Джон Шорс

Под мраморным небом

Посвящается Эллисон

ЧАСТЬ I

Услышав, что на свете есть любовь,

Я стал искать тебя повсюду, не зная,

Что глаза мои слепы.

Любовь нельзя найти иль повстречать,

Она – всегда в тебе, в душе влюбленной.

РУМИ

Давным-давно, когда я была еще невинна и целомудренна, мой отец верил в совершенство.

Однажды, размышляя о своей империи, созерцая созданное им великолепие, он сочинил стихотворение. И на сводчатом потолке над своим Павлиньим троном велел мастеру золотом начертать: «Если есть рай на земле, это здесь, это здесь, это здесь»[1]. Простые слова простого человека. Но сколько в них истинного смысла!

Восход над рекой Ямуна часто навевает мне мысли о рае. С широкой излучины реки я с восхищением обозреваю округу, будто смотрю на лицо возлюбленного. Сегодня утром перед глазами моими предстают виды столь же вдохновляющие, что и всегда, и сейчас я с особым наслаждением любуюсь ими, ведь мне так долго приходилось скрываться. Справа раскинулся величественный Красный форт. Напротив, омываемый кровью солнца, стоит Тадж-Махал – не парит в вышине, будто сокол, не вздымается, словно море. Могучий и благородный, мавзолей высится на фоне неба, словно врата рая. Зная, что Тадж-Махал воздвигнут для моей матери, я испытываю одновременно величайшую радость и глубочайшую скорбь.

Сегодня я не одна. Мы плывем в лодке по Ямуне. Мой защитник Низам терпеливо гребет. В передней части нашей лодки сидят две мои внучки, Гульбадан и Рурайя, уже не девочки, каждая – дивное воплощение моей дочери. Глядя на них, я думаю, что время летит слишком быстро, что еще вчера они не умели ходить и я поглаживала подошвы их крохотных ступней. Теперь своих внучек я люблю даже больше, чем тогда. Когда я смотрю на них, мне кажется, что я переношусь туда, где меня покидают сожаления и воспоминания о событиях, оставивших шрамы в моей душе и на моем теле.

Гульбадан и Рурайя смеются, шепчутся, как и все молодые женщины, обсуждая свои сны, мужчин, что с важным видом перед ними расхаживают. Я в их возрасте была более сдержанна в выражении своих чувств. Внешне я вела себя почти так же, но в душе моей, за семью печатями, теснились более тревожные мысли, среди которых зачастую преобладали стремление снискать одобрение, потребность чувствовать себя достойным человеком.

Один из немногих людей, кому удавалось когда-либо наблюдать меня в минуты сомнений и неуверенности в себе, был Низам, сейчас переправляющий нас на дальний берег, прочь от любопытных ушей, коих много вокруг Тадж-Махала. У самой реки растет баньян, своими отростками целуя воду. Мне баньяны напоминают гигантских пауков; ветви этих деревьев опускаются на землю, словно ноги. Низам привязывает лодку к одному из суков, погруженных в волнистую рябь, и кивает мне, подтверждая то, о чем я думаю, – что здесь мы одни, в относительной безопасности, и я могу раскрыть Гульбадан и Рурайе тайну их рождения.

Эту историю никогда не рассказывали.

– Дорогие мои, – начинаю я, развязывая пояс, что туго стягивает мою талию. – Ваши родители привезли вас в Агру и попросили меня приехать с вами сюда, ибо они считают, что вы уже достаточно взрослые и вам можно доверить тайну. – Я умолкаю, всматриваясь в их лица. В этот момент моя воля сильнее моих чувств, и я придаю жесткость своему голосу. – Они ошибаются?

Гульбадан, старшая из сестер, вертит серебряное колечко, исцарапанное так же, как борта нашей старой лодки.

– Что ты имеешь в виду, Джаха?

– Вы умеете хранить секреты? Или вы, как сороки, сидящие на спине буйвола, без умолку трещите, когда рядом кружат ястребы?

– Но почему нужна такая осторожность?

– Потому, дитя мое, что у меня, как и у любой женщины, бросившей вызов мужчинам, есть враги. И мои недруги готовы много заплатить за эту тайну. Узнав ее, они позаботятся о том, чтобы вас уничтожить. Впрочем, как и император.

– Император? – спрашивает Гульбадан, позабыв про свое колечко. – Какое ему до нас дело?

– Император Аламгир[2], – говорю я, – да простит ему Аллах его преступления, причинит вам зло, если услышит эти слова.

– Но ведь он даже не знает нас. Он...

– Ему известно гораздо, гораздо больше, чем ты думаешь, Гульбадан. И хоть он с вами не знаком, это не значит, что он не способен вас погубить.

– Погубить нас? Но почему?

Я издаю протяжный вздох сожаления.

– Вы, должно быть, понимаете, что у нас... что у нас есть от вас секреты. Секреты, которыми я поделюсь с вами сегодня. Секреты, которые было бы опасно вам доверить, будь вы слишком молоды, чтобы их хранить.

Мои внучки сидят не шелохнувшись, затаив дыхание. Легкий ветерок колышет их коричневые платья. Моя дряхлеющая плоть тоже облечена в простой наряд, хотя одета я как персиянка – в черный бесформенный балахон и чадру, скрывающую мое лицо. Когда мы встретились сегодня утром, Гульбадан и Рурайя спросили, почему я в чужом платье. Чтобы избежать встречи с алчным ростовщиком, солгала я, не раздумывая. И мои внучки безотчетно поверили в эту ложь, как верили мне всегда, когда я им лгала. Но впредь я больше их не обману. После сегодняшнего дня это будет невозможно.

– Что вы знаете об императоре? – спрашиваю я.

Гульбадан бросает взгляд на Красный форт.

– Люди... ну, они перед ним либо преклоняются, либо его ненавидят. Большинство его ненавидят.

Я размыкаю губы, намереваясь продолжить, но меня опережает Рурайя.

– Почему он так жесток, Джаха? – говорит она.

Сколько раз я сама задавалась этим вопросом? Сто? Тысячу?

– Император, – объясняю я, хотя все еще не уверена, что знаю точный ответ, – всегда считал, что его никто не любит. Он ошибался, но это было не важно, ибо, когда тебе кажется, что ты нелюбим, ты живешь в холоде. Поначалу появляется ревность, потом горечь, потом ненависть. И ненависть ожесточила сердце Аламгира.

– Но откуда ты знаешь, что у него на сердце? – с удивлением произносит Гульбадан.

Я медлю в нерешительности, потому что Гульбадан и Рурайя до сей поры жили в заблуждении. Как бы я отреагировала, будь я на их месте? – спрашиваю я себя. Способна ли молодая женщина смириться с мыслью, что на самом деле она не простолюдинка, каковой ее воспитали, а потомок императора? Поймут ли мои драгоценные внучки, что мы вынуждены были их обманывать?

– Некогда Аламгира звали Аурангзебом, – наконец отвечаю я, встречая их взгляды. – И некогда я была его сестрой.

Низам кивком подтверждает мои слова. Тень, отбрасываемая его тюрбаном, подпрыгивает на коленях Рурайи.

– Сестрой? – изумленно повторяет Гульбадан.

Я наклоняюсь к внучкам:

– Мы обязаны были вас защитить. Иначе...

– Но как ты можешь быть его сестрой?

– Во мне, в тебе, Гульбадан, течет такая же царская кровь, как и в нем.

– Царская? Твой отец был рыбак, как и мой. Он погиб во время шторма!

– Мой отец был император. Император Шах-Джахан[3].

– Не может быть!

– Но это так.

Гульбадан открывает рот, но не издает ни звука. Ее брови сдвигаются. Руки падают на колени.

– Тогда почему ты живешь так далеко от Агры? И почему... почему вы лгали нам? Почему мы ничего не знали?

– Услышав мой рассказ, ты поймешь.

– Но почему ты рассказываешь нам теперь?

– Из-за вашего братишки.

– Из-за Мирзы? Вздор!

Мне редко случалось видеть Гульбадан столь расстроенной. Рурайя ведет себя так, будто она, пробудившись ото сна, увидела на небе два солнца.

– Пожалуйста, выслушай меня, Гульбадан. Я все объясню.

На языке у внучки вертятся сердитые слова, но она обуздывает свой порыв. Я на мгновение закрываю глаза. Нас окутывает тишина, и я спрашиваю себя: разумно ли наше решение? Вне сомнения, мои внучки, уже достаточно взрослые и умные, сумеют хранить мои страшные тайны. Но произойдут ли когда-нибудь такие события, вследствие которых эти сведения станут востребованными?

– Я должна поведать вам историю нашей семьи, рассказать об убеждениях тех, кого уже давно с нами нет, – говорю я. – Я не могу предвидеть будущее, но время сейчас смутное, и в один прекрасный день трон может опустеть. В этом случае Мирза, если пожелает, может заявить свои права. Пока он слишком мал, ему рано слушать мой рассказ, а вот вам – нет. Мирзе потребуется ваша помощь, если он решит последовать тропой, что так старательно прокладывал его прадед, – тропой, которая ведет к миру и состраданию, а не к войне и подозрительности, что окружают нас сегодня.

– Но ведь Мирза еще ребенок, – заметила Рурайя.

– Да, но наступит день, когда он станет мужчиной, как ваш отец. А в мальчике течет царская кровь. Такая кровь могла бы вновь объединить империю. Могла бы спасти тысячи жизней. Вот почему я прошу вас внимательно выслушать все, что я скажу. Вы поведаете эту историю своему брату, когда он будет к тому готов. Вы должны ее знать, если Мирза когда-нибудь попытается взойти на трон.

Гульбадан бросает взгляд в сторону своего далекого дома:

– А пока он не подрастет, мы будем лгать ему, как мама лгала нам?

– Она лгала, дитя мое, только из любви к вам.

– Но мама никогда не должна лгать, – сказала Рурайя.

– Ты будешь лгать, Рурайя, чтобы защитить своих детей. И ты тоже, Гульбадан. Вы будете лгать и лгать, каждый день, столько, сколько потребуется. А потом, однажды утром, таким, как сегодня, вы откроете своим детям правду.

– И что это за правда? – с явным раздражением спрашивает Гульбадан.

Я показываю на Тадж-Махал, стоящий по другую сторону реки:

– Знаете, почему его возвели?

Взгляды девушек обращаются на мраморную жемчужину.

– Император Шах-Джахан, – отвечает моя младшая внучка, – воздвиг его в память о своей жене.

– В память о нашей прабабушке? – поворачиваясь ко мне, спрашивает Гульбадан.

– У ваших прародителей была удивительная судьба, – отвечаю я. – Низам знает историю их жизни. И ваши родители ее знают. Но мы стареем, и нельзя, чтобы она вместе с нами умерла.

Рурайя смотрит на Низама. Тот опять кивает в подтверждение моих слов. Мой друг честен, как зеркало, и Рурайя в удивлении приоткрывает рот.

– Как все началось?

Я не великая рассказчица, но сейчас стараюсь говорить складно, надеясь, что моя речь успокоит страхи внучек. Я объясняю, что моего отца до того, как он сел на Павлиний трон, звали Хуррам. Он был любимым сыном императора, и ожидалось, что однажды он возглавит империю.

– Когда Хурраму было пятнадцать лет, – продолжаю я, – он как-то зашел в лавку, где торговали шелками и бусами. Там на подушке сидела моя мама – Арджуманд. Ее красота, как утверждали поэты, и радугу заставила бы плакать от зависти. Хуррам был покорен. Спросил, сколько стоит бусина, а мама отрывисто сказала, что это не бусина, а бриллиант и цена ему десять тысяч рупий. Она думала, что таких денег нет и в помине у моего отца, а тот быстро отсчитал названную сумму.

На следующий день Хуррам пришел к своему отцу с просьбой разрешить ему жениться на Арджуманд. Император не понаслышке знал о безумной любви и едва ли мог отказать сыну. И все же он постановил, что Хуррам вправе сочетаться браком с Арджуманд не раньше, чем через пять лет. И мой отец из политических соображений взял в жены персидскую принцессу Кадхари Бегум.

– Почему мы никогда о ней не слышали? – уже менее сердито спрашивает Гульбадан.

– Потому что остальных своих жен отец ценил не больше, чем верблюдов. – Я подавила улыбку, довольная тем, что маму отец ставил гораздо выше, чем ее предшественниц. – Он заботился о своем гареме, но редко туда наведывался.

– И что произошло через пять лет? – осведомляется Рурайя.

– Хуррам и Арджуманд сочетались браком в полнолуние, стоя внутри кольца из золотистых факелов. А потом ночь озарили китайские шутихи, так что стало светло, как днем.

Гульбадан, смотревшая на небо, переводит взгляд на меня:

– Но, Джаха, что же в этом опасного?

– Семена опасности были посеяны вскоре после этого, когда родились я, мои братья и сестры. Мы разожгли войну в империи, войну, в которой брат шел на сестру, отец – на сына.

– Вы?

– И я в том числе, – медленно произношу я. – Я старалась делать как лучше, но все битвы выиграть нельзя.

– Какие битвы? Что ты сделала?

– Выслушай меня, Гульбадан, и скоро ты все узнаешь.

ГЛАВА 1

Мое пробуждение

Я вытерла с губ молоко и обвела взглядом императорский гарем. Жилая часть Красного форта, предназначенная для избранных женщин, представляла собой комплекс комнат, садов, аллей, укромных уголков, террас и гротов. Мужчинам, кроме императора, его сыновей, гостей и евнухов, не дозволялось входить в этот мир.

Сам Красный форт напоминал лакированную шкатулку с бесчисленным множеством отделений. Внутри по периметру крепости лежали общинные земли, занимаемые главным образом базарами, мечетями, храмами и внутренними дворами. В их кольце находились частные владения – жилые помещения, залы, конюшни, – отделенные одно от другого прочными стенами из песчаника. И в самом сердце этого головокружительного лабиринта располагался императорский гарем.

Здесь жили тысячи женщин, находившихся на содержании императора. Жены правителя, самые влиятельные обитательницы гарема, в его стенах имели свои дворцы. У моего деда, императора Джахангира, было семнадцать жен – ничтожно малое число в сравнении с гаремами его предшественников. Дед умер, но его жены, будучи намного моложе него, по-прежнему жили здесь со своими слугами. Большинство женщин гарема были наложницы, в совершенстве освоившие искусство танца и музыки. Они всегда были готовы развлечь императора.

Царские дети тоже жили в этой обители. Мне это не очень нравилось, так как в гареме действовали строгие правила. Мои братья могли делать почти все что угодно, но девочкам почти не предоставляли свободы. Во времена деда за соблюдением порядка следили мужеподобные стражницы. Отец давно отослал их восвояси, но были десятки других стражников, ревностно следивших за моим поведением.

Все комнаты гарема были одинаково роскошны и удобны. На полу лежали кашемировые ковры и шелковые подушки, стены украшали картины и зеркала. С обеих сторон аллей росли ухоженные деревья с густыми кронами, скрывавшими тех, кто гулял по дорожкам, от взглядов посторонних, но не являвшимися преградой для ласкового ветерка. Всюду в квадратных прудах, кишащих парчовыми карпами, били фонтаны.

Сейчас я сижу в огромной комнате вместе со слугами и наложницами, а также моими братьями и сестрами в шелковых одеждах, расшитых самоцветами. Две кормилицы кормят моих сестер-двойняшек, которым всего несколько месяцев от рождения. За кормилицами стоит моя мать, Арджуманд. Как и большинство знатных женщин, она одета в облегающую сорочку с короткими рукавами, заправленную в широкую юбку длиной до щиколоток. На плечи мамы накинута кашемировая шаль.

Все, кто есть в комнате – за исключением евнухов, слуг и младших по положению наложниц, – носят драгоценности. Шеи украшают нитки жемчуга, уши – серьги с самоцветами. Пальцы рук и ног унизаны желанными сокровищами – золотыми и серебряными кольцами с сапфирами и изумрудами. Ногти женщин переливаются разными красками, среди которых преобладает алый цвет.

Красота в гареме в большом почете, и многие женщины состязаются между собой в создании новых стилей одежды. Самые смелые модницы вставляют в волосы павлиньи перья. Другие предпочитают ниспадающие на плечи разноцветные покрывала, которые они закрепляют на макушке. Обычно женщины носят покрывала из шелка, но в более холодные месяцы зачастую надевают шали, сотканные из чистейшей и тончайшей кашемировой пряжи.

На евнухах и слугах простые туники и халаты. Рядом с мамой стоит ее раб – Низам. Он служит ей вот уже почти сто лун, но я только недавно узнала историю его жизни, дающую неверное представление о его мягком характере. Когда Низаму было пять лет, некий персидский военачальник убил его родителей, а его самого взял в плен. Мальчиков, захваченных в рабство, обычно кастрировали, но этот полководец хотел, чтобы юные рабы по достижении зрелого возраста воевали, и посему предпочитал не останавливать их рост с помощью оскопляющего ножа. Тем не менее он позаботился о том, чтобы Низам никогда не искал удовольствия с женщинами, приказав обрезать часть его мужского достоинства, которое мама отказалась мне описать.

После несколько лет Низам жил в палатке, прислуживая женщинам военачальника. Если мальчик угождал им, его кормили. Если чем-то сердил, его били. Он мог бы вечно влачить такое существование, да, слава Аллаху, наше войско разгромило персов. Узрев побитое лицо Низама, отец выдернул его из рядов пленных рабов. Низам стал слугой мамы, но она сама обрабатывала его раны и обращалась с ним хорошо.

Низаму было пятнадцать лет. Я была на два года младше, но мне хватило ума сообразить, что о жизни я знаю очень мало. Кое-что я понимала – например, знала, что люблю своих родителей и что они обожают друг друга. Последнее было очевидно, потому что мама всегда была рядом с отцом, независимо от того, воевал ли он на чужбине или решал дела империи при дворе. При любой удобной возможности я с братьями сопровождала ее, так как мама хотела, чтобы мы видели, как царствует отец.

Из четырех моих братьев лучше всех ко мне относился Дара. Он был всего лишь на год старше, и мы были очень близки, что вызывало неодобрение у многих женщин гарема: они считали, что это неприлично. Отставив в сторону молоко, я придвинулась к брату.

– Помоги мне, пожалуйста, – попросила я, протягивая ему бамбуковую клетку замысловатого плетения размером с кулак отца.

Дара, совершенствовавшийся в искусстве каллиграфии, оторвался от своего занятия и поднял голову.

– Ты слишком часто отвлекаешь меня, Джаханара, – сказал он. – Отец будет недоволен моей работой.

– Недоволен тобой? Когда такое было?

Дара отмахнулся от моих слов и взял клетку с тремя сверчками, которые часто пели мне по ночам. Один бамбуковый прутик в верхней части клетки треснул, и я опасалась, что сверчки могут убежать.

– Отчего прутик сломался? – спросил Дара.

– Клетка-то старая, – ответила я, пожимая плечами.

Брат мне подмигнул. Кажется, это такое простое движение, но мне никогда не удавалось его воспроизвести.

– Ты уж следи за своими питомцами. Не хотелось бы на одного из них наступить. – Я хотела было ответить на его слова, но Дара продолжал: – Ведь индусы считают, что мы можем перевоплощаться в подобные существа.

Мне с трудом верилось, что я могла бы стать сверчком, но вслух я этого не сказала. Дара гораздо больше меня знал о таких вещах. Завороженная ловкостью его рук, я смотрела, как он обматывает шелковой нитью расщепившийся прутик. Очень скоро Дара закончил. Я за это время успела бы лишь короткое письмо набросать.

– Ты хотела бы стать сверчком?

Дара спрашивал серьезно, и я воздержалась от замечания, что сверчкам, должно быть, ужасно скучно.

– Ну, разве что если бы я жила на баньяне, прыгала бы с ветки на ветку, знакомясь с новыми местами.

– А клетка, значит, тебя не устраивает? Оттуда виды менее интересные?

– Думаешь, мне следует их выпустить? – ответила я вопросом на вопрос.

– Поступай как знаешь. – Дара слегка потянул меня за волосы. – Не сомневаюсь, ты примешь верное решение.

Мне очень нравилось пение сверчков, но я понимала, что Дара прав. Сама я тоже жила в неком подобии клетки, из которой мне почти ничего не было видно.

– Они предпочли бы жить на дереве или в траве? – спросила я.

– Пожалуй, на дереве, – сказал Дара, вновь берясь за кисть.

Я посажу сверчков на высокую ветку, решила я, где им не будут досаждать ни кошки, ни ящерицы. Размышляя над тем, какое выбрать дерево, я заметила, что за нами наблюдает Аурангзеб. Третий по старшинству из моих четырех братьев, он зачастую был угрюм и замкнут. Когда наши взгляды встретились, он отвел глаза. Я повесила клетку на тиковый столб, подошла к Аурангзебу и опустилась рядом с ним на ковер.

– Хочешь поиграть во что-нибудь? – спросила я, так как устала от книг.

– В игры только девчонки играют, – с презрением проговорил Аурангзеб.

– Ты мог бы научить меня играть в поло.

Он рассмеялся. Смех у него был пронзительный, напоминавший визг свиньи.

– В поло? – с ухмылкой повторил он. Тонкие черты его лица напряглись.

– Мне хотелось бы научиться...

– Только мужчины играют в поло.

Хоть Аурангзебу было всего одиннадцать лет, я придержала язык. По крайней мере, на мгновение.

– Тогда почему ты играешь? – с невинным видом поинтересовалась я.

