе, «Gimtasis kraštas» («Родной край»).

Как современные процессы языкового развития, так и их перспективы зависят не от вымыслов буржуазных фальсификаторов, а от объективных закономерностей развития многонациональной Советской страны, от планов советского народа и Коммунистической партии, которая будет обеспечивать и в дальнейшем свободное развитие языков народов СССР, полную свободу для каждого гражданина СССР говорить, воспитывать и обучать своих детей на любом языке, не допуская никаких привилегий, ограничений или принуждений в употреблении тех или иных языков[53].

Критика экзистенциалистской концепции языка и культуры в идеологическом аспекте

Многоаспектность изучения проблемы «язык и идеология» с наибольшей полнотой раскрылась в лингвистических исследованиях последнего десятилетия (см.: [Дешериев, 1972; Белодед, 1974; Кульман, 1978; Сахарова, 1976; SI, 1972; SIA, 1973; WKSS, 1974; SSI, 1977]). Особенно возросло внимание к данной проблеме социолингвистов. Как отмечает Ю.Д. Дешериев,

«идеологическая функция языка является одной из важнейших его социальных функций. Она может проявляться как в языке в целом, так и в любом его элементе» [Дешериев, 1977, 231].

Разнообразие проявления идеологии в различных элементах языка, а также сложность структуры идеологической жизни, совокупность функций идеологии и языка определяют необходимость углубленного изучения многоплановых отношений языка и идеологии. Одним из важных аспектов подхода к проблеме «язык и идеология» и ее научного осмысления представляется социально-лингвистическое критическое исследование немарксистских концепций языка и культуры.

В различных областях науки (философии, социологии, языкознании, эстетике, литературоведении и т. д.) в капиталистических странах получил распространение ряд концепций языка и культуры. Многие из них привлекают внимание ученых из капиталистических стран, берутся ими за основу при создании новых теорий, заново переосмысливаются, несмотря на их явную научную несостоятельность, а зачастую и открытую враждебность марксистско-ленинской научной методологии (см.: [Кертман, 1973]). Марксизм, как известно, видит причины заблуждений, отчужденных форм общественного сознания и ложных представлений о мире в материальном производстве и рассматривает построение нового коммунистического общества как главное средство их искоренения:

«Строй общественного жизненного процесса, т. е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным и планомерным контролем»[54].

Среди многочисленных идеалистических концепций языка и культуры едва ли не самыми распространенными являются ныне концепции экзистенциализма. Экзистенциализм представляет собой сложное философское, мировоззренческое и идеологическое явление. Экзистенциализм вряд ли существует сегодня в «чистом» виде, тем более что к началу 80-х годов ушли из жизни его основные представители: К. Ясперс, Μ. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, которых принято считать классиками этого философского направления. Идейное влияние экзистенциализма не прекращается, он

«по-прежнему оказывает воздействие на общественное сознание, но не от своего имени, а соединившись с другими… движениями и поветриями, выступая в качестве элемента структуралистских, неофрейдистских и персоналистских концепций» [БФ, 1974, 258].

Μ.Б. Митин отмечает, что

«разнообразие и многоликость экзистенциализма — характерное явление современности. Доктрина экзистенциализма сочетается с различными идеологическими явлениями современной эпохи, которые в свою очередь являются выражением определенных социальных интересов» [Митин, 1969, 224–225].

Ежегодно растет число научных работ, посвященных экзистенциалистской проблематике. Так, библиография публикаций о Хайдеггере, вышедшая в свет в 1968 г., насчитывает более 2.200 наименований [Sass, 1968]. Канадский лингвист П. Мак-Кормик прилагает к своей книге о лингвистической концепции Хайдеггера библиографию произведений о языковой и культурной концепции из 93 наименований [McCormick, 1976].

Серьезное внимание уделили экзистенциализму марксистские исследователи нашей страны, социалистических стран, а также ряд ученых-марксистов капиталистических стран. Есть работы, специально посвященные лингвистической и культурной концепциям экзистенциализма [Гайденко, 1963; Зайцева, 1968; Огурцов, 1971; Слюсарева, 1975]. Взаимоотношение культуры и языка в концепции экзистенциалистов также было специально исследовано в социолингвистическом аспекте [Алексеев, 1981]. Мы коснемся только тех положений культурно-языковой концепции основных представителей экзистенциализма, которые интересуют нас с точки зрения их отношения к проблеме языка и идеологии.

Как известно, философия с давних времен интересовалась проблемами языка и культуры:

«С давних пор изучение языка, становление и развитие языкознания сопровождалось выяснением философских проблем. Это вопросы возникновения и развития языка в связи с развитием человеческого общества, отношение языка и реальности, воздействие языка на мышление и т. д.» [Козлова, 1972, 23].

И наоборот, построение философских систем, решение важнейших онтологических, гносеологических, общемировоззренческих и идеологических проблем вряд ли возможно без философского осмысления величайшего творения человеческого общества — языка. Вопросы языкознания привлекали внимание создателей и представителей целого ряда философских течений прошлого и настоящего, многих известных мыслителей. Огромна заслуга основоположников марксизма-ленинизма, создавших незыблемые основы диалектико-материалистического понимания языка, подлинно научного языкознания. Маркс, Энгельс, Ленин на основании анализа огромного фактического материала доказывали свои идейные, философские, методологические, теоретические положения, относящиеся к диалектическому и историческому материализму. Отдавая дань языковой проблематике, представители экзистенциалистской философии в основном ограничиваются общими рассуждениями о языке; они толкуют тексты, говорят о своем отношении к действительности, к знанию, но не доказывают, не осуществляют научного анализа — иначе говоря, экзистенциалисты в своих концепциях языка не выходят за рамки отвлеченных умозрительных суждений, афористических замечаний, общих философских рассуждений.

По словам Карла Ясперса,

«с тех пор, как Горгий указал на язык как на необходимое средство сообщения познанного… ни один философ не мог размышлять о мышлении, истине, действительности, не обращаясь к языку… Знания о языке принадлежат к основам философского сознания» [Jaspers, 1976, 284].

В этом общем философском рассуждении отсутствует социологически обоснованное доказательство выдвигаемого положения, что является показательным для экзистенциалистов. Сознательное игнорирование социального, общественного начала в экзистенциалистских концепциях человека, языка и культуры имеет для данного философского течения особое методологическое значение.

«Буржуазный индивидуализм выступает в экзистенциализме в роли методологии, составляет стержень экзистенциалистских концепций человека» [Карпушин, 1967, 1].

Постулируя положение о языке как «доме бытия», Хайдеггер провозгласил создателями и хранителями языка поэтов и мыслителей, так как якобы лишь в их слове еще возможен доступ к бытию. Общество же в целом только содействует оскудению языка, истощению его эстетического богатства. Хайдеггер, как и все представители экзистенциализма, понимает природу человека, способ его бытия и духовный облик в отрыве от духовно-практической деятельности самого человека и общества в целом. Восприятие человека как индивида в полном отрыве от общества (Хайдеггер вслед за своими идейными предшественниками Кьеркегором и Ницше признает эту связь лишь как обезличивающее, непреодолимое давление массы, «диктатуры публичности») приводит экзистенциалистов к отрицанию общественного характера языка и культуры. Общество в целом и общественно, социально осознаваемый человек, если он не относится к избранным поэтам и мыслителям, не являются, по мнению Хайдеггера, создателями языка. Экзистенциалисты становятся носителями антиобщественных, элитарных теорий, враждебная идеологическая подоплека которых вполне очевидна. Так, Хайдеггер считает, что, попадая в рамки общества,

«язык становится посредником в общении и на него распространяется опредмечивание, которое выступает как одинаково неограниченная доступность всех ко всему. Так язык оказывается во власти диктатуры публичности. Публичность определяет наперед, что понятно и что должно быть отброшено как непонятное… Быстро разрастающееся повсюду опустошение языка не только уменьшает эстетическую и моральную ответственность за употребление слов. Оно исходит из угрозы сущности человека» [Heidegger, 1947, 50].

Иррационализм экзистенциалистской концепции проявляется в трактовке вопроса о происхождении языка, формах его существования и в постановке проблемы сущности языка. Не привлекая к своим рассуждениям данных науки о языке, сведений о конкретных языках, экзистенциалисты считают проблему языка неразрешимой загадкой. Истоки происхождения языка они склонны возводить к сверхъестественным силам и божественному вмешательству. Абстрагируясь от многообразия форм существования языка, реально представленных в языковой жизни различных лингвистических общностей, экзистенциалисты рассматривают язык как аутентичный и неподлинный, при этом критерием «подлинности» языка выступает не его способность служить средством человеческого общения, сохранения и распространения духовных богатств человечества, а возможность соответствовать непознаваемой трансцендентной сущности.

Культурологические концепции различных представителей экзистенциализма трудно анализировать как совокупность, так как взгляды отдельных представителей этого философского направления часто существенно отличаются друг от друга. Однако можно говорить о принципиальном родстве всех этих разновидностей экзистенциалистской культурологии. Одним из наиболее несостоятельных положений экзистенциалистской концепции является попытка сведения всей культуры к языковому творчеству. Для абсолютного большинства экзистенциалистов поэзия, например, становится основным элементом человеческой культуры на том основании, что поэтические произведения создаются языковыми средствами. Язык, таким образом, занимает в теории экзистенциалистов место основного компонента культуры и художественного творчества.

Это общее положение приобретает в изложении экзистенциалистов тенденциозную идеологическую окраску. По мнению Μ. Хайдеггера и его последователей, язык определяет мировосприятие человека, форму культурного творчества, историческую судьбу народа или группы народов [Heidegger, 1980, 20; 1977, 61; Гайденко, 1963, 88]. Хайдеггер придерживается мнения, что носители различных языков живут в совершенно изолированных друг от друга мирах:

«Если человек живет посредством языка в расчете на отношение к бытию, то мы, европейцы, живем в ином доме, нежели азиаты» [Heidegger, 1959, 90].

В его представлении

«для европейских и азиатских народов сущность языка остается совершенно различной» [Там же, 113].

Самого себя Хайдеггер считает представителем и последователем «западноевропейского мышления», что позволяет ему говорить об особом историческом предопределении немцев, которых он считает единственно достойными наследниками достижений античной культуры [Heidegger, 1980, 292 и сл.; 1976, 214]. Подобные бездоказательные декларации не выдерживают научной критики и проверки фактами. То, что языковые различия, по мнению экзистенциалистов, могут быть основанием для деления человечества на «азиатские» и «европейские» группы и отрицание при этом возможности взаимопонимания различных народов и обмена их культурными ценностями, говорит лишь о «расовой концепции» применительно к культурно-языковым теориям [Зайцева, 1963, 52]. Источником этого следует считать преувеличение экзистенциалистами роли языка в жизни его носителей, в их историческом и культурном развитии. Экзистенциалисты недооценивают первичности социального в возникновении и развитии культуры и языка. Более того, они приписывают языку все то, что присуще социальной жизни, коллективной трудовой деятельности людей. Исторические судьбы народов определяют многие факторы. Но главным из них является практическая совместная деятельность людей, а не язык, взятый сам по себе. Точно так же язык не может целиком определять форму культурного творчества народа. Здесь тоже действуют многие факторы: особенности общественной жизни народа, уровень его исторического развития, характер его контактов с другими народами и т. д. Тем не менее язык в свою очередь влияет на формирование отдельных особенностей культуры (например, в литературе, сценическом искусстве). Тезис о невозможности адекватного понимания и постижения культур других народов, например утверждение Хайдеггера о невозможности выражения, описания японской культуры понятиями европейской эстетики, лишь дополняет картину реакционности концепции языка и культуры, даваемую экзистенциалистами.

«Теоретические установки и реальные достижения национально-культурного строительства в СССР полностью разбивают и опровергают утверждения некоторых буржуазных социологов… о замкнутости национальных культур, о „национальной апперцепции“, об ограниченном „национальном мышлении“, которые будто бы не дают возможности для взаимопроникновения, взаимодействия человеческих культур. Вся история развития культур народов мира, особенно народов стран социалистического содружества, опровергает эти утверждения, ибо взаимодействие культур народов — одна из закономерностей мирового культурного развития» [Белодед и др., 1978, 41].

Говоря в своих работах о связи языка и мышления, К. Ясперс рассматривает воздействие языка и национально обусловленных особенностей мышления как препятствие для взаимопонимания разных народов:

«Может случиться, что я и перевожу тексты, но в понимании я не нахожу ничего другого, кроме того, что показал мне раньше мой мир в моем языке» [Jaspers, 1976, 315].

Продолжая свои рассуждения, Ясперс утверждает, что

«не всякую философскую мысль можно выразить на любом языке… Давно замечено, что не на каждом языке и одинаковым образом можно философствовать» [Там же, 320].

Наилучшим для философии Ясперс считает немецкий язык, так как он якобы является прямым преемником греческого и латинского.

Известно, что на немецком языке созданы крупнейшие произведения классической немецкой философии, которую В.И. Ленин назвал одним из источников марксизма (например, труды Канта, Гегеля и др.). Сами произведения Маркса и Энгельса, точнее бóльшая их часть, были написаны по-немецки. Однако это не означает абсолютного приоритета немецкого языка как единственного языка философии. Выделение немецкого языка в качестве языка философских понятий и категорий произошло в процессе его развития и было обусловлено исторически и социально. Достаточно сказать, что в 1767 г. И. Гердер писал:

«При нынешнем состоянии нашей философской науки о немецком языке не стыдно заняться хотя бы изготовлением кирпичей для того здания, о возведении которого думать еще преждевременно» [Гердер, 1959, 118].

В специальной литературе отмечается, что с перемещением центра мирового революционного движения в Россию в начале века, а также с созданием В.И. Лениным фундаментальных теоретических трудов русский язык наряду с другими языками, прежде всего с немецким, приобрел мировое значение как язык философии [Dešerijew, 1980, 82]. Труды основоположников марксизма-ленинизма, многих крупных философов, да и самих экзистенциалистов переведены на многие языки мира, в том числе и на русский. Произведения Маркса и Энгельса изданы у нас в стране на 90 языках: на 49 языках народов СССР и на 41 языке народов зарубежных стран. Работы В.И. Ленина изданы на 118 языках: на 66 языках народов СССР и на 52 языках народов зарубежных стран [П СССР, 1980, 26].

К. Ясперс также полагает, что индогерманские языки изобрели «чистое мышление», а флектирующие языки могут стать основой для возникновения науки. Подобные рассуждения являются совершенно необоснованными. Типологию языка, определенные признаки его внутренней структуры нельзя выдвигать в качестве условия для развития науки. Основоположники марксизма-ленинизма в свое время теоретически обосновали положение, определяющее условия развития науки в процессе исторического развития общества. Теоретическое мышление в виде способности, требующей развития, не может быть привилегией отдельных народов и языков.

«Теоретическое мышление каждой эпохи… это — исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и вместе с тем очень различное содержание…»[55],

«…нация, желающая стоять на высоте науки, не может обойтись без теоретического мышления»[56].

Пытаясь развивать идею о восприятии немцами античных традиций и о родстве немецкого языка с древнегреческим языком, Хайдеггер становится на позиции антиисторизма, пренебрегая научными фактами:

«Я думаю об особом внутреннем родстве немецкого языка с языком греков и их мышлением. Подтверждением того для меня могут сегодня служить французы. Как только они начинают мыслить, то говорят по-немецки. Они убеждены, что своего родного языка им недостаточно… Так же, как вряд ли можно переводить стихи, едва ли можно переводить мышление. Мышление можно разве что описывать. Стоит взяться за дословный перевод, как все изменяется. Было бы хорошо, если благодаря этому… все большее число людей осознало бы наконец всерьез, какие последствия повлекло за собой изменение в греческом мышлении в результате переводов на латынь римлян. То, что тогда произошло, не позволяет ныне до конца осмыслить основные слова понятийно-греческого мышления» [Heidegger, 1976, 217].

Хайдеггер сознательно сводит философско-гносеологическую проблематику огромной важности к проблеме языковой. Изменения в мышлении народов и переосмысление философских понятий происходит не только и не столько за счет особенностей того или иного языка или «внутреннего родства» языков. Основной причиной изменения человеческих воззрений на мир, природу и общество являются социально-экономические преобразования, происходящие в ту или иную историческую эпоху. Древнегреческий язык, язык величайших в человеческой цивилизации науки и культуры, в процессе своего развития уступил место новогреческому языку, созданному на его основе в результате изменения фонетической системы, упрощения грамматического строя и орфографии. Кроме того, древнегреческий послужил фундаментом для создания международной терминологии во многих областях человеческой деятельности и знания, а тем самым для обогащения не только языков многих европейских народов (а не только немецкого языка), но также языков многих народов мира. Абсолютно неправомерно утверждение, что в латинско-римской интерпретации основные категории древнегреческой философии полностью утратили свое исконное значение.

Убежденность в непереводимости одного языка на другой является характерным заблуждением не только Μ. Хайдеггера, но также и многих других экзистенциалистов и их последователей. Подобные представления противоречат исторической реальности. Взаимодействие народов, культур и языков представляет собой, как уже отмечалось, историческую неизбежность и необходимость, а также закономерность:

«Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием. Национальная односторонность и ограниченность становятся все более и более невозможными»[57].

Широко известно также другое положение Маркса и Энгельса, согласно которому все нации могут и должны учиться друг у друга. Если бы был невозможен перевод с одного языка на другой, достижения одних народов как в области духовной, так и в области материальной культуры не могли бы восприниматься другими народами.

В качестве доказательства несостоятельности экзистенциалистской доктрины можно привести некоторые данные, свидетельствующие о гигантском объеме публикаций в СССР произведений, переведенных с разных языков. Так, выпуск книг и брошюр по целевому назначению в 1978 г. составил 8.491 печ. ед. (тираж 294.594 тыс. экз.), в том числе на русском языке 2.288 печ. ед. (тираж 156.204 тыс. экз.), на других языках народов СССР — 3.572 печ. ед. (тираж 98.442 тыс. экз.). Перевод был сделан со 107 языков. Всего было переведено научной литературы 1.074 печ. ед. с 28 языков, учебной — 1.114 печ. ед. с 47 языков, художественной (без детской) — 1.584 печ. ед. с 60 языков, детской — 1.098 печ. ед. с 68 языков [П СССР, 1979, 54].

Однако успехи в распространении переводных изданий, их растущий объем не должны закрывать собой другое важное обстоятельство:

«Языковые барьеры мешают сделать достижения науки, техники и культуры в должной мере достоянием всех народов через посредство их языков. Достаточно указать на то, что для перевода только с 200 языков нужно создать 39.800 разных словарей, необходима большая армия переводчиков и т. д. Большинство стран мира, особенно малые государства, не в состоянии поставить перед собой эту задачу» [Дешериев, 1978, 13].

Рассматривая человека как существо, находящееся во власти языка, экзистенциалисты не допускают возможности сознательного воздействия общества на язык.

Проблема сознательного воздействия общества на развитие языковых процессов является одной из важнейших в социальной лингвистике.

«Никогда в истории человечества проблема сознательного воздействия на функционирование, развитие и взаимодействие языков не была столь актуальной, как в современную эпоху. Активное воздействие общества на язык осуществляется в самых различных аспектах» [Дешериев, 1977, 254].

В полной мере подтвердилась жизненность предвидения основоположников марксизма, которые писали, имея в виду язык:

«Само собой разумеется, что в свое время индивиды целиком возьмут под свой контроль и этот продукт рода»[58].

Все, что в языке так или иначе связано с сознательным воздействием общества, Хайдеггер отвергает как противоречащее истинности бытия. Существует целый ряд слов, которые Хайдеггер абсолютно не приемлет. К ним, например, относятся слова, имеющие значения «субъект», «объект», «сознание», «познание», «наука», «реальность» — т. е. все, что в учении Хайдеггера объявляется неистинным и неподлинным. Хайдеггер также пренебрежительно относится к словам, связанным с техническим прогрессом, например к обозначениям средств массовой коммуникации — «газета», «журнал», «радио», «телевидение», «фильм», «пресса» (см.: [Зайцева, 1968, 7]). Напомним, что, отрицая сознательное воздействие на язык и пытаясь избавиться в языке от совершенно необходимых слов, связанных с научным познанием и историческим прогрессом человечества, Хайдеггер в то же время кроит языковую материю по своему усмотрению, создавая новые слова, употребляет всем известные слова без учета их социально детерминированных и общепринятых значений.

Вопреки утверждению Хайдеггера о разрушительном воздействии общества на язык, мы подчеркиваем, что сознательное воздействие общества, индивида на язык имеет огромное значение для исторического развития и взаимообогащения языков. Оно позволяет целесообразно направлять многие языковые процессы, подчиняя их потребностям и интересам общества. Об этом убедительно свидетельствует советский опыт языкового строительства. И в настоящее время путем сознательного воздействия общества осуществляется обогащение русского и других литературных языков народов СССР за счет нужных заимствований, например из разных языков социалистических стран. В свою очередь языки социалистических стран, как и их культуры, обогащаются полезными заимствованиями из русского и других языков народов СССР.

Можно привести многочисленные факты из истории языков мира, подтверждающие большое значение сознательного руководства общества развитием и обогащением языков. Достаточно сослаться на данные истории французского языка. Так, например, О. Соважо [Sauvageot, 1978] убедительно подтверждает концепцию, доказывающую большое значение влияния общества на развитие языка на основании данных истории прежде всего французского языка, а также скандинавских, финно-угорских и других языков. Французский ученый отвергает мнение, согласно которому язык совершенствуется сам по себе, без сознательного вмешательства людей. Несостоятельность этой концепции О. Соважо демонстрирует на целом ряде примеров. Так, с XII в. предпринимались попытки сделать французский язык «однородным», т. е. освободить его от диалектизмов. С этим периодом Соважо связывает первую нормализацию французского языка. Социальные основы второй нормализации французского языка в XVII в. были связаны с созданием так называемого языка короля. Показательными являются и другие факты, приводимые Соважо: большая работа по унификации венгерского языка в течение ста лет (с 1770 по 1870 г.), когда было введено в употребление 25 тыс. новых слов; создание норвежского лансмола, национального литературного финского языка и т. д.

Сознательное воздействие общества на язык может зависеть от идеологических, методологических и теоретических установок. Об этом свидетельствует советский опыт осуществления языковой политики, мероприятий по культуре речи и нормированию языка. Все это доказывает научную несостоятельность концепции экзистенциалистов о невозможности сознательно влиять на язык. Исследователи неоднократно указывали на связь языковой концепции экзистенциалистов с лингвистическими теориями В. Гумбольдта [Альбрехт, 1977, 88 и сл.]. Однако В. Гумбольдт в свое время высказал мысль:

«Чем шире и оживленнее общественное воздействие на язык, тем более он выигрывает при прочих равных обстоятельствах» [Humboldt, 1836, 69].

Анализ некоторых положений культурно-языковых концепций экзистенциалистов вскрывает их научно-теоретическую несостоятельность и явное противоречие марксистско-ленинской методологии, а также несоответствие фактам реального общественного развития и функционирования языков и культур различных народов.

Нельзя не отметить, что авторы концепций не являются закоренелыми критиками достижений советского культурно-языкового строительства и национальной политики из лагеря профессиональных «советологов» и убежденных врагов коммунизма. Экзистенциалистские теории построены с претензией на академичность, идеологический нейтралитет и всеобщность философских построений. На самом же деле их идеологическая принадлежность не оставляет сомнений. Антиобщественную направленность, иррационализм, пренебрежение к результатам научных исследований в области языкознания, элементы европоцентристских и откровенно шовинистических тенденций невозможно скрыть за фразами о поисках истины. Кроме того, культурно-языковые концепции экзистенциалистов отличает глубокий социальный пессимизм, свойственный умонастроениям интеллигенции капиталистических стран.

Широкое распространение этих и подобных теорий показывает их устойчивость в научных кругах западных стран. Когда-то Ф. де Соссюр писал о языкознании, что

«нет другой области, где возникало бы больше нелепых идей, предрассудков, миражей и фикций. Все эти заблуждения представляют определенный… интерес, и первейшей задачей лингвиста является выявление и по возможности окончательное их устранение» [Соссюр, 1977, 45].

Критика немарксистских лингвистических концепций представляется не только актуальной научной, но и злободневной идеологической задачей.

Из истории отношений между языком и религиозной идеологией

Идеология, как система идей и взглядов политических и правовых, нравственных и эстетических, философских и религиозных, оформляется, как правило, в виде определенной совокупности устных либо письменных текстов (например, мифы и предания, пословицы и поговорки, гимны и молитвы, каменные стелы и книги). Такого рода тексты и являются одной из форм существования и развития идеологии, способом хранения идеологических догм и постулатов. Язык этих текстов, естественно, находится в теснейшей связи с судьбой данной идеологии, с идеологической борьбой: собственно язык и есть одно из основных средств и орудий идеологической борьбы. Точное знание свойств орудия борьбы и всей совокупности приемов его использования — залог успеха в любой борьбе, в том числе и идеологической.

«Идеологическая функция языка является одной из важнейших его социальных функций» [Дешериев, 1977, 231],

и в то же время идеологическая борьба, идеология влияет на развитие самого языка [Там же, 214]. Это и естественно: в ходе борьбы совершенствуется и ее орудие, нередко отбрасывается устаревшее и заменяется новым, более эффективным.

Для того чтобы лучше понять суть взаимоотношений между языком и идеологией, необходимо бросить хотя бы беглый взгляд на то, как возникли эти отношения и как исторически они развивались. Это непременное требование марксистско-ленинского принципа историзма.

Большой опыт использования языка как орудия в идеологической борьбе накопила история религии. Тысячелетняя история религиозной борьбы отражается на облике любого языка. На протяжении почти всей письменной истории человечества, особенно в средние века, религия была основной формой общественного сознания, в ней синкретически сочетались и морально-нравственные, и правовые, и политические, и собственно философские взгляды, когда не только классовая, но и освободительная борьба против иноземных захватчиков, да и сами захватнические войны, рядились в религиозные ризы, велись под знаменем и лозунгами религиозной борьбы [Токарев, 1976]. Язык выступал тогда не только как орудие, но и как объект борьбы.

Изучением взаимоотношения между языком и религией в социолингвистическом аспекте занимаются давно и детально зарубежные исследователи. Так, в частности, была проведена международная конференция «Социолингвистика и религия» (Вашингтон, 1972), были изданы ее труды [Samarin, 1976]. В отечественном языкознании эта проблема освещается весьма слабо, приводятся лишь отдельные факты в работах по истории литературных языков.

В предлагаемой работе дается сжатый очерк истории взаимоотношений между языком и идеологией эпохи средневековья.

Возникновение государства и государственной религии как формы идеологии стимулировало развитие письменной формы существования языка. Письменность в полном смысле возникает вместе с возникновением древнейших цивилизаций, древнейших государств. Уже в середине IV тысячелетия до н. э. древний Шумер в Месопотамии имел своеобразную письменность — протоклинопись [Дьяконов, 1979], достигшую расцвета в XX в. до н. э. Клинопись, изобретенная шумерами, была приспособлена позже для нужд передачи семитской, а затем индоиранской (персы) речи, служила человечеству почти 3,5 тысячелетия и вышла из употребления лишь в канун нашей эры.

Спустя несколько столетий после изобретения клинописи зарождается оригинальное иероглифическое письмо древнего Египта (ок. 3000 г. до н. э.), достигшее особого расцвета в XXVIII–XXII вв. до н. э. Несколько позже возникает крито-микенская культура с расцветом письма, базировавшегося на слоговом принципе (линеарное письмо A и B, 1650–1400 гг. до н. э.). Не без связи с цивилизацией Месопотамии (4,5 тыс. лет назад) в долине р. Инд возникает доиндоарийская цивилизация Хараппа и Мохенджо-Даро с лого-силлабической системой письма. Еще позже (XVI–XI вв. до н. э.) формируется древнекитайская культура с особой китайской иероглифической системой письма, не претерпевшей принципиальных изменений за всю свою историю, насчитывающую почти 3,5 тыс. лет.

Значительно позже возникают цивилизации Нового Света: в конце первого тысячелетия до н. э. зарождается цивилизация Мезоамерики (Мехико), а в начале нашей эры — в центральных Андах. Здесь, очевидно, вполне самостоятельно была изобретена оригинальная система иероглифического письма.

Финикийское письмо, возникшее на базе отдельных древнеегипетских знаков, обозначавших слоги и звуки, обходилось всего 22 знаками. Оно было переходным от силлабографии к фонемографии. Во всяком случае, семитское письмо, восходящее к финикийскому, имеет буквы для согласных фонем, которые чаще всего читаются как слоги. Собственно фонематическое письмо, фонемография, — вклад древних греков в сокровищницу мировой культуры. При таком способе письма каждая фонема фонологической системы данного языка получает в принципе свой особый знак — букву или буквосочетание.

Трудно представить государство, которое может существовать без письменности в любой ее форме, на своем или чужом языке, иероглифической или звуковой, заимствованной у других народов или специально изобретенной. С помощью письма осуществляется связь и обмен информацией между центром и периферией, собираются сведения и даются распоряжения, ведется учет государственной казны, доходов и расходов, фиксируются общегосударственные законы, государственные договоры, восславляются военные победы царей и военоначальников и т. п. Большинство древних текстов, сохранившихся на глиняных табличках и каменных стелах от Месопотамии до Египта и Греции, имеют именно такое содержание, что и свидетельствует о сферах функционирования письма как особой лингвемы, обслуживающей древнейшее государство.

Постепенно складывается особый микросоциум людей, владеющих письмом, — писцов, пользовавшихся почетом и уважением в Египте, в Хеттском государстве, как и в других странах. Государство вынуждено проявить особую заботу о средстве языкового взаимодействия и о людях, владеющих им. Во многих государствах древности функционировали дворцовые школы, где изучалась письменная форма существования языка. Одной из причин, ускоривших христианизацию народов Европы, было то, что правители и вожди варваров с принятием христианства превращались в государей, получали королевскую корону, а их владения становились настоящими государствами с письменным языком. Внешнее давление христианской церкви отвечало внутренним потребностям: новые государства получали вместе с христианством и письменность, без которой им трудно было бы функционировать.

Однако государство само по себе, по крайней мере первоначально, не могло оставаться единственным фактором развития письменности в силу принципиальной ограниченности сферы функционирования книжного языка рамками чиновничьего аппарата, с одной стороны, и узости содержания текстов — с другой.

Не в меньшей, а, пожалуй, в большей степени, чем древнее государство, нуждалась в письменности древняя идеология, имевшая тогда религиозную форму. Мощным фактором, обусловившим существование и развитие письменной формы языка, собственно книжного языка, была религия, которой необходим был письменный язык для хранения определенного минимума религиозных догм, содержащихся в минимуме «священных» текстов, а также для вспомогательных текстов, постоянно создаваемых с целью толкования, детализации и социализации идей, представлений и взглядов (морально-этических, политических, юридических и т. п.), содержащихся в текстах первого рода. Объем и содержание текстов второго рода постоянно расширялись, стремясь выйти за рамки, накладываемые собственно религией.

·

Для сохранения и социализации книжного языка, для обеспечения «языковой» преемственности нужна особая институция, школа.

Первые в истории человечества школы были созданы с целью преподавания языка. Особую нужду в школах испытывает то общество, которое имеет не одну, а несколько форм существования языка, несколько лингвем в одном социуме.

Древнейшие из известных в настоящее время школ функционировали в Египте 4500 лет назад. И дворцовая (для знати и детей фараона) школа и школа писцов пронесли через тысячелетия сложнейшую систему древнеегипетского письма. Древнеегипетская школа имела две ступени: нижнюю, где изучались грамота, письмо и чтение, и верхнюю, где готовились жрецы, чиновники, врачи. Сложная система школьного образования существовала в древнем Китае: в придворных школах и школах для подготовки чиновников изучались прежде всего и главным образом китайская грамота, чтение и письмо.

В древнем Египте появляются и первые высшие учебные заведения — рамессеумы, где преподаватель был обязан вести и своеобразную научную работу. Древний Вавилон также имел дворцовую и храмовые школы, где обучение сводилось главным образом к обучению грамоте, языку, хотя здесь по сравнению с Египтом и Китаем преподавание языка имело более филологический характер: изучались священные тексты на мертвом шумерском языке, весьма далеком от родного семитского языка и в структурном и в генетическом отношении. Школы древней Индии также основной своей целью имели изучение языка и текстов древних гимнов; первая ступень — чтение, письмо и счет, вторая (низшее отделение браминской школы) — грамматика и просодия, третья ступень (высшее браминское образование) — грамматика, просодия, поэзия, изучение Вед как высшая цель образования. Здесь, пожалуй, раньше, чем где-либо, были написаны грамматики изучаемого (мертвого) языка (Панини, IV в. до н. э.), отличавшегося от языка повседневного общения.

В Древней Греции на первых порах обучение языку не занимало ведущего места в школе, как это было там, где наблюдалось значительное расхождение форм существования языка. К 161 г. до н. э. в Риме существовало несколько учебных заведений, школы грамматики и риторики, где обучали греческому языку и декламации. В эпоху Республики и римский гражданин осознал необходимость овладения навыками ораторского искусства. И вот Савий Никатор (ок. 100 г. до н. э.) открыл первую «литературную» школу для обучения латинскому языку, где «literator» обучал читать и писать на родном языке. Через 10 лет, в начале I в. до н. э., Луций Плотий Галл открыл первую школу риторики, где «ritor» обучал ораторскому искусству на латинском языке. После появления промежуточной ступени римской школы, грамматической, где «grammatik» обучал основам грамматики, сложилась трехступенчатая школа с центральной задачей языкового образования, послужившая моделью-эталоном европейской школы вплоть до позднего средневековья. В период империи (IV–V вв. н. э.) нормализовался цикл дисциплин школьного образования рамками «семи свободных искусств» во главе с грамматикой: грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка.

Раннее христианство заимствовало школьную организацию Римской империи. Обращенный в христианство ритор Пантен (180 г. н. э.) открыл первую христианскую школу в Александрии. Христианство, став официальной религией империи, первоначально затормозило дальнейшее развитие школьного дела. Закрывались риторские школы, как рассадники враждебной «языческой» идеологии, далеко не всегда и не везде они заменялись христианскими.

«Единственным, что оно (средневековье. — В.Ж.) заимствовало от погибшего древнего мира, было христианство и несколько полуразрушенных, утративших всю прежнюю цивилизацию городов. В результате, как это бывает на всех ранних ступенях развития, монополия на интеллектуальное образование досталась попам, и само образование приняло тем самым преимущественно богословский характер»[59].

На западе Европы разрушение школьного дела усугубилось германским завоеванием. Лишь при Карле Великом (VIII–IX вв.) была осознана необходимость распространения христианства и школьного дела. Монах Алкуин из Йорка учредил палатинскую дворцовую школу для наследников Карла Великого и первую монастырскую школу в городе Туре. Бенедикт, основатель монашеского ордена бенедиктинцев, обязал своих последователей открывать школы при монастырях. Бенедиктинцы, францисканцы и доминиканцы в своих монастырях упорно насаждали монастырскую латынь. Цель монастырской школы — изучение латинского языка и подготовка священников.

Византия длительное время пыталась сохранить традиции школ Римской империи, но и здесь школьное дело, в общем, шло к упадку, несмотря на периодические подъемы благодаря заботам отдельных императоров (Константина Порфирородного, Теофила, кесаря Варды и др.). Здесь функционировала и дворцовая высшая школа, так называемое Магнаурское училище, которое в свое время окончил и где был затем профессором знаменитый Кирилл (Константин), основоположник славянской письменности.

Школьная система Киевской Руси была унаследована от Византии. При княжеских дворах и многочисленных монастырях функционировала довольно широкая сеть школ, где учили читать и писать на книжно-славянском (славяно-русском) языке, близком и понятном для всех восточных славян. Преимущество школьного образования на родном языке сказалось в более широком распространении грамотности в Древней Руси, чем в Западной Европе того времени. Татарское нашествие, разгром Киевской Руси наиболее тяжело отразились на судьбе духовной культуры: монастыри, как крепости, как опорные пункты обороны, были почти полностью разрушены, прекратили свое существование и многие монастырские школы. К XV в. школьное образование на Руси пришло в упадок. Наоборот, к тому времени Западная Европа переживала подъем школьного образования: здесь возникла широкая сеть школ и университетов, оформилась особая профессия преподавателей, профессоров, создавалась учебная литература как особый жанр литературы и специфический стиль литературного языка. Правда, здесь пока еще безраздельно господствовала латынь. Еще в XII в. были открыты Кембриджский и Оксфордский университеты; в XIII в. — университеты в Болонье, Падуе, Неаполе, Сорбонский университет в Париже и др.; в XIV в. — университеты в Праге и Кракове, Гейдельберге, Вене, Пизе, Риме и др.; в XV в. — в Лейпциге, Ростоке, Барселоне, Парме, Турине, Базеле и др.; в XVI в. — в Граце, Йене, Кёнигсберге, Лейдене, Женеве, Коллеж де Франс и др. Школа, система образования и воспитания подрастающего поколения выступит в позднее средневековье важнейшим орудием идеологической борьбы.