Он плотно сжал губы и набросился на меня, коленями надавив на мою грудь. Я знала, он хочет, чтобы я заскулила и попросила пощады. Поэтому я, царапая его ноги, изо всех сил старалась не расплакаться. Он едва ли был сильнее меня, и мне удалось его отпихнуть. Аурангзеб вновь на меня налетел.

– Дара! – крикнула я, вдруг испугавшись ярости Аурангзеба.

Мой старший брат стремительно вскочил, намереваясь оказать мне помощь, но его опередил Низам. Несмотря на свою молодость, он был гораздо сильнее нас. Низам взял меня и Аурангзеба за вороты и растащил в стороны.

– Перестаньте немедленно! – резко сказала мама. Она стояла за Низамом, скрестив на груди руки. – Гарем – это место для занятий и отдыха, а не для потасовок. Хотите подраться – найдите себе навозную кучу на улице.

– Но она...

Мама сердитым взглядом заставила Аурангзеба замолчать.

– Вам обоим пора на солнышко. Сделаем отцу приятный сюрприз?

Не дожидаясь от нас ответа, она жестом велела Низаму отпустить нас. Он повиновался. Мама сняла шаль, надела поверх юбки с сорочкой халат цвета меди и подпоясалась пурпурным кушаком. Попрощавшись со своими подругами, она повела нас из комнаты. Мы пошли по аллее. Было видно, что мама сердится на меня, ведь я, поддев Аурангзеба, нарушила этикет – выставила напоказ свои чувства. Честно говоря, мама презирала такие правила еще больше, чем я. Но, сцепившись с Аурангзебом, я открыто пренебрегла правилами, не отдавая отчет своим действиям. Мама, напротив, нарушала правила только ради высоких целей.

При нашем приближении двое стражников открыли ворота гарема. За мамой и Низамом следовали другие мои братья – Шах и Мурад. Дара, Аурангзеб и я шли отдельно. За стенами гарема жизнь в Красном форте била ключом. Мы шагали по мощеным улицам вместе с многочисленными торговцами, чиновниками, воинами и священниками. Все, казалось, куда-то спешат, быстро заходя в лавки и мечети, конюшни и казармы. Высоко над нами, на верхнем уровне, в беседках толпились вельможи со своими слугами.

Красный форт располагался на берегу Ямуны. Обнесенная стенами из песчаника в пятьдесят шагов высотой и шесть шагов толщиной, крепость являлась сердцем империи моего отца. По каменным плитам рабы расхаживали точно так же, как и знать. Солдаты неустанно упражнялись во дворах своих казарм. Несколько сот воинов несли караульную службу на зубчатых стенах крепости. Из бойниц торчали жерла пушек.

Наряду с мусульманами встречались и индийцы, так как в правление отца Красный форт давал приют представителям разных народов. Более того, мы, мусульмане, хоть и правили индийцами, составляли меньшинство населения. И положение наше было ненадежным. Отец часто говорил, что нам удастся сохранить власть только в том случае, если мы будем относиться к индийцам с уважением.

По пути я с интересом разглядывала представителей другой веры. Их женщины носили сари – цельный длинный кусок хлопчатобумажной или шелковой ткани, который особым образом оборачивали вокруг тела, так что оставались видны только ладони и лицо. Мусульманки носили сшитые платья, и наш наряд состоял из множества предметов одежды.

У каждого из нас на ногах были сандалии. Мои сандалии непрестанно били мне по пяткам, пока я шла за мамой. На дороге горками лежал слоновий и верблюжий помет, так что мне приходилось внимательно смотреть под ноги. Обычно рядом со мной шел Низам, но сегодня, возможно, из-за того, что я подралась, он оставался подле мамы. Низам часто становился жертвой жестоких шуток Аурангзеба, и, возможно, в душе он был согласен с моими словами относительно умения моего брата играть в поло. Но Низам был умен и понимал, что следует скрывать свои чувства.

Идя по Красному форту, я чувствовала себя как мышка на корабле. Крепость сплошь состояла из глухих закоулков, извилистых галерей и тянущихся в бесконечность лестниц. Стены из песчаника, облицованные изразцами, зачастую были столь высоки, что мне не удавалось рассмотреть, что за ними находится. Время от времени я мельком видела башни и крепостные валы, по верху которых ходили воины; на башнях трепетали красные знамена.

Одна, без мамы, я бы запросто здесь заблудилась. Она шла быстро, но при этом обменивалась приветствиями со многими, кто встречался ей на пути. Люди часто удивлялись, когда императрица отвечала на их поклоны. Хотя почему? Все в стране знали, что мама бросает жемчужины в оловянные плошки нищих калек и находит приют сиротам. Мне казалось, что счастье мамы – результат того, что она помогает тем, от кого даже простолюдины отмахиваются с презрением. Несколько раз в гареме я сама пила из этой чаши счастья, когда мне удавалось кому-то помочь. Улыбки тех, кому я помогла, согревали меня.

Мама кивнула двум императорским стражникам и остановилась, ожидая, когда они откроют тиковую дверь, что вела в грандиозное сооружение – огромное помещение, называемое Диван-и-Ам – Зал публичных аудиенций. Удобством и убранством это помещение напоминало наш гарем, только было еще более роскошное. Потолок покрывало чеканное серебро, вдоль декорированных стен стояли рядами знать и воины в нарядных одеждах.

В центре Диван-и-Ам на Павлиньем троне восседал мой отец. Трон представлял собой приподнятое сиденье, на котором лежали кашемировый ковер и большая красная подушка, расшитая золотистыми звездами. Отец всегда сидел на подушке. Вокруг него двенадцать колонн поддерживали балдахин. Колонны были инкрустированы жемчужинами идеальной формы, балдахин украшал золотой павлин, в хвосте которого переливались сапфиры.

У подножия Павлиньего трона собрались высокопоставленные вельможи – бородатые или усатые мужчины в шелковых туниках с нитками жемчуга на шее. У некоторых из них были мушкеты, другие щеголяли мечами в ножнах, инкрустированных драгоценными камнями. По обеим сторонам от этой группы стояли слуги с опахалами в форме слезы на длинных шестах, обмахивавшие отца и его знатных подданных.

На некотором удалении от Павлиньего трона, за позолоченной балюстрадой, стояли офицеры нашей армии. За следующей балюстрадой, серебряной, находились несколько десятков пехотинцев и слуг. На вельможах, офицерах и солдатах были туники ниже колен, закрывающие их шаровары. Пайджамы[4] из хлопчатобумажной или шелковой ткани ярких цветов стягивались на поясе кушаками.

Когда мы вошли, все, кто были в зале, обратили глаза на маму, мужчины расправили плечи. У меня их реакция вызвала улыбку. Трон отца украшали изумруды, рубины и бриллианты, но в присутствии мамы мужчины забывали о драгоценностях.

Мама была орхидеей в букете из маков. Ее облегающее одеяние подчеркивало хрупкость ее стройной фигуры, не лишенной округлостей, свойственных более крупным женщинам. В ее черных как смоль волосах сверкали рубины. Уши по краю украшали жемчужины; с мочек свисали изумрудные серьги в серебряной оправе. В нос было вставлено золотое колечко. Изящные бриллиантовые бусы свисали почти до пупка, на запястьях переливались сапфировые браслеты.

Лицо мамы неизменно пленяло людей, даже тех, кому оно было хорошо знакомо. Ее бронзовая кожа отличалась нежностью и гладкостью, губы были правильные. Ореховые глаза были более округлыми, чем у большинства представителей нашего народа, нос – тоньше. Я знала, что такой красивой, как она, я никогда не буду. Зубы у меня были не столь ровные, глаза сидели чуть ближе друг к другу. В обликах моих братьев сочетались черты мамы и отца, у которого была более заурядная внешность. Мальчики, жилистые, с густыми волосами, были чуть мелковаты для своего возраста.

– Ты почтила нас своим присутствием, – произнес отец, вставая. Было видно, что он рад нашему приходу. Широкий как в плечах, так и в талии, он сошел с трона. Его наряд состоял из желтой туники, черного кушака и алого тюрбана. На нем было не меньше драгоценностей, чем на маме, только его украшения, за исключением жемчужного ожерелья и нескольких колец, были пристегнуты к его одеянию.

Отец ничего не сказал по поводу появления своих детей, но каждому из нас улыбнулся. Его круглое крупное лицо с бородой вселяло в меня покой. Нос у него давно был сломан, подбородок был широкий.

– Ты напомнила мне, Арджуманд, что рабочее утро подошло к концу. Ведь даже леопарды время от времени отдыхают.

– Простите за дерзость, мой повелитель, – раздался слева от меня тихий голос, – но одно дело не терпит отлагательства.

– Что же это за дело, господин Бабур?

– Серьезное дело, с серьезными последствиями.

Я слышала от мамы о господине Бабуре. Он слыл влиятельным вельможей, но у моих родителей не пользовался уважением. Коренастый мужчина, Бабур был одет в шелковую полосатую тунику цвета лайма и слоновой кости. На боку у него висел меч. Как и полагалось по обычаю во время аудиенции у императора, правой рукой Бабур коснулся пола. Потом, в соответствии с протоколом, преподнес подарок, по ценности соответствующий его статусу. Я стояла довольно близко к Бабуру и видела, как он передал одному из слуг отца декоративное перо для украшения тюрбана, орнаментированное нефритом и лазуритом. По завершении ритуала Бабур кивнул своим слугам, и они рывком поставили на ноги какого-то старика. Тот был в цепях, его лицо являло собой маску из запекшейся крови.

– Что случилось с этим человеком? – спросил отец.

– Дело не в том, что случилось с ним, мой повелитель, а в том, как он со мной поступил. – Отец хранил молчание, поэтому Бабур продолжал: – У этого преступника небольшой надел земли рядом с моими полями. Надел крошечный, как муха на стене. У него не поспел урожай, и он занялся тем, что ему свойственно. Прибегнул к воровству. Мои стражи поймали его, когда он тащил из моего амбара. Это преступление, за которое полагается смертная казнь.

Я глянула в угол зала, где застыли в неподвижности два мускулистых палача. Между ними на огромной гранитной плите стояли две деревянные плахи по пояс высотой. В камне был вырублен желоб, по которому кровь стекала в подставленные кувшины. Сами плахи были грязные, в зазубринах от бесчисленных ударов мечей. Отец всегда неохотно отдавал распоряжение о казни, но порой у него не было выбора. Сегодня ему, должно быть, повезло, ибо клинки палачей были чистые и блестящие.

Отец подошел к обвиняемому, окинул его взглядом и спросил:

– Как тебя зовут?

Старик, который, судя по его виду, много, очень много лет работал на земле, опустил голову:

– Исмаил, мой повелитель.

– Персидское имя, верно?

– Да, мой повелитель.

– Итак, Исмаил, что ты скажешь в свое оправдание, если ты и впрямь виновен?

Старик покачнулся, нервно облизнул губы:

– Мой повелитель, мои сыновья имели честь сражаться за вас. Мои мальчики гордились тем, что воюют под вашим знаменем. Они честно служили вам, и они... мой повелитель, говорят, они погибли как настоящие мужчины.

– Что ж, для меня это большая честь.

– Благодарю, мой повелитель.

– А теперь, Исмаил, говори в свою защиту.

– Мой повелитель, все мои сыновья погибли. – Крестьянин смахнул муху с окровавленного носа. Пот, а может быть, слезы блестели на его щеках. – Без них я не смог убрать урожай. Мой рис сгнил на корню. Он так и остался на моих полях...

– Лень – не оправдание воровству, – перебил его Бабур.

– Прояви терпение, господин Бабур, – сказал отец. – По нашим законам он имеет право дать объяснения.

Император дал знак старику; тот прокашлялся и снова заговорил:

– Я с женой голодал, мой повелитель. Мы голодали день и ночь. Я попросил еды у господина Бабура, но он отказал. И тогда я украл мешок риса.

– Значит, господин Бабур сказал правду?

– Да, мой повелитель.

Отец вернулся на Павлиний трон. Казалось, император погружен в раздумья. Его взгляд был устремлен на балдахин, украшенный инкрустацией из драгоценных камней в виде орхидей.

– По закону тебе полагается смерть, – наконец произнес он. – Но я не хочу казнить человека, отдавшего империи своих прекрасных сыновей. Разве можно такого человека убить из-за мешка риса?

– Он нарушил...

– Я предпочел бы, господин Бабур, адресовать свой вопрос жене, а не заинтересованной стороне.

Вельможи в зале зашептались. Почти все они считали, что женщины не способны решать государственные дела, но каждый из них знал, что император часто обращается к жене за советом. Я не была искушена в политике, но понимала, что мама оказалась в затруднительном положении. Она никогда не потребовала бы казни, но и оскорбить такого вельможу, как Бабур, она тоже вряд ли решится.

Мама подошла к крестьянину и поманила меня за собой, удивив меня своей просьбой. Старик низко нам поклонился.

– Возьми его руки, Джаханара, – сказала мама. – Какие они на ощупь?

При ее вопросе шепот в рядах вельмож перерос в гул. Старик протянул мне свои руки. Я взяла их и своими унизанными кольцами пальцами провела по его ладоням.

– Жесткие, мама, – ответила я, слыша, как стучит в груди сердце. – Твердые, как тик.

– Это руки вора или труженика?

– Крестьянина, конечно.

На лице Бабура появилось выражение недовольства, но вмешаться он не посмел. Мама улыбнулась мне и повернулась к мужу:

– Мой совет прост, повелитель. Исмаил должен поплатиться своей землей, а не жизнью. Он отпишет свой надел господину Бабуру. – Обвиняемый сник: отдавая свою землю, он обрекал себя на нищету и попрошайничество. Однако мама еще не закончила. – Но сады мои чахнут, мне нужен опытный земледелец, который сумел бы их спасти. Как, по-твоему, Исмаил, ты пригоден для такой работы?

Старик упал на колени:

– Пригоден, моя госпожа. Воистину пригоден.

– Вот и хорошо. Значит, я нашла себе садовника.

– А моя жена? – Старик поднял глаза на маму.

Она непринужденно рассмеялась, будто в зале с ней была только я одна:

– Разумеется, она переселится с тобой в Красный форт. Какой мужчина способен мыслить здраво, если рядом нет его жены, которая всегда поможет советом? – Она подмигнула императору, и несколько вельмож, несмотря на то что они были недовольны исходом, улыбнулись.

Отец усмехнулся – совсем как самый обычный муж, а не владыка Хиндустана[5].

– Это решение устраивает все заинтересованные стороны? – спросил он, разводя руками.

Бабур кивнул – наверно, он был доволен, что его владения пополнились новым участком земли, – и ответил:

– Вполне, мой повелитель. Императрица, как всегда, рассудила мудро.

– Значит, вопрос улажен, как и прочие нынешние дела.

Вельможи, слуги и воины покинули зал. Люди Бабура отпустили Исмаила, и старик бросился в ноги маме. Широко улыбаясь, она отступила на шаг и велела Низаму найти для старика жилье рядом с ее садом. После того как Низам увел Исмаила, она шепнула отцу:

– Хоть Бабур и червяк, я не нашла другого способа, как укротить его гнев.

Отец сунул ноги в усыпанные самоцветами сандалии.

– Спасибо, любовь моя. Ты в очередной раз меня выручила. – Он перевел взгляд на меня. – И ты была неподражаема, мой цветок! Безупречна! Ты волновалась, как лошадь, вставшая на дыбы над коброй?

– Да, отец. Хотя я всего лишь мышка.

Он рассмеялся и повернулся к сыновьям:

– Жаль, что ваша мать не родилась мальчиком. Из нее получился бы великолепный император. Гораздо лучше, чем я.

Трое моих братьев заулыбались, а вот Аурангзеб дернул отца за тунику:

– Но ведь закон гласит, что преступников нужно карать. Теперь старик будет нас обворовывать. – По своему обыкновению Аурангзеб говорил громко. Мне казалось, он боялся, что его не услышат.

Улыбка исчезла с лица отца, как это часто случалось, когда слова Аурангзеба вызывали у него неодобрение.

– Возможно, он заслужил право доказать, что он достойный человек.

– Почему?

– Он пожертвовал империи своих сыновей. Если бы я совершил такое, наверно, я ждал бы, что мой император отблагодарит меня, а не отправит под меч палача.

– Но он нарушил закон.

– Разве мешок риса стоит человеческой жизни? – подал голос Дара. Его мнение редко совпадало с точкой зрения Аурангзеба.

– Закон есть закон, – стоял на своем Аурангзеб.

– И закон сказал свое слово, – подытожил отец, ласково потрепав Дару по плечу. – Исмаил потерял свой надел, отошедший его обвинителю. Спасибо моим замечательным девочкам. – Отец взял маму за руку и сошел с трона. – Все, не будем больше об этом. А то у меня в животе урчит так, словно там рычит раненый лев.

Собираясь последовать за родителями, я заметила, что Аурангзеб смотрит на меня. От его взгляда мне стало неловко. Интересно, что я сделала не так?

* * *

Вечером того же дня я лежала на тигровой шкуре и смотрела на Ямуну. Надо мной шуршал тяжелый свод парусинового шатра, который наши слуги установили неподалеку от берега реки. Крепкие бамбуковые шесты поддерживали крышу алой конструкции, у которой не было стен. Невообразимо большой толстый ковер с узором в виде восхитительных роз обеспечивал комфорт всем, кто на нем отдыхал. Тут и там на ковре лежали меха, подушки и легкие шелковые одеяла.

Водя ладонью по тигровой шкуре, я недоумевала, как животное может быть одновременно столь прекрасным и столь пугающим. Рядом со мной в темных одеждах сидели мама и отец. Чуть поодаль под шерстяными одеялами спали мои сестренки-двойняшки. Я очень любила своих сестер, но мне редко случалось довольствоваться их обществом: малюток ревностно опекали кормилицы. Эти женщины ни с кем не делили свои обязанности и конечно же не нуждались в моей помощи.

Перед нами на другой половине шатра выступали танцоры и музыканты, на языке танца катхак[6] рассказывавшие нам известное предание о моем прапрадеде Хумаюне[7], спасшемся от орд афганских воинов. Это была горестная повесть: нанеся поражение нашему войску, афганцы затем начали безжалостно убивать всех подряд, в том числе детей, женщин и стариков. Согласно легенде, когда враги перебили императорскую стражу, один из приближенных императора дал ему наполненный водой бурдюк, с помощью которого тот благополучно переплыл Ганг. А годы спустя мой прапрадед вернулся и прогнал завоевателей.

Пятеро мужчин – оголенные по пояс, с испачканными кровью лицами – изображали афганцев. Еще один артист – в жемчужном ожерелье – прижимал к груди надутый лошадиный желудок в кожаном чехле. Под бой барабанов и звуки ситаров афганские воины гнали императора к широкой ленте голубого бархата.

Музыканты играли все быстрее. Танцоры, борясь с речным течением, размахивали руками и кружились как безумные, а Хумаюн плыл к противоположному берегу. Когда он наконец выбрался на берег, его преследователи упали, извиваясь на бархате, заворачиваясь в ткань, пока не исчезли под синими водами реки.

Мы громко захлопали. Катхак был популярным видом искусства, и подобные представления мы смотрели почти каждую неделю, но эти артисты считались одними из лучших в Агре. Отец оказал им большую честь: поднявшись с ковра, он дал их солисту, исполнявшему роль императора, несколько серебряных монет. Танцоры поблагодарили императора. Затем потные артисты скатали в рулон бархат и тихо покинули шатер.

Выступление танцоров мне очень понравилось, и, тем не менее, я с завистью поглядывала на своих братьев, находившихся на некотором удалении от нас. Мне тоже хотелось проводить время без присмотра старших. Дара сидел под величественным кипарисом. В руках у него был открытый Коран. В такие вечера он часто читал, хотя изучал он не только священную книгу ислама, но также индуистских богов и другие предметы. Отец, поклонник искусств, гордился тем, что у Дары столь разносторонние интересы. Часто отец и Дара вместе, лакомясь сладостями, рассуждали об архитектуре, поэзии и музыке.

Радостные крики вынудили меня отвести взгляд от Дары. Шах и Мурад – они всегда были вдвоем, так что казалось, будто им никто больше и не нужен, – вооружившись луками и стрелами, с берега реки охотились на карпа. Чуть дальше за ними, едва ли на расстоянии окрика, Аурангзеб, оседлавший своего серого жеребца, пускал его кругами. Пусть я подтрунивала над умением Аурангзеба играть в поло, зато наездник он был отличный, лучше, чем любой другой мальчишка его возраста. Конь повиновался его командам, хотя не далее как три месяца назад я своими глазами видела, как Аурангзеб нещадно бьет своего жеребца бамбуковым хлыстом.

Вдали, за Аурангзебом, который теперь заставил коня крутиться на месте, я видела наш народ. По реке плыли лодки, груженные умирающей рыбой, выловленной в мутных потоках. На берегу женщины чинили сети или красили ткани. Некоторые семьи, как и мы, отдыхали, наслаждаясь прохладой этого безветренного осеннего вечера.

– Сегодня ты была храброй девочкой, – посмотрев на меня, ласково произнес отец.

– Но я лишь сказала правду, – проговорила я. – Ладони у него жесткие, а ему пришлось красть. – Последний раз я сидела у отца на коленях несколько лет назад, но сейчас мне ужасно захотелось прижаться к нему. Однако тело у меня было как ватное, поэтому я опустилась на ковер рядом с отцом. Вокруг шатра слуги, разгоняя сгущающуюся темноту, зажгли факелы.

Мама придвинулась ближе к нам, откинувшись на длинные округлые подушки, которые были подложены нам под спины. Протянув руку, она поправила на моей голове изумрудную черепашку, с помощью которой крепилось покрывало.