·

Глобальное распространение получили те религии, которые опирались на определенный объем текстов, фиксированных в письменной форме, на письменность и школу как непременный способ «языковой преемственности» книжного языка.

Если бронзовый век и эпоха преобладания той или иной формы рабовладельческой формации связаны с возникновением государственных религий, то железный век (эпоха средневековья) породил особую категорию мировых религий, чего не знал древний мир. Социальным содержанием этой эпохи было становление феодального строя. Он-то и нуждался в особой идеологической надстройке для своего зарождения:

«Религия в средние века была и системой права и политической доктриной, и моральным учением и философией. Она была синтезом всех надстроек над феодальным базисом» [Конрад, 1972, 89].

Религии распространялись не сами по себе, а при помощи церкви, представлявшей собой могущественную политическую (иногда и военно-политическую) организацию с особым подсоциумом — духовенством, организованным на началах иерархии и дисциплины.

Потребность духовного общения в рамках той или иной религии выдвигает на роль языка международного общения тот язык, на котором создан и создается наибольший объем книжных текстов, отражающих основное содержание интегрирующей части духовной культуры. Роль ведущего языка может переходить от одного языка к другому соответственно сдвигам эпицентра духовной культуры и изменениям основного содержания интегрирующих текстов.

Раннее христианство зародилось в Палестине как идеология рабов и получило первоначальное распространение в сфере влияния прежней эллинской культуры и образованности прежнего эллинского культурно-исторического ареала. В противовес эллинской идеологии противопоставления эллинов неэллинам, варварам, свободных — рабам раннее христианство выдвинуло идею равенства всех людей перед «небесным Владыкой», получив космополитический, универсальный характер и возможность встать над узкими интересами отдельных племен и народов многоплеменной Римской империи. Спасая империю от угрозы разгрома разноплеменных варваров, император Константин (306–337 гг.) перенес столицу на берега Босфора и превратил христианство в государственную религию.

В первые века нашей эры христианство, впитавшее в себя богатство эллинской культурно-исторической традиции, распространилось и в варварских странах, входивших в Римскую империю или находившихся на ее периферии, в сфере ее торгово-экономического и политического влияния. Основным языком здесь выступал первоначально греческий, позже — латынь, а на ранних этапах — древнееврейский [Виппер, 1954].

Распространение ислама и арабского языка как его неотъемлемой части в северной Африке, Передней и Средней Азии (с VII–VIII вв.) натолкнулось на преграду христианской Эфиопии, Нубийского и других христианских царств. Во многих случаях эти преграды были сломлены. Кроме основного языка исламской культуры — арабского, в этом ареале большую роль играют также персидский язык, в меньшей мере — суахили и нек. др.

Индостанский культурно-исторический ареал расширил свои границы в эпоху создания первых индуанизированных государств неиндоарийскими народами Юго-Восточной Азии. Идеологической основой этого культурно-исторического ареала являются разные формы индуизма, адаптировавшегося местными установлениями и институтами, продолжавшими доиндуистские традиции: буддизм (Бирма), шиваизм и разные формы брахманизма (Индия). На севере влияние индуизма и санскрита наталкивается на влияние со стороны соседнего арабско-персидского историко-культурного ареала.

·

Другие известные религии еще в большей мере национально ориентированы (иудаизм, зороастризм и др.). В определенной мере это относится и к индуизму.

·

Античный культурный материал пустил глубокие корни в доисламский период; до арабского завоевания многое из древнегреческой литературы было переведено на коптский и сирийский языки. В ранних мусульманских халифатах сложилась благоприятная обстановка для развития философии и естественных наук.

Ранний ислам еще не успел оформить официальную теологию с непререкаемыми истинами и регламентирующими полномочиями; «уламо» (богословы) и «фукахо» (законоведы) еще не успели оформиться в строгую церковную организацию. В отличие от христиан мусульмане раннего средневековья не имели институционализованной религии, не знали церковных соборов как хранителей и толкователей священного писания, не знали инквизиции — карательного органа, призванного защищать «высшие истины» теологии. Здесь были относительно лучшие условия для усвоения античной культуры. Правда, несмотря на относительную автономию тогдашней арабской философии, мусульманское духовенство изгнало Ибн-Рушда из Кордовы, сожгло все его сочинения и запретило Аристотеля во всей арабской Испании (1195 г.).

Глава католической церкви папа Иннокентий III особой буллой примерно в это же время запретил учение Аристотеля:

«…христианство, а также религия вообще, и философия, — писал К. Маркс, — представляют собой крайние противоположности»[60].

Философия, с точки зрения клерикалов, может быть лишь служанкой теологии. Вскоре после запрещения Аристотеля доминиканский монах Фома Аквинский взял на вооружение христианской теологии логику Аристотеля.

«Схоласты использовали Аристотеля, до того времени „считавшегося самым опасным врагом средневековой веры“, как своего надежнейшего союзника»[61].

Понадобилось еще несколько веков, целая эпоха Возрождения, чтобы достижения античной культуры, и в частности античная философия и науки, стали достоянием европейской образованности. Так проявилась диалектика борьбы между старым и новым, между новой формирующейся идеологией и идеологией-предшественницей.

Языческая философия и наука — главный противник, главный объект критики монотеистической христианской и исламской теологии, но для победы над ними она должна была взять на вооружение испытанное временем орудие своего противника. Так получилось, что ислам и христианство сохранили науку античности в борьбе с ней. И именно эти достижения духовной культуры античности стали фундаментом современной цивилизации.

·

Христианская церковь рано распалась на две относительно самостоятельные ветви — Западную и Восточную. Различия между ними лежат не столько в сфере идейных и догматических разногласий, сколько в собственно церковной организации. Западная, римско-католическая церковь окружила феодальный строй ореолом божественной благодати. Свою собственную иерархию она установила по феодальному образцу, и, наконец, она была самым крупным феодальным владетелем, потому что ей принадлежало не менее третьей части всего католического землевладения[62].

Опираясь на германских феодалов, католическое духовенство распространяло христианство среди соседних народов буквально огнем и мечом. Римская церковь во главе с папой представляла собой полувоенную организацию, пронизанную строгой иерархией и железной дисциплиной. В 754–757 гг. было образовано особое светское государство пап. Периодически организовывались «крестовые походы» глобального и местного характера (XI–XIII вв.).

Христианизация оказалась лишь идеологической ширмой германизации, идеологической базой политики «Drang nach Osten», политики германизации народов Балтийского бассейна. Так, христианская религия вступила в противоречия со своими же исходными постулатами: «Убивай!» во имя торжества заповеди «Не убий!». Сменив свой классовый субстрат, христианская религия сменила и свое идеологическое содержание. В рамках той же религии идеология угнетенных с идеей равенства богоподобных существ сменилась идеологией угнетателей с идеей превосходства «немцев из дворянского рода» над не немцами-язычниками — эстами, ливами, пруссами, литовцами, а заодно и над славянами, будь то православные христиане (русские, белорусы) или единоверные католики (поляки).

Раннее христианство как идеология равенства всех народов распространялось вопреки противодействию меча римских легионеров. Позднее христианство, став идеологией немецких феодалов, не могло распространяться в Центральной Европе без помощи меча и меченосцев. И это хорошо осознавали жертвы агрессии. Когда на помощь ордену в деле покорения народов Прибалтики пришли новые силы крестоносцев во главе с герцогом Карлом Лотарингским (1399 г.), представители жмуди обратились к папе с жалобой:

«Орден не ищет душ наших для бога, он ищет земель наших для себя… мы хотим быть христианами, но хотим креститься водою, а не кровию».

Немецкая агрессия в Прибалтике обусловила консолидацию антинемецких сил и образование Великого княжества Литовского. Характерно, что орден чинил всяческие препятствия литовским князьям в их попытках христианизации и налаживании самостоятельных контактов с христианской церковью, фактически сорвав крещение Гедимина (1315–1341). Еще раньше Миндаугас (1240–1263) принял христианство и получил королевскую корону. Золотая корона в подарок от самого папы Римского и престижный титул короля — одно из мощнейших орудий религиозной борьбы католической церкви. Но вскоре Миндаугас понял, что христианизация Литвы не остановила агрессию ордена, для которого нет разницы между христианами и язычниками. Он порвал с христианством, пренебрег королевским титулом (1260 г.) и усилил вооруженную борьбу против «псов-рыцарей», пытался даже освободить от крестоносцев истекавшую кровью Пруссию.

Христианизация Литвы датируется 1386 г., когда великий князь Ягайло (1386–1434) крестился в Кракове в залог руки тринадцатилетней польской королевы Ядвиги и короны короля Польши, но в обмен на клятвенное обещание крестить Литву по римско-католическому обряду. Внутренним стимулом такого объединения Литвы и Польши была необходимость объединения сил в борьбе против агрессивной политики ордена.

Крестовые походы против христианских княжеств Руси в воззваниях пап, относимых к «язычникам», организовывались многократно. Один из крестовых походов, возглавленных шведским ярлом Биргером (1236 г.), окончился разгромом на берегах Невы силами русских воинов во главе с Александром Невским (1240 г.). Вероломство крестоносцев, пытавшихся разорить и захватить русские форпосты христианской цивилизации, станет очевидным, если вспомнить, что во время их наибольшего натиска на Русь само существование всей европейской цивилизации было поставлено под угрозу нашествием действительно языческих полчищ Батыя (1237–1238 гг.; 1240–1242 гг.). Дотла сгорели не только Рязань и Киев, но и Пешт и Загреб.

Разгромом окончился и крестовый поход против «русских язычников» (так указывалось в папской булле) под водительством шведского короля Магнуса Эрихсона (1348 г.). Агония Тевтонского ордена, отразившая кризис идеологии завоевательской политики с целью распространения «истинной» веры, вызвана разгромом ордена объединенными силами трех христианских народов под Грюнвальдом (1410 г.). Великий князь литовский Витовт возглавил вооруженные силы Литвы и Польши, а также Смоленского, Полоцкого, Витебского, Пинского и Киевского княжеств. Огромная для своего времени армия Витовта (163 тыс. чел.) несла на поле боя символы христианской веры, пела христианские гимны.

Смысл существования ордена был дискредитирован, но захватническая кровавая война продолжалась. Понадобилось еще полувековое упорное сопротивление поляков, литовцев и русских, чтобы остановить христианизированный «Drang nach Osten». В 1466 г. по Торунскому миру Тевтонский орден признал вассальную зависимость от Польши и вернул ранее захваченные Жмудь и Поморье. Вооруженный способ религиозной борьбы во имя торжества христианской религии между христианами был дискредитирован. Крестовые походы против христиан стали логическим абсурдом. Главы католической церкви должны были задуматься о необходимости перевооружения, должны были изменить тактику и орудия борьбы.

Немецко-католическая экспансия была вызвана тем, что ни ислам, ни восточная (православная) христианская церковь не имели института духовно-рыцарских орденов, не имели собственных вооруженных сил, не убивали во имя торжества христианской идеологии с ее заповедью «Не убий!». Показательно, что наибольшая мощь всей совокупности крестовых походов была направлена на восток, большое разорение терпели христианские народы и государства, раньше всего Византия и Болгария, а не язычники и иноверные мусульмане. В 1204 г. был взят и разгромлен крестоносцами Константинополь и образована Латинская империя. Это походы против христианской Руси и Польши. Это крестовые походы против христианской Чехии. А между тем первый, кто доказал недопустимость крестового похода против христианского неаполитанского короля, был Ян Гус, когда еще не зажили раны победителей Грюнвальда.

·

Другой христианский центр средневековья находился в Византии, сохранявшей традиции античной культуры и образованности, где продолжали развиваться города, ремесла и торговля, функционировали многочисленные школы. Она находилась на стыке торговых путей: Великого шелкового пути, проложенного с берегов Тихого океана через всю Азию, Янтарного пути — с берегов Балтики — и традиционных морских путей по Средиземному и Черному морям. Не случайно именно сюда, на берега Босфора, разделяющего Европу и Азию, император Константин перенес столицу своей империи (330 г. н. э.). Византия так же подвергалась набегам соседних племен и народов, как и Рим, но ей удалось еще устоять целое тысячелетие благодаря гибкой политике своих императоров, нацеленной на невоенный путь включения соседних народов в орбиту своей торговли, политики и культуры.

Важнейшим орудием византийского влияния на соседние народы было распространение среди них христианства как средства обуздания воинственных соседей. В отличие от Запада, где христианизация означала расширение и становление феодального строя, в Византии христианизация соседних народов означала в конечном счете закрепление исторически уже сложившегося господства Византии в экономическом, политическом и культурном отношении. Феодализм здесь был менее развит, чем на западе.

Христианизация соседних народов отнюдь не означала водворения иноземных, например греческих, феодалов на приобщенные земли, насильственной грецизации, целенаправленного расширения территории распространения одного языка за счет другого. Византийские патриархи не взимали с населения обязательной десятины в пользу церкви, довольствуясь добровольными даяниями. Здесь не было строгой церковной иерархии с единовластным главой церкви. Константинопольский патриарх лишь первый среди равных, его компетенция ограничивалась территорией Европы. Антиохский патриарх был создан для Азии, Александрийский — для Африки, Иерусалимский — для Сирии. Позже, не без связи с падением Византии и завоеванием Константинополя турками-османами (1453 г.), был образован еще один патриарх — Московский и «всея Руси» (1589 г.). Соборы патриархов решали главным образом проблемы христианской догматики.

Византия не препятствовала, а, наоборот, способствовала созданию письменности на языках народов, обращенных в христианство, поощрялись переводы богослужебных книг и отправление церковных служб на местных языках. Так, уже во II–III вв. было создано коптское письмо для египетских христиан, готское письмо — епископом Вульфилой (IV в.), армянское — Месропом Маштоцом, грузинское и агаванское письмо в V в. для народов Кавказа, славянское письмо — Кириллом и Мефодием (IX в.). Восточные патриархи считали «ересью триязычия» стремление ограничить богослужение лишь тремя языками, на которых была сделана надпись на кресте Иисуса (латыни, греческом, еврейском).

Римская католическая церковь упорно и последовательно насаждала латынь как единый язык не только религии, но и всей духовной культуры. Упорная и длительная борьба римских пап и византийских патриархов за власть в христианском мире порой трагически отражалась на судьбах народов и их духовной культуре.

В 863 г. братья Кирилл (Константин) и Мефодий создали славянскую письменность. Благодаря дипломатическому таланту Кирилла просветительская деятельность среди славян и богослужение на славянском языке были утверждены папой Николаем и его преемником Адрианом.

Утвердив Мефодия архиепископом Моравии и Паннонии, папа обратился с посланием к князьям Ростиславу и Коцелу, где между прочим писал:

«Если же кто из учителей ваших дерзновенно начнет соблазнять вас, порицая книги на языке вашем, да будет отлучен».

После смерти Мефодия (885 г.) славянское богослужение у моравских и паннонских славян было заменено латинским. Ученики Мефодия были перебиты или проданы в рабство. В 890 г. папа Стефан VI предал анафеме славянские книги и славянское богослужение. Борьба религиозная между Римской и Константинопольской церковью означала прежде всего борьбу за и против равноправия языков, за и против латыни как единственного языка, на котором можно «разговаривать с богом», за и против развития духовной культуры на родном языке.

Вскоре за уничтожением зачатков славянской культуры в Моравии и Паннонии последовало уничтожение и самих княжеств. В 905 г. славянское государство Великая Моравия прекратило свое существование, оно было завоевано объединенными немецко-мадьярскими войсками. На значительной части территории славянских государств как память о прежних насельниках остались лишь следы в топонимике. Почти одновременно с этим было запрещено славянское богослужение в Чехии, Польше и Лужице.

Ученики и последователи Мефодия, изгнанные из Моравии, нашли теплый и радушный прием в Болгарии. Отсюда славянская письменность и славянское богослужение распространялись среди других славян Балканского полуострова, затем пришли в Киевскую Русь (988 г.), Молдавию и Валахию. Западная церковь не восприняла христианизацию Руси положительно.

Несмотря на постоянные войны с Византией, сербам были ближе болгарские и македонские священники с их проповедью на родном славянском языке. У хорват католицизм утвердился прочнее, но до недавнего времени хорваты-глаголаши сохраняли старую славянскую письменность, особую славянскую азбуку — глаголицу, теснейшим образом генетически связанную с кириллицей, получившей широкое распространение у православных славян.

Оказавшись между Римом и Константинополем, с постоянной церковной неурядицей и спорами по вопросам славянского языка, Хорватия вскоре утратила независимость (1102 г.) и на долгие столетия вошла в состав земель венгерской короны.

На территории Боснии сохранялась служба на славянском языке по восточному обряду. Богомильский епископ назывался «дедом», священник — «стройником», младший член церковной иерархии — «старцем», а высший — «гостем». Все боснийские епископы имели народные славянские имена: Владислав (1141 г.), Радогост (1197 г.), Владимир (1233 г.), Радослав (1325 г.), Радомир (1404 г.), Милое (1446 г.), Ратко (1450 г.).

В завоеванной турками-османами Боснии продолжалось давление на боснийцев-богомилов как со стороны Константинополя, так и со стороны Рима, что и обусловило переход значительной части боснийцев в мусульманство. В результате средневековой религиозной борьбы сербско-хорватская языковая территория с весьма незначительными диалектными различиями и единым литературным языком разбита на три историко-культурных ареала.

Современный сербско-хорватский литературный язык имеет два основных эпицентра — Белград и Загреб, лежащих на территории двух субареалов: первый тяготеет к восточноевропейскому (сербы — православные), а второй — к западному культурно-историческому ареалу (хорваты — католики). Естественно, первые пользуются вуковицей, восходящей к русской «гражданке», а через нее — к кириллице, вторые — латиницей, хотя правила орфографии благодаря усилиям Вука Караджича в общем одинаковые. Едина и грамматика сербско-хорватского литературного языка, но в лексике наблюдаются заметные различия, особенно в тех лексических пластах, которые теснее связаны со сферой духовной культуры и, естественно, касаются заимствований.

Различно отношение к греческим заимствованиям. В сербский язык широким потоком шли греческие слова со времен Византии как путем непосредственного контакта, так и через книжнославянский (делфин, ђак, хартиjа, стихиjа, стомак, трпезариjа и т. п., заимствован и словообразовательный суф. — исати). В хорватский язык греческие заимствования шли через латинское посредство. Это послужило источником лексических вариантов в едином литературном языке.

· Прежде всего сербскому /х/ в греческих заимствованиях соответствует хорватское /k/: хамелеон, хаос, хемиjа, Хеопс, хирург, хлор, хор, Христос, хроника, холестерин — соответственно kameleon, kaos, kemija, Keops, kirurg, klor, kor, Krist, kronika, kolesterin.

· На месте греческой /η/ в сербском представлено /и/, а в хорватском — /е/: алилуjа, амин, jелински, карантин, Омир — aleluja, amen, helenski, karantena, Homer.

· На месте греческой /β/ в сербском последовательно /в/, в хорватском — /b/: Визант, варварин, Витлеjем, jeвpej, Ливан, лавиринт — Bizant, barbar, Betlehem, Hebrej, Liban, labirint.

· На месте греческого /κ/ перед передним гласным в сербском сохраняется /к/, а в хорватском — рефлекс романской палатализации /c/: океан, кентаур, киклоп, кедар — ocean, centaur, ciklop, cedar.

· Интервокальному /s/ в сербском соответствует /с/, а в хорватском — /z/: Iерусалим, космос, Месопотамиjа — Jeruzalem, kozmos, Mezopotamija.

Последующая ориентация сербского языка XVIII–XIX вв. обращена в сторону русского языка как источника многочисленных заимствований (безнадежан, чувствен, непоправим, магновенье, општи, сачинити, сагледати, саопштити, свеопшти, ваздух, свештеник, насушни, безопасан, благодарити, буквалан, инострани, излишан, обjединити, опит и т. п.). У хорватов русских заимствований немного (jantar, ličinka, morž, točan и т. п.), хорватский язык держится чешской ориентации (ljekarna, nakladnik, opseg, skladba, stroj, odgoj, dojam и т. п.).

По традиции отношение сербов и хорватов к современным словам общего интернационального фонда двойственно.

· Сербскому /с/ здесь соответствует /z/: инсулин, консонант, консультациjа, балсам — inzulin, konzonant, konzultacija, balzan.

· Сербскому форманту — иjум соответствует — ij у хорват: аквариjум, алуминиjум, хелиjум, критериjум — akvarij, aluminij, helij, kriterij и т. п.

Как бы в продолжение кирилло-мефодиевских традиций сербский язык легко допускает заимствования, для хорватского литературного языка характерен пуризм.

· Так, сербским словам историjа, биологиjа, географиjа, телеграм соответствует в хорватском povijest, prirodopis, brzojav.

· В сербском особенно много турцизмов: башта, берберин, дугме, каjмак, пазар, сандук и т. п., у хорватов их почти нет (parče, sat и др.).

Несмотря на более тесные контакты хорватов с немцами и обилие немецких заимствований в разговорной речи, в литературном языке почти нет германизмов (auto, ceh, tinta, urar). Любопытно, что хорватская терминология поваренной книги понятна лишь при наличии заимствованного из немецкого языка дублета (dodatak = garnirung, nadev = krem, maslo = buter, bečki odrezak = winer, šničla, kolač = milkbrot). Наоборот, в сербском заимствований гораздо больше: бутер, гас, грунт, кегла, плац, супа, шницла и т. п.

В связи с развитием книжного дела, книгопечатания и народного образования сербы, хорваты и боснийцы подписали так называемый «Книжный договор» в 1850 г., с тем чтобы иметь единый литературный язык, единую литературу, чтобы стать единым народом. Однако они, судя по конституции Югославии, не стали единым народом. Ни тогда, ни теперь, в рамках социалистической Югославии, они не могут договориться о единстве графики, несмотря на предельное сближение постоянно модифицируемой «вуковицы» с латинским шрифтом. Вук Караджич максимально отходил от традиций славянской графики, делая все возможное, чтобы и «сербы-католики» (хорваты) и «сербы-магометане» (боснийцы) воспринимали реформированную сербскую графику как свою. Но, несмотря на введение некоторых букв из латиницы и средневековой боснийской графики, вуковица не стала общей в рамках единого сербско-хорватского литературного языка.

Теснейшая связь решения проблем графики с религиозными традициями подтверждает выдвинутое выше положение о зависимости в некоторых случаях решения проблем письменности от религиозной идеологии.

Так, например, квадратный шрифт распространяется вместе с иудаизмом на бытовые языки евреев; хазары, приняв иудаизм, восприняли и древнееврейскую письменность (VIII в. до н. э.). Иранское письмо распространялось вместе с зороастризмом. Арабский алфавит следовал за распространением ислама и арабского языка, служа основой и моделью-эталоном при создании письменности на языках мусульманских народов. За христианством шел изобретенный греками фонологический принцип письма с допустимостью различий в графике, вплоть до изобретения своего алфавита. Дальнейшее развитие письменности у народов европейского культурно-исторического ареала так или иначе отражало различия религиозные. Противопоставление латиницы и кириллицы отражало различие субареалов Западной и Восточной Европы, исторически восходящее к различию между Римской и Византийской церковью.

Расширение границ восточноевропейского ареала первоначально приводило к созданию вслед за византийской традицией оригинальных письмен. Так, в XIV в. Стефан Пермский изобрел оригинальные письмена и перевел на зырянский (коми) язык чтения из Евангелия, Апостола, Псалтыри и Паримейника; в XVI в. Феодарит изобрел лапландские письмена и перевел на лапландский язык Евангелие. Позже, на базе широкого развития печатного дела в России, создавалась письменность на основе русской графической системы (мордовская и др.).

Искони пользуются кириллицей, кроме русских, белорусов и украинцев, болгары, сербы и молдаване. За последние десятилетия сфера употребления кириллицы значительно расширилась: на русскую графическую основу перешли многие народы нашей страны, а также монголы.

Печатный станок оказал и оказывает унифицирующее воздействие на графику. Первопечатник Иван Федоров положил конец существованию разнобоя русского скорописного письма. Иоганн Гуттенберг из множества «пошибов» латинского алфавита, отличавших канцелярии отдельных графств и курфюрств, выбрал один, так называемый черный, или готический, считающийся «национальным» шрифтом немцев. Типографии Венеции выбрали иной шрифт, теперь называемый «латинским прямым». Дальнейшая унификация шрифтов, несмотря на бурное развитие печатного дела, несколько приостановилась: в связи с тем, что Рим и католические народы выбрали «латинский прямой» шрифт, протестантские страны задерживали функционирование так называемого готического шрифта. Так, в частности, немецкий литературный язык, став единым книжным языком на исключительно пестрой в диалектном отношении территории, все еще сохраняет две графические системы, два шрифта.

Книгопечатание, как стабилизирующий фактор развития языка, оказывает непосредственное воздействие прежде всего на письменную форму существования языка. В самой непосредственной зависимости от печатного станка находится графика, собственно начертание букв. Рисунок букв ни в коей мере не связан с внутренней структурой языка и является скорее принадлежностью того или иного культурно-исторического ареала, чем собственно языка. Удивительно емкую формулировку экстралингвистической сущности графики дал в свое время Η.Ф. Яковлев:

«Всякая графика является не только техникой письма, но отражает его идеологию» [Яковлев, 1930, 35].

Для борьбы с наплывом кириллических книг, император Фердинанд II подарил папе Урбану VIII глаголические шрифты. Издатель глаголических книг Рафаил Левакович правил их по русскому изводу (Часословъ римский словинским языкомъ, 1631). Позже Μ. Караман переработал по поручению папы несколько книг в духе русского извода (1741 г.). Он написал специальный трактат «О тождестве книжного славянского языка» и необходимости сохранения его в священных книгах, где приводятся доводы в пользу усвоения хорватами русского литературного языка того времени.

Допускалось, следовательно, единство литературного языка всех славян, базирующееся на реальном факте близости славянской народно-разговорной речи, но не допускалось стирание различий между католиками и православными в пользу православного большинства, не допускалось стирание различий в графике.

Книжно-славянский язык в его старобелорусском варианте был не только языком православной церкви, но и администрации Великого княжества Литовского. На нем был составлен «Литовский статут» (1588 г.) — конституция этого государства и «Литовская метрика», где фиксировались акты гражданского состояния не только славян (белорусов и русских), но и собственно литовцев. Здесь было больше типографий и больше издано книг славянских в XV–XVI вв., чем на других славянских землях. Но вот в 1596 г. в Бресте была подписана церковная уния, объединившая католиков и православных под эгидой папы Римского.

В типографиях стала преобладать сначала униатская литература на старобелорусском, потом — католическая на латинском и очень редко — польском, но не на литовском языке. За последнюю четверть XVII и за весь XVIII в. на территории Литвы и Белоруссии не было издано ни одной книги ни на старобелорусском, ни на славяно-русском (книжно-славянском). Более того, огромные фолианты «Литовской метрики», написанной «русскою мовою» в 1777 г., были переписаны латинскими буквами. Место старобелорусского языка стал занимать польский в быту, а латынь — в сферах духовной культуры.

В середине XIX в. с большим трудом восстанавливается белорусское книгопечатание. Начало нового этапа книгопечатания положили «римско-католические» катехизисы, напечатанные латиницей, польской орфографией (катехизисы 1835 и 1845 гг., изданные в Вильно). В 1862 г. был издан латиницей белорусский букварь «Dla dobrych dzietok katolikou» польской орфографией. Латинской графикой на протяжении всего XIX в. печаталась возрождавшаяся белорусская художественная литература (Ф. Багушевич, В. Дунин-Марцинкевич и др.). Параллельно развивалось книгопечатание русской «гражданкой», поддержанное русским правительством. С 1907 г. в Петербурге издавалась белорусская газета «Наша нiва» двумя шрифтами: латиницей и «гражданкой». В 1911 г. газета организовала дискуссию читателей по проблемам белорусской графики. Большинство высказалось за «гражданку», и с 1912 г. «Наша нiва» перешла на русский шрифт. Но еще в 1913 г. латиницей издавались католические газеты «Bielarus» и «Noman».

Любопытно, что все попытки внедрить латиницу в украинскую письменность резко отвергались. Был отвергнут и проект известного чешского слависта И. Ирачека, искренне верившего в преимущество латиницы для славян.

Христианизация литовцев началась относительно поздно, в Великом княжестве Литовском, основную массу населения которого составляли православные восточные славяне, предки белорусов и русских. Естественно, христианизация шла по восточному обряду. Однако мощное давление римско-немецкого духовенства и рыцарства интенсифицировало процесс христианизации по католическому обряду, прежде всего феодальной верхушки (Миндаугас, Ягайло и др.). Массовый переход литовцев в католичество связан с деятельностью Ягайло.

Следы первого этапа христианизации сохранились в литовском языке: angelas ʽангелʼ, bažnýča, cerkve ʽцерковьʼ, bažnýtinis, bažnýcios ʽцерковныйʼ, grãbas ʽгробʼ, knyga ʽкнигаʼ, krikštyti ʽкреститьʼ, krikštas ʽкрещениеʼ, kūmyste ʽкумовствоʼ, kunigas ʽксендзʼ, melsti ʽмолитьсяʼ, penktadiens ʽпятницаʼ, šventas ʽсвятойʼ и др. Естественно, основной состав христианской терминологии современного литовского языка восходит к западноевропейскому источнику: popiežius ʽпапа (Римский)ʼ, vyskupas ʽепископʼ, kryžius ʽкрестʼ и др. До 1386 г. в Литве сохранялось равноправие католиков и православных. С XV в. экспансия западной церкви резко усилилась. Она не ослабевала и после присоединения Литвы и Белоруссии к России в результате трех «разделов Польши» (1722 г.). После польского восстания 1830 г. царское правительство осознало, что не все жители юго-западного края поляки и, пытаясь остановить процесс полонизации, запретило печатать польской орфографией литовские книги, наладив печатание литовских книг «гражданкой» со специфически литовской орфографией. Это вызвало бурный протест католического духовенства и литовской буржуазной верхушки.

Характерно, что протест вызывали не содержание и не лексика и грамматика, даже не качество бумаги литовских букварей и книг, отпечатанных в Петербурге, — протест вызывала «чужая» графика, на которой еще не так давно был отпечатан «Литовский статут».

·

Границы между культурно-историческими ареалами подвижны, постоянно происходит переинтеграция пограничных регионов, борьба эпицентров за расширение своего влияния. Так, район Перемышля на территории современной Польши ранее относился к восточно-славянскому ареалу, к сфере действия православной церкви (XI–XIV вв.), но в результате монголо-татарского нашествия эта земля вошла в состав Польши. Еще в XV–XVI вв. здесь преобладали православные календарные имена, свойственные даже полякам (Stepan, Iwan). Польские имена Grzegorz, Jakub, Macej встречались реже соответствующих русских Григорий, Яков, Матвей. С конца XVI в. отмечается интенсивный процесс замены русских имен польскими, сопровождающийся сужением роли православной церкви в этом регионе и полонизацией восточных славян.

Славянские земли Центральной Европы (Панония, Великая Моравия, Лужица) в период раннего средневековья оказались под перекрестным влиянием Рима и Византии, пограничной полосой между западноевропейским и восточноевропейским субареалами. Панонская миссия Кирилла и Мефодия, создание славянской письменности подключили этот регион к восточноевропейскому культурно-историческому ареалу. Арест (870–873 гг.) и смерть Мефодия (885 г.) означали победу немецкого духовенства и полное церковное подчинение этого региона Риму. Началась немецкая колонизация славянских земель, особенно Чехии. Немецкие колонисты появились в Чехии раньше всего в монастырях, основанных немцами. Они заселяли сначала монастырские, а с XII–XIII вв. государственные земли. Это были немецкие рыцари, ремесленники, купцы, крестьяне и духовенство. Началась германизация чешской феодальной верхушки, городов и местечек, чешский язык оттеснялся в сельскую глушь, становясь лишь признаком крепостных крестьян.

Место родного славянского книжного языка на многие столетия заняла латынь. Последующие попытки реабилитировать славянский язык длительное время не имели успеха. Не устоял основанный самим императором Карлом IV (1346–1378) Эмаусский монастырь в Праге, где предполагалось вести богослужение на книжно-славянском. Даже перенесение архиепископства в Прагу и открытие университета не смогло укрепить позиции славянского языка. Попытка Яна Гуса поднять славянский (чешский) язык до уровня книжного окончилась костром, поглотившим и смелого славянина и славянские книги.

В Лужицу христианство пришло из Чехии (X в.) и принесло старославянскую религиозную терминологию и славянский книжный язык. Однако с утверждением епископства в г. Мейсене (968 г.) и этот регион отошел к западноевропейскому ареалу. Анализ серболужицкой религиозной терминологии убедительно показал, что из 305 терминов 161 слово имеет церковнославянское или древнечешское происхождение (njedźela, pjatk, sobata, swjatki, trojica, zakoń, hrĕh, milosć), некоторые из них относятся к разряду устаревших слов (cyrkej, djabol, duchowny, krest и др.).

И в Польшу христианство проникло через чехов, но основную массу духовенства здесь составляли немцы, французы, итальянцы; немцы занимали господствующее положение в польских монастырях. Христианство принесло много латинских и немецких заимствований, характерных для западноевропейского культурно-исторического ареала (papeż, biskup, anioł, krzyż и др.). Влияние немецкого духовенства было до того глубоким и всепроникающим, что до конца XIV в. в главном соборе Кракова, Свято-Мариинском, проповеди читались не по-польски (в столице Королевства Польского!), а по-немецки. Для славян и балтов экспансия западноевропейского ареала, католичество явилось лишь идеологическим оправданием германской экспансии на Восток. В Пруссию и Лужицу, на Лабу и в Альпы, в Богемию и Литву крест приносил крестоносец, немецкий рыцарь и монах, епископ и ксендз, германец по языку и крови. А в результате от многочисленных балтийских и славянских народов нередко оставалось лишь место, лишь топонимы.

В эпоху раннего средневековья противопоставление западного (с эпицентром в Риме) и восточного (с эпицентром в Константинополе, а затем в Москве) соответствовало противопоставлению латыни книжно-славянскому (либо другому языку, имеющему народно-разговорную основу) в функции языка церкви и духовной культуры вообще. В позднее средневековье оппозиция «протестанты — католики» и жестокая борьба реформации и контрреформации соответствовала оппозиции «родной язык — латынь».

Знамя борьбы за родной язык подняли гуситы. Гуситское движение теснейшим образом связано с подъемом авторитета чешского языка в Чехии и за ее пределами. Профессор Пражского университета Ян Гус (1371–1415), прекрасно знавший и кирилло-мефодиевскую традицию использования славянского языка в сферах духовной культуры, реформировал чешскую графику и орфографию в чисто кирилло-мефодиевском духе (1411 г.). Со времен Гуса в чешской орфографии господствует интуитивно осознанный фонологический принцип: каждой фонеме соответствует особая буква, каждой букве — особая фонема. Для увеличения инвентаря латинских букв были введены диакритики: точка над соответствующей буквой (с:ċ, s:ṡ, z:ż, n:ṅ, r:ṙ, t:ṫ), позже замененная «гачеком»: č, š, ž и т. д., — и черта над буквой, обозначающая фонологическую долготу гласного (a:ā, u:ū, i:ī). С целью преодоления диалектных различий в фонетике Гус выбирал более архаические, исходные формы: ȳ, ū вм. уже звучавших в Праге дифтонгов aj/ej, au/ou.

Гуситское движение — это национально-чешская крестьянская война религиозного характера против немецкого дворянства и верховной власти германского императора. Идеологию гуситства подготовили проповеди чешских священников Яна Милича (ум. в 1374 г.), Матвея Янова (ум. в 1394 г.), а также друга и соратника Яна Гуса, талантливейшего ученого и проповедника Иеронима Пражского. Они проповедовали на родном чешском языке, доказывали возможность и необходимость введения народного языка в церковный обиход. В своих проповедях они обличали разврат и беспутство, жадность и стяжательство, роскошь и пышность католического духовенства, несоответствие его жизни христианским идеалам. В критике католической церкви они не были одиноки. Аналогичные взгляды тогда же проповедовал на народном языке английский проповедник Джон Виклеф (1320–1384).