– Ты хорошеешь, Джаханара, – сказала мама. – И что более важно, в тебе просыпается ум.

Мое лицо поэты никогда не будут воспевать, как мамино, но я надеялась, что унаследую хотя бы капельку ее мудрости.

– Правда?

– Будь это неправдой, я бы так не сказала.

Отец наклонился к маме и вновь наполнил ее чашу вином. Я тысячу раз видела, как он это делает, хотя даже у менее знатных вельмож это была обязанность слуг. Однако отец предпочитал сам ухаживать за мамой. И если большинство мужчин знатного рода окружали себя молодыми наложницами, то отец любил проводить время наедине с мамой. К другим своим женам он был добр, но навещал их нечасто. Я, хоть и была еще мала, хорошо понимала, что такая любовь, как у отца с мамой, это редкий дар, и неоднократно спрашивала себя, доведется ли и мне испытать подобное счастье. Трудно было представить, чтобы я когда-либо познала блаженство такой любви, стала бы достойной такого человека, как мой отец.

Утомленная, я смежила веки, прислонилась к отцу. Его грудь размеренно вздымалась и опускалась, убаюкивая меня. Он стал гладить меня по голове, и вскоре я уже ничего не слышала, кроме громкого непрерывного пения сверчков. Потом отец уложил меня на ковер у своих ног, подложив подушку мне под голову. Когда он поцеловал меня в лоб, я вздохнула, притворяясь спящей.

– Аллах наградил нас детьми, – прошептал отец. – Такое удовольствие их зачинать и так радостно смотреть, как они расцветают.

Я и прежде слышала об этом удовольствии и сейчас, борясь со сном, навострила уши. Наступила тишина, послышался звук поцелуя. Я приоткрыла глаза и увидела, что лицо отца находится совсем близко от лица мамы, всего лишь на расстоянии толщины пальца.

– Время идет, а я люблю тебя ничуть не меньше, чем прежде. Как такое возможно? – спросил отец. – С годами мое тело тяжелеет, теряет гибкость, руки в непогоду болят. И все же сейчас, когда я вижу тебя рядом, меня переполняет радость.

– Ты удачно женился, – озорным тоном произнесла мама. – Если б ты не встретил меня, то сейчас был бы уже стариком. А я, возможно, все так же продавала бы бусы вельможам, алчным мужчинам, которые думают только о том, как бы угодить своим любовницам. Мужчинам, которые думают не тем, чем нужно.

Отец хмыкнул.

– Глупцы смеются надо мной, говорят, будто я завидую им, завидую тому, что у них много женщин, – сказал он, потягивая вино; его рокочущий голос дарил мне ощущение покоя. – По-твоему, они способны понять, что ради тебя я готов отказаться от своей империи, что без тебя я был бы как сокол без крыльев?

– Тебе бы поэтом быть, – заметила мама с лукавой улыбкой, ибо отец находил удовольствие в красивых словах. – И мы наверняка страдали бы от голода.

– Но, Арджуманд, большинство поэтов пишут о боли, о страданиях, о нужде. Я же мог бы воспевать только любовь – а это скучная тема, по мнению многих. Как мог бы я писать о ненависти, если ненависти во мне нет? Или о зависти? О горе? Нет уж, эти темы мы оставим для поэтов и философов. В моем мире таковых нет.

– В моем тоже.

– Так пусть пишут они, любовь моя, а мы будем жить.

В наступившей тишине я услышала громкий стук своего сердца. И когда папа и мама вновь поцеловались, я закрыла глаза.

ГЛАВА 2

Первое предательство

Если отец был свободен от ненависти и зависти, то одному из его сыновей эти чувства были хорошо знакомы. И все же лишь спустя несколько месяцев, как раз перед весенним равноденствием, я в полной мере осознала, какие чувства переполняют Аурангзеба, и поняла, что он способен на вероломство. Я давно уже замечала, что он враждебно относится ко всем нам: свое недовольство Аурангзеб выставлял напоказ – как свой меч, который он с некоторых пор начал носить. Однажды Дара станет жертвой его гнева, потом я. Мы редко заслуживали его презрение, но, как правило, он раздражался ни с того ни с сего.

Я не знала, как приспособиться к переменам в его настроении, и однажды сказала Даре, что Аурангзеб напоминает мне пчелу. Ведь пчелы меня так часто жалили без всякой на то причины. Наверно, эти назойливые насекомые видели во мне угрозу, хотя я и не думала их дразнить, предпочитая наблюдать, как они собирают нектар. Аурангзеб своим нравом во многом походил на пчел. Он жил в своем собственном мире, но, когда чувствовал себя оскорбленным, жалил любого, кто оказывался поблизости.

И вот настал такой день, когда он впервые по-настоящему глубоко ранил меня.

Я вместе с братьями усердно занималась в гареме. Мама просматривала записи отца, сделанные во время недавнего заседания суда. Низам отстукивал ритм на табле[8] из красного дерева и оленьей кожи. Остальные женщины тихо сплетничали, пили вино, ели фрукты, лежавшие на серебряных блюдах. В золотой клетке пели зелено-красные вьюрки. В воздухе ощущался запах опиума.

Предполагалось, что я должна стать начитанной женщиной, и потому на коленях у меня лежала толстая книга. Текст был написан по-персидски, на официальном языке двора. И хотя теперь мы враждовали с персами, они оказали большое влияние на Хиндустан. Этот процесс начался, когда мой дед женился на знаменитой персидской принцессе Нур-Джахан, которая и поспособствовала укоренению персидской культуры при дворе Агры. По сути, тогда Нур-Джахан правила империей, хотя титул правительницы она не носила.

Разумеется, я также говорила на хинди. Мне нравился этот непритязательный язык, с его помощью я общалась со слугами и местным населением. Немногие простолюдины могли говорить на персидском языке, и даже большинство из тех, кто знал этот язык, предпочитали изъясняться на хинди.

Персидское письмо приятно глазу, зачастую исполнено в стиле изящной каллиграфии, который нужно осваивать всю жизнь. Текст, что я читаю сейчас, это один из таких шедевров, рассказывающий об истории нашей империи, восхваляющий деяния императоров, правивших до моего отца. Я старательно заучиваю все, что касается достижений каждого императора, запоминаю, с какими трудностями пришлось столкнуться правителям. Вечером мама, как всегда, устроит мне проверочное испытание.

Я читала о своем дедушке, когда издалека донесся клич муэдзина, призывающего мусульман на молитву. Я представила, как он с балкона минарета произносит молитвенный призыв. Я отложила книгу в сторону. Многие обитательницы гарема уже раскатывали красивые коврики для намаза. Мы молились, обратив лицо на запад, в сторону Мекки, поднимая открытые ладони к небу. В определенные моменты мы почтительно кланялись, лбом касаясь своих ковриков. Когда молитва окончилась, мы скатали коврики и вернулись к своим занятиям.

Я продолжала читать свою историю, не закрывая книги до тех пор, пока заданные страницы не знала так же хорошо, как узоры на своих любимых платьях. Потом повернулась к маме, взглядом спрашивая ее, не согласится ли она вместе со мной прогуляться. Мама кивнула и, сопровождаемая Низамом, повела меня к выходу.

– Кто написал «Акбар-наме»? – внезапно спросила она. «Акбар-наме» – это биография моего прадеда, Акбара[9], самого почитаемого из наших прежних императоров.

– Должно быть, писатель.

– Джаханара!

– Писатель по имени Абу-л Фазл[10].

Мама поправила на мне покрывало.

– Простого ответа было бы достаточно, – заметила она.

– А ты всегда отвечаешь просто?

Мама опустила руки, ее лицо смягчилось. Она улыбнулась, ласково подтолкнув меня, и ответила:

– Только чтоб доставить удовольствие твоему отцу.

Вскоре мы зашагали через базар. Под навесами томились десятки торговцев – усталых мужчин, сидевших за железными весами. На их прилавках можно было увидеть вязки сушеной рыбы, рулоны шелка, статуэтки из сандалового дерева, благовония и, конечно, плетеные корзины с пряностями. Индийцы всегда любили специи. Если не пропитать карри или шафраном сыр из козьего молока или шпинат, они не станут их кушать.

Благоухание приправ смешивалось с запахами, исходившими от других товаров над каждым отдельным прилавком. Обоняние услаждали самые разные ароматы – свежего наана[11], жарящегося барашка, цветов, жированной кожи, духов. Порой душистые ароматы заглушались менее приятными запахами, так как высокие стены мешали выветриваться смраду пота, горящего навоза, пороха, мочи и заточенных в клетки животных.

Мама из вежливости останавливалась у прилавков, рассматривала товары, но купила только пару сандалий для Низама.

– Ты будто не в себе, Джаханара, – сказала она, когда мы вышли с базара. – Чем ходить в смятении, лучше бы сказала, что тебя гнетет.

Меня смущало, что мама так легко читает мои мысли.

– Конечно, мама, – неуверенно проговорила я. – Просто... в последние дни мы только и делаем, что учимся.

– И что ты предлагаешь?

– Моя подруга Ладли...

– Та девочка, что помогает на кухне?

– Да... Ладли собирается на речку, и она приглашала меня пойти с ней.

– Сегодня?

Я кивнула, и мама задумалась. На ее ступни оседала пыль. После недолгой паузы мама сказала:

– Только если возьмешь с собой братьев. Вам нужно быть вместе.

– Но Аурангзеб жесток к Ладли.

– Вам незачем купаться вместе с твоими братьями, – сказала мама. – В конце концов, негоже мальчикам и девочкам купаться вместе. – В ее голосе слышался нескрываемый сарказм. Я была привычна к подобным замечаниям, ибо мама презирала условности нашего общества. Если мужчины жили в свое удовольствие, то женщинам была отведена роль их теней. Они были вынуждены прятаться от света, повторяя только движения своих мужей.

А мама ненавидела тень!

Императрица была одной из немногих женщин в Хиндустане, которые могли делать почти все, что пожелают. Конечно, она не носила мужское платье, зато говорила как мужчина, не боясь высказывать свои мысли. Отец ей потакал, и потому обычно она вела себя сообразно собственным понятиям о том, что хорошо и что плохо. Я старалась быть такой же смелой как мама, но больше, чем она, беспокоилась о том, как бы не обидеть старших.

– Мы, женщины, должны быть осмотрительны. – Мама остановилась у прилавка с лимонами и потрогала несколько плодов. – Иметь дело с мужчинами – все равно что жонглировать раскаленными углями. Если умело с ними обращаться, они абсолютно безопасны, но если не будешь проявлять осторожность, то, клянусь Аллахом, они тебя обожгут.

– А ты что, жонглировала раскаленными углями?

– Нет, но с мужчинами общаюсь каждый день. И точно знаю, что угли гораздо безобиднее.

Смеясь, мы повернули назад в гарем. Низам, как всегда, шел за мамой. Волосы у него были черные, жесткие и кудрявые, лицо и нос приплюснутые. Как ни странно, правый глаз у него был больше левого. Несмотря на свою молодость, Низам уже был гораздо выше, чем многие солдаты отца.

Когда бы я ни взглянула на Низама, он неизменно отводил глаза. Однако я часто чувствовала его взгляд на своей спине. Он был мне как старший брат, оберегал меня от опасностей, которые я, в силу своего юного возраста, не была способна распознать. Хотя Низам был мамин раб, она зачастую относилась к нему так, будто он был мой брат. Ее возмущало, что он был изувечен, и она открыто выступала против кастрации. Однако это была давняя традиция, и вельможи не терпели неоскопленных слуг в своих гаремах. Ее просьбы об отмене этой практики не были услышаны.

Мама не ходила одной и той же дорогой, и в гарем мы пошли через императорские мастерские. Место, где они находились, называлось Каркханас. На огромном дворе размещались сотни мастерских, в которых трудились тысячи ремесленников. Вся территория Каркханаса напоминала размещенную на малом пространстве деревушку с узкими улочками и жилищами из песчаника. Ремесленники производили все – от духов до одежды и оружия, но самыми престижными считались мастерские, в которых работали книжных дел мастера. Среди этих людей были переводчики, художники, каллиграфы, писцы и ювелиры. Ежегодно они создавали тысячи книг, некоторые из которых даже были написаны на греческом языке и латыни.

Мама непринужденно лавировала между мастерами, верблюдами и оголенными по пояс индийскими священниками. Когда наконец мы покинули Каркханас, улочка расширилась, и мы пошли рука об руку.

– Теперь мы редко с тобой так гуляем, – неожиданно произнесла мама. – Мне не хватает наших прогулок.

– Мне тоже.

– Скоро отец найдет тебе мужа, и тогда, полагаю, эти прогулки и вовсе прекратятся.

В ее голосе прозвучали грустные нотки, и я сказала, нахмурившись:

– Но как же я найду любовь, как ты, если отец выдаст меня замуж за незнакомого человека?

Мама поправила алмазную брошь на моих волосах:

– Помни, что многие браки, отмеченные любовью, заключались как браки по расчету, из политических соображений. Возможно, и у тебя так будет.

– А может, нет.

Мама едва заметно опустила голову – так она обычно кивала.

– Порой, Джаханара, мне хочется, чтоб слово «долг» не считали столь священным, – призналась мама, замедляя шаг. – Однако мало найдется слов, которые почитали бы больше. Пусть оно обозначает менее сильное чувство, чем любовь матери к своей дочери, однако мужчины готовы умереть, выполняя свой долг, а женщины... Наш долг, как и долг тех, кто возглавляет империю, следовать путем, который ведет к благу наш народ. Возможно, выйдя замуж за серебряных дел мастера, ты будешь очень счастлива, но Хиндустану это на пользу не пойдет. Ведь, не обладая влиянием, разве сумеешь ты помочь своему народу?

– Я жила бы среди людей, была бы им другом, – заметила я, надеясь произвести впечатление на маму, ибо мне казалось, что это мудрая мысль.

– Разумеется. Но быть другом – значит жертвовать собой. И как женщина царской крови, чтобы помочь другим, ты должна выйти замуж по расчету, заключить политический союз. Этим ты принесешь наибольшую пользу. Укрепишь влияние отца. Придашь силу его имени и его законам. А его законы, как тебе известно, действуют во благо нашего народа.

– А как же наш долг перед самими собой?

– Да, мы в ответе за самих себя. И я молюсь, чтоб ты нашла любовь, как нашел ее твой отец. Мы нашли свою любовь, и я не хотела бы, чтоб ты была лишена такой радости.

– И все же...

– Поверь мне, Джаханара, мужа для тебя будут подбирать со всей тщательностью. За грубияна и хама тебя никто не отдаст. Это будет человек, от которого в определенной степени будет зависеть судьба империи. И ты будешь обладать властью – как его жена. Большой властью. И я надеюсь, что, исполняя свой долг и используя свое влияние, вы сумеете полюбить друг друга.

– Но разве можно полюбить незнакомого человека?

К моему удивлению, мама улыбнулась:

– А я чем не пример?

– Ты?

– Конечно. Пусть твой отец и полюбил меня с первого взгляда, но мне-то до него не было никакого дела. Кто он для меня был? Избалованный принц, столь же чуждый мне, как и седина – моим волосам. Я вовсе не хотела выходить за него замуж... мечтала только о том, чтобы целоваться с Ранджитом!

– С Ранджитом? Но я никогда о нем не слышала.

– Тише, – заговорщицки произнесла мама. – Это другая история для другого раза. Надеюсь, ты поняла меня, Джаханара? Я и твой отец тоже не знали друг друга, а теперь мы неразлучны. Так почему твоя судьба должна быть иной?

Хотя ответа у меня не было и я призналась в том маме, настроение у меня улучшилось. Мысли о замужестве я задвинула в дальний уголок сознания и заперла их там на замок. Потом я спросила маму о Ранджите. Мама шепотом стала рассказывать о нем, а я внимательно слушала, гордая тем, что она доверила мне свою тайну. Когда наконец мы пришли домой, мама поцеловала меня в щеку:

– А теперь иди. Поплескайся в реке.

Я поспешила в гарем, собрала своих братьев, сообщила им, что мы на время освобождены от занятий. Братья радостно загалдели. Потом, стараясь идти быстро, насколько это позволяли приличия, я направилась в свои покои, которые находились поблизости. Там я сняла с себя свой пышный наряд, потому что давно уже поняла, что друзья в моем обществе чувствуют себя более непринужденно, если я одета так же, как они. Я надела хлопчатобумажное платье, а драгоценные украшения заменила простыми кольцами.

В мою комнату вошла Ладли. Увидев мой наряд, она рассмеялась. Ладли была старше меня на год, и она была моей лучшей подругой. Как и у Низама, кожа у нее была смуглая, а вот лицо, в отличие от его приплюснутого, отличалось тонкими чертами. Ладли была красива, и, если б ее родила императрица, а не белошвейка, из нее получилась бы восхитительная принцесса.

С братьями мы встретились за стенами гарема. На всех была поношенная одежда. Только Аурангзеб вырядился в желтую тунику – форменную одежду всадников армии отца. Шах и Мурад, обычно спокойные, беспрестанно болтали, будто старые вдовушки. Дара, неизменно бравший на себя роль вожака во время таких редких вылазок, двинулся к реке. Шаг у него был уверенный, твердый, и вскоре, следуя за ним, мы покинули Красный форт.

Прохожие нас не узнавали и кланялись только тогда, когда замечали Аурангзеба. Он не отвечал на приветствия, кивнул только нескольким солдатам. Какой-то воин подшутил над нарядом Аурангзеба, которому было велико его платье, да и меч тоже был не по росту – почти касался земли. Мой брат насупился и ускорил шаг.

Пробираясь вместе с братьями сквозь толпы народу, я заметила, что Низам следует за нами, лавируя между торговцами. Потом он скрылся за привязанными верблюдами. Раб, без родителей, без будущего, а такой преданный – уму непостижимо, думала я. Конечно, его сделала таким доброта мамы. Сама я плохо представляла, как смогла бы пережить гибель своих родителей.

Я продолжала думать о Низаме, пока мы шли через фруктово-овощной базар, где с деревянными блюдами на головах стояли женщины. На блюдах лежали дыни, виноград, перец, миндаль. Активно шла меновая торговля, юные торговцы всячески обхаживали своих потенциальных покупателей.

Покинув базар, мы спустились по винтовой лестнице и пошли по мощеной улочке, вскоре обогнав священника-иезуита. От его бархатного одеяния воняло тухлой бараниной. Обходя тело мертвого индуса в ярком ритуальном одеянии, ожидавшее сожжения на погребальном костре, я наткнулась на слепого нищего, которому подала несколько монет.

Вскоре мы ступили на широкий скат из песчаника, ведущий из Красного форта. Под скатом во рву, окружавшем крепость, плавали крупные цветные карпы. Ров был шире, чем улица, и довольно глубокий. За стенами Красного форта в Агре царило еще большее столпотворение. До реки идти было недалеко, но мы с трудом проходили по запруженным народом улицам, где мелькали столь же разные оттенки кожи, как монеты в кошельке торговца. В цвете лиц, что встречались мне на пути, в бесконечных сочетаниях глаз, носов и губ угадывались черты греков, ариев, гуннов, афганцев, монголов, персов, турков – народов, покорявших наши земли.

Животных на переполненных улицах Агры было не меньше, чем людей. Поскольку индусы считали коров священными животными, эти существа свободно бродили по городу. Обвешанные медными колокольчиками, они стояли или спали в самых неподходящих местах. Под ногами шныряли питающиеся отбросами крысы и вороны. Слуги отгоняли их от своих господ, многие из которых вели на поводках павлинов, обезьян и гепардов.

На улицах Агры встречалось еще большее разнообразие нарядов, чем в Красном форте. На мужчинах, в зависимости от их социального статуса, были набедренные повязки, доспехи или туники. Вельможи щеголяли в одеяниях из мягчайших тканей ярчайших цветов; крестьяне и работники зачастую были без рубашек. У прилавков и возле торговцев толпились покупательницы, хотя женщины редко беседовали с мужчинами в общественных местах. Как и в случае с мужчинами, чем беднее была женщина, тем менее нарядными были ее сари или халат.

Вдоль русла Ямуны были воздвигнуты крутые насыпи. Мы стали спускаться по одной, будто по грани египетской пирамиды; о Египте и пирамидах я уже читала. У самой кромки воды толклись стада скота и сушились вытащенные на берег лодки, носы которых украшали вырезанные из дерева головы змей, слонов, тигров и обезьян. Одна полоска берега не была занята скотом и лодками. Там женщины занимались стиркой, колотя одежду о камни. Вокруг женщин вертелись ватаги ребятишек. Некоторые помогали стирать, другие плескались в воде. Все дети в основном были младше нас, так как наши ровесники трудились на полях или пекли хлеб в Красном форте.

Ладли прямо в сари первой вошла в воду. Фигура у нее была уже совсем не девчоночья, и я с завистью смотрела на четко обозначившиеся изгибы ее тела. Стыдясь своей собственной плоской груди, я, не раздеваясь, ступила в реку, следуя за Ладли, пока не вошла в воду по пояс.

Внезапно мне в ногу вонзились острые когти. Я завизжала, уверенная, что на меня напал крокодил. И не замолчала даже тогда, когда из воды вынырнул Дара. Улыбаясь во весь рот, он невинно поинтересовался:

– Что тебя напугало, сестренка? Наступила на что-то?