Постепенно формировались идеи реформы католической церкви. Вождем чешской реформации был Ян Гус — ректор Пражского университета и официальный проповедник в Вифлеемской капелле. Капелла была основана на средства чехов специально для проповеди на чешском языке. По уставу основателей капеллы проповедник должен был жить при часовне и ежедневно произносить проповедь на чешском языке. Кафедра в Вифлееме стала политической трибуной Яна Гуса.

Немецкое духовенство пыталось разрушить Вифлеемскую капеллу и в знак протеста перестало совершать богослужение. Ян Гус был отлучен от церкви, изгнан из Праги. В 1414 г. с целью искоренения «чешской ереси» был созван собор в Констанце. Император Сигизмунд пригласил Гуса прибыть на собор для изложения своих взглядов и обещал охранную грамоту. Но фактически Гусу так и не дали изложить взгляды, принуждая отречься во время шестимесячного тюремного заточения. Отказ от отречения привел к костру (1415 г.).

Но

«Германия, страна филистеров, неистовствовала против Гуса, как против еретика-виклефита и заклятого врага „священной“ нации, — писал Маркс[63]. — Как защитник национальных и народных прав Гус становился тем популярнее среди чехов, чем яростнее нападали на него немецкие остолопы (Knoten)».

Волна негодования охватила всю Чехию, даже чешские феодалы послали протест Констанцкому собору против «сожжения справедливого священника». Волнения не унимались, 25 февраля 1419 г. в Праге вспыхнуло восстание, переросшее в многолетние гуситские войны:

«…национальный момент сразу сплотил все партии в Чехии. Еще прежде чем немецкое войско двинулось в поход, гуситы заняли все подступы к стране»[64].

Народные войска под руководством талантливейшего полководца и стратега Яна Жижки (1378–1424) и Прокопа Большого отразили пять крестовых походов. Лишь коварными интригами, расколов движение таборитов, удалось нанести гуситскому движению поражение под Липанами (1434 г.) и разгромить Табор окончательно в 1452 г.

Знамя национально-освободительной борьбы подняла организация «Общины чешских братьев». Она боролась за права чешского языка в богослужении, принципиально отказываясь вступать в войско, проповедовала равенство и идеалы раннего христианства, направив основные усилия на организацию школ. Последний епископ «Общины чешских братьев» в XVII в. Ян Амос Коменский (1592–1670) — общепризнанный основоположник современной дидактики — прожил большую часть своей жизни в изгнании. Один из руководителей «Общины», Ян Богослов, издал грамматику чешского языка (1571 г.). Община чешских братьев издавала много книг на чешском языке, среди них и первую книгу на чешском языке — «Троянскую хронику» (1468 г.) и тайно изданный перевод на чешский язык Кралицкой библии (1579 г.), сыгравший для чехов не меньшую роль, чем Лютерова библия (1523 г.) для немцев.

Между тем волна недовольства католической церковью охватила и собственно немецкие земли. Прошло столетие после мученической смерти Яна Гуса и Иеронима Пражского (1415 г.), и в 1517 г. Мартин Лютер (1383–1546) вывесил на вратах Виттенбергской церкви 95 тезисов против индульгенций и теперь, как и во времена Гуса, дошло до публичного сожжения папской буллы. История повторилась: горячий пепел Гуса разжег огонь гуситских войн, осветив Европу идеями Реформации и пожар крестьянских войн в Германии (1521–1524 гг.).

Судьба вождя движения протестантов против католической церкви на сей раз была иной, иной была судьба и всего движения. В деятельности Лютера усматривается начало борьбы за секуляризацию духовной жизни, борьбы за освобождение философии от теологии. Лютер сумел слить догматический спор с делом национального немецкого протеста и заручиться поддержкой крупных немецких феодалов.

Собственно протестантизм, реформация — проявление тенденций приспособления христианской религии к созревавшему в недрах феодализма новому базису капиталистической формации. Антифеодальная борьба крестьянских масс Германии, приняв характерную для средневековья религиозную окраску, опиралась на идеи реформации. Эти же идеи были приняты на вооружение и частью феодальной духовной и светской верхушки Германии. В отличие от твердости и непреклонности Яна Гуса Мартин Лютер, утверждавший правоту проповедей Гуса и называвший (в частных письмах) папу Римского антихристом, мог писать в то же время и покаянные письма папе. Став на сторону светской власти, он получил мощную поддержку курфюрства Саксонии, а тем самым избежал и отлучения от церкви и костра.

Аугсбургский религиозный мир (1555 г.) разделил церковную власть в Германии между католиками и лютеранами, отказав в праве на существование другим ветвям христианской церкви (кальвинизм, православие и т. п.). Относительная свобода вероисповеданий допускалась, пожалуй, лишь для Германии, для немцев. Франция переживала трагедию Варфоломеевской ночи. Католицизм жестоко подавлял всякое проявление идей Реформации у славянских народов, особенно в Польше, и наиболее жестоко — в Чехии.

Идеи протестантов-лютеран напоминали чехам идеи Яна Гуса, происходило организационное сближение лютеран и «чашников» (одно из религиозных направлений гуситов), а позже — лютеран и «чешских братьев». Последние выработали в 1575 г. общую «чешскую конфессию» с проектом организации общего церковного управления. Однако католическая реакция благодаря целенаправленным усилиям всего католического мира одержала крупную победу: в 1526 г. Чехия включена в империю Габсбургов, наиболее ярых защитников католичества. Для борьбы с реформацией Габсбурги пригласили в Чехию орден иезуитов (1556 г.).

Борьба продолжалась, протестантам иногда удавалось добиваться тех или иных уступок, порой они добивались руководства в университете и в деле народного образования (1609 г.). Бесчинства католического архиепископа Матвея (1611–1619 гг.) в Праге привели к восстанию, образованию правительства повстанцев, изгнавшего иезуитов и католическое духовенство, поддерживающее Габсбургов. Повстанцы избрали королем Чехии одного из протестантских курфюрстов. В битве при Белой горе объединенными армиями католических королей и князей чехи были разбиты.

После поражения чехов у Белой горы (1620 г.) литературная деятельность на чешском языке прекратилась: многие сторонники гуситского движения и протестанты покинули страну. В результате кровопролитных войн и эмиграции страна обезлюдела. Из 3 млн. населения в ней сохранилось не более 800 тыс. человек, сохранилось лишь около 1/3 крестьянских хозяйств. Менялся этнический и языковой характер страны: резко усилился приток немецких колонистов.

Прежний центр европейской экономики, промышленности и культуры (не случайно сюда была перенесена столица «Священной Римской империи», 1347 г.), далеко опережавший по уровню своего развития другие европейские центры, отныне захирел. Глубокий кризис переживали ремесленничество, торговля, культура. Пражский университет был отдан иезуитам. Они же завладели и сферой народного образования.

Католическая, иезуитская контрреформация взяла верх на долгие годы. В третий раз на многострадальной славянской земле латинско-немецкое начало одержало победу. Горели чешские книги, отпечатанные в лучших типографиях Европы. Иезуит А. Кониаш составил подробный список литературы, изданной в Чехии, — «Ключ к еретическим заблуждениям». Отобранные по этому списку книги, главным образом на чешском языке, в том числе и почти все издания роскошной Кралицкой библии, сгорели. Тогда на кострах инквизиции сгорело более 60 тыс. чешских книг. Это можно сравнить лишь с пожаром Александрийской библиотеки. Чешский язык изгонялся отовсюду, его заменяли латынь — в сферах культуры и немецкий — в быту. Даже в середине XIX в. казалось, что небольшие островки чешского языка, едва теплившиеся в сельской глуши, будут поглощены немецким морем. Но будителям чешского возрождения (Й. Добровский и др.) именно в XIX в. удалось возродить чешский литературный язык, чешскую литературу, книгопечатание, культуру и, наконец, чешскую государственность.

Битва на Белой горе (1620 г.) — эпилог войны между протестантами и католиками, между Реформацией и контрреформацией, победа католицизма, контрреформации, латыни (и немецкого), поражение чешского языка.

Реформация обусловила переводы церковной литературы на родной язык, просвещение и книгопечатание на родном языке и, наконец, стимулировала формирование норм литературных языков народов Европы (ср. значение Лютеровой библии 1523 г. в деле нормализации немецкого языка, Кралицкой библии для чешского языка и т. п.).

Не без влияния идей Реформации начался процесс демократизации литературных языков. Он проявлялся как подъем народных языков до уровня литературного либо путем создания новых литературных языков, либо путем увеличения народных элементов в старописьменных языках, а также в расширении общественных функций новых литературных языков, в демократизации содержания книжных текстов, в секуляризации книжного языка.

В эпоху Реформации дискредитируется римско-католическая «ересь триязычия», основательно подрывается господство латыни. Родные языки постепенно завоевывают место в типографиях и на книжном рынке. Так, в Германии, где был изобретен печатный станок (1445 г.), к 1500 г. было отпечатано всего 80 немецких книг. Но в первые годы Реформации, к 1518 г., их количество почти удвоилось (150 книг). В период Крестьянской войны, к 1524 г., было отпечатано уже 990 книг на немецком языке. Вслед за первыми печатными книгами на книжно-славянском языке русского извода (1491 г., Краков) была напечатана первая книга на польском языке (1521 г.).

Укреплял свои позиции славянский язык хорват-глаголяшей. Впрочем, на этом языке еще в 1288 г. был написан Винодольский статут, своего рода конституция независимого государства. В книжный славянский язык глаголяшей, функционировавший в Хорватии наряду с латынью, мощной струей стали входить народные разговорные элементы в произведениях, рассчитанных на широкие слои народных масс.

Книжный славянский язык глаголяшей вышел за церковную ограду, секуляризовался, на нем составляли разного рода деловые бумаги, грамоты, на нем развивалась художественная литература, на него переводились с латыни классики античной литературы, на нем развивалась замечательная дубровническая поэзия со своими Петрарками (Дж. Держич, Ш. Менчетич и др.).

Важнейший тезис Реформации о том, что язык литургии должен быть понятным всем и каждому, о священном праве верующего свободно выбирать язык священного писания, стал первым толчком зарождения, в частности, словенского литературного языка и словенской литературы. Основоположником этого великого начинания был Примош Трубар (1508–1586). Еще в юношеские годы он ознакомился с литературой близких по языку хорват-глаголяшей. Позже, под влиянием идей Мартина Лютера, он поставил перед собой задачу издавать популярную литературу для своих сородичей, словенцев, на словенском языке. Спасаясь от преследований католической церкви, он бежал в Германию (1548 г.), бросив все имущество и богатейшую библиотеку.

Первая словенская книга вышла в 1551 г. в Семиградье (Трансильвания). К обычному тексту катехизиса (144 с.) Трубар добавил 100 с. собственного текста, позже он издал «Abecedarium» для «всех словенцев» (1555 г.), Евангелие от Матвея (1555 г.), по примеру Мартина Лютера он переводил по частям и издавал Библию.

В период временной победы протестантов Трубар вернулся в Любляну (1562 г.), но вскоре вторично покинул родину, для которой так много сделал (1565 г.). В Тюбингене (Германия) удалось издать еще «Ta celi psalter Davidov» (1566 г.) и новый школьный учебник — «Abecedarium oli tablica», сборник песен на словенском языке, катехизис (1575 г.), Новый завет (1577–1582). Скончался основоположник словенского языка и литературы в изгнании в 1586 г.

Показательно, что в эти же годы в далекой Прибалтике, в Великом княжестве Литовском, литовский язык пробивался сквозь преграды, чинимые римско-католической церковью. При наличии весьма значительного количества типографий, печатавших книги на латинском и книжно-славянском языках, первая литовская книга, катехизис Мажвидаса, была напечатана в Кёнигсберге (1547 г.), как и вторая его книга (1559 г.). Целую серию лютеранской литературы на литовском языке в переводе с немецкого издал Бартоломей Виллент. Первая литовская книга, изданная собственно в Литве, — это катехизис Н. Даукши (Вильно, 1595) и его же католическая пастилла (Вильно, 1599) и польско-литовский кальвинистский катехизис Петкевича (Вильно, 1598).

Первые польские писатели-протестанты (Кровицкий, Лютомирский и др.) вынуждены были издавать на польском языке катехизисы и молитвенники за пределами Речи Посполитой, в Магдебурге и Кёнигсберге. Римско-католическая церковь всеми силами старалась удержать в своей власти Польшу. В католической Польше господствовала латынь.

Религиозная жизнь средневековой Польши была чрезвычайно сложной. Полное понимание и сочувствие здесь получила деятельность Мефодия и его учеников в соседней и родственной по языку Моравии. Поляков привлекала не только идея богослужения на понятном славянском языке, но и свобода от обязательной десятины (каждый десятый сноп!) в пользу католической церкви. Полное сочувствие поляков нашло гуситское движение. Друг и соратник Яна Гуса Иероним Пражский приезжал в Польшу с проповедью идей Гуса опять-таки на понятном языке. Чехов и поляков сближали задачи борьбы против германизации. Чешские рыцари боролись в рядах армии Ягеллы против крестоносцев. В Пражском университете была основана на средства королевы Ядвиги особая коллегия для литовцев, а позже — польская коллегия, находившаяся под особом попечением Яна Гуса. В Польше создана гуситская партия (Спытек из Мельштына, Дерслав из Рытвян и др.), настаивавшая на реформе церкви и государства, проводившая идею унии Чехии, Польши и Литвы с целью соединения усилий против германизации. Поляки сражались в гуситской армии Яна Жижки во время гуситских войн. Под давлением католической церкви Ягелло издал эдикт (1424 г.) с приказом всем полякам, находившимся в Чехии, вернуться в Польшу, а всех заподозренных в «чешской ереси» отдавать во власть церковного суда.

Религиозная ситуация в Польше резко обострилась в результате Польско-Литовской унии, когда 9/10 населения Великого княжества Литовского и около 1/4 населения земель, отошедших к Польской короне, — православные (русские, украинцы и белорусы) прежних Смоленского, Полоцкого, Турово-Пинского, Киевского и других княжеств — оказались фактически вне закона. Лишь феодалы католического вероисповедания получали право пользоваться прерогативами коронной шляхты, пользоваться гербами, занимать те или иные государственные должности и т. п. Констанцкий собор, вынесший смертный приговор Яну Гусу (1415 г.), принял решение об унии православной и католической церкви под эгидой папы Римского.

В результате длительной и упорной борьбы в Бресте 23 декабря 1595 г. была подписана церковная уния, которая должна была полностью ликвидировать православную церковь на территории Речи Посполитой. Католические епископы унижали своих униатских коллег, не желая допустить их к заседанию в сенате. Униаты преобладали на Белой и Черной Руси, движение дизуниатства ширилось в Червоной Руси, Подолии, Волыни и на Украине. В конце концов объединение церквей вместо ожидаемой выгоды привело к огромным социальным потрясениям, кровопролитным войнам, а в конечном итоге и к гибели Польши как самостоятельного государства.

В XV–XVI вв. католическая церковь цепко держалась за Польшу, прежде всего как за форпост наступления на территорию, исторически принадлежавшую восточной, православной церкви, на земли прежней Киевской Руси. Католическая церковь тщательно оберегала Польшу от идей Реформации. Однако через Гданьск, связанный с Германией торговыми отношениями, в Польшу проникало лютеранство. В Литву Реформация переходила из Пруссии и Ливонии. Реформационное движение усиливалось, книги, отпечатанные в Германии на польском и литовском языках, укрепляли его идеологическую базу, усиливая оппозицию против немецко-католического духовенства и королевской власти.

Среди протестантов оказывались представители знатнейших родов, как прежних православных, так и католиков (Гурки, Лещинские, Олесницкие, Зборовские, Кишки и др.).

Особенно широко распространялось протестантство на территории Великого княжества Литовского после Люблинской Унии. Православная федеральная верхушка, переходя в новую веру, надеялась получить равные с католической шляхтой права. К 1556 г. в Новогрудском совете из 600 дворянских домов лишь 16 сохранили православие, 650 православных церквей стали протестантскими. Против католицизма, за идеи Реформации выступали ученые (Яков Пшилуцкий, Андрей Фрич-Моджевский) и поэты, среди них и основоположник польской поэзии Николай Рей. Протестантами становились епископы и придворные короля.

Католическое духовенство в массовом порядке отлучало от церкви шляхту прежде всего за отказ платить десятину. Успехи протестантов, опиравшихся на широкие народные массы, благодаря обращению к народу на родном языке заставили и католиков прибегнуть к родному языку как оружию в идеологической борьбе.

Постепенно сложился жанр полемической литературы на польском языке. Пастилле Николая Рея (кальвинист) противопоставлялась католическая пастилла и Библия Якуба Вуйка (1599 г.). Именно в это время сложился польский литературный язык, язык Петра Скарги, Яна Кохановского, Лукаша Гурницкого, Николая Рея и других. Период проникновения идей Реформации и дискуссионная борьба с ними на страницах печати, в диспутах и проповедях совершенно справедливо считаются «золотым веком» польской литературы (XVI — нач. XVII в.), внесшей тогда весомый вклад в сокровищницу мировой литературы («гетман поэтов» Ян Кохановский).

Справедливости ради следует отметить, что польская литература и польский язык того времени оказали положительное влияние на развитие русского литературного языка и русской поэзии. Католическая церковь осознала, что ни диспуты, ни отлучение от церкви, ни суровые наказания за превращение католических костелов в «молитвенные дома нововеров» не останавливали возрастающий протест против католицизма. Обеспокоенная успехами Реформации в Польше, она должна была искать новые способы идеологической борьбы.

Папа Римский посылал в Польшу одного легата за другим. Был назначен чрезвычайный легат папы в Польше Викентий де Портино. Наиболее мощный удар по нововерам нанес И. Коммендоне (1563–1565 гг.). Он принудил короля Сигизмунда издать декреты, на основании которых изгонялись из Польши чужестранцы некатолики (прежде всего «чешские братья») и сурово наказывались подданные Польши — противники католической церкви. И. Коммендоне покинул Польшу в 1565 г., будучи полностью уверенным в полной победе католицизма. В том же году в Вильно, Калиш, Познань, Брунсберг и другие города прибывали иезуиты, которые и должны были довершить дело искоренения Реформации.

Нововеры, напуганные мощным наступлением контрреформации, решили объединить свои силы. Генеральный синод нововеров в Сандомире (1570 г.) выработал общие для протестантов — лютеран, кальвинистов и «чешских братьев» — религиозные догматы и выдвинул идею польской национальвюй церкви (kościoł narodowy). Они надеялись, что король Сигизмунд-Август последует примеру английского Генриха VIII и поддержит дело и идею Реформации.

В борьбе против католицизма «нововеры» оставили в стороне «ортодоксов», православных, составлявших более половины всего населения страны, Речи Посполитой. Во главе последней после Люблинской унии 1569 г. встал монарх с титулом

«милостью божией король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудьский, Киевский, Волынский, Подольский, Подляшский, Смоленский, Северский и Черниговский».

Наибольших успехов католическая партия добилась при Стефане Батории (1576–1586), ревностном католике. При нем потеряла почву и окончательно погибла идея нововеров о создании национальной церкви по типу англиканской. Погибла и идея унии, выдвинутая в 1568 г. протестантами, перешедшими из православия, объединить усилия всех христиан некатоликов. Контрреформация торжествовала. Нововерам грозила Варфоломеевская ночь. Католицизм на сей раз избрал иные способы борьбы и основной удар направил в несколько иную сторону. При Стефане Батории широко развернул свою деятельность орден иезуитов.

·

Созданная в 1537 г. особая церковная организация с целью «спасения католичества и папы» для борьбы с Реформацией, фаланга «Клириков общества Иисуса», по идее ее создателей (Игнатий Лайола, Пьер Лефевр, папа Павел III и др.) должна была найти более эффективные средства религиозной борьбы, чем применялись до сих пор.

Основные усилия они направили на воспитание подрастающего поколения, на школу, на народное образование. Орден иезуитов (так назвал своих противников один из вождей Реформации — Кальвин) получил от папы Юлиана III привилегии и средства для организации системы школьного образования. Буллой 1552 г. иезуитские коллегии приравнивались к университетам, иезуитские учебные заведения получили преимущества в процедуре присвоения докторской степени. К 1574 г. уже было 125 иезуитских коллегий, к середине XVII в. число членов ордена достигало 22 тыс. чел. Уже через год после официального приглашения иезуиты открыли в Вильно начальную школу и коллегию (1570 г.). Вскоре на базе этой коллегии была открыта первая в Европе иезуитская академия (1578 г.). В 1579 г. Баторий специальным указом утвердил статус Виленской академии. Захватив в том же году Полоцк, Баторий отдал иезуитам все православные церкви и монастыри. Была открыта Полоцкая семинария и коллегия, преобразованная позже в академию.

Вскоре на территории прежних русских княжеств было образовано 79 иезуитских опорных пунктов (резиденций, миссий, коллегий), среди них иезуитские коллегии в Бресте, Бобруйске, Витебске, Гродно, Драгичине, Могилеве, Минске, Меречи, Несвиже, Орше, Слуцке. Орден иезуитов, официально созданный для обороны папы и католичества, для наведения порядка в ареале западной церкви, в данном случае выступал в качестве орудия захвата ареала соседней христианской церкви, с которой именно в это время был заключен мир в виде Брестской унии, легализовавшей существование православной церкви путем ее подчинения римско-католическому королю.

Прежде всего иезуиты занялись индивидуальной обработкой православной феодальной верхушки через детей, обучавшихся в иезуитских учебных заведениях. За первые три-четыре десятилетия иезуитской деятельности почти все феодалы Юго-Западной Руси перешли в католичество.

«Где дом князей Острожских, сиявший более всех других блеском своей старожитной веры? Где роды князей Слуцких, Заславских, Вишневецких, Чаторыжских, Пронских, Масальских, Лукомских и других? Где родовитые Глебовичи, Ходкевичи, Сапеги, Тышкевичи, Корсаки, Семашки, Калиновские?..»

— с горечью вопрошал старобелорусский книжник.

Иезуиты впервые в истории смогли организовать централизованную систему образования, с четкой трехступенчатой преемственностью (училище — коллегиум — академия), единой программой, четкой системой подготовки преподавательских кадров, железной дисциплиной и специальной педагогикой. Основоположник иезуитской педагогики Петр Канизий главным предметом школьного образования поставил латынь. Первый и второй классы так и назывались — грамматическими, третий — синтаксическим, четвертый — поэзия, пятый — риторика. Сверх того были классы философские, где изучался христианизированнный Аристотель, да еще богословский (по Фоме Аквинскому).

В иезуитских учебных заведениях латынь господствовала не только как язык обучения, но и как язык быта семинаристов. За каждое употребленное в быту, даже в детской игре, слово родного языка полагалось строгое, истинно иезуитское наказание, освобождение от которого достигалось лишь в том случае, если наказуемому удавалось подловить, а иногда и спровоцировать товарища на тот же «грех» — употребление слова родного языка. Если Реформация стимулировала расцвет народных языков, подъем их до уровня литературного, то контрреформация означала победу латыни, упадок и деградацию других языков.

·

Характернейшей чертой религиозной борьбы на территории Юго-Западной Руси того времени было определенное классовое расслоение. Православие покидали, становясь нововерами, униатами, католиками, прежде всего крупнейшие феодалы; среднее сословие мещан, ремесленники, купцы и основная крестьянская масса держалась православия, видя в этом способ сохранения народности. Все чаще и чаще «ясновельможные паны», переходя в католичество, оставляли свой родной язык, перенимали польскую одежду, обычаи, нравы, польский язык. Складывалось более или менее четкое распределение: дворяне (шляхта) — католики, а крестьяне и мещане — православные либо униаты. Это они путем добровольных сборов денежных средств организовывали местные «братства», открывавшие школы и типографии, издавали богослужебные книги и духовно-нравственные книги, учебную и полемическую литературу.

Первую братскую школу при поддержке князей Острожских открыли в Турове (1572 г.), затем — во Владимире-Волынском (1577 г.), Остроге и Слуцке (1580 г.). В 1586 г. была открыта братская школа во Львове, а в 1588 г. — в Вильно. Они сыграли огромную роль в создании учебной литературы и стали тем фундаментом, на котором несколько позже была построена система народного образования русского, украинского и белорусского народов. Усилиями братств были созданы и напечатаны первые наши грамматики (Вильно, 1586; Львов, 1591; среди них и грамматика Мелетия Смотрицкого, 1619; и др.), а также словари (Лаврентия Зизания, 1596; и др.). На базе новой братской и монастырской школы было основано первое наше высшее учебное заведение (Киево-Могилянская коллегия, 1631), сблизившее нашу систему образования с европейской.

Бесспорно, разрозненные братские школы с единственной коллегией, слабо финансируемые добровольными пожертвованиями, могли лишь едва сдерживать мощный напор целостной, детально разработанной, прекрасно финансируемой и пользующейся разного рода привилегиями системы иезуитского образования.

Вышколенные на примерах аристотелевой логики и риторики иезуиты вступили в полемическую борьбу с православной церковью. Полемику открыл в канун Брестской унии иезуит Петр Скарга книгой «О единстве божьего костела под единым пастырем…» (1577 г.), где доказывал преимущества католичества и латинского языка.

Вскоре вышла еще одна книга П. Скарги — «О заблуждениях русских…». В 1586 г. иезуит Гербест, ректор Ярославской иезуитской коллегии, издал книгу «Выводы веры костела римского и история „греческой неволи до унии“».

Начатая иезуитами полемика и Брестская уния 1596 г. подняли волну полемической литературы на книжно-славянском (старобелорусском и староукраинском) и польском языках, содействовали формированию особого стиля полемической литературы как в том, так и в другом языке.

Нередко православный писал на польском, униат или католик — на книжно-славянском, иногда одна и та же книга выходила на двух языках. Так, «Апокалипсис» с изложением событий на Брестском соборе вышел в 1597 г. на польском, в 1599 г. — на старобелорусском (книжно-славянском), а в 1600 г. — вторично на польском языке. Вскоре появился католический «Антикрисис» как ответ на православный «Апокрисис» сначала на старобелорусском (1599), потом на польском языке (1600 г.). В 1610 г. автор нашей известной грамматики Мелетий Смотрицкий издал в Вильно на польском языке «Плач Ортолога», вызвавший бурю негодования иезуитов и униатов. Против него выступил «гетман полемистов» Петр Скарга (1610 г.) и ученый униат Илья Мороховский (1611 г.). По требованию иезуитов король издал грамоту с приказом сжечь все экземпляры «Плача», отобрать у виленского братства типографию; автора, печатников и корректора заключить в тюрьму.

Друг и единомышленник Μ. Смотрицкого Ст. Зизаний за книгу «Казанье» (1596 г.) был уже осужден на вечное изгнание. Мелетий Смотрицкий покинул страну и провел несколько лет в изгнании. Он смог вернуться на родину, заплатив дорогой ценой: отказом от православия и публичным отречением от своих прежних «грехов». Его принудили принять униатство, затем и католичество, издать несколько книг с призывом примирения и соединения с Римом. Дух славного будителя и просветителя был сломлен.

Религиозная борьба, необходимость опоры на народные массы усилили роль тогдашних «средств массовой коммуникации». Среди них традиционно занимала первое место проповедь. В православной церкви учреждается особая должность проповедника («казнодея»), совершенствуются структура, содержание и сам язык проповеди. В проповедь вводятся разнообразные сведения по истории, естествознанию, зоологии, ботанике, астрономии и т. п. Среди наиболее известных мастеров проповеди выделялись Стефан и Лаврентий Зизаний, Мелетий Смотрицкий, Захарий Копытенский, И. Гизель, И. Голятовский и др.

Специфика религиозной и политической жизни средневековой Речи Посполитой предъявляла необычайно большие требования к ораторскому искусству и устному выступлению в сеймах и сеймиках, на церковных соборах, на площади, во дворце или храме. Это содействовало формированию особого жанра устных выступлений как на польском, так и на славянском языке.

Католическая церковь рано вынесла на площадь и улицу религиозные действа, театрализованные представления на библейские темы. Рождался европейский театр. Иезуиты широко использовали эти формы «массовой коммуникации». Как бы в противовес этому развивался белорусский народный театр «Батлейка». Под покровом Киевской академии создавались начала «школьной драмы», первые мистерии, закладывались основы театра.

Мирных средств и способов религиозной борьбы далеко не всегда хватало. Под защитой и по повелению короля иезуиты захватывали православные церкви и монастыри, разоряли братства, жгли типографии и книги. Так, в 1634 г. подверглось жестокому нападению иезуитов Луцкое братство: была осквернена церковь, разорена школа и больница.

Король, захватив право назначать православных епископов, продавал эти должности лицам, не имеющим духовного звания; при этом шляхтич, получивший эту должность, имел право перепродавать ее кому угодно. Игуменами в православных монастырях часто назначались миряне, бравшие монастыри в арендное пользование. В предисловии к Библии князь К.К. Острожский писал (1580 г.):

«Видѣхъ церковь Христову… отовсюду враги попираему и нещадными волки…».

В послании к Киевскому митрополиту Львовское братство писало (1585 г.):

«Из церквей делаются иезуитские костелы… В честных монастырях вместо игуменов и братий живут игумены с женами и детьми… совершают святокрадства, делают себе пояса, ложки, злочестивые сосуды для своих похотей… В великий епископский сан возводятся люди негодные…».

Шляхтичи, сохранявшие православие, стали приравниваться к крепостным. Попытки закрепощения реестрового казачества стали непосредственным поводом казацких восстаний. Во второй четверти XVII в. цепь казацких восстаний переросла в освободительную войну под руководством Богдана Хмельницкого, окончившуюся Переяславской радой 1654 г., воссоединившей Украину с Россией.

Религиозная борьба против иезуитов и униатства приняла форму борьбы против феодала с чуждой религией, чуждыми обычаями, чуждым языком, за свою народность, за свой язык, за свою религию. Так, предводитель одного из ранних восстаний Змойла (Измаил) в качестве повода восстания выдвигал «угнетение божиих церквей и древней греческой религии».

После разгрома восстания 1637 г. сейм 1638 г. обратил в холопов всех украинских казаков. Казацкие поселения были включены в состав панских имений, казаки прикреплены к земле и обязывались нести барщину.

Через десять лет после принятия конституции 1638 г. Богдан Хмельницкий возглавил восстание, нанесшее поражение коронному войску под Желтыми Водами и Корсунем. В битве под Пилавцами на Волыни Хмельницкий разгромил 36-тысячную армию посполитого рушения и наемных войск. В качестве условий мира он выдвинул уничтожение унии на Украине, изгнание из нее иезуитов, замещение всех должностей на Киевщине дизуниатами, место в сенате для Киевского митрополита и др. Эти условия были отвергнуты, как унизительные для Польши.

В результате деятельности иезуитов и Брестской унии книжно-славянский (старобелорусский литературный) язык, на котором некогда был составлен Литовский статут, прекратил свое существование. Типографии Литвы и Белоруссии, некогда выпускавшие основную массу печатной продукции на книжно-славянском языке, прекратили свое существование. Стала преобладать сначала униатская литература на старобелорусском, потом католическая на латинском, и все реже и реже — на польском. Да и на территории Польской короны не так легко было опубликовать польскую книгу. Чаще стала выходить она в Германии, нежели в Польше. Золотой век польской литературы эпохи Реформации сменился глубоким упадком (конец XVII–XVIII в.) в поэзии и прозе. Польский литературный язык постепенно утрачивал свои общественные функции (школа, администрация, суд, типография). Литовские книги в эпоху победы контрреформации в основном печатались вне Литвы.

* * *

Идеология, как система взглядов и идей, направленных на закрепление или изменение определенных общественных отношений, оформляется в виде определенной совокупности текстов на определенном языке. Язык получает идеологическую функцию, его судьба оказывается связанной с идеологией и идеологической борьбой. Язык, будучи основным средством идеологической борьбы, часто выступает и в качестве ее объекта. С возникновением государства и государственной религии возникает письменность и школа.

Религия находится на высших этажах идеологической надстройки, что усиливает ее относительную самостоятельность по отношению к общественному бытию и экономическому базису. Религия может менять свой классовый субстрат, а в связи с этим и идеологическую направленность, как следствие сдвигов в общественных формациях.

Средства религиозно-идеологической борьбы могут быть языковыми и неязыковыми, мирными или военными. Раннее христианство возникло в эпоху рабовладельческого общества как идеология угнетенных рабов с идеей равенства всех перед небесным владыкой. Оно широко распространилось вопреки противодействию меча римского легионера. Сменив свой классовый субстрат, а вместе с тем и идеологию равенства на идею превосходства германского феодала-католика над «язычником», христианству понадобился орден меченосцев для своего распространения.

Идеология равноправия не нуждается в военной силе для доказательства своей правоты. Идеология расизма и сегрегации вынуждена опираться на вооруженные силы. В религиозно-идеологической борьбе большие шансы на победу при прочих равных условиях имеет та сторона, которая опирается на идеологию равноправия по сравнению с идеологией расизма и сегрегации.

Язык, получивший в любом виде идеологическую функцию и письменность, язык господствующей идеологии функционирует и развивается более успешно, чем другие. Язык, лишенный идеологической функции, либо язык побежденной идеологии может исчезнуть.

Принципиально препятствовала проникновению народных языков в сферу идеологической борьбы западная христианская церковь, насаждая единый язык религиозной идеологии — латынь. Восточно-христианская, так называемая ортодоксальная, церковь принципиально содействовала расширению клуба языков христианской идеологии, содействовала обращенным в христианскую веру народам в приобретении письменности на их родных языках.

Смена основных средств, стратегии и тактики религиозно-идеологической борьбы определяется характером противоборствующих сил и действенностью средств борьбы.

В эпоху раннего средневековья римско-католическая церковь опиралась на военно-религиозные организации (крестовые походы, ордена) в борьбе как с язычниками, так и с ортодоксальной христианской церковью (последняя противопоставляла католицизму народность, простоту церкви, родной язык).

После Грюнвальда (1410 г.) военно-религиозная борьба утратила смысл. Постепенно совершается переход на оружие ортодоксального противника — родной язык, народность церкви (Виклеф и Гус, «чешская ересь», Лютер и Реформация). Оппозиции «Реформация — контрреформация» в известном смысле соответствует оппозиция «родной язык — латынь». В борьбе против Реформации и ортодоксальной церкви был создан Орден иезуитов с более мощным и действенным орудием борьбы: школа, воспитание подрастающего поколения.

Результаты религиозно-идеологической борьбы в средневековой Европе отражаются как на ее лингвистической карте, так и на облике каждого языка, его буквы и слова.

Литература

Ленин В.И. Полное собрание сочинений.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд.

Абаев В.И. Язык как идеология и язык как техника. — В кн.: Язык и мышление. Μ.; Л., 1934, т. 2.

Аврорин В.А. Опыт применения анкетного метода в изучении функционального взаимодействия языков: Док. на VII Междунар. социол. конгр. (Варна, 1970). Μ., 1970.

Аврорин В.А. К проблеме взаимоотношения между языком и культурой. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976.

Алексеев А.А. Критический анализ экзистенциалистской концепции взаимоотношения языка и культуры: (Социолингвистический аспект). Автореф. канд. дис. Μ., 1981.

Алпатов В.Μ. Категории вежливости в современном японском языке. Μ., 1973.

Алпатов В.Μ. Исследование языка массовой коммуникации в японском языкознании. — В кн.: Проблемы массовой коммуникации в социолингвистическом аспекте. Μ., 1983.

Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. Μ., 1966.

Ачарян Р. История армянского языка. Ереван, 1951, т. 2. На арм. яз.

Альбрехт Э. Критика современной лингвистической философии: Пер. с нем. Μ., 1977.

Баграмов Э.А. Национальные отношения и борьба идей. — Правда, 1979, 26 июля.

Баграмов Э.А. Национальный вопрос в борьбе идей. Μ., 1982.

Белл Р. Социолингвистика: цели, методы и проблемы. Μ., 1980.

Белодед И.К. Язык и идеологическая борьба. Киев, 1974.

Белодед И.К., Ижакевич Г.П., Черторижская Г.К. Русский язык как источник обогащения языков народов СССР. Киев, 1978.

Биккенин Н.Б. Социалистическая идеология. Μ., 1978.

Богина Ш.А. Иммигрантское население США. — В кн.: Национальные процессы в США. Μ., 1973.

БСЭ — Большая Советская Энциклопедия. 3-е изд.

Брук С.И. Население мира: Этно-демографический справочник. Μ., 1981.

Будагов Р.А. Из истории политической терминологии во Франции. — Лит. критик, 1938, № 4.

Будагов Р.А. Развитие французской политической терминологии в XVIII в. Л., 1940.

Будагов Р.А. Проблемы развития языка. Μ.; Л., 1965.

Будагов Р.А. Человек и его язык. Μ., 1974.