Я знала, что могу получить нагоняй за то, что играю с ним, но все равно метнулась к нему, удивив его своим провор ством. Рот у него был открыт, когда мы оба, переплетясь, будто две змеи, ушли под воду. Я крепко его держала, и мы перекатывались по илистому дну, пока он наконец не вырвался из моих рук. Я вынырнула, открыв глаза как раз в тот момент, когда он выплевывал изо рта бурую воду. Теперь уже я засмеялась. Ладли приблизилась к нам и, взяв мою руку, хитро на меня посмотрела. Взгляд Дары, я заметила, задержался на моей подруге.

– По-моему, мой брат к тебе неравнодушен, Ладли, – с притворным умилением проговорила я. – В следующий раз тебе придется его спасать.

– Я... – Дара обычно за словом в карман не лез, но сейчас, ошеломленный, утратил дар речи.

Наш смех, казалось, эхом отразился от высоких берегов реки. Дара швырнул нам в спины по горсти ила и поплыл в сторону.

– Он будет хорошим императором, – сказала Ладли, переходя на хинди. – Как твой отец.

– Ты всегда радуешь его глаз, Ладли.

Теперь моя подруга онемела, что было редкостью: Ладли не стеснялась в выражениях и даже ни одному солдату не дала бы спуску.

– Нет, – с жаром сказала она после короткой паузы. – Он не так на меня смотрит. Я прислуга. Обычная прислуга.

Я вытерла грязь на ее спине.

– Дара видит в людях тех, кто они есть, а не слуг или знатных особ.

Ладли поморщилась, будто откусила лайма:

– Ты живешь в зеркальном доме, моя маленькая подруга. Сейчас он сверкает, а когда разобьется, ты увидишь только кучи навоза.

– Ладли!

– Как бы Дара ни относился к нам, мы – люди не его круга.

– Дара ни на кого не смотрит свысока, – упорствовала я, защищая брата. Глянув в сторону берега, я увидела, что Дара вскарабкался на валун. Возможно, его взгляд был устремлен на нас, а может, он смотрел на слонов у противоположного берега. Огромные животные наслаждались купанием, обливая водой самих себя и друг друга. – Иди к нему, – сказала я и огляделась, удостоверяясь, что поблизости никого нет. Ведь если посторонние увидят их вместе, сплетен потом не оберешься. – Ему нравится твое общество. – Ладли попыталась отказаться, но я чмокнула ее в щеку. – Ты ему нравишься, Ладли. И всегда нравилась.

– Но зачем, зачем жеребцу верблюд?

– Ты не верблюд, а... – я запнулась, подбирая сравнение, – а снежный леопард.

– Снежный леопард! Ну, ты и скажешь, Джаханара!

– В его представлении ты – необычная девушка. Ведь ты индианка. У тебя другие взгляды. И я не знаю никого, кто был бы умнее и красивее тебя.

– Ты что, вина отцовского напилась?

– Иди к нему.

Ладли помедлила в нерешительности, потом обняла меня:

– А если он меня прогонит?

– Значит, будет дураком. А он не дурак.

Ладли повернулась и побрела по воде к Даре, смывая с рук грязь. Вскоре она миновала Аурангзеба, топтавшего рыбу на мелководье. Он что-то сказал ей, но она не осмелилась встретиться с ним взглядом. Когда Ладли приблизилась к валуну, Дара поднялся. Я улыбнулась. Надо же, какое благородство. Я гордилась тем, что он мой брат. Они сели рядом на расстоянии вытянутой руки и стали о чем-то беседовать.

Я лежала на спине, ногами касаясь ила, и, закрыв глаза, размышляла. Мне тоже хотелось разговаривать с юношей, хотелось, чтобы нашелся такой парень, который заставил бы меня улыбнуться. Если такой юноша существует, интересно, что он сейчас делает? Возможно, он – сын знатного человека и живет где-то поблизости в Красном форте. А может, плотник или даже солдат. Или живет где-то в далекой стране и однажды посетит Агру. Встречу ли я его здесь? Или мы состаримся в одиночестве, каждый сам по себе? Я подозревала, что где-то на свете живет человек, чье сердце бьется в унисон с моим, но боялась, что никогда его не найду.

Отец однажды сказал, что мужчина и женщина, которые могли бы полюбить друг друга, сродни горам. Две вершины, удивительно похожие и соразмерные друг другу, возносятся до небес, но не видят величия друг друга, потому что их разделяет большое расстояние. Как мужчина и женщина, живущие в разных городах, они никогда не найдут друг друга. Или, если вершинам посчастливится, как посчастливилось моим родителям, они могут оказаться пиками одной гряды и вечно греться в тепле друг друга.

Прошу тебя, Аллах, молилась я, позволь мне быть достойным человеком. Даруй мне великую судьбу. И пусть счастье скорей меня найдет. Я с ужасом думала о том, что будет со мной, когда я стану совершеннолетней, а отец выдаст меня замуж за незнакомого мужчину. Возможно, я так и не познаю любви, так и не испытаю того, что чувствует мама, когда ее обнимает отец.

Я все еще грезила о любви, когда надо мной нависла тень и кто-то с силой неожиданно швырнул меня в воду. Потом чьи-то руки надавили на мою грудь, погружая меня в ил. Растерявшись, я стала отчаянно отбиваться. Открыла глаза, но ничего не увидела. Казалось, меня накрыли бурым одеялом. Я попыталась выбраться из-под него – словно безумная, брыкалась, царапалась, кусалась, силясь подавить крик.

Внезапно давление на мою грудь ослабло, и меня подбросило вверх. Я выплюнула изо рта затхлую воду. В носу у меня жгло, я судорожно вдыхала и выдыхала. Придя в себя, я увидела рядом Аурангзеба. На его губах играла злорадная улыбка.

– Что за безобразные жучки! – Аурангзеб рассмеялся, показывая на мою грудь. Сбитая с толку, я глянула на себя и, к своему ужасу, увидела, что халат соскользнул с плеч и мою грудь прикрывает лишь тонкая хлопчатобумажная сорочка, сквозь которую просвечивали темные твердые соски. – Вот бы их раздавить, – добавил он.

Вскрикнув в ярости, я ударила его кулаком так, как, я видела, это делают мужчины, когда дерутся. Метила ему в нос, но он быстро увернулся, и мой кулак скользнул по его щеке. Медное кольцо на моем большом пальце оставило порез у него под глазом. Капля крови скатилась по его щеке и упала в воду. Он ударил меня по лицу ладонью. Хлопок был столь громкий, что на нас посмотрели несколько женщин, работавших на берегу.

Аурангзеб оскалился.

– Ты об этом пожалеешь, – процедил он сквозь зубы, после чего процитировал строки из Корана, в которых говорилось о мести.

– Ненавижу тебя! – сказала я, хотя это было не так. – И изречения твои дурацкие ненавижу!

– Еще бы. – Аурангзеб ухмыльнулся и шагнул к мелководью. Он присел у кромки воды, зачерпнул горсть ила и приложил его к щеке. Мне хотелось плакать, но это означало бы, что Аурангзеб одержал победу. Посему я прикусила губу и накинула на плечи халат. Потом опустилась в воду по горло. Аурангзеба я не выпускала из виду, зная, что его месть будет жестокой. Он злобно смотрел на меня, и я пожалела, что поблизости нет Дары.

Я решила вернуться в гарем и вдруг услышала сдавленный крик. Думая, что это какая-то каверза Аурангзеба, я осторожно повернулась, окинула взглядом мутную реку. Поначалу я увидела только слонов и мусор на воде. Но потом заметила отчаянно машущую маленькую ручку и вновь услышала крик. Голос был детский. У меня упало сердце, когда я поняла, что сильное течение несет ребенка в мою сторону. Я огляделась, думая криком предупредить кого-нибудь из взрослых, но таковых поблизости не оказалось.

Поборов нерешительность, я сбросила с себя халат и ринулась в реку, надеясь поймать малыша. Я плыла, изо всех сил работая руками и ногами. Ребенок, казалось, за что-то держался. Подплывая к нему, я заметила в воде корягу – правда, слишком поздно: дерево врезалось мне в бок так, что у меня перехватило дыхание. Одной рукой я схватилась за сук, другой вцепилась в одежду мальчишки. Ему, наверное, было шесть или семь лет.

Течение быстро подхватило нас и понесло вниз по реке. Я попыталась позвать на помощь, но не смогла набрать в грудь достаточно воздуха, и мой жалобный крик затих, едва прозвучав. Аурангзеб, находившийся к нам ближе остальных, поднял голову. Я предположила, что сейчас он кинется к нам на помощь, но он молча наблюдал, как мы тонем. Наверно, он ухмылялся. Вскоре нас пронесло мимо всех, кто мог бы помочь. Я опять закричала в ужасе. Слава Аллаху, двое рыбаков услышали мой крик. Показав на меня, они стали быстро сталкивать в воду свою лодку.

На излучине течение превратилось в стремнину. Я крепко держалась за корягу, и мои пальцы крепко держали малыша за его одежду. На одной руке мальчика кровоточила пугающая рана, лицо его побелело. Он начал уходить глубже под воду, увлекая меня за собой. Вода казалась нестерпимо ледяной.

Я уже утратила всякую надежду на спасение и вдруг увидела, что за нами мчится лодка. Двое рыбаков налегали на весла, на носу стояли еще два человека. Я узнала в них Низама и Аурангзеба. Мой брат держал веревку. Мальчик начал тонуть, и я из последних сил выдернула его из воды. Мои руки, казалось, налились свинцом.

И вот, когда я уже распрощалась с жизнью, рядом со мной упала веревка. Я схватила ее одной рукой, и Аурангзеб подтащил нас к лодке. Мы ударились об ее борт. Низам вытащил из воды мальчика, потом меня. Я рухнула на Низама и заплакала от облегчения и горя, ибо я знала, что Аурангзеб проигнорировал мои мольбы и пришел на помощь только тогда, когда нас заметили рыбаки.

Я хотела заговорить, но в глазах потемнело, и я потеряла сознание. Почти не почувствовала, как мы пристали к берегу. Потом меня куда-то понесли, перед глазами замелькали тени. Я видела образы – возможно, во сне. Наконец меня укутали в одеяло. Потом мама обняла меня, стала что-то говорить, но я не понимала ее слов. Мне казалось, я куда-то погружаюсь, потом медленно выкарабкиваюсь. Когда вокруг наконец-то просветлело, я открыла глаза. Я лежала на ложе из одеял и подушек, устроенном на ковре. Мои родители и братья сгрудились возле меня.

– Мама? – пробормотала я.

Услышав мой голос, она стала целовать мое лицо, губы:

– Ох, Джаханара, как же ты нас напугала!

Ко мне наклонился отец:

– Ты поранилась, дитя мое?

– Нет... нет, папа.

Я увидела слезы в его глазах и тоже заплакала. Мои родители крепко держали меня, будто я все еще тонула. Мама сжимала мои руки. Отец, по натуре более чувствительный, чем любой другой мужчина из тех, кого я знала, сказал:

– Лучше потерять империю, чем тебя! Как бы небо стало жить без своих звезд?

– Ему было бы одиноко, – сказала я, так как, несмотря на присутствие близких, чувствовала себя одинокой.

– Сегодня ты проявила мужество, – сказал отец, погладив меня по щеке.

– Да, – подтвердила мама, и я поняла, что она гордится мной еще больше, чем отец, потому что от женщин обычно не ждут мужественных поступков. – Ты спасла ребенка.

– Правда?

– Правда. Да благословит тебя Аллах, – ответила мама и добавила: – А твой брат спас тебя.

– Но он...

– Позже поблагодаришь, – перебил Аурангзеб меня, выступив вперед. На его щеке краснел порез.

Я помассировала виски, словно пытаясь стереть из памяти события этого дня.

– Я... я очень устала. – На Аурангзеба я смотреть не могла.

Отец ушел, и комната постепенно опустела. Когда Дара направился к выходу, я жестом попросила его задержаться. Он закрыл дверь и подошел ко мне.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Потому что он... потому что Аурангзеб видел меня, – прошептала я и со слезами в голосе добавила: – Он хотел, чтобы я погибла.

Дара замер, почесал лоб под тюрбаном:

– Хотел, чтоб ты погибла?

– Да!

– Глупости, Джаханара.

– Нет, не глупости! Не глупости! Он бросил меня умирать.

– Он спас тебя, взял у рыбаков лодку, чтобы вытащить тебя из реки. Он сказал...

– Он лжет!

Дара отступил от меня:

– Я собственными глазами видел, как он тебя спас. Он даже сам поранился, когда вытаскивал тебя из воды.

– Это я его поранила!

– Тебе нужно отдохнуть. – Дара повернулся к двери. – У тебя в голове полная неразбериха. Как только ты отдохнешь, кошмары рассеются сами собой.

Но я знала, что отдых не умерит мои страхи.

И мне было так одиноко! Казалось, комната сжимается, душит меня.

Топит меня.

ГЛАВА 3

Детство прошло

Говорят, время лечит любые раны. Хоть я и не была с этим согласна, должна признать, что по прошествии месяцев меня все меньше и меньше мучили кошмары, связанные с Аурангзебом. И вот настал день, когда я смогла взглянуть на него без содрогания, не спрашивая себя, почему он хотел, чтобы я утонула. Я ненавидела его за то, что он украл у меня детство, за то, что по его милости за одну ночь я превратилась из девочки в молодую женщину, но эта перемена была неизбежна. В конце концов, я была принцесса, которой с детства внушали, что в жизни все непросто. Сыновья и дочери императоров должны взрослеть рано, и, говоря по чести, до сей поры я увиливала от ответственности. Но после вероломства Аурангзеба я распрощалась со своими детскими привычками, ибо знала, что им нет места в мире взрослых.

В последующие месяцы коренным образом изменился весь мой образ жизни. Вместо того чтобы искать развлечений, я усердно занималась. Если прежде я уклонялась от своих обязанностей, то теперь исправно выполняла свой долг. Каждый день я проводила долгие часы в гареме, изучая все предметы – от архитектуры до танцевального искусства и политики. Пока большинство девочек делали друг другу прически и учились готовить экзотические блюда, я осваивала искусство каллиграфии и географию. Мама приносила мне стопки книг, и я штудировала их, не оставляя без внимания ни одну тему, ни один предмет, даже если они казались мне незначительными или ненужными. Следуя ее совету, я стала проявлять бóльшую общительность при дворе Агры. Твой успех, объяснила мама, от твоих друзей зависит почти в той же мере, что и от тебя самой. Эту истину она втолковывала мне с тех самых пор, как я научилась рассуждать, но на вооружение я взяла ее только теперь.

Весь следующий год я заводила новых знакомых – либо во время игр в поло, либо на охоте. От имени отца я непринужденно беседовала с представителями низшей знати и торговцами. Господа зачастую поражались моей смелости, но порой я чувствовала, как они глазами жадно ощупывают мое тело. Поначалу такие взгляды меня смущали, но со временем я поняла, что похоть – одна из самых вопиющих мужских слабостей. Мама, по моему настоянию, тайком просвещала меня – рассказывала об особенностях мужского организма, объясняла, какие у мужчин потребности и, самое главное, какие их обуревают желания.

Мама ставила меня в жутко неловкое положение, требуя, чтобы я практиковала искусство обольщения в паре с Низамом. Например, она наряжала его как господина и просила, чтобы я подала ему вина. После я должна была завязать с ним светский разговор и выпытать нужные мне сведения. Низам старательно играл свою роль, но мои ошибки и нескладная речь часто вызывали у него улыбку. Однако с каждым занятием он улыбался все реже, потому что я успешно совершенствовалась в своем мастерстве. Я коварством вызывала его на откровенность – задавала такие вопросы, на которые ответит всякий тщеславный мужчина, сколь бы тверд он ни был в своих намерениях.

Обретя уверенность в себе, я была готова к общению с вельможами, которых, по утверждению мамы, ко мне влекло. Большинство мужчин считали, что я, в силу своего юного возраста и пола, вполне безвредна – как беззубая кобра. Они сразу становились галантными, когда я притворялась застенчивой и робкой, открывали мне свои секреты, едва я делала вид, что собираюсь удалиться. Будучи императором, отец мог бы заставить этих мужчин делать все, что он пожелает, но он предпочитал улещивать их медом, а не усмирять железным кулаком. Поэтому их обхаживала я.

Отец внимательно следил за моими успехами. Хоть Хиндустан и процветал под его правлением, во многом это благоденствие было заслугой мамы. Она ненавидела войны, и, благодаря ее влиянию на отца, мы перестали тратить золото и терять человеческие жизни, пытаясь раздвинуть северные границы страны за счет владений наших врагов – персов. Вместо этого мы укрепляли свои рубежи, строили дороги и мосты. Мы богатели за счет торговли. Разумеется, было немало мужчин, которые по-прежнему хотели воевать с врагами, и в мои обязанности входило вернуть их на мирный путь. Я часто беседовала с ними, невинными речами льстя их самолюбию или расхваливая их лишенных внимания жен.

Без помощи мамы мне бы никогда не постичь эту науку. Она давала мне советы буквально по всем вопросам – относительно наших законов, например, – или объясняла, кто из представителей знати наши друзья, а кто враги. Она могла дать характеристику любому вельможе – терпим ли он к индийцам, предпочитает спать с девушками или юношами. С одинаковым интересом я узнавала об их страхах и об их желаниях. Знание и того, и другого, как я уже уяснила себе, впоследствии могло мне пригодиться.

Мои братья тоже изучали все эти премудрости, только другими способами. К моему удивлению, один лишь Аурангзеб серьезно относился к таким урокам. Пока Шах и Мурад гонялись за юбками, а Дара с жадностью поглощал труды философов, Аурангзеб вращался при дворе, завязывая дружеские отношения со многими людьми, имеющими вес, и, прежде всего, с офицерами нашей армии. Они к нему благоволили, так как, становясь более рослым, он все больше говорил о достоинствах войны и о том, что война способствует укреплению нашей империи.

Аурангзебу нравилось сводить на нет плоды моих трудов. Если я заручалась поддержкой кого-то из влиятельных людей, обращала его в опору, на которой мы могли что-то строить, Аурангзеб действовал как ветер, незаметно раскачивая колонну, выдувая из-под нее почву. Обычно я лишь по прошествии нескольких месяцев узнавала, что колонна рухнула.

К моему неудовольствию, Дара почти не проявлял интереса к государственным делам. Любимый сын отца и, соответственно, его вероятный преемник, он почитал искусство. Отец тоже благоволил к поэтам, художникам, архитекторам и ученым, однако он понимал, что такие люди только улучшают качество нашей жизни, но для империи не являются хлебом насущным.

Когда я первый раз в разговоре с Дарой подняла вопрос о его недостатках, он отмахнулся от моих слов – обратил на них не больше внимания, чем на грязь у себя под ногами. День клонился к вечеру, и мы, кончив заниматься и молиться, удалились в один из самых больших садов Красного форта.

Лучшие из наших садов были призваны служить нам напоминанием о том, что ждет нас впереди, если мы будем жить в добродетели, что райский сад всегда в цвету и неизменно восхитителен. Убежище, в котором мы сейчас находились, называлось Шалимар-Багх – Обитель любви. В узких каналах, проложенных между манговыми и гранатовыми деревьями и финиковыми пальмами, струилась вода, стекавшая в квадратные пруды, где били фонтаны. Все в саду имело геометрическую форму. Растения и водоемы образовывали восьмиугольники, кубы и даже треугольники.

В дальнем конце сада Исмаил, старый крестьянин, которого спасла мама, подрезал розовые кусты. Сад, и без того прекрасный, с приходом Исмаила заиграл более яркими красками. Он работал здесь с рассвета до наступления темноты, не оставляя своим вниманием ни одно растение.

Я сидела рядом с Дарой на покрытом травой квадратном газоне между несколькими каналами. Это был чудесный тенистый уголок, где воздух полнился благоуханием. На Даре были алая туника и белый тюрбан. Он пытался отращивать бороду, и на его подбородке курчавилось несколько темных волосков. Я была в желтой юбке и сорочке, поверх которых накинула длинный халат из полупрозрачного синего шелка. На голове у меня было закреплено бирюзовое покрывало с изысканным рисунком – изображением белых журавлей. Мы носили покрывало не так, как персиянки носят чадру: мое покрывало ниспадало на спину, закрывая волосы, а не лицо.

Между мной и братом стояло блюдо с виноградом. Я сорвала с грозди одну ягодку и сказала:

– Ты так и не рассказал мне, что произошло между тобой и Ладли.

– Что?

– Когда она к тебе подошла.

– Подошла ко мне?

– Тогда, на реке. – Мой начитанный брат порой испытывал мое терпение. В то время как мой разум бежал, его – плелся.

– Ты тратишь еще меньше слов, чем мама. Обязательно быть столь прямолинейной?

Я пожала плечами и сорвала еще ягодку:

– Я могу быть вкрадчива, как кошка.

– Разве Ладли тебе не рассказала?

– Не все.

– Что же она рассказала?

– Что ты спрашивал ее об убеждениях, о кастовой системе.

Дара хотел отмахнуться, но потом со вздохом уронил руки. На мой взгляд, он был слишком серьезен для своего возраста. Впрочем, мои друзья считали, что я тоже серьезна не по годам.

– Хоть мои взгляды и не типичны для мусульман, – наконец сказал он, – я нахожу индуизм чудесной религией. Мне нравятся их боги, их карма. Но я не согласен с убеждениями индусов относительно их кастовой системы. С какой стати человек, у которого более светлая кожа по сравнению с остальными, должен стоять выше них? Или почему торговец достоин большего уважения, чем крестьянин?

– Полагаю, кастовая система позволяет им поддерживать в обществе некий порядок.

– Порядок в обществе, Джаханара, создают справедливые законы. А не дискриминация.