Будагов Р.А. Борьба идей и направлений в языкознании нашего времени. Μ., 1978.

Бур Μ., Штайгервальд. Отречение от прогресса, истории, познания и истины. Μ., 1981.

Буржуазная философия XX века. Μ., 1974 (БФ).

Взаимоотношение развития национальных языков и национальных культур. Μ., 1980 (ВРНЯ).

Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. Μ., 1934.

Виноградов В.В. XXII съезд КПСС и задачи филологической науки. — Изв. АН СССР. ОЛЯ, 1962.

Виноградов В.В. О необходимости усовершенствования нашего и правописания. — В кн.: Вопросы русской орфографии. Μ., 1964.

Виппер Р.Ю. Рим и раннее христианство. Μ., 1954.

Волков А.Г. Управление, информация и семиотика. — В кн.: Науч. симпоз. «Семиотические проблемы языков науки, терминологии и информатики». Μ.: 1971, ч. 1.

Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. Л., 1929.

Вопросы терминологии. Μ., 1961. (ВТ).

Гайденко Π.П. Экзистенциализм и проблема культуры. Μ., 1963.

Ганди К.Л. Языковая политика в современной Индии. Μ., 1982.

Гердер И.Г. О новейшей немецкой литературе. — Избр. произведения. Μ.; Л., 1959.

Глямжене О.А. Интерференция английского языка в лексике литовцев США. Автореф. канд. дис. Киев, 1973.

Григорьева Т.П. О взаимодополнительности культур. — В кн.: Философские проблемы культуры. Тбилиси, 1980.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Μ., 1956, т. 4.

Дашкевич Я.Р. Армяно-кыпчакский язык XV–XVII вв. в освещении современников. — ВЯ, 1981, № 5.

Державин Конст. Борьба классов и партий в языке Великой французской революции. — В кн.: Язык и литература. Л., 1927, т. 2, вып. 1, 2.

Дешериев Ю.Д. Развитие младописьменных языков народов СССР. Μ., 1958.

Дешериев Ю.Д. О развитии языков народов СССР. — В кн.: Вопросы строительства коммунизма в СССР. Μ., 1959.

Дешериев Ю.Д. Закономерности развития и взаимодействия языков в советском обществе. Μ., 1966.

Дешериев Ю.Д. Советская методология, теория и практика планирования и прогнозирования языкового развития. Μ., 1970.

Дешериев Ю.Д. Язык, идеология и проблемы современной культуры. — В кн.: Идеологическая борьба и современная культура. Μ., 1972.

[Дешериев Ю.Д.] Закономерности развития литературных языков народов СССР в советскую эпоху: Развитие общественных функций литературных языков. Μ., 1976_1.

Дешериев Ю.Д. К вопросу о диалектике развития языков и культур в их взаимосвязи в условиях многонационального советского общества. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976_2.

Дешериев Ю.Д. Социальная лингвистика: К основам общей теории. Μ., 1977.

Дешериев Ю.Д. Языковые проблемы взаимодействия культур. — В кн.: Межнациональные связи и взаимодействие культур народов СССР. Таллин, 1978.

Дешериев Ю.Д. Взаимоотношение развития национальных языков и национальных культур. Μ., 1980.

Дешериев Ю.Д., Протченко И.Ф. Развитие языков народов СССР в советскую эпоху. Μ., 1968.

Дешериев Ю.Д., Хасанов В. Язык межнационального общения. Алма-Ата, 1976.

Джаукян Г.В. Вопросы периодизации армянского языка. — Тр. Ереван. ун-та, 1956, т. 57, ч. 1.

Джунусов Μ.С. Теория и практика социалистического интернационализма на современном этапе общественного развития. Μ., 1970.

Дирингер Д. Алфавит. Μ., 1963.

Доза А. История французского языка. Μ., 1956.

Домашнев А.И. Теория кодов Б. Бернстайна: Цели и результаты. — ВЯ, 1982, № 1.

Дьяконов И.Μ. О развитии письма и его типах. — В кн.: Фридрих И. История письма. Μ., 1979.

Жирмунский В.Μ. Национальный язык и социальные диалекты. Л., 1936.

Журнал Министерства народного просвещения, 1838, № 1 (ЖМНП).

Зайцева З.Н. Критика одной из экзистенциалистских концепций понимания значения слова (Μ. Хайдеггер). — В кн.: Проблема значения в лингвистике и логике. Μ., 1963.

Зайцева З.Н. Критика экзистенциалистской концепции языка Хайдеггера. Автореф. канд. дис. Μ., 1968 (Μ.).

Закономерности развития литературных языков народов СССР в советскую эпоху: Развитие общественных функций литературных языков. Μ., 1976 (ЗРЛЯ).

Зализняк А.А. Опыт анализа одной относительно простой знаковой системы. — В кн.: Структурно-типологические исследования. Μ., 1962.

Идеологическая борьба и современная культура. Μ., 1972 (ИБСК).

Исаев Μ.И. Языковая политика и языковое строительство в культурной революции. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976.

Исаев Μ.И. О языках народов СССР. Μ., 1978.

Исаев Μ.И. Языковое строительство в СССР. Μ., 1979.

История буржуазной социологии. Μ., 1970 (ИБС).

Карпов Г.Г. Ленин о культурной революции. Л., 1970.

Карпушин В.А. Индивидуализм экзистенциалистской теории человека: Автореф. докт. дис. Ростов н/Д, 1967.

Катагощина Н.А. Роль социальных факторов в процессе формирования и развития письменно-литературных языков: Доклад для VII Международного социологического конгресса (Варна, 1970). Μ., 1970.

Катагощина Н.А. Языковая политика и процесс кодификации норм письменно-литературных языков. — В кн.: Докл. сов. ученых на VIII Всемир. социол. конгр. Μ., 1974.

Келле В.Ж. Познавательные и идеологические функции социологии. — В кн.: Социология и идеология. Μ., 1969.

Кертман Л.Е. К методологии изучения культуры и критике ее идеалистических концепций. — Новая и новейшая история, 1973, № 3.

Ким Μ.П. Советский народ — новая историческая общность. Μ., 1972.

К новому расцвету многонациональной советской культуры: Материалы Объед. пленума Правления творческих союзов СССР (ноябрь 1972 г.). Μ., 1973 (КНРМК).

Коваленко Ю.В. Язык и идеология. — В кн.: Филологические этюды, Ростов н/Д, 1972 (сер. Языкознание. Вып. 1).

Козлова Μ.С. Философия и язык. Μ., 1972.

Колшанский Г.В. Соотношение субъективных и объективных факторов в языке. Μ., 1975.

Конрад Н.И. Восток и Запад. Μ., 1972.

Корлэтяну Н. В содружестве языков братских народов. — Коммунист Молдавии, 1979, № 8.

Косолапов Р.И. Социализм и вопросы теории. Μ., 1979.

Краткий философский словарь. Μ., 1955 (КФС).

Критика современных буржуазных фальсификаций в освещении социалистического преобразования в республиках Прибалтики: Расш. тез. межресп. науч. — теорет. конф. (Рига, 22–23 октября 1974 г.). Рига, 1974 (КСБФ).

Крючкова Т.Б. Язык и идеология: (К вопросу об отражении идеологии в языке). Автореф. канд. дис. Μ., 1976_1.

Крючкова Т.Б. Язык и идеология: (К вопросу об отражении идеологии в языке). Канд. дис. Μ., 1976_2.

Крючкова Т.Б. Некоторые особенности отражения идеологии в лексико-семантической системе языка. — В кн.: Уровни языка и их анализ. Μ., 1976_3.

Крючкова Т.Б. К вопросу о методах социолингвистических исследований. — В кн.: Теоретические проблемы социальной лингвистики. Μ., 1981.

Крючкова Т.Б. К вопросу о многозначности «идеологически связанной» лексики. — ВЯ, 1982_1, № 1.

Крючкова Т.Б. Идеология, массовая коммуникация и проблема языка. — В кн.: Языковые проблемы развития системы массовой коммуникации в СССР. Μ., 1982_2.

Крючкова Т.Б. Язык политики в работах ученых ГДР. — В кн.: Язык как средство идеологического воздействия. Μ., 1983.

Куличенко Μ.И. Актуальные проблемы теории и методологии развития наций и национальных отношений в СССР. — В кн.: Актуальные проблемы национальных отношений в свете Конституции СССР. Μ., 1981.

Куличенко Μ.И. Расцвет и сближение наций в СССР. Μ., 1981.

Кульман А.Д. Слова-прикрытия как средство манипулирования общественным сознанием. — В кн.: Техника дезинформации и обмана. Μ., 1978.

Культура и социалистический образ жизни. Свердловск, 1980 (КСОЖ).

Ларин Б.А. Диалектизмы в языке советских писателей. — В кн.: Ларин Б.А. Эстетика слова и язык советских писателей. Л., 1974.

Лафарг П. Язык и революция. Μ.; Л., 1930.

Лобов Е.И. К вопросу об отражении мировоззрения в слове (на материале английских переводов работы В.И. Ленина «Государство и революция»). Автореф. канд. дис. Μ., 1973.

Лысакова И.П. Язык газеты: Социолингвистический аспект. Л., 1981.

Майзель С.С. Арабские и персидские элементы в турецком языке. Μ., 1945.

Межнациональные связи и взаимодействие культур народов СССР. Таллин, 1978 (МСВК).

Мельничук А.С. Философские проблемы языкознания. — В кн.: Всесоюз. науч. конф. по теорет. вопр. языкознания: Тез. докл. и сообщ. пленар. заседаний. Μ., 1974.

Митин Μ.Б. О так называемых «новых вариантах» марксизма. — Иностр. лит., 1969, № 3.

Митин Μ.Б. Проблема современной идеологической борьбы: Критика социологических и социально-политических концепций. Μ., 1976.

Михальченко В.Ю. Развитие литовско-русского двуязычия. — В кн.: Развитие национально-русского двуязычия. Μ., 1976.

Могучий фактор национально-языкового развития. Фрунзе, 1981 (МФНР).

Муравлева Н.В. Лексические инновации общественно-политического содержания в современном немецком языке (по материалам прогрессивной политической печати ФРГ). Автореф. канд. дис. Калинин, 1978.

Муратова З.Г. Опыт функциональной типологии билингвизма и особенности языковой ситуации в США. Автореф. канд. дис. Μ., 1982.

Мусаев К.Μ. Алфавиты языков народов СССР. Μ., 1965.

Народное образование в СССР. Μ., 1967 (НО).

Народное хозяйство СССР, 1922–1972. Μ., 1972 (НХ).

Население СССР: По данным Всесоюзной переписи населения 1979 года. Μ., 1980 (Н СССР).

Национальный язык и национальная культура. Μ., 1978 (НЯНК).

Неверов С.В. Особенности речевой и неречевой коммуникации японцев. — В кн.: Национально-культурная специфика речевого поведения. Μ., 1977.

Никольский Л.Б. Языковая политика как форма сознательного воздействия общества на языковое развитие. — В кн.: Язык и общество. Μ., 1968.

Никольский Л.Б. Прогнозирование и планирование языкового развития: Докл. на VII Междунар. социол. конгр. (Варна, 1970). Μ., 1970.

Никольский Л.Б. Проблема связи языка и культуры. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976_1.

Никольский Л.Б. Синхронная социолингвистика. Μ., 1976_2.

Огурцов А.Н. Экзистенциалистская мифология языка. — В кн.: Философия марксизма и экзистенциализм. Μ., 1971.

Ожегов С.И. Словарь русского языка. Μ., 1960.

Ойзерман Т. Идеологическая функция новейшей идеалистической философии. — Коммунист, 1982, № 11.

Опыт создания и совершенствования алфавитов и орфографии языков народов СССР. Μ., 1982 (ОССА).

Пажусис Л. Активизация и ретардация употребительности исконных слов в иммигрантском языке: (на материале литовского языка в Северной Америке). — In: Lietuvių kalbotyros klausimai, XIX. Socialinės lingvistikos problemos. Vilnius, 1979.

Панфилов В.З. Культура, мышление и язык. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976.

Печать СССР в 1964 г. Μ., 1965 (П СССР).

Печать СССР в 1978 г. Μ., 1979.

Печать СССР в 1979 г. Μ., 1980.

Поливанов Е.Д. Где лежат причины языковой эволюции? — В кн.: Поливанов Е.Д. Статьи по общему языкознанию. Μ., 1968.

Портянский Μ. Некоторые вопросы развития национально-языковых отношений в республиках Средней Азии в интерпретации западногерманской буржуазной историографии. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976.

Пронин Е.И. Печать и общественное мнение. Μ., 1971.

Протченко И.Ф. Лексика и словообразование русского языка советской эпохи. Μ., 1975.

Прохоров Е.П. Публицистика в жизни общества. Μ., 1968.

Развитие национально-русского двуязычия. Μ., 1976 (РНРД).

Рогачев П.М., Свердлин Μ.А. Нация — народ — человечество. Μ., 1967.

Розен Е.В. Новое в лексике немецкого языка. Μ., 1976.

Русский язык в современном мире. Μ., 1974 (РЯСМ).

Русско-киргизский словарь. Μ., 1957 (РКС).

Сахарова Л.В. Об идеологическом аспекте общественно-политических терминов (на материале протоколов Франкфуртского Национального собрания). Вестн. МГУ. Сер. 10, Филология, 1976, № 1.

Селищев А.Μ. Язык революционной эпохи. Μ., 1928.

Семенов В.С. Интернационализм и общественный прогресс. Μ., 1978.

Сергиевский Μ.В. Антуан Мейе и его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков». — В кн.: Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. Μ., 1938.

Словарь соврменного русского литературного языка. Μ.; Л., 1950, т. I; 1963, т. 14 (ССРЛЯ).

Слюсарева Н.А. Экзистенциализм Μ. Мерло-Понти и проблемы языка. — Науч. тр. МГПИИЯ им. Μ. Тореза «Вопросы романо-германской филологии», 1975, вып. 9.

Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. — В кн.: Труды по языкознанию. Μ., 1977.

Социолингвистические проблемы развивающихся стран. Μ., 1975 (СПРС).

Социология и идеология. Μ., 1969 (СИ).

Сталин И.В. Марксизм и вопросы языкознания. Μ., 1951.

Стеблин-Каменский Μ.И. Возможно ли планирование языкового развития? (Норвежское языковое движение в тупике). — ВЯ, 1968, № 1.

Степанов Г.В. Испанский язык в странах Латинской Америки. Μ., 1963.

Степанов Г.В. Типология языковых состояний и ситуаций в странах романской речи. Μ., 1976.

Стриженко А.А. К вопросу о семантической организации политического текста: (на материале буржуазной прессы на английском языке). — В кн.: Язык и коммуникация. Μ., 1977.

Стриженко А.А. Роль языка в системе средств пропаганды. Томск, 1980.

Тамаш П. Пути исследования коммуникационной политики. — В кн.: Человек социалистического общества и процессы массовой коммуникации. Будапешт, 1981.

Теоретические проблемы социальной лингвистики. Μ., 1981 (ТПСЛ).

Техника дезинформации и обмана. Μ., 1978 (ТЗО).

Токарев С.А. Религия в истории народов мира. Μ., 1976.

Трапезников Г.Е. Социальная значимость двуязычия и многоязычия в многонациональном советском государстве: Докл. на VII Междунар. социол. конгр. (Варна, 1970). Μ., 1970.

Трапезников Г. Растет культура. — Известия, 1982, 2 марта.

Трескова С.И. Язык и массовая коммуникация в США. — В кн.: Язык как средство идеологического воздействия. Μ., 1983.

Трубецкой H.С. Основы фонологии. Μ., 1960.

Туманян Э.Г. Очерки исторического развития падежных форм новоармянского литературного языка. Μ., 1962.

Туманян Э.Г. Литературное двуязычие и его социально-функциональная характеристика в донациональном периоде развития армянского языка. — В кн.: Социальная и функциональная дифференциация литературных языков. Μ., 1977.

Туманян Э.Г. К истории формирования интернациональных элементов в армянском языке: (Историко-ареальная характеристика). — В кн.: Интернациональные элементы в лексике и терминологии. Харьков, 1980.

Туманян Э.Г. Типология языковых ситуаций: (Комплексные модели оппозиций форм существования языка). — В кн.: Теоретические проблемы социальной лингвистики. Μ., 1981.

Туманян Э.Г. Место и значение периодики в образовании литературных языков в социолингвистическом освещении. Μ., 1982.

Успенский Б.А. Архаическая система церковнославянского произношения: (Из истории литургического произношения в России). Μ., 1968.

Федосеев П.Н. Диалектика современной эпохи. Μ., 1978.

Философская энциклопедия (ФЭ).

[Фирсов Б.Μ. (Ред.)] Человек социалистического общества и процессы массовой коммуникации. Μ., 1981.

Холмогоров А.И. Интернациональные черты советских наций. Μ., 1970.

Холмогоров А.И. Социолингвистические закономерности развития двуязычия. — В кн.: Развитие языков и культур народов СССР в их взаимосвязи и взаимодействии. Уфа, 1976.

Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. Μ., 1981.

Чемоданов И.С. Проблемы социальной лингвистики в современном языкознании. — В кн.: Новое в лингвистике. Μ., 1975, вып. 7.

Швейцер А.Д. Современная социолингвистика: теория, проблемы, методы. Μ., 1977.

Швейцер А.Д. Социальная дифференциация английского языка в США. Μ., 1983.

Швейцер А.Д., Никольский Л.Б. Введение в социолингвистику. Μ., 1978.

Широкова А.Г., Нещименко Г.П. Становление литературного языка чешской нации. — В кн.: Национальное возрождение и формирование славянских литературных языков. Μ., 1978.

Шишков А.С. Рассуждение о старом и новом слоге российского языка. СПб., 1803.

Ядов В.Я. Идеология как форма духовной деятельности общества. Μ., 1961.

Язык и идеология. Киев, 1981 (ЯИ).

Яковлев Μ.В. Идеология: противоположность марксистско-ленинской и буржуазной концепций. Μ., 1979.

Яковлев Μ.В. Идеология. Μ., 1979.

Яковлев Η.Ф. За латинизацию русского алфавита. — В кн.: Культура и письменность Востока. Баку, 1930, т. 6.

·

Adorno T. et al. The authoritarian personality. N.Y., 1950.

Advances in language planning. Mouton, etc., 1974 (ALP).

Alisjahbana S.T. Language engineering molds. Indonesian language. — Linguist. Rep., 1961, vol. 3 (3).