– А у нас разве не то же самое? Ведь ты и юноша, работающий в поле, занимаете в обществе неравное положение.

– Знаю, – сказал Дара, медленно кивнув. – И также знаю, что, как бы сильно мне ни нравилась Ладли, я никогда не смогу на ней жениться.

– Ты мог бы попросить у отца согласия на ваш брак. В конце концов, он же просил своего отца, чтобы тот разрешил ему жениться на маме.

– Да, это так. Но я не могу последовать его примеру, – печально произнес Дара. – Не забывай, что сначала у отца появились другие жены. И мама, будучи мамой, не боялась соперничества с ними. Ладли же на это и вовсе будет плевать.

Мы замолчали. Вокруг порхали птицы. В их гомоне тонул шум, который производил Исмаил, чистивший выложенную мрамором дорожку. Я стала крутить на пальце свое рубиновое кольцо, наблюдая, как переливается на солнце камень.

– Ты любишь ее, Дара?

– Философы говорят, что любовь...

– Ты ее любишь?

– Любовь тут ни при чем. Люблю я Ладли или нет, я все равно женюсь на женщине, брак с которой будет политически выгоден для нашей страны. И ты тоже выйдешь замуж по расчету. И поверь мне, мы с тобой оба очень скоро вступим в брак. Я уже слышал, как отец говорил о своих планах насчет нас.

Я представила упитанного мужчину, которого отец, возможно, выбрал мне в мужья, и выбросила этот образ из головы – отшвырнула как гнилое яблоко. Потом опять все свое внимание обратила на брата, желая поговорить с ним о том, что тревожило меня в последнее время.

– Аурангзеб пользуется успехом при дворе. Он не тратит время на чтение и письмо, а все чаще упражняется с мечом или заводит дружбу с нашими военачальниками.

– И что с того?

– А тебе... не приходило в голову, – прошептала я, – что, когда отец умрет, Аурангзеб попытается взойти на Павлиний трон?

Дара выронил виноградинку.

– Ну что ты, Джаханара! С каких это пор тебя стали посещать подобные мысли?

– Мама хочет, чтобы я...

– Несла вздор?

– По-твоему, это вздор, что Аурангзеб захочет претендовать на трон? – спросила я. – Порой, когда отец говорит, что он прочит тебя в преемники, я вижу, как меняется в лице Аурангзеб. Он пытается скрыть свою злость, но ему это плохо удается. Аурангзеб всегда знал, что ты любимчик отца и что, как бы он сам ни отличился, трон все равно тебе достанется. По-твоему, какие чувства владеют Аурангзебом? Что бы ты сам чувствовал, если б отец любил тебя меньше, чем Аурангзеба, и все бы об этом знали?

– Но я не могу...

– Это очень обидно, Дара, – сама ответила я на свой вопрос. – И думаю, Аурангзеб так сильно обижен, что ему было все равно, утону я или нет. Он спокойно наблюдал, как я погибаю. Зависть толкнет его на борьбу с тобой за обладание троном.

Мой брат вяло отмахнулся от назойливой мухи:

– Я никогда не пытался причинить ему боль. И никогда его не обижу. – Дара помолчал, наблюдая, как муха села на ствол растущего рядом гранатового дерева. – Как и ты, я хочу быть ему другом. И потом, он ведь знает, что император вправе выбрать себе преемника. Так было всегда.

– Не спорю. Хотя то, что отец намерен сделать тебя своим преемником, еще не значит, что ты взойдешь на трон.

– Аурангзеб против меня не пойдет.

Дара потянулся за очередной виноградинкой, а я наклонилась к нему:

– Мы уже не дети, Дара. И должны вести себя соответственно.

– Ты хочешь казаться взрослой не по годам.

– Возможно, – в сердцах сказала я, внезапно рассердившись на брата за то, что он упорно не желает видеть дальше своего носа. – Но ведь нашему прадеду было всего тринадцать лет, когда он унаследовал трон. Ты думаешь, он тогда притворялся взрослым? Или ты будешь притворяться взрослым, если отец умрет?.. – Отчасти мое раздражение было вызвано тем, что Дара, я знала, был прав. Я и впрямь была еще слишком юна, чтобы вести подобные разговоры. С другой стороны, мама возлагала на меня большие надежды. Не зря же она весь последний год учила меня разбираться в хитросплетениях придворных интриг. Я не могла ее подвести. И не хотела, чтобы Дара недооценивал Аурангзеба. – Ты столько всего знаешь о философии и богах и абсолютно слеп в том, что касается твоей собственной крови. Тебе известно, сколько войн велось за обладание троном, сколько раз братья убивали братьев?

– Несколько войн. Погибло, кажется, десять братьев.

– Так неужели тебе так трудно поверить в то, что Аурангзеб может причинить тебе зло, дабы занять место отца?

Дара надолго замолчал. Исмаил за это время успел дочистить мраморную дорожку. Я видела, что мой брат испытывает замешательство, так как он часто поднимал глаза к небу, словно ждал наития свыше.

– Я по-прежнему сомневаюсь в том, что ты верно истолковала происшествие на реке, – наконец ответил он. – Но если ты права и Аурангзеб мечтает о троне, что мне делать?

Я попыталась представить себя в роли доверенного советника брата. Что бы мама сказала отцу, если б у него был брат-соперник?

– Делай то, что делает он. Начни заводить друзей, союзников. Меньше времени проводи за чтением книг о религии, чаще бывай с отцом. Пусть вельможи видят с ним тебя, а не только маму и меня.

Дара снял тюрбан и провел рукой по своим черным как смоль волосам.

– Даже если у него нет ко мне добрых чувств, я никогда не смог бы вступить в борьбу против него, – со вздохом сказал он. – Даже думать об этом не хочу.

На лице его отразилась внутренняя боль. У меня от жалости защемило сердце. Я знала, что он пытался наладить отношения с Аурангзебом, но все его попытки, как и мои собственные, встречались враждебно. Как так может быть, спрашивала я Аллаха, что мы любим брата всей душой, а он все равно от нас отдаляется? Что я делаю не так?

Вновь сестра Дары взяла его за руку, а не его новоявленный советник.

– Поверь мне, я предпочла бы лежать в гареме и сплетничать со своими подружками, чем вести с тобой этот разговор. Но мы не такие, как наши друзья. Ты – будущий император, а я... – я запнулась, не зная, как определить свою роль, – а я – твоя сестра. Я тоже не хочу бороться с Аурангзебом. Но он меня страшит. И тебя, думаю, он тоже пугает.

Дара едва заметно кивнул, но ничего не сказал. И тогда я поняла, что ему претят подобные мысли, так как по натуре он слишком порядочный человек, и что мне придется его защищать. Но как я, девушка, которой едва исполнилось пятнадцать лет, могу защитить одного брата от другого? А себя как защитить?

ГЛАВА 4

Мрак

Вскоре судьба показала мне, как трудно защищать кого-то, тем более себя саму: когда мне исполнилось шестнадцать, меня выдали замуж. Свадьбу сыграли во время Навруза, перед периодом засухи. Я вышла замуж за человека, которого буду презирать.

Период засухи в Агре – это время, когда сама земля умирает. Трава чахнет и желтеет от зноя и отсутствия дождей, стада скота целыми днями лежат неподвижно. Но перед наступлением тяжелого лета в Агре, слава Аллаху, на короткое время устанавливается весенняя погода. Эту передышку мы празднуем как персидский Новый год.

Обычно в Навруз настроение у меня приподнятое, потому что праздник этот длится две недели, в течение которых устраиваются грандиозные приемы, сверкают китайские шутихи и происходит нескончаемый обмен подарками. Но на этот раз приближение свадьбы отбило у меня всякую охоту праздновать. На огни фейерверков я смотрела невидящим взглядом, сладости ела, не замечая их вкуса, – ощущала только горечь своих мыслей.

В день бракосочетания я встала рано, хотя и без всякой радости. Позавтракав дыней, я приняла ванну с лавандовым и эвкалиптовым маслами. Потом, пока мои волосы сушились вблизи горящего сандалового дерева, служанки втирали в мою кожу духи с ароматом лотоса. Мне дали гвоздику, и я жевала ее, пока мое дыхание не приобрело коричный запах. После этого искусные художники занялись моим телом – сначала натерли бетельным[12] листом мои губы, пока они не занемели и не покраснели, затем бурой пастой из хенны, лимонного сока и масла нанесли замысловатые узоры на мои ладони и ступни. Наконец, служанки украсили мои волосы цветами – бесценными орхидеями редчайшей окраски.

Моя свадьба проходила в самом большом дворе Красного форта, занимавшем площадь более трехсот квадратных метров. Двор был обнесен стенами из песчаника с сорока арками, через которые можно было пройти в близлежащие сады, дома и на базары. На стенах развевались красные знамена.

Сотни гостей собрались в том дворе. В основном это были представители знати, прибывшие пораньше, чтобы занять наиболее удобные места. По периметру двора стояли двадцать боевых слонов. Некоторые из них были покрыты английским бархатом, другие – китайским шелком или турецкой парчой. Бивни слонов были обмотаны черной тканью, из-за чего кончики клыков казались еще белее. В углах двора находились золоченые клетки с гепардами. На этих быстрых животных были надеты серебряные ошейники и расшитые полотняные жилеты.

На свадьбу отец подарил мне много драгоценностей, и я вся сверкала рубинами и изумрудами. Наряд, что был на мне, я надела впервые. Верхний халат был пошит из тончайшего прозрачного шелка, на котором синели яркие ирисы цвета индиго. Под халатом на мне было бирюзовое платье. Верхняя часть платья так плотно облегала мое туловище, что даже было видно, как ритмично, в такт моему дыханию, вздымается и опускается мой живот. Нижняя часть платья была гораздо свободнее.

Оболочка моего существа поражала великолепием, но душа моя страдала. Хоть я с Дарой и говорила часто о чувстве долга, теперь это чувство меня душило. Мечты, что я лелеяла ребенком, как в воду канули. То были мечты из другой жизни, мечты девочки, которой я почти не помнила. Та девочка жаждала найти возлюбленного, в присутствии которого у нее учащалось бы сердцебиение.

Мой желанный мужчина, кто бы он ни был, остался в далеком прошлом. Вместо него рядом со мной стоял торжествующий Кхондамир. Тучный мужчина, он был едва ли не ниже меня и более чем вдвое старше. Но он был влиятельным торговцем серебром и давно находился в оппозиции к отцу. Наш брак, по замыслу отца, должен был способствовать тому, что Кхондамир изменит свои взгляды. Отец также хотел использовать торговые связи Кхондамира в Персии, чтобы найти союзников к северу от наших границ. Ко мне лично Кхондамир не проявлял особого интереса, но свадьбы ждал с нетерпением, потому что союз со мной приближал его к Павлиньему трону.

Во время церемонии взгляд Кхондамира то и дело падал на мою грудь, заметно пополневшую за последние месяцы. Я это мучительно сознавала и старалась не думать о том, что ждет меня сегодня вечером. Вместо этого рассеянно смотрела на своих родителей, братьев и сестер, стоявших ступенькой ниже на золоченом помосте. Двух моих маленьких сестренок – последний раз я их видела месяц назад, – укутанных в прозрачный шелк, держали на руках слуги. Отец был в военной форме; на боку у него сверкала усыпанная изумрудами рукоятка старинного меча. Мама сияла, словно роза. Будучи в тонком зеленом халате и алом платье, она излучала красоту, распространяя свое очарование на моих братьев – те в синих туниках стояли плечом к плечу между родителями – и на всех, кто был вокруг. У Дары вид был опечаленный; Аурангзеб, напротив, злорадно улыбался. Шах и Мурад будто спали на ходу.

Моя свадьба с Кхондамиром, как и все подобные мероприятия, длилась долго и была скучной. Произносились молитвы во славу Аллаха, гости обменивались шутками. После празднеств, состоявшихся минувшим вечером, я проплакала всю ночь, так что на сегодня у меня слез уже не осталось. Я улыбалась и кланялась. Я стояла рядом со своим мужем.

По окончании церемонии было устроено обильное пиршество. На открытом огне жарились десять или больше баранов. На золотых и серебряных блюдах дымились шашлыки из говядины и овощей. Всюду высились горы риса, орехов и фруктов; в мраморных чашах подавали кулфи – десерт, приготовленный из сахара, манго, лимонного сока, сливок и жареных фисташек. Перед тем как приняться за еду, моя семья перешла под крышу одного из наскоро возведенных красных шатров. Слуги застелили персидские ковры свежими скатертями, и мы сели пировать, беспрерывно пробуя то одно блюдо, то другое. Во время еды слуги обмахивали моих родных, отирали с них пот и отгоняли мух.

Пока мы ели, нас развлекали императорские танцовщицы. Тончайшие ткани окутывали их тела, позволяя зрителям любоваться изящными женскими формами. Девушки раскачивались, словно молодые деревца на ветру, танцуя под аккомпанемент труб, барабанов и струнных инструментов. За пределами шатра на потеху гостям состязались в ловкости и проворстве жонглеры и акробаты.

По завершении пиршества мы покинули двор и прошли за стены Красного форта, где знать и народ ожидало развлечение – игра в поло, о чем заранее распорядился мой отец. Поло, одно из наших любимых зрелищ, придумали племена, населявшие равнины к востоку от Агры. Ко дню моей свадьбы у реки был очищен от наносов большой участок земли, на котором с двух сторон поставили ворота. Вокруг поля слуги раскинули шатры для вельмож, их жен и наложниц и поставили перед ними угощения. Самый большой шатер защищал от солнца мою семью. Мы сидели на шерстяных коврах и смотрели, как игроки готовят к состязанию своих коней.

Мои братья отправились на поле. Дара и Шах надели черные туники и тюрбаны, Аурангзеб и Мурад – белые. Отец поднес ко рту рог буйвола и подал сигнал. Протяжный звук вырвался из рога, и команды собрались в две группы, каждая на своей стороне поля. Лошади с расчесанными гривами и хвостами, в которые были вплетены ленточки, били копытами землю и ржали. На шее у жеребцов громко звенели золотые и серебряные колокольчики. Всадники имитировали удары, размахивая клюшками, представлявшими собой длинные, больше человеческого роста, прямые жерди с изгибами на нижних концах.

На поле выбросили красновато-желтый мяч, и игра началась. Кхондамир, позабыв про свою невесту, ревел вместе с толпой. Мама пыталась привлечь мое внимание, но я впервые в жизни проигнорировала ее знаки. Хоть мои родители и верили, что Кхондамир будет мне хорошим мужем, а я сама считала, что исполняю свой долг, у меня было такое чувство, что меня предали.

Я молила Аллаха, чтобы Кхондамир оказался благородным человеком, и без особого интереса следила за игрой. И все же я обратила внимание на то, что Аурангзеб гораздо более искусный наездник, чем все остальные мои братья. Казалось, мяч всегда у него на клюшке. В какой-то момент, когда путь к воротам ему преградил один только Дара, он вскачь направил своего коня прямо на брата. Дара вылетел из седла, и Аурангзеб беспрепятственно забил мяч в ворота. Он победоносно вскинул руку, и многие в толпе ему зааплодировали. Дара кивнул Аурангзебу и заковылял к своему жеребцу.

Ислам запрещает употребление алкоголя, и многие истинные мусульмане воздерживаются от спиртного, но в день моей свадьбы вино лилось рекой. Я впервые отведала его сладость, сидя подле своего мужа, и это было единственное приятное впечатление за весь тот день. Мы пили из украшенных драгоценными камнями кубков, и наши сосуды не пустели. Мужчины и женщины, обычно подчинявшиеся строгим законам нашего общества, начали вести себя более раскованно. Кхондамир улыбался мне, обнажая пожелтевшие зубы и опухшие десны. У меня появилось незнакомое ощущение: голова непомерно отяжелела, сознание притупилось, что было мне несвойственно, ибо я всегда отличалась острым умом. Но я пила и пила, так как слышала, будто мужчины пьют вино, чтобы забыться, а мне хотелось забыться. Если вино может спасти меня, значит, я буду пить его, пока во всем Хиндустане не останется ни одной виноградинки.

Я даже не заметила, когда кончилась игра. Сгущались сумерки. Сильные руки подняли меня и посадили в паланкин – кресло, укрепленное на двух длинных жердях. Четверо мужчин понесли мои носилки к дому Кхондамира. Я видела дом Кхондамира только издалека и припомнила, что это похожее на дворец величественное сооружение построено из песчаника и стоит в окружении пальм далеко от реки.

Слуги Кхондамира зажгли факелы вокруг моего паланкина. Мой муж ехал подле меня на жеребце серой масти с черными круглыми небольшими пятнами на шерсти. Когда Кхондамир заметил, что я смотрю на него, он широко улыбнулся, потом извлек что-то из переметной сумки и стал есть. Соображала я туго: мысли ворочались в голове, будто слизняки. Тихо постанывая, я принялась вытаскивать из волос цветы и убирать в карманы доставляющие неудобство ювелирные украшения. Казалось, передо мной все вращается в какой-то невообразимой круговерти, грозившей свести меня с ума.

Я отважилась закрыть глаза. А когда наконец открыла их, увидела, что меня несут по озаренному свечами коридору. Дверь отворилась. Меня опустили на ковер, служивший спальным ложем. Едва шевеля языком, я насколько смогла любезно поблагодарила своих носильщиков, глядя на вращающийся потолок. В комнате все стены были увешаны рогами, и я, будучи не совсем в себе, почему-то решила, что мой муж – охотник.

Увидев, как он, шатаясь, входит в комнату, я притворилась спящей. Поначалу я думала, что он, возможно, просто ляжет спать рядом со мной, но потом почувствовала на себе его руки. Его алчные пальцы терзали мой дорогой наряд. Он с такой силой рванул на мне одежду, что я перевернулась на бок. Напуганная, я продолжала делать вид, будто сплю, надеясь, что Кхондамир потеряет ко мне интерес.

Но, ощутив его дыхание на своей обнаженной груди, я поняла, что просто так он не отстанет. Внезапно он приник ртом к моему соску, и я подавила позыв к рвоте. Бормоча что-то себе под нос, он впился в мою грудь, как голодный поросенок – в свиноматку. Хоть мне было дурно от отвращения, я почувствовала, как мой сосок затвердел, что, казалось, еще больше распалило Кхондамира. Он стал облизывать и кусать мое тело. У меня бешено стучало сердце, я дрожала от прикосновения зубов, ибо оно не было нежным. Как и прикосновение его пальцев, которые нагло проникали в мои самые интимные места.

Я услышала, как мой муж сплюнул, ощутила влагу между ног. Он навалился на меня всем телом, своим тяжелым дыханием отравляя меня и животом вдавливаясь в мой живот. Острая боль пронзила все мое существо. Кхондамир задвигался на мне, размеренно вздымаясь и опускаясь. Не в силах больше притворяться спящей, я закричала. Я думала, мой страдальческий вопль заставит Кхондамира остановиться, но, по-видимому, его это только подхлестнуло. Его толчки участились, стали мощнее. Он прижал мои руки к ковру, не позволяя мне пошевелиться.

Казалось, мое тело расщепилось надвое. Мама предупреждала меня о боли, но я не предполагала, что боль будет столь жгучей. Я скрипела зубами, когда Кхондамир облизывал мою шею, кричала, пытаясь высвободиться из его тисков. Хоть я и не знала ничего о близости между мужчиной и женщиной, но сомневалась, что соитие должно быть наполнено нестерпимой мукой. Другие женщины, я слышала, говорили об этом с наслаждением, и, думаю, мама получала удовольствие от близости с отцом. А я лежала, до крови кусая губы, и заливалась слезами под немилосердным натиском моего мужа.

Когда я уже решила, что непременно умру, он вдруг взвыл, будто дикий зверь. Я почувствовала, как его плоть во мне разбухла еще больше. Он глубже проник в меня, начал содрогаться и вдруг рухнул на меня. Я лежала неподвижно, вдыхая исходивший от него смрад. Наступила тишина. Перед глазами у меня по-прежнему все кружилось, но я благодарила Аллаха за то, что выпила много вина: не будь я пьяна, мои страдания были бы и вовсе невыносимы.

Вскоре Кхондамир захрапел. Я уперлась ладонями ему в грудь и столкнула его с себя. Всхлипывая, я проковыляла в угол и села, прислонившись к стене. Увидев кровь, струящуюся по моим бедрам, и рану на соске, я заплакала сильнее. Я проливала слезы, жалея себя, свою любовь, которую, теперь я была уверена, я никогда уже не обрету.

За ту ночь я постарела на целую жизнь.

* * *

ПЕРВЫЕ дни в качестве жены Кхондамира я вспоминаю с ужасом. Думая о своем долге, я старалась позабыть первую брачную ночь. Шла вперед, как всегда учила меня мама. Должно быть, винные пары затмили его разум, рассудила я. Наверняка он не сознавал, что причиняет мне боль.

Так, успокаивая себя, я пыталась добиться расположения Кхондамира, сделать его счастливым. Увы, очень скоро я поняла, что ему мои чувства безразличны. Когда я была рядом, для него меня будто не существовало, он замечал меня не больше, чем сидящую в углу мошку. Как я ни старалась услужить Кхондамиру, мои усилия, в лучшем случае, не удостаивались внимания. Равнодушие мужа меня огорчало, ведь я привыкла к тому, что меня воспринимают серьезно. Даже мой отец, самый важный человек в империи, зачастую умолкал, когда я пыталась дать совет. А Кхондамир, болван, каких свет не видывал, считал, что взял в жены безмозглую верблюдицу.

Вскоре стало ясно, что он женился на мне в надежде, что я подарю ему сына. Хоть он и пользовался репутацией шершня, что пьет нектар со многих цветов, детей у него не было. Непонятно, почему он решил, что я рожу ему ребенка, если у других женщин это не получилось. И, говоря начистоту, хоть я и мечтала о детях, Кхондамира в роли их отца мне было трудно представить. Я не хотела, чтобы его семя пустило корни во мне, тем более что все последующие ночи с ним почти ничем не отличались от первой брачной ночи: пьяный, он вваливался в комнату и использовал меня, пока не засыпал.

Однажды он даже ударил меня – наотмашь, тыльной частью руки – и рассек мне губу. Рассердился на то, что я не отвечаю на его «ласки». Нагая, я лежала на тигровой шкуре и дрожала, а Кхондамир крикнул слуге, чтобы тот ехал в Красный форт и привез оттуда искусную куртизанку. После мой муж заставил меня смотреть, как они совокупляются, и потребовал, чтобы в будущем я превзошла распутницу в бесстыдстве.

Вот тогда-то во мне и проснулась ненависть. Другие чувства я хорошо понимала. Я боялась Аурангзеба. Я любила отца и преклонялась перед мамой. Нищих я жалела, детям завидовала. Но чувство ненависти до сих пор мне не было знакомо, и я не хотела его познавать. Однако в ту ночь, когда я обливалась кровью, плакала и ненавидела, у меня впервые возникла мысль о том, чтобы сбежать от этого чудовища или, еще лучше, положить в его рис яд. Мир бы не опустел с его кончиной.

В те дни мне ужасно не хватало моих родных. Родители присылали мне письма и подарки, но они вместе с моими братьями вели военную кампанию на юге. Дара писал об Аурангзебе, что тот не стал прятаться в шатре отца, а отправился на поле боя вместе с нашими солдатами и отличился в сражении. Там он первый раз убил человека.

Война меня мало интересовала, но я с удовольствием поехала бы на юг с отцом, матерью и братьями – посмотрела бы на новые земли, послушала бы, как спорят офицеры. Такая судьба была куда желаннее, чем прозябание в доме Кхондамира, где прислуживали унылые слуги и почти не было книг.

Проходили дни, недели, и я стала бояться, что моя жизнь никогда не изменится. Днем я глубоко прятала свои страдания и только в темноте ночи разрешала себе предаться горю. Мама ни одному мужчине не позволяла управлять ее чувствами и надеялась, что я буду такой же сильной. Поэтому я боролась со слезами. Терпела, пока Аллах наконец-то не решил отпустить меня на волю.

Тот день, когда я в первый раз вкусила свободы, начался как обычно. Мы с Кхондамиром завтракали на террасе – пили молоко, чистили мелкие апельсины. Шерстяной ковер под нашими ногами был сильно потерт и запятнан.

Набравшись смелости, я спросила мужа, не позволит ли он мне покататься на одной из его лошадей.

– Ты? – Он хмыкнул. Для мужчины, обладающего тучным телосложением, голос у него был неестественно визгливый. – На лошади?

– Я всегда...

– А голой не хочешь прокатиться? – Должно быть, эта картина его позабавила, потому что он раздвинул в самодовольной ухмылке свои толстые губы, так что кусочки апельсина вывалились из его рта.

Я уже привыкла к грубым шуткам мужа и пропустила мимо ушей его грубый вопрос.

– Мой господин, я давно не видела своих друзей, вот уже несколько недель.

– Ну и что? Недели? Месяцы? Что с того? С какой стати я должен думать о твоих друзьях?

– Потому что я твоя жена.

Кхондамир рыгнул, его толстые щеки затряслись.

– Ты плаксивая девчонка. Ни больше. Ни меньше. Лучше бы пошла и занялась чем-нибудь полезным.

– А ты бы лучше... – Я осеклась. Страшно было подумать, что Кхондамир сделает со мной, если я предложу ему броситься со скалы. – Ты бы дал мне задание.

– Ладно. Приготовь мне обед.

Я проглотила сердитую реплику. Значит, вот как мужья думают о своих женах? Что мы способны только варить им рис? Допив молоко, я вздохнула и огляделась. Кхондамир владел серебряными рудниками и был богатым человеком, но на слуг, вне сомнения, денег жалел. Крыша его дома требовала ремонта, сорняки душили его сад, лошади были тощие, а стены из песчаника, которыми были обнесены его владения, потрескались, местами в них были дыры. Интересно, где он прячет свои рупии и золото?

– Дерьмо, а не апельсины, – вдруг заявил мой муж, прищурившись, так что его маленькие свинячьи глазки и вовсе утонули в складках жира. – Почему такие мелкие? – спросил он, злобно глядя на меня, и добавил: – Почему я всегда должен есть безвкусные фрукты?

Он намекал на мою пассивность в постели, но я сделала вид, будто не поняла намека, ответив:

– Возможно, за твоими фруктами следует лучше ухаживать.

– Да что ты в этом понимаешь, женщина? Кем ты себя возомнила?

– Я ни на что не претендую, мой господин. Знаю только, что твои деревья умирают.

Кхондамир повернулся в кресле, разглядывая свой сад, в котором росли яблони, груши, вишня и апельсиновые деревья. Лето было в полном разгаре, и по идее ветки должны были сгибаться под тяжестью сочных плодов, но листья на деревьях были желтые, а фрукты – невзрачные, больные.

– У тебя есть садовник? – спросила я, подозревая, что Кхондамир был слишком прижимист, чтобы держать садовника.

– Что толку в садовниках? Будто так уж трудно поливать растения и собирать урожай. – Он опять рыгнул. – Хотя тебе, конечно, трудно. Что с тебя взять?

Я встала из-за стола, слыша, как гулко застучало в груди сердце. Раньше я много времени проводила в саду и сейчас была уверена, что знаю, почему болеют его деревья.

– Если я скажу, как спасти твой сад, мой господин, ты это оценишь?

– Как ты смеешь...

– Позволишь прокатиться на лошади?

Он прихлопнул осу:

– На кляче.

– Тогда позови своих слуг.

В отличие от слуг в других дворцах, люди, работавшие у моего мужа, носили не опрятные туники, а залатанное, изъеденное молью тряпье. Когда они собрались у стола, я показала на самое маленькое и хилое деревце и сказала:

– Выкопайте его.

Слуги глянули на своего хозяина. Тот обругал их и жестом велел выполнить мое указание. Они подошли к деревцу, которое было не выше них, и аккуратно вытащили его из земли.

– Подойди сюда, мой господин, – сказала я, приближаясь к месту, где росло деревцо. Опустившись на колени, я сунула палец во влажную почву и затем понюхала его. Запах, исходивший от пальца, напоминал зловоние разлагающегося животного. – Чувствуешь, чем пахнет? – спросила я, поднеся ладонь к круглому, в красных прожилках носу Кхондамира.

Тот поморщился и отпрянул:

– Что это значит?

– Это значит, мой господин, что вы слишком обильно поливаете деревья, и поэтому их корни гниют.

– Ну и что дальше, женщина? Или тебе слова надо в рот класть? Что нужно сделать?

«Неужели не ясно, болван?» – подумала я, наслаждаясь его невежеством.

– Перестаньте их поливать. Сделайте перерыв хотя бы дней на десять. Потом, если Аллах улыбнется вам, деревья оживут.

Кхондамир крякнул, выбранил слуг и велел одному из них оседлать самую старую лошадь из всех, какие есть в конюшнях.

– Езжай, – сказал он мне.

Радуясь, что на какое-то время я смогу избавиться от мужа, я поспешила в свою комнату. Там я переоделась в простой коричневый халат и сняла с себя драгоценности. Не доверяя Кхондамиру, я вынула из пола один кирпич, вырыла в земле под ним небольшую ямку и сложила туда свои украшения. Потом положила кирпич на место, а землю бросила в горшок с комнатным растением.

Не посчитав необходимым попрощаться с мужем, я вышла на улицу и подошла к старой лошади с клочковатой шерстью. Некогда, должно быть, это была красивая кобыла – она попрежнему отличалась горделивой статью, несмотря на то что ее плохо кормили. Я погладила голову лошади, а потом заметила, что на ее спину слуга прикрепил дорогое седло.

– Он приказал оседлать старую лошадь, но про само седло указаний не дал, – прошептал слуга.

Я улыбнулась и вскочила в седло:

– Спасибо. Большое спасибо. – Я дала слуге монету, которая тут же исчезла в складках его старой туники, и добавила: – Хорошо следи за деревьями, а то, боюсь, у нас обоих будут неприятности.

Слуга отвязал лошадь и дал мне поводья.

– Хозяин всегда говорил, чтобы я поливал их дважды в день, – проговорил он, не скрывая своего ликования.

Широко улыбаясь, я попрощалась с ним и ударила пятками по бокам лошади. Видимо, мой вес ее не смущал, так как она охотно побежала по протоптанной пыльной тропинке, что вела к Красному форту. Родные мои были в отъезде, но я предвкушала встречу с Ладли. Последний раз я разговаривала с подругой в день моей свадьбы, и мне не терпелось расспросить ее о том, что нового произошло в ее жизни и в империи.

На пути мне встречалось много домов. Наиболее богатые были построены из песчаника. Лачуги бедняков были сооружены из глины, дерева и соломы. Вдоль тропинки стояли пальмы, иногда встречались нищие. Нескольким я бросила монетки, но когда за мной увязалась целая толпа людей в отрепьях, я пожелала им всего доброго и пустила лошадь вскачь.

Вскоре тропинка вывела меня на дорогу, по которой шли торговцы, священники и солдаты. Колонна воинов направлялась на юг – очевидно, на помощь армии отца. Солдаты были в кожаных латах, из которых торчали короткие железные шипы. Некоторые солдаты несли мушкеты, но основная масса была вооружена луками и стрелами. За отрядом двигались слоны, тащившие телеги со щитами, шлемами и прочим снаряжением. Несколько животных везли черные пушки – массивные и длинные, в рост человека, орудия.

Солдаты с удивлением смотрели на меня, потому что редко случалось видеть женщину на коне, да еще без эскорта. Это были бывалые воины, бородатые, со шрамами на лицах, но, как ни странно, я услышала лишь несколько скабрезных замечаний в свой адрес. Заметив командира батальона, знакомого молодого капитана, я окликнула его. Он выкрикнул мое имя и направил своего коня ко мне. Мы обменялись любезностями, и я стала расспрашивать его о военных действиях, что мы вели на юге. Поводом к войне послужил жестокий налет деканского отряда на южных рубежах нашей страны. На протяжении многих лет Декан[13] пытался отмежеваться от империи. На этот раз деканцы сожгли дома мирных жителей, забрали рис и угнали в рабство детей. Подобные рейды были обычным явлением, и капитан даже не стал об этом подробно рассказывать. Но сражения велись кровопролитные, и отец велел выслать подкрепление.

Я пожелала капитану удачи и поехала по оживленным улицам Агры. Чем ближе был Красный форт, тем меньше народу встречалось мне на пути. Обычно торговцы наперебой предлагали мне самые разные товары, но, поскольку сегодня я была в простом одеянии, мало кто из них ко мне обратился. Беззубый мясник показал мне на куски мяса, развешанные на крюках. Глянув на усеянные мухами телячьи окорока, я поспешила отвести глаза.

Усталая, я подъехала к крепости. Примерно два десятка рабов убирали скат из песчаника – сметали с него навоз, мыли плиты. Большинство рабов были индусы: когда я находилась на середине ската, муэдзин стал призывать на молитву, и только несколько рабов и я повернулись в сторону Мекки. Я молилась за наших солдат и безопасность своих родных. Хотела попросить Аллаха, чтобы он помог мне разобраться с мужем, но потом решила, что его внимания требуют более достойные дела.

Я оставила свою лошадь на попечение помощника конюха и направилась к царским покоям. Ладли я нашла без труда. Она работала там, где всегда, – чистила морковь на императорской кухне. При виде меня Ладли радостно вскрикнула и выронила нож. Служанка постарше хотела было отчитать ее, но тут я прокашлялась и попросила отпустить Ладли со мной.

Моя подруга подбежала ко мне. Мы поспешили уйти как можно дальше от любопытных ушей и вскоре оказались на вершине одного из крепостных валов форта. Оттуда открывался великолепный вид на Агру. Тысячи жилых домов, мечети и базары уходили вдаль, сливаясь с рекой или с покатыми холмами. Минареты, словно гигантские коричневые иглы, прорезали небосвод. Башни строили высокими, чтобы призывы муэдзинов разносились на всю округу, а сами служители мечети не могли смотреть в окна соседних домов и отвлекаться на живущих там женщин.

Агра раскинулась вдоль реки полумесяцем. По берегам Ямуны высились главным образом дворцы – сооружения из кирпича и камня в окружении пышных садов. Дальше от реки стояли дома простолюдинов. Таких построек было очень много и с каждым годом становилось все больше: население Агры постоянно росло и уже насчитывало более пятисот тысяч жителей.

На самом большом удалении от реки находились трущобы Агры. С вершины крепостного вала Красного форта, где мы сидели, эти трущобы выглядели как грязный ковер. Ветхие лачуги, коих, казалось, было несметное множество, стояли так близко одна к другой, что почти невозможно было различить узкие проходы между ними. Мама несколько раз водила нас в эту часть Агры – хотела, чтобы мы посмотрели, как живут неимущие горожане. Пока она расспрашивала бедняков об их нуждах, я разглядывала чуждое мне окружение.

Крысы, смрад, грязь и болезни царили в трущобах Агры. Одетые в лохмотья дети гонялись за крысами. На убогих улочках беднейшие из бедных ели крыс, жаря их на кострах, в которых горел навоз. С мукой в душе смотрела я на бездомных, ибо гнойные язвы покрывали их лица и руки, на которых сидели мухи. Мне говорили, что тысячи этих людей спят на гнилой соломе под открытым небом. Те из обитателей трущоб, которым повезло больше, жили в ветхих небольших домах из глины. Многие домишки развалились, и их со временем разграбили – утащили доски и камень, из которых они были сложены.

– Шива трудится, – произнесла Ладли, выводя меня из раздумий.

Шива – индийский бог разрушения и созидания. В данный момент он, видно, и впрямь трудился: в трущобах на одной из хижин пылала соломенная крыша. Я повернулась в сторону Мекки и быстро произнесла молитву. Я пообещала Аллаху – отчасти, чтобы позлить мужа, ну и, конечно, потому, что хотела помочь погорельцам, – что пошлю со слугой деньги пострадавшим. И врача им отправлю. Ладли, как и я, была привычна к таким зрелищам, но сейчас, я видела, ее губы шевелились: она обращалась к своим богам. Я стиснула ее руку:

– Мне тебя не хватало.

– Вот как? – Она улыбнулась, обнимая меня. Кожа на ее смуглом лице натянулась. – Неужели ты не счастлива со своим старым ослом?

– Я?! Счастлива? – Сидя на плите из песчаника, я поменяла положение. – Я лишь еще один кусок мяса для его ненасытной утробы.

– В самом деле?

Я смотрела, как поднимающийся от пожарища дым рассеивается в бледном небе Хиндустана.

– Несколько лет назад я приходила сюда со своими родителями. Мы здесь приятно провели время. Папа и мама кормили друг друга вишней, косточки сплевывали вниз. – Я взяла камешек и отбросила его в сторону. – Они так любят друг друга, Ладли. Я всегда молилась, чтоб Аллах и мне даровал такую любовь.

– А ты несчастна. – Голос Ладли заглушил донесшийся издалека рев слонов. На широком речном берегу собралась группа мужчин. Они находились на большом удалении от нас, но я без труда определила, что все они – представители знати, так как на них были яркие туники. В руках мужчины держали длинные пики. В центре круга, который они образовали, стояли два слона.

Зная, что мужчины пиками будут натравливать слонов друг на друга до тех пор, пока те не вступят в схватку и не обагрят кровью свои бивни, я перевела взгляд на крошечное зеркальце на своем пальце. Как бы мне хотелось полюбить человека, который обожал бы несовершенства моего лица. Красота мамы была безупречна, но даже будь у нее изъяны – родинка или кривой зуб, – отец, я уверена, ими бы восхищался.

– На днях он ударил меня, – призналась я. – А потом заставил...

– Что?

Я медлила с ответом – не хотелось говорить вслух о пережитой мерзости.

– Ничего... Ты можешь представить, чтобы отец ударил маму? Да он бы скорее умер.

– Псина поганая! – проговорила Ладли. – Сучье отродье.

«Красноречие» Ладли всегда вызывало у меня улыбку, и сейчас я тоже улыбнулась:

– Ох, ну и язык у тебя, Ладли!

– Может, если бы ты выросла не в гареме...

– Не беспокойся, ругаться я тоже умею.

– Так что ж ты молчишь? Давай говори.

– Что?

– Кто, говоришь, твой муж?

Я широко улыбнулась. У меня на душе вдруг легко стало.

– Облезлый козел с помоями вместо мозгов и навозной кучей вместо дома.

Ладли прыснула со смеху:

– Для знатной особы совсем неплохо. Хотя можно и покруче. Ты чаще упражняйся в его присутствии, когда он кого-нибудь тебе напоминает.

– Кабана, например?

– Ну что ты, кабан – умное животное. А твой Кхондамир – самая настоящая жаба. Более безобразной и безмозглой твари на всем свете не сыскать. – Ладли немного расслабила сари на своей пышной груди. Этот наряд всегда доставлял ей неудобство, хотя выглядела она в нем великолепно. – Выпороть бы того, кто придумал сари, – сказала она. – Или, еще лучше, заставить мужчин походить в таком одеянии хотя бы день.

– Можешь представить Кхондамира в сари?

– Лучше не надо.

Мы рассмеялись. Я опять стала бросать камешки с крепостного вала. Ладли продолжала возиться с сари. Пожар в трущобах распространялся. Огнем были охвачены уже несколько домов. Я опять помолилась за их обитателей, потом повернулась к своей подруге:

– Можно тебя спросить?

– Спрашивай, если язык есть.

– Вы с Дарой... целовались?

По губам Ладли скользнула улыбка.

– Я была бы не прочь, но, поскольку он женился на своей красавице, боюсь, этого уж никогда не произойдет. Я ему не ровня.

Я вспомнила свадьбу брата, вступившего в брак на два месяца раньше меня. У меня создалось впечатление, что его жена – добрая женщина, и я немного ему завидовала.

– У тебя кто-то есть?

– Да.

– Я его знаю? – спросила я, пораженная признанием подруги.

– Это мне неизвестно, – сказала она и добавила: – Впрочем, вряд ли. Он – сын рыбака. Тайком катает меня на лодке.

– Так вы с ним встречаетесь?

– Почему бы нет?

– А если вас увидят вместе?! Тебя потом никто замуж не возьмет.

Ладли разомкнула губы, намереваясь ответить, как вдруг увидела у моих ног божью коровку. Она осторожно взяла ее и посадила на ладонь, предоставляя букашке возможность улететь. Ветер подхватил божью коровку и унес ее прочь.

– Может, это моя прабабушка, – пошутила Ладли, хотя на самом деле верила в переселение душ.

– Так как же ты собираешься выкручиваться?

– Никто не узнает. Да и с какой стати я должна хранить целомудрие ради какого-нибудь старого хрыча?

Я вспомнила свои впечатления. Близость с мужем по-прежнему была для меня мучительна, хотя боль уже была не столь острая.

– Расскажи, что ты чувствуешь, – попросила я.

– Иногда кажется, будто весь мир содрогается. В другой раз все безмятежно, словно течение реки.

– Больно?

– Это приятная боль, – ответила Ладли. – Знаешь, как шербет пьешь. Морщишься, потому что он слишком сладок.

Я вспомнила потные объятия дурно пахнущего мужа и не смогла представить то, что описывала Ладли. В постели с Кхондамиром я всегда себя чувствовала так, будто меня насилуют возле ночного горшка.

– Пожалуйста, будь осторожна, – наконец проговорила я.

– Не волнуйся, Джаханара. И за свое будущее не беспокойся. Однажды ты найдешь того, кто заставит тебя трепетать от блаженства.

– Вряд ли, – с грустью произнесла я.

Ладли поднялась, стараясь не наступить на огромную гусеницу.

– Угощение для твоей жабы, – сказала она, убирая гусеницу у нас из-под наших ног.

– Он съест. Всегда что-нибудь жует, рот не закрывается.

– Так отнеси ему. Подмешай в карри. Сожрет и не подавится.

Я улыбнулась при этой мысли. Мне хотелось еще побыть с подругой, пошутить с ней, поговорить, но нужно было возвращаться домой. Мы обнялись и направились к кухне.

Мне тогда и в голову не могло прийти, что Ладли окажется права и я в самом деле найду свою любовь. Ибо мужчина, чье лицо я буду лелеять, чья душа пленит мою душу, работал в стенах Красного форта.

ГЛАВА 5

Обещание

Только в конце лета мне наконец-то удалось повидаться с родными. Наша армия одержала на юге грандиозную победу, и колонны пеших воинов и конников возвращались в Агру под звуки фанфар. Толпы хиндустанцев стояли вдоль пыльной дороги и рукоплескали победителям; со стен Красного форта палили пушки. В плен были взяты сотни вражеских солдат, и эти несчастные, прикованные цепями один к другому, шли впереди процессии. С деканцев сняли доспехи, и их тела прикрывали лишь набедренные повязки. В основном это были мускулистые мужчины, которые как рабы будут дорого стоить.