Andrzejewski B.W. The role of broadcasting in the adaptation of the Somali language to modern needs. — In: Language and social change. The Hague, 1971.

Bergsdorf W. Politik und Sprache. München, Wien, 1978.

Bernstein B. Linguistic codes, hesitation phenomena and intelligence. — Lang. and Speech, 1962, vol. 5, pt 4.

The broadcast undustry. N.Y., 1975 (BJ).

Brown R. Words and things. Ill., 1958.

Carstensen B., Galinsky H. Amerikanismen in der deutschen Gegenwartssprache. Heidelberg, 1967.

Communication and change. Honoluly, 1976–1978 (CCh).

Cooly C. Social organisation. N.Y., 1924.

Current trends in linguistics. N.Y., 1963 (CTL).

Dešerijew J.D. Funktionieren, Entwicklung der Sprache und Sozialfaktoren. — Linguist. Stud. R.A., 1980, H. 72/1.

Devellioğlu F. Türk argo sözlügü. Ankara, 1970.

Dialect and standard in highly industrialized societies. — Intern. J. Soc. Lang., 1979, N 21 (DSHJS).

Dieckmann W. Sprache und Ideologie. Über die Ideologiegebundenheit der Sprache und die Macht des Wortes. — In: Dieckmann W. Politische Sprache, politische Kommunikation. Heidelberg, 1981.

Fishman A. Language loyalty in the US. N.Y., 1968.

Fowler R., Hodge R., Kress Y., Trew T. Language and control. L.: Routledge and Paul, L., 1979.

General principles for the cultivation of good language. — In: Advances in language planning. Mouton etc., 1974 (GPCL).

Gudman E.K. World state and world language. Reading in sociology of language. Mouton, 1968.

Hall J. American linguistics, 1925–1950. — Arch. Linguis. 1951, vol. IV.

Halliday V., Hazan R. Cohesion in English. L., 1976.

Haugen E. Language conflict and language planning: The case of modern Norwegian. Cambridge, 1966.

Havranek B. On comparative structural studies of slavic standard languages. — Trav. linguist. Prague, 1964, N 1.

Hayden R.L. Toward a national foreign language policy. — J. Commun., Lawrence, 1979, vol. 29, N 2.

Heidegger Μ. Platons Lehre von der Wahrheit. Mit einem Brief über den «Humanismus». Bern, 1947.

Heidegger Μ. Unterwegs zur Sprache. Pfullingen, 1959.

Heidegger Μ. «Nur noch ein Gott kann uns retten…». Spiegel-Gespräch mit Μ. Heidegger. — Spiegel, 1976, N 23.

Heidegger Μ. Holzwege. — In: Heidegger Μ. Gesamtausgabe. Frankfurt a.Μ., 1977, Bd. 5.

Heidegger Μ. Hölderlins Hymnen «Germanien» und «Der Rhein». — In: Heidegger Μ. Gesamtausgabe. Frankfurt a.Μ., 1980, Bd. 39.

Hoffman L. Einfluß des Russischen auf die deutsche Gegenwartssprache. Erscheinungen der Interferenz und Integration. — Zeitschr. Slawistik, 1971, Bd. 16.

Humboldt W. von. Über die Kawi-Sprache auf der Insel Java, nebst einer Einleitung über die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluß auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts. B., 1836.

Jaspers K. Die Sprache. — In: Jaspers K. Was ist Philosophie? München; Zurich, 1976.

Language use and social change. The Hague, 1971 (LUSCh).

Kalbos praktikos patarimai. Vilnius, 1976 (KPP).

Katz E., Lazarsfeld P. Personal influence. Illinois, 1955.

Keech W. The impact of negro voting. Chicago, 1968.

Keller E., Roel R. Foreign languages and US cultural policy: An institutional perspective. — J. Commun., Lawrence, 1979, vol. 19, N 2.

Klapper J. The effect of mass communication. N.Y., 1960.

Kloss H. Notes concerning a languagenation typology. — In: Language problems of developing nations. N.Y., 1968.

Lloyd-James A. Broadcast English. BBC-public, 1928–1939. Vol. 1–7.

Many voices, one world. UNESCO, 1980 (MVOW).

McCormick P.J. Heidegger and the language of the world. Ottawa, 1976.

Mead J. Mind, self and society. Chicago, 1934.

Moser H. Sprachliche Folgen der politischen Teilung Deutschlands. — In: Wirkendes Wort. Düsseldorf, 1962, Beih. 3.

Muller J. The politics of communication: A study in the political language, socialization and legitimation. N.Y., 1973.

Muller S.H. The worldʼs living languages. N.Y., 1964.

Nerius D. Sprachschichten und Sprachnormen. — Deutschunterricht, 1963, H. 11.

Nerius D. Zur Sprachnorm im gegenwärtigen Deutschen. — Linguist. Stud. R.A., 1973, H. 3.

Neustupny J. Basic types of treatment of language problems. — In: Advances of language planning. Mouton etc., 1974.

Newman C. Strictly speaking. N.Y., 1974.

Noss R. Language policy and higher education. — In: Higher education and development in Southeast Asia. R.: UNESCO, 1967, vol. III, pt 2.

Ogden C., Richards I. The meaning of meaning. L., 1923.

Olsen Μ.E. Social and political participation of blacks. — Amer. Soc. Review, 1970, N 35.

Osgood C. Probing subjective culture. — In: Communication and change. Honoluly, 1976–1978.

Pikčilingis J. Lietuvių kalbos stilistika. Vilnius, 1971–1975. T. I–II.

Pupkis A. Kalbos kultūros pagrindai. Vilnius, 1980.

Ray P.E. Language standartization. — In: Studies in perspective linguistcs. The Hague, 1963.

Richards A. Principles of literary criticism. L., 1926.

Samarin W. (Ed.). Language in religious. Mass., 1976.

Sass H.-M. Heidegger — Bibliographie. Meisenheim, 1968.

Sauvageot A. Français dʼhier ou français de demain. P., 1978.

Sibayan B.P. Language policy, language engineering and literacy in the Philippines. — In: Current trends in linguistics. N.Y., 1971, vol. 8.

Smith P. As a city upon a hill: The town in American history. N.Y., 1966.

Sparmann H. Neues im deutschen Wortschatz unserer Gegenwart. — Sprachpflege, 1970, H. 10.

Sprache in der ideologischen Auseinandersetzung. — Linguist. Stud., 1973, H. 4 (SIA).

Sprache, Stil, Ideologie: Beiträge zur Rolle der Sprache bei der Bewußtseinsbildung / Hrsg. von W. Fleischer. — Linguist. Stud., 1977, H. 41.

Sprache und Ideologie / Hrsg. von W. Schmidt. Halle, 1972 (SI).

Stanaitis A., Adlys P. Lietuvos TSR gyventojai. Vilnius, 1973.

Tauli V. The theory of language planning. — In: Advances in language planning. Mouton etc., 1974.

Topitsch E. Über Leerformen: Zur Pragmatik des Sprachgebrauchs in Philosophie und politischer Theorie. Wien, 1960.

Trew T. What the papers say: Linguistic variation and ideological difference. — In: Language and control. N.Y., 1979.

Trudgill P. Standard and non-standard dialects of English in U.K. — In: Problems and policies. Dialect and standard in highly industrialijed societies. N.Y., 1979.

Vachek J. (Ed). A Prague school reader in linguistics / Bloomington: Ind. Univ. press, 1964.

Wandruszka Μ. Sprachen. Vergleichbar und Unvergleichlich. München, 1969.

Weldon T.D. Kritik der politischen Sprache. Vom Sinn politischer Begriffe. Neuwied, 1962.

Widerspiegelung von Klassenpositionen in der semantischen Struktur der Sprache. — Linguist. Stud., 1974, H. 12 (WKSS).

Wood R.E. Language choice in transnational radio broadcasting. — J. Commun., Lawrence, 1979, vol. 29, N 2.

Wörterbuch der deutschen Gegenwartssprache / Hrsg. von R. Klappenbach, W. Steinitz. B., 1969 (WDG).

Сноски

Примечания

1

Материалы XXVI съезда КПСС. Μ., 1982, с. 56.

2

Баграмов Э.А. Национальный вопрос в борьбе идей. Μ., 1982, с. 146, 148.

3

Правда, 1983, 27 мая.

4

Правда, 1983, 16 июня.

5

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 97.

6

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 52–53.

7

Постановление ЦК КПСС от 26 апреля 1979 года «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы». Μ., 1979.

8

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 269.

9

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 139.

10

Правда, 1982, 22 дек.

11

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 427.

12

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 24, с. 295.

13

Там же, с. 118.

14

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 7-е изд. Μ., 1978, т. 11, с. 54.

15

Калтахчян С.Т. Ленинизм о сущности нации и пути образования интернациональной общности людей. Μ., 1976, с. 452.

16

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 24, с. 295.

17

Конституция СССР. Μ., 1978, с. 20.

18

Муратова З.Г. Опыт функциональной типологии билингвизма и особенности современной языковой ситуации в США. Μ., 1983, с. 128.

19

См.: Народное хозяйство: Стат. сб. Μ., 1983; Печать СССР в 1980 г. Μ., 1981.

20

Правда, 1982, 22 дек.

21

См. анализ некоторых из этих работ: [Крючкова, 1982_1; 1983].

22

Более подробно о методах исследования отражения идеологии в лексико-семантической системе языка см.: [Крючкова, 1981, 174–187].

23

Некоторые авторы (см., например: [Dieckmann, 1981]) полагают, что идеология может оказывать влияние только на лексический уровень языка, но, на наш взгляд, эта проблема нуждается в более детальном исследовании.

24

См. по этому вопросу на материале французского языка в эпоху Великой французской революции: [Лафарг, 1930; Державин, 1927]; на материале русского языка после Великой Октябрьской социалистической революции: [РЯСМ, 1974; Ларин, 1974; Протченко, 1975]; на материале немецкого языка: [Розен, 1976; Sparmann, 1970; Moser, 1962; Norius, 1973, 1963].

25

См. подробнее об изменении значения слова revolution во французском языке в работе: [Будагов, 1940, 114 и сл.]; революция в русском языке — в работе: [Крючкова, 1976_3, 108–109].

26

Разумеется, некоторые носители русского языка и в настоящее время религиозны, поэтому можно говорить еще об одном значении слова ангел (идеологизированное значение, приводимое В.И. Далем).

27

Ср., например: «На памятнике историческая надпись: слова Александра Невского „Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет“» (телепередача «Москва», 24.12.79); правда, существует и другая версия: «Кто к нам с мечом войдет, тот от меча и погибнет», — гласит русская поговорка («Поджигатели из Поднебесной» телефильм, 4.9.79).

28

Мы говорим здесь о совпадающих идеологических формах в том смысле, что они соответствуют одной и той же форме общественно-исторической деятельности людей, но при этом они различаются либо по философской, либо по классовой принадлежности.

29

См. подробнее об истории появления этих слов в русском литературном языке советской эпохи в кн.: [Протченко, 1975, 104, 114].

30

Под полиэмоциональным словом мы понимаем

«слово, имеющее в данном языке устойчивую эмоциональную окрашенность» [Ахманова, 1966, 214],

которое при употреблении его представителями одной идеологии всегда имеет позитивную эмоциональную окраску, а в устах представителей другой — негативную.

31

Наиболее полная классификация дифференциации языка, учитывающая все многообразие обусловливающих ее социальных факторов, была разработана Ю.Д. Дешериевым. Она включает дифференциацию:

1) территориальную,

2) по полу и возрасту,

3) классовую, сословную,

4) профессиональную,

5) арго,

6) социально-идеологическую,

7) социально-концептуальную

(см.: [Дешериев, 1977, 211–218]).

32

В некоторых случаях идеология может определенным образом отражаться и в некоторых нелитературных вариантах языка — жаргонах, сленге и т. п.; ср., например, жаргоны журналистов, деятелей, обслуживающих предвыборные кампании в капиталистических странах. Однако, во-первых, эти формы распространены среди достаточно ограниченного числа людей, во-вторых, здесь нельзя говорить об отражении идеологии как системы взглядов, речь может идти только об отражении некоторых реалий политической жизни и т. п.

33

Правда, известны случаи, когда основным средством общения эксплуататорских классов служил иностранный язык, например французский в XVII–XVIII вв. в Германии и в XVIII–XIX вв. в России.

34

Следует отметить, что некоторые буржуазные исследователи и не отрицают этого факта, причем оценивают его как позитивный, утверждая, что неопределенность языка политики совершенно необходима для того, чтобы охватить на уровне языка изменения в политической деятельности и политическом сознании (см., например: [Bergsdorf, 1978]).

35

Религиозная форма идеологии в развитом социалистическом обществе постепенно изживается.

36

Böll H. Und sagte kein einziges Wort. Μ., 1966, S. 379–383.

37

Во И. Избранное. Μ., 1974, с. 30.

38

Весьма показательной в этом плане является история формирования нового армянского литературного языка (см.: [Туманян, 1977, 173, 174]).

39

На основе указанных различий Ю.Д. Дешериев выдвинул идею о необходимости функциональной классификации современных языков, по которой языки должны быть сгруппированы по выполняемым ими общественным функциям (см.: [Дешериев, 1959]).

40

Речь идет о кыпчакоязычных армянах, которые из Крыма переселились в различные районы Польши и Украины; многие из них примерно в XV–XVII вв. обосновались во Львове.

41

Подробнее о комплексных моделях оппозиций форм существования языка см.: [Туманян, 1981].

42

Стихийное вмешательство общества в процессы внутриструктурного развития языка наблюдалось на ранних этапах формирования литературных языков (см.: [Туманян, 1977, 161–162]).

43

Термин «коммуникационная политика» вводится в оборот в работе под ред. Б.Μ. Фирсова [1981].

44

Английский язык является родным языком для 270 млн. человек (Атлас народов мира. Μ., 1964, с. 126), а более 200 млн. чел. пользуются им в качестве второго языка в бывших колониях Британской империи, где этот язык сохраняет статус официального (или реже — государственного) языка.

Только 1/5 общего числа носителей английского языка составляют жители Британских островов (т. е. сами англичане — 56 млн. чел.). Остальные носители английского языка проживают: в США — 165 млн. чел., в Канаде — 13 млн., в Австралии — 11 млн., Новой Зеландии — 3 млн. [Muller, 1964].

По сведениям справочника С. Мюллера [Muller, 1964], английский язык в качестве официального языка используется в ряде стран, например в бывших британских колониях (Ямайка, Тринидад, Британская Гвиана, Британский Гондурас, Барбадос, Бахама и др. — всего около 3 млн. чел.), в Южной Африке (1 млн. чел.), в Кении, Танганьике (1.500 тыс. чел.), Гане, Нигерии, Уганде (по 1 млн. чел.), в Индии (2 млн. чел.), в Сингапуре (500 тыс. чел.). Более 800 тыс. чел. говорит на креольском (на основе английского языка). Для 2 млн. чел. в Индии английский язык является родным.

Число людей, пользующихся английским языком как родным и как вторым на уровне языка официального, составляет около 500 млн. чел. Более 60 % всего радиовещания ведется на английском [Там же].

45

Наиболее ценной в этой области представляется работа А. Ричардса [Richards, 1926]. Основная концепция автора сводится к понятию текста художественной литературы как особого случая манипуляции искусственными знаками. Используя данные психологии, антропологии, методику семантического анализа, А. Ричардс пытался изучать произведения искусства как разновидность знакового общения между подсознательным автора и подсознательным читателя. Такой подход явился поворотным пунктом в истории англистики, развивавшейся до этого в общем русле изучения германских языков, а после середины 20-х годов, под влиянием традиций английского эмпиризма и идей Витгенштейна, переключившейся на анализ логической структуры самого значения.

46

Цит. по: Коммунист, 1982, № 4, с. 4, 8.

47

См.: Правда, 1980, 26 февр.

48

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 23, с. 150.

49

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 7-е изд. Μ., 1954, ч. 1, с. 559.

50

Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 24, с. 295.

51

См. ряд работ, посвященных критике буржуазных фальсификаций по вопросам языковой жизни в СССР: [Дешериев, Хасанов, 1976; Портянский, 1976; см. также: КСБФ, 1974].

52

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 7-е изд. Μ., 1954, ч. 1.

53

Материалы XXII съезда КПСС. Μ., 1961, с. 407.

54

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 90.

55

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 366.

56

Там же, с. 368.

57

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 428.

58

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 427.

59

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 360.

60

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 322.

61

Арх. Маркса и Энгельса, т. 8, с. 344.

62

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 495–516.

63

Арх. Маркса и Энгельса, т. 6, с. 214.

64

Там же, с. 235.

Content

Дешериев Юнус Дешериевич и др Современная идеологическая борьба и проблемы языка

СОВРЕМЕННАЯ ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА И ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКА

Предисловие

ГЛАВА 1 ЯЗЫК КАК ОРУДИЕ ИДЕОЛОГИИ И КАК ОБЪЕКТ ИДЕОЛОГИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ

Проблема сочетания идеологического, философского, методологического и социолингвистического

Анализ взаимодействия идеологического и гносеологического в социолингвистических исследованиях

Советские модели сочетания идеологического, познавательного и социологического в развитии национальных языков

Язык в его отношении к идеологии

Идеология в ее отношении к языку

Идеологическая борьба и глобальные социолингвистические проблемы современного общественного развития

Идеология и языковая политика

Проблема границ идеологического воздействия на элементы и уровни внутренней структуры языка

Приемы идеологического воздействия на язык

Социальные и идеологические проблемы языковой жизни стран социалистического содружества

ГЛАВА 2 СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ВЛИЯНИЯ ИДЕОЛОГИИ НА УРОВНИ И ЭЛЕМЕНТЫ ВНУТРЕННЕЙ СТРУКТУРЫ ЯЗЫКА

К вопросу о взаимоотношении языка и идеологии

Аспекты применения языка в идеологической борьбе

Идеологическая дифференциация лексики и фразеологии в тюркских языках, функционирующих в разных социальных условиях

Идеологический аспект использования языка в сфере массовой коммуникации

ГЛАВА 3 СОВЕТСКИЙ ОПЫТ ЯЗЫКОВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА И КРИТИКА НЕМАРКСИСТСКИХ КОНЦЕПЦИЙ

Из опыта совершенствования письменностей литературных языков Советского Союза

Попытки фальсифицировать достижения национально-языковой политики СССР

Критика экзистенциалистской концепции языка и культуры в идеологическом аспекте

Из истории отношений между языком и религиозной идеологией

Литература

Сноски

Примечания