С того места возле дороги, где мы стояли, Кхондамир с интересом рассматривал пленников. Завтра еще до начала торгов он явится в императорский лагерь для заключенных. Один из слуг шепнул мне, что у моего мужа существует договоренность с кем-то из военных и потому он всегда покупает самых крепких мужчин.

– Жалкие существа, да? – Кхондамир, грызя фисташки, искоса взглянул на меня. Мой тучный муж сидел на красивом жеребце, а я, как всегда, – на своей дряхлой лошади. И все же я была рада, что поехала с ним, хотя Кхондамир просто хотел мной похвастаться. Он настоял, чтобы в честь победителей я надела свой лучший наряд и украшения.

– У пленников изможденный вид, – заметила я. Мне было жаль вражеских солдат, хоть они и воевали против нас. Они были все в крови и шли понурив голову. На удушающей полуденной жаре их тела блестели от пота.

– Погоди, когда эти трусы поработают с месяц на моих рудниках, они еще пожалеют, что не погибли в бою.

Это сказал мой муж, который ни разу не сражался в бою, подумала я, а вслух предположила:

– Возможно, их застали врасплох.

– На войне врасплох не застают, женщина. Видишь врага. Нападаешь на него. И убиваешь. Хотя откуда тебе это знать? Ты только в деревьях разбираешься.

Я не стала отвечать. Вместо этого устремила взгляд на процессию, высматривая своих родных. Почти на всех воинах в колонне были шлемы, да и лицо каждого из них было покрыто копотью, поэтому разглядеть кого-то из знакомых было непросто. За пленниками двигался нескончаемый поток пехотинцев. Следом шли боевые слоны, сотни слонов. Они тащили пушки и телеги с трофеями, мешками с зерном и ранеными. На шее каждого слона сидел тщедушный человечек – махаут[14]. В руке он держал палку с крюком на конце, которым он цеплял слона за уши, так управляя животным.

В какой-то миг я с испугом подумала, что пропустила родных, но потом увидела царские знамена, возвещающие о присутствии императора. Барабаня пальцами по седлу, я с нетерпением ждала приближения отца. Он, как всегда, возвращался с войны верхом на одном из наших самых крупных боевых слонов, которые обычно, помимо махаута, несли на себе еще и помост. Отец восседал на подушках под богато украшенным зонтом. К ноге его был прислонен инкрустированный золотом мушкет.

Перед слоном отца и за ним на белых жеребцах ехали мои братья. Их кони были в красочных доспехах из кожи и металла. На каждого было накинуто яркое кожаное покрывало со вставками из меди, серебра и золота, поверх которого крепилось седло. Головы лошадей защищали раскрашенные железные маски.

Я помахала братьям. Дара выехал из колонны и направил коня в мою сторону. Толпа, состоявшая главным образом из крестьян в грязных лохмотьях, расступалась перед его рослым жеребцом. Мой брат бросил монетки нескольким нищим, снял шлем и вытер со лба пот. Дара выглядел несуразно в своей двухслойной кольчуге из стальной сетки и железной чешуи, которая могла выдержать почти любой, даже самый мощный удар. Острые серебряные шипы торчали из его доспехов.

Как и требовали приличия, Дара обменялся любезностями с моим мужем. Они немного поговорили о войне. Должно быть, желая выразить мне свою любовь, Дара наклонился в мою сторону, но, видя, что Кхондамир наблюдает за нами, только улыбнулся:

– Рад видеть тебя, Джаханара.

Мне хотелось дотронуться до брата, но я не шевельнулась, зная, что иначе прогневлю мужа.

– Я скучала по тебе, – отозвалась я. Раздосадованная тем, что не могу обнять брата, я продолжала барабанить пальцами по седлу. – А где мама?

– Где-то в арьергарде. Она хотела ехать верхом, но отец не позволил. Велел, чтоб она отдыхала в паланкине. Срок у нее уже большой. – Дара хитро подмигнул мне, ибо мы оба знали, что отец по-настоящему ничего не мог потребовать от своей жены.

– Можно с ней повидаться? И с тобой?

Мой брат широко улыбнулся. В сравнении с желтыми зубами Кхондамира зубы Дары казались неестественно белыми.

– Завтра в честь победы отец устраивает камаргах[15] в верховьях реки. Приезжай туда, проведем день в шатре.

– Вы не будете участвовать в погоне? – Кхондамир не скрывал изумления, потому что камаргах был у нас самым популярным видом охоты.

Дара пожал плечами:

– Убивать загнанных животных для меня не самое любимое занятие.

– Многим воинам, – заметил Кхондамир, – нравится загонять зверя. И мне тоже.

– Вот и охотьтесь. А я тем временем пообщаюсь с вашей очаровательной женой.

Кхондамир хмыкнул так, будто я была уродиной. Дара напрягся. Мой муж и впрямь сейчас оскорбил меня, или ему это только показалось? Я надеялась, что брат заступится за меня, но он попрощался с нами и поспешил занять свое место в колонне рядом со слоном, на котором сидел отец. Армия входила в Агру, и Кхондамир, заметив, что многие вельможи отправились в свои лавки или по домам, развернул своего коня. Я последовала за мужем, с волнением предвкушая встречу с теми, кого я любила.

За ужином я с трудом сдерживала свое возбуждение, и ночью, когда мой муж запихнул в меня свою мерзость, сумела вытеснить его из сознания. После я спала мало, с нетерпением ожидая наступления нового дня. Мне хотелось потрогать живот мамы, послушать о том, как процветает империя. Теперь я стольких радостей была лишена в жизни.

На рассвете я приготовила Кхондамиру завтрак. Он встал рано, поел без аппетита и поспешил к своему коню. Слуги пойдут пешком, а вот мне предоставили приличную лошадь. Одеяла и провизия были уложены в притороченные к седлам мешки, и мы тронулись в путь, пустив лошадей рысью. Кхондамир вооружился большим луком и мечом, мушкета при нем не было. На такой охоте редко использовались ружья, потому что они не позволяли мужчинам в полной мере продемонстрировать свое мастерство охотников – ведь убить животное выстрелом из ружья проще простого.

Путешествие вдоль реки не было отмечено происшествиями. Мой муж на ходу ел жареную утку и пил арак из бурдюка. Арак – крепкий напиток, его делают из сброженного риса, мелассы и пальмового сока. Однажды я попробовала его, и у меня было такое чувство, что я глотнула жидкий огонь. А Кхондамир пил арак с наслаждением. Иногда целый день или, по крайней мере, до тех пор, пока не надругается надо мной или пока не обделается и не свалится без чувств.

Всю дорогу мы ехали молча. Мой муж не обращал на меня внимания, и я тоже с ним не заговаривала. Однажды он все же повернулся ко мне и раздраженно проговорил:

– Мало-мальски достойная жена хотя бы справилась у мужа о его самочувствии.

– И как ты себя чувствуешь, мой господин, в такой чудесный день? – елейным голосом произнесла я.

Швырнув в мою сторону недоеденную утиную ножку, Кхондамир хлестнул коня, и тот поскакал вперед. Я потрепала по холке свою лошадь и замурлыкала себе под нос. Я знала много песен и сейчас тихо напевала их одну за другой. Под нами проплывала земля. Равнодушное солнце поднималось к зениту. Река становилась уже и быстрей. Деревьев здесь было больше, чем в Агре, они торчали из земли, словно непослушные волосы. Вокруг колыхалась густая степная трава, в которой прятались дикие животные. Высоко в небе я увидела трех ястребов, парящих в воздушных потоках.

Когда мы наконец добрались до императорского лагеря, солнце уже стояло высоко. Я сразу же обратила внимание на большой забор, которым был обнесен лагерь. Забор был сооружен из жердей в рост человека; жерди стояли вертикально и были связаны между собой, образуя круг. Яйцо можно было сварить быстрее, чем пересечь эту арену из конца в конец. В середине находилось еще одно, более плотное круглое деревянное ограждение, в центре которого был установлен шатер.

Во время загонной охоты тысячи солдат брали в кольцо большой участок местности и, стуча в барабаны, начинали медленно сближаться, сгоняя напуганных животных к деревянному ограждению, в котором были оставлены большие проемы. Как только звери забегали в загон, проемы закрывали, и животные оказывались в западне. Затем начиналась охота.

Я несколько раз наблюдала камаргах и должна признаться, что это зрелище не по мне. Мужчины пускали в оленей стрелы, гепарды преследовали более мелкую добычу. В зависимости от размера ограждения, охота могла длиться до самого вечера, а то и несколько дней.

Нынешнее ограждение было относительно небольшим. Значит, отец не хотел долго находиться за городом. У него были более насущные дела, ведь с севера и с юга империи угрожал враг. К тому же отец не очень любил охоту. Сейчас он устроил камаргах лишь для того, чтобы порадовать своих приближенных и офицеров нашей армии. Ведь большинство мужчин обожали охоту.

Дара, как и индусы, верил в переселение душ, поэтому никогда не принимал участия в подобных развлечениях, – как знать, вдруг загнанная лисица окажется кем-то из его предков? Я разделяла отвращение брата к охоте и не стыдилась того, что он, возможно, будет единственным мужчиной в шатре. Пожелав мужу удачи, я спешилась и поспешила скрыться от солнца в тени шатра.

Дара уже был там, сидел на подушке, изучал санскрит, жуя жареные шарики сыра из козьего молока. Немногие мусульмане могли читать на санскрите, и мой брат решил в совершенстве овладеть этим древнеиндийским языком. Мама отдыхала рядом с Дарой. Живот у нее уже был размером с арбуз. Я сняла сандалии и, осторожно ступая между блюдами с едой и сосудами с напитками, пробралась к ней.

– Ой, какая ты большая, – сказала я, кладя ладонь на ее упругий живот.

Мама крепко меня обняла. От нее пахло мускусом.

– Я так соскучилась по тебе, Джаханара.

Мои глаза наполнились слезами, но я постаралась сохранить самообладание.

– Почему тебя так долго не было? – спросила я, вдруг вспомнив весь ужас минувших недель. Чтобы не расплакаться, я прикусила губу. – Ты нужна не только отцу. – Я понимала, что веду себя как ребенок, но моя любовь к маме была сродни тигренку, постоянно требующему мяса, а она оставила меня как раз в такое время, когда я особенно в ней нуждалась.

– Что случилось?

– Замужество, мама. Я вышла замуж.

– Ну и что? – подал голос Дара. Он задал свой вопрос тихо, чтобы не привлечь внимания других женщин, находившихся в шатре.

– А то, дорогой братец, что некоторые люди не столь благородны, какими они тебе представляются, – прошептала я. – И не всем так везет в браке, как тебе. – Я обожала Дару, но порой его наивность придавала мне смелости. – Если б Аллах не сделал тебя мужчиной, возможно, ты на многое смотрел бы иначе.

Дара отложил книгу:

– Кхондамир плохо с тобой обращается? Вчера он мне показался вполне достойным человеком. Он...

– Прекрати, прошу тебя, – сказала я, не желая объяснять ему то, что и так было очевидно.

Мама сжала мою руку:

– Теперь мы дома, Джаханара. И мне жаль, очень жаль, что ты несчастна в браке. Чем тебе помочь?

Мама была бесконечно сильной женщиной, и, услышав ее слова, я села прямо, вдруг испугавшись, что она может счесть меня слабой. Да, я была обижена на родителей за то, что они отдали меня в жены Кхондамиру, но не хотела, чтобы мама думала, будто свое счастье я ставлю превыше долга. Маму, как и меня, выдали замуж без ее согласия, и если я хотела заслужить ее одобрение, то мне следовало скрывать свою боль. Слуги поставили перед нами чаши с водой, ароматизированной лимоном.

– Расскажи, – попросила я, – как было на юге? Как малыш?

– Бьется, как обезьянка. – Мама улыбнулась, потом влажной салфеткой отерла мой лоб и поправила на моей шее нитку жемчуга.

– Больно?

– Нет. Но ощущение странное, хотя я вынашиваю не первого ребенка.

Мама проявляла неподдельный интерес к политике, что не было свойственно женщинам, но, как и всякой женщине – я это точно знала, – ей нравилось становиться матерью. Интересно, смогу ли я быть такой, как она? Достанет ли у меня воли, чтобы быть любящей матерью и женщиной, к которой мужчины относятся с уважением? Да и вообще возможно ли, чтобы женщина, не являющаяся женой императора, сумела добиться такого авторитета?

– Битва была жестокая, – произнесла мама, выводя меня из раздумий. – Я наблюдала со скалы. – Она взглянула на Дару, и я почувствовала, как между ними что-то промелькнуло.

– Что произошло? – спросила я у брата.

Его глаза, обычно такие ясные, затуманились от волнения.

– Я... – начал он и умолк.

Мама опустила голову, и Дара продолжал:

– Я впервые убил человека.

Я не знала, что сказать, ибо Дара человеческую жизнь ценил гораздо больше, чем многие люди его круга.

– О, Дара... – растерянно сказала я.

– Мой мушкет пробил в нем дыру.

– Мне так жаль, очень жаль.

– Мне тоже. Я жалею его, и потрясен тем, что увидел.

– А что ты увидел?

– Нашего брата.

– Аурангзеба?

Дара взял себя в руки, и слова полились из него потоком, будто он уже не мог их сдерживать.

– Он был в первых рядах, с армией. Пыль стояла столбом. Грохот. Слоны ревели от ужаса, а пушки... пушки не умолкали. – Дара потер лоб. – Я едва соображал, Джаханара. Но видел, как Аурангзеб повел за собой солдат. Они шли за ним на смерть. И умирали. Но они прорвали фронт вражеской армии и хлынули в эту брешь, поскальзываясь на крови, падая и не поднимаясь...

– Позже расскажешь, если...

– Ты бы видела его, – продолжал брат, не дав мне высказаться. – Одним ударом меча он сразил сразу двух человек, а в следующее мгновение, потому что наступило время молитвы, опустил свое оружие и повернулся в сторону Мекки. – Дара в изумлении покачал головой. – Вокруг сверкают клинки, беснуются боевые слоны. А ему хоть бы что. Абсолютно спокоен. Помолился и вновь с яростью бросился в бой. Когда враг отступил, Аурангзеб приказал обезглавить погибших и сложил огромную кучу из этих... трофеев.

– Жестоко, я знаю, – сказала мама. – Но солдаты полюбили его за это, и наши враги бежали.

– Да, они его полюбили, – медленно произнес Дара, словно ему непонятно было такое отношение. – Они скандировали его имя и благодарили Аллаха за то, что Аурангзеб с ними. Понимаешь, он ведет в бой только мусульман. Индусов ко мне отправляет. И они охотно идут.

– А отец что думает о таком разделении? – спросила я, прислушиваясь к отдаленному бою барабанов.

– Отец, – отвечал Дара, – хочет, чтобы мы по-прежнему жили в мире с нашими индийскими друзьями. Но Аурангзеба не пытается приструнить.

– И правильно делает, – заметила мама. – Сила отца в его сыновьях. Художники и политики обожают тебя, солдаты – Аурангзеба. Все честь честью.

Я редко не соглашалась с мамой, но сейчас была не согласна, ибо мощь нашей империи зиждилась на армии. Но я даже не пыталась возразить маме.

– Ты правильно поступил, что убил того воина, Дара, – сказала я. – Иначе он убил бы тебя.

Мой брат поблагодарил меня. Он повернулся к западу, и его губы зашевелились в беззвучной молитве. Барабаны били все громче, яростнее. Их бой завораживал. Поднявшись, я выглянула из шатра и увидела зверей, вбегающих в загон. Сначала появились несколько газелей, потом тигр, антилопы, зайцы. Вскоре два десятка животных метались по огороженному кругу. Они все бежали в одном и том же направлении, двигаясь по кругу слева от меня. Ворота закрылись, всадники заулюлюкали, охота началась. Мой муж, вероятно испугавшись, как бы его не затоптали, вел коня в стороне от всех, пуская стрелы в обезумевших животных. Я видела, что ни одна из его стрел не достигает цели.

Мои братья и отец были в числе немногих пеших охотников. Шах и Мурад вместе преследовали кабана, поражая стрелами его окровавленные бока. Отец следовал за ними. Он держал лук наготове, но стрелять не спешил. Аурангзеб находился в самом центре побоища. Его туника была забрызгана кровью, он без устали рубил кривым мечом, и животные одно за другим падали перед ним. Я увидела, как на него прыгнул тигр, но Аурангзеб, будто кобра, сделал резкий выпад вперед и клинком рассек шею зверю. Мертвый тигр повалился на него.

Эта кровавая резня вызвала у меня тошноту. Я села и склонила голову на мамин живот. Мне казалось, я слышу биение сердца младенца, но, возможно, это было эхо барабанного боя.

– Волнуешься? – спросила я маму.

Она пристегнула к моему покрывалу золотую брошь:

– Немного, хотя уже стольких детей родила. Я хочу, чтобы ты была со мной, Джаханара.

Я перестала теребить полу своего халата:

– Ты попросишь моего мужа, чтоб он меня отпустил?

– Конечно. Только судя по тому, что ты о нем рассказываешь, вряд ли он меня послушает. И тогда мне придется оскорбить этого глупца. – Мама поморщилась, и я поняла, что она с удовольствием укажет Кхондамиру на его недостатки. – Ничего, твой отец с ним разберется, – заключила она. – И где бы я ни находилась, ты будешь со мной.

– Правда?

Мама чмокнула меня в щеку:

– Если ты будешь рядом, я легче перенесу боль.

Я обняла маму. Если б я знала, сколько боли ей суждено вынести, я ни за что бы не разомкнула объятий.

* * *

РЕБЕНОК родился в сезон дождей. Мама сопровождала отца и его советников в Бурханпур[16], грязное местечко в верхней части Декана. Наши враги стремились отомстить за свое поражение, и поэтому наша армия двинулась на юг, чтобы защитить интересы империи. Я пыталась уговорить маму отказаться от путешествия, но она настояла на своем. Мои родители редко разлучались, и, сколь бы ни разумно было мое предложение, для них было немыслимо, чтобы мама оставалась в Красном форте, пока отец воюет на юге.

Поскольку мама была уже на сносях, я тоже отправилась в Бурханпур. Мой муж, на мое удивление, не очень-то противился моему отъезду. Подозреваю, он был даже рад. В мое отсутствие он мог вволю наслаждаться своими «фруктами», не опасаясь, что я испорчу им веселье. При мне любовницы Кхондамира зачастую смущались, так как в большинстве своем это были благородные юные куртизанки, которым совсем не хотелось нанести оскорбление дочери императора.

Бурханпур – мерзкое место. Этот город почти постоянно находился в зоне военных действий, и его жители вели себя соответственно. Мы остановились за пределами Бурханпура, устроив лагерь посреди бескрайних пшеничных полей. Отец, как и его предшественники, всегда руководил военными действиями из походной столицы. В этом городе, состоящем из неисчислимого множества шатров, проживали сотни тысяч мужчин и женщин. Походная столица представляла собой невообразимый комплекс базаров, больниц, мечетей и храмов; здесь даже был гарем. Помимо огромного количества солдат, на покрытых сеном улицах походной столицы было полно всякого люда – священников, наложниц, торговцев, кузнецов, поваров, художников, всевозможных распорядителей. На окраине во временных конюшнях размещались десятки тысяч слонов, верблюдов и лошадей.

Чтобы пройти этот город из конца в конец, нужно было потратить половину утра. Что интересно, после того как будет дан отпор деканцам, столица будет свернута, погружена на телеги, запряженные быками, и возвращена в Агру. А когда придет пора следующей важной битвы – в пустыне Тар или в Бенгалии, – город вновь перевезут к месту сражения и возведут точно таким же образом, как и в Бурханпуре.

В центре походной столицы находился императорский шатер, самое большое из переносных жилищ в Хиндустане. Этот шатер можно было принять за дворец. Его красные стены высотой были со стоящего на задних ногах слона и образовывали похожее на коробку сооружение, имевшее двести шагов в длину и ширину. Шатер был оборудован всеми удобствами, какие только есть на свете.

Меня поселили вместе с родителями. Отец целыми днями в соседнем шатре разрабатывал тактику и стратегию кампании со своими офицерами, а мы с мамой слушали отдаленный шум сражений, сидя на кашемировых коврах и шелковых подушках. Конечно, было бы приятней, если бы мой слух услаждал щебет птиц, потому что звуки войны вселяли в меня тревогу. Днем беспрерывно грохотали пушки. По ночам спать не давали крики раненых, и мы, вздрагивая, молились до самого рассвета.

В императорском шатре слуги жгли сандаловые благовония, чтобы заглушить тяжелые запахи лагеря. Но это не помогало. Когда бы полы шатра ни распахнулись, вместе с входящим – кто бы ни был этот человек – в наше жилище проникало и зловоние. Тяжелый дух сырого сена, немытых солдатских тел и костров, на которых готовилась пища, смешивался со смрадом гниющей плоти. В лазаретах вокруг нас болели и умирали сотни мужчин. В уходе нуждались десятки раненых слонов и лошадей. Слоны представляли особую ценность для нашей армии, и на их лечение денег не жалели.

Бурханпур с его видами, звуками и запахами был не самым лучшим местом для рождения ребенка. Со дня нашего прибытия в район военных действий мы с мамой только и делали, что молились об окончании войны. Но бойня продолжалась, и только жизнь, зревшая в маме, скрашивала нашу печаль.

На второй неделе нашего пребывания в Бурханпуре ребенок начал вести себя все более беспокойно. Когда у мамы отошли воды, немедленно призвали личного врача императора, который всегда сопровождал отца в военных походах. Рядом с мамой находились я, отец и три повитухи. Обычно мужья не присутствуют при родах, но отец никогда не упускал случая посмотреть, как появляются на свет его дети. Однажды он сказал мне, что это самые счастливые мгновения в его жизни.

Ночь, прохладная и ветреная, была благоприятна для родов. За парусиновыми стенами шатра набирала силу буря, лил сильный дождь. Грохот орудий в кои-то веки превратился в воспоминания.

Мама полулежала на одеялах; под голову и под спину ей подложили подушки. Врач пощупал, как бьется ее сердце, и велел принести чистые простыни. Подле него стояла серебряная чаша с горячей водой, над которой поднимался пар, на куске ткани были разложены металлические инструменты. Один из них был похож на сдвоенные большие ложки. Я несколько раз видела, как рожала мама, и сейчас не сильно волновалась. Она мучилась, но казалась сияющей, как никогда. На мой взгляд, без своих драгоценностей она выглядела еще прекрасней, я ей так и сказала.

– Порой, – тихо призналась она мне, – я ненавижу эти драгоценности. Но бриллианты олицетворяют власть, а без власти я ничего не стою.

Мне никогда не сравниться с ней, подумала я тогда. Мне не суждено быть такой очаровательной, как она. Меня никогда не будут любить так сильно, как ее.

Я поцеловала маму и взяла за руку отца. Мы опустились на колени у ложа мамы, наклонились к ней. Почувствовав первый приступ схваток, сопровождающий родовые схватки, она тихо застонала.

– Начинается, – сказала мама. Несмотря на прохладу, ее лоб покрылся испариной. Когда врач досчитал до двухсот девяноста пяти, ее тело выгнулось от боли. Второй приступ был сильнее, чем первый.

Свечи мерцали в продуваемом насквозь помещении. Врач потрогал мамин живот. Старый хромой человек с длинной бородой, опускавшейся ему на грудь, он принимал роды много раз, – больше, чем можно было насчитать клещей на теле буйвола, – но ребенок императора, должно быть, его чем-то встревожил, ибо чувствовалось, что врач обеспокоен.

– Как мы его назовем? – спросил отец, убирая волосы с маминого лица.

– Его?

– Девочки так яростно не бьются. Да и живот у тебя, любовь моя, никогда еще не был такой большой.

– Мы... – Боль снова пронзила все существо мамы. Она прикусила губу, потом стала дышать глубоко, пытаясь овладеть собой. – Мы назовем его в честь художника, – проговорила она. – А то у нас в стране все сплошь имена воинов и императоров.

Врач подал маме чашку чая:

– Выпейте это, моя госпожа. Вам станет легче.

Мама поблагодарила его. Чай, наверно, оказался горьким, потому что она поморщилась.

– Это яд? – спросила мама, силясь улыбнуться.

– Он убивает только боль.

Ночь шла на убыль, а схватки все продолжались. Интервалы между ними сокращались. Мама металась, из ее глаз лились слезы.

– Как бы я хотел избавить тебя от страданий, – тихо произнес отец. – Забрать твою боль и глубоко в себе ее похоронить.

Я спросила, вытирая маме лоб:

– Первые роды были самые мучительные?

– Если бы, – выдавила мама и вновь застонала от боли. Отец напрягся. Думаю, он физически ощущал ее муки. Мама сказала, что ей нужно что-нибудь зажать в зубах. Я дала ей полотенце. Схватки участились. Ее тихие охи переросли в стоны, стоны сменились криками.

– Ты видишь его? – нетерпеливо спросил отец.

Грянул гром.

– Да, ножку, – ответил врач. – Идет ножками вперед.

Отец побелел. Мне эти слова врача ни о чем не говорили, и я призналась в своем невежестве.

– Это значит, – с беспокойством в голосе объяснил врач, – что ребенок стремится остаться в утробе. Он еще не готов появиться на свет.

Мама закричала, и я стиснула ее руку.

– Он идет, мама, идет. – Обращаясь к маме, я молилась про себя, прося Аллаха облегчить ее страдания.

– Да, – подтвердил отец. – И когда он родится, я всю ночь буду обнимать вас обоих.

Мама попыталась что-то сказать, но из ее груди вырвался лишь стон. Слезы струились по ее щекам. Было видно, что она страшно мучается.

– Про... прошу, – пробормотала она.

– Неужели ты ничего не можешь ей дать? – вдруг спросил отец, посмотрев на врача, и свирепость, прозвучавшая в его голосе, напугала меня.

Старый врач колебался.

– Это опасно, мой повелитель. Но я дам еще немного.

Он влил маме в рот совсем немного чая. Я увидела, что она до крови искусала свой язык. Ее лицо, всегда такое ясное, искажала гримаса боли. Я перевела взгляд на врача. Тот вытащил из-под мамы окровавленное полотенце.

– Тужьтесь сильнее, моя госпожа, – настойчивым тоном произнес он. – Старайтесь.

– Дикая боль, – выдохнула мама.

– Тужьтесь, моя госпожа. Тужьтесь сильнее!

Мама закричала, заметалась. Мы с отцом стали ее держать. Повитухи принесли свежей воды.

– Великий Аллах, – взмолился отец, – пусть это скорее закончится, и я выстрою для тебя прекрасную мечеть. Буду кормить и одевать твоих бедняков.

Я тоже молилась. Повернула голову в сторону Мекки и стала просить Аллаха, чтобы он помог ребенку родиться. Увы, лишь вопли и раскаты грома были мне ответом. Врач опять попросил маму тужиться. В его голосе слышалось отчаяние. На полу собиралась лужа крови, свежая вода в чаше окрасилась в алый цвет. Старый врач пытался повернуть ребенка в утробе мамы. Я надеялась, что вот-вот раздастся крик младенца, но слышала только страдальческие стоны мамы.

– Что происходит? – спросил отец, посмотрев в упор на врача.

– Ребенок обвит пуповиной и слишком крупный, не проходит через родовые пути. Он разрывает госпожу, и она истекает кровью.

Отец покачнулся.

– Тогда вытаскивай его немедленно! – зычно крикнул он. Крики мамы ослабели, взгляд затуманился.

– Скорей, отец! – пронзительно закричала я. – Сделайте же что-нибудь!

Отец оттолкнул старика в сторону и опустился на колени перед мамой:

– Говори, что делать!

Врач объяснил, как повернуть ребенка. Отец сорвал с пальцев кольца и сунул руку во влагалище. Он старался быть осторожным. Его лицо перекосилось от страха. Отец не умел поворачивать детей, но младенец внезапно выпал. Его шею перетягивала пуповина. Он был прекрасен, но весь в крови и не дышал. Отец осторожно положил его в сторону.

– Останови кровотечение, – с мольбой в голосе обратился он к старику. Тот положил маме между ног чистое полотенце. Оно быстро пропиталось кровью.

– Простите, мой повелитель. Ее время почти истекло.

– Нет! – вскричал отец. – Сделай что-нибудь!

– Она в руках Аллаха. Я уже бессилен.

Отец упал рядом с мамой и, рыдая, стал звать ее по имени.

– Не уходи, прошу тебя!

Ее глаза вспыхнули, судорога свела ее тело.

– Тише, любовь моя, – прошептала она.

– Смилуйся, Аллах, – молил отец. – Прошу тебя, умоляю, не дай ей умереть. Лучше забери меня. Забери меня, умоляю.

Мои слезы капали на лицо мамы, смешиваясь со слезами отца.

– Ты должна... ты должна остаться с нами, мама...

Ее голова склонилась набок. Она попыталась улыбнуться и проговорила:

– Я... засыпаю.

Врач и повитуха покинули шатер. Я горячо целовала ее лоб, льнула к ней так же, как тогда цеплялась за корягу на реке.

– Не уходи, прошу тебя, – просила я. Мой мир умирал вместе с мамой.

– Наклонись ближе, – сказала она, едва шевеля губами.

Я приблизила свое лицо к ее лицу:

– Останься.

– Я... ты нужна мне.

– Я? – спросила я с изумлением.

Мама попыталась поднять голову. Я наклонилась еще ниже. Мама повернула голову так, что ее губы почти касались моего уха.

– Позаботься о нем, – прошептала она едва слышно.

– Но, ма...

– Ты сильная... очень сильная.

– Нет, я не хочу, чтобы ты умирала. Ты должна быть с нами.

– Прошу тебя.

– Ты не можешь покинуть нас!

– Прошу тебя, Джаханара.

У мамы был взгляд беззащитного человека, и я, хоть меня и душило горе, увидела в ее глазах тревогу. Я глянула на отца. Тот сидел на коленях, опустив голову к ногам мамы.

– Я попытаюсь, – пообещала я, глотая слезы.

– Я люблю тебя. И горжусь, очень горжусь тобой. – Мама знаком дала мне понять, чтобы я поцеловала ее.

Я крепко обняла ее и прижалась к ее губам, впитывая в себя ее тепло, не желая ее отпускать. Наконец я поднялась, уступая место отцу. Он тоже поцеловал маму, но не так, как я: нежно прикоснулся к ее губам. Когда он отстранился от нее, она сказала с улыбкой:

– Любовь моя.

– Да? – отозвался отец.

– Ты... – Голос ее слабел. – Окажи мне милость. – Отец кивнул. Казалось, он утратил дар речи. – Во-первых, – продолжала мама, – всегда... заботься о наших детях. И во-вторых, влюбись снова.

– Нет, – отец покачал головой, – моя любовь принадлежит тебе.

Мама едва заметно кивнула:

– Тогда построй для меня что-нибудь... что-нибудь прекрасное. И навещай мою могилу... в годовщину моей смерти.

– Клянусь! – сказал отец и заплакал как ребенок.

Мама начала задыхаться.

– Я хочу умереть... чувствуя тебя... прикасаясь к тебе.

Отец склонился к ней. Взяв ее на руки, он прошептал:

– Я всегда буду с тобой, моя самая прекрасная любовь. – Ее губы дрогнули, но она не издала ни звука. – Всегда, любовь моя, – плача, повторил он. – Всегда...

Потом он поцеловал маму. И продолжал держать до тех пор, пока она не перестала шевелиться.

Мы оба плакали.

И вместе с нами плакало небо.

ЧАСТЬ II

Тех, кто уверовал в Коран,

И тех, кто следует иудаизму,

И назореи, и сабеи,

Кто в Господа и в Судный день уверил

И на земле творит добро,

Ждет щедрая награда у Аллаха.

На них не ляжет страх,

Печаль не отягчит[17].

КОРАН

Чашка чая стынет в моих руках. Вдали набирает силу ветер, тревожа спокойные воды. И хотя я суровая женщина, с колючим языком, я по-прежнему сентиментальна и подвержена эмоциям. А ветры, особенно те, что поднимаются из-за Тадж-Махала, могут вызвать у меня слезы. Потому что ветры напоминают мне о поцелуях.

А поцелуи могут быть вечны.

– Что было, Джаха, – тихо спрашивает Гульбадан, – после того, как она умерла?

– Отец, – отвечаю я, заставляя себя отвлечься от воспоминаний, – заперся в маленькой комнате и никому не показывался на глаза. Даже мне. – Я умолкаю, вспоминая, как сильно мне хотелось его утешить. Конечно, мне самой он тоже был нужен, ибо мое горе было неизбывным. Я жаждала ощутить его любовь, пусть это его чувство было несравнимо с тем, что он испытывал к маме. – Мы слышали, как он все время плачет и молится, – добавляю я сдержанно после короткой паузы, ставя свою чашку. – Наконец, когда он вышел к нам две недели спустя, глаза у него были до того красные и воспаленные от слез, что с тех пор ему пришлось носить очки.

– Правда? – спрашивает Рурайя надтреснутым голосом, беря меня за руку.

– Правда, дитя мое. Отец вышел из той комнаты другим человеком. Он был надломлен. Больше он никогда уже не любил. – Я сжимаю ладонь Рурайи, поглаживаю ее большим пальцем. Тогда я была молода и не могла в полной мере постичь разумом всю горечь его утраты. Но теперь я его понимаю. Потому что я знаю: горе – самое сильное из всех чувств, не считая любви.

– И потом он начал строить... – высказывает предположение Гульбадан.

– Да, – подтверждаю я, и все мое существо наполняется светом. – Вознамерившись воздвигнуть памятник, достойный его любви, он призвал величайшего архитектора империи – юношу, способного превращать нефрит в цветы, мрамор – в рай.

– И кто же это был?

– Иса. Великий человек.

ГЛАВА 6

Мечты сбываются

Павлиний Трон по-прежнему поражал великолепием, но мужчина, восседавший на нем, уже не блистал.

В окна Диван-и-Ам падали косые лучи солнца, однако в самом зале царил сумрак, так как свечи здесь не зажигали. В огромном помещении теперь были только отец, Дара и я. После смерти мамы Аурангзеб получил ограниченные полномочия командующего армией и сейчас вел военные действия на севере, пытаясь завоевать территории, у которых не было правителя и обитатели которых нередко вторгались на наши земли.

В тот период у нас было очень много врагов. На севере потрясали оружием ужасные персы, стремившиеся расширить границы своей империи. На юге лежал Декан – часть Хиндустана, управляемая железным кулаком султана, боровшегося за независимость. Другие враги нападали с флангов: с запада – кланы свирепых раджпутов[18], из-за моря – христиане.

Аурангзеб всем давал отпор.

А отец превратился в тень того человека, которого я некогда знала. Он ходил нечесаный, его траурная белая туника была вся в грязных пятнах. За месяц, что прошел со дня смерти мамы, он сделал только одно – купил на берегу реки огромный участок земли. На этой земле его жена будет покоиться вечно.

Мне было трудно поверить, что мама умерла. Просыпаясь каждое утро, я ожидала увидеть ее, но потом вспоминала, что ее нет, и новый день встречала неохотно. Я открывала книги, но читать не могла. Ела лакомства, но вкуса их не ощущала. Каждая мысль о ней порождала тоску – пустую, безжизненную боль, которой прежде я никогда не знала. Казалось, смерть мамы – вопиющая несправедливость, и я пыталась научиться жить без мамы, но ни в чем не находила смысла, ведь меня некому было наставить на путь истинный.

Мама просила, чтобы я была сильной, и я старалась помочь отцу, проводя с ним как можно больше времени. Мы вместе молились. Вместе скорбели. Или делились воспоминаниями, если настроение тому соответствовало.

– Отец, – произнес Дара, выводя меня из раздумий, – ты должен возобновить свои приемы при дворе. Ты нужен империи. – Его слова повторились гулким эхом в пустом Диван-и-Ам. – Ты нужен мне.

Отец, казалось, не желал его слышать. Но когда он наконец, заговорил, я была немало удивлена.

– Вельможи, – сказал он, – будут делать так, как ты скажешь. Они знают, что ты унаследуешь трон, и будут из кожи вон лезть, чтобы снискать твою благосклонность.

– Но мой авторитет будет выше, если за мной ты будешь стоять.

– А я и стою за тобой, – с обреченностью в голосе проговорил отец. Он поправил на лице очки в серебряной оправе и потер нос. – Даже лебедь не может скорбеть вечно, хотя, говорят, эти птицы до самой смерти хранят верность своей единственной любви.

– Вельможи...

– Пока, Дара, я предоставляю тебя самому себе. Разрешай их споры. Разбирайся с донесениями, что присылает тебе твой брат из района военных действий.

– Так он ведь ничего не сообщает.

– А Джаханара, – продолжал отец, как будто не слышал замечания сына, – поможет мне с мавзолеем. Как только его начнут строить, она возьмет проект под свой контроль, а я вернусь к своим обязанностям.

Хотя меня по-прежнему одолевало горе, ради отца я постаралась почувствовать вдохновение. К тому же я хотела помочь.

– Когда начнем, отец? – спросила я отца.

На его лице появилась слабая улыбка, так не вязавшаяся с его нынешним обликом.

– Терпение, дитя мое. – Он призвал одного из стражей. – Приведи Устад-Ису.

Устад по-персидски означает «мастер», и я знала, что это должен быть каменщик, или скульптор, или каллиграф. Я ожидала увидеть сморщенного старика, едва переставляющего ноги, но, когда дверь распахнулась, в зал решительным шагом вошел молодой человек. Мне он напомнил ястреба. Лицо у него было узкое, умное и совсем не хищное. Брови изогнуты дугой, взгляд смелый, нос крючковатый. Его широкие, резко очерченные скулы частично скрывала аккуратная борода. Необычайно высокий, он был худощав, но широкоплеч и мускулист. Одет он был не так, как вельможи, являющиеся пред очи императора: на нем было не роскошное платье, а простая туника наподобие тех, какие носит рабочий люд.

– Добро пожаловать, Устад-Иса, – сказал отец, вставая с трона.

Юноша поклонился.

– Премного благодарен за оказанную честь, мой повелитель.

Отец небрежно отмахнулся. Надев сандалии, он шагнул навстречу нашему гостю:

– Это ты оказал мне высокую честь. Твои творения украшают мою страну, слава о тебе гремит по всей земле.

– Слава мимолетна, мой повелитель, – тихо сказал незнакомец. – Лишь камни будут меня помнить.

Отец энергично тряхнул головой, так что на мгновение я позабыла о том, какое горе он переживает.

– Этого человека, дети мои, помнят не только камни. Мечети и крепости, что он построил, это не сооружения, а сотканные из камня ковры. И если мои источники верны, у него столько заказов на строительство дворцов для вельмож, что работы ему хватит до конца жизни.

– Аллах благословил меня, мой повелитель, – отозвался Устад-Иса.

– В самом деле? Ты и впрямь так думаешь? – Отец обнял зодчего за плечи, хотя я ни разу не видела, чтобы он обнимал кого-то из своих подданных. – Но если у поэта нет чернил, чтобы писать, а у музыканта нет инструмента, чтобы играть, разве можно считать, что их благословил Аллах? – Гость хотел было ответить, но отец продолжал: – Желал бы ты, Иса, построить нечто грандиозное, нечто такое, что будет стоять много веков после того, как твои кости превратятся в прах?

– Позвольте спросить... – Зодчий посмотрел на отца и запнулся. Держался он уверенно, но говорил приглушенным тоном, что, казалось, совсем не соответствует его характеру. – О какой постройке вы говорите, мой повелитель?

– Это будет Рауза-и Мунаввара.

– Гроб... Гробница Света?

– Ты построишь мавзолей для моей жены, – объяснил отец, стиснув ладони при упоминании мамы. В этот миг я испугалась, что он сейчас заплачет, но он расправил плечи, задушив свою скорбь. – И когда строительство будет завершено, я надеюсь увидеть самое прекрасное сооружение на свете, ибо она, вне сомнения, была прекраснейшей из женщин.

В зале воцарилась тишина. За окнами, представлявшими собой проемы с ажурными решетками, ворковали голуби. Я заметила, что на лице зодчего появилась испарина.

– Мой повелитель, – наконец сказал он, – на возведение такого сооружения уйдут годы, возможно, десятилетия. Нужны тысячи рабочих и...

– Время у тебя есть, а люди будут.

– И как должен выглядеть мавзолей? – быстро спросил Иса. Чувствовалось, что он взволнован.

– Почти вся Агра красная, но я устал от песчаника, ибо это цвет крови. Нет, мавзолей должен быть белым, из кипенно-белого мрамора. Белого, и только белого. И должен походить на женщину. В нем должны быть отражены ее грация, ее красота – величие прекраснейшего творения Аллаха.

– А как же мои договоры, мой повелитель?

Отец разорвал воображаемую бумагу:

– Пустяки. Я куплю их все.

– Где будет стоять мавзолей?

– Здесь. На поле для игры в поло.

Устад-Иса быстро прошел мимо Дары к ближайшему окну. На противоположном конце нашего города, имеющего форму полумесяца, прямо вдоль берега простирался большой участок земли, до недавнего времени служивший площадкой для игры в поло. Наш гость стал теребить свою бороду. Мне казалось, я почти слышу, как он думает.

– Мне понадобится двадцать тысяч человек. Уже через три месяца.

– Ты готов так скоро приступить к работе?

– Нужно заложить фундамент, мой повелитель. Соорудить конструкцию, которая сможет выдержать огромную тяжесть... – Зодчий что-то неслышно прошептал, вновь потрогал свою бороду. Неужели он забыл, что императрица умерла? – недоумевала я. Как-то слишком неприлично он радуется, что его пригласили строить мавзолей. – Прежде чем я приступлю к работе, – вдруг тихо произнес Иса, – вы должны дать мне одну вещь.

– Что именно?

– Портрет вашей жены, на котором запечатлена вся ее красота.

Отец принужденно улыбнулся:

– Я могу предложить больше. Моя дочь, Джаханара, будет помогать тебе в этом проекте. Она похожа на свою мать, как одна капля воды похожа на другую.

Отец польстил мне, но я все равно покраснела. Устад-Иса сделал мне еще один комплимент, сказав:

– Тогда это будет дивное сооружение, так как ваша жена, вне сомнения, заставляла поэтов улыбаться.

– Вот и чудесно, – заключил отец. – Джаханара будет связующим звеном между нами, так как мне, к сожалению, нужно управлять империей. Но ты не пренебрегай ее советами, ибо она умна, как крокодил, обитающий в пруду. – Многие мужчины ощетинились бы, если б им велели слушать женщину, но незнакомец лишь кивнул. Тогда отец обратился ко мне: – До тех пор, пока мавзолей не будет закончен, ты будешь жить в Красном форте, рядом с местом строительства. Естественно, мужа ты будешь навещать при каждой удобной возможности.

Я не сразу постигла смысл его слов. Как ни радовала меня мысль о том, что я смогу избавиться от Кхондамира, я опасалась, что у моего отца появится враг в лице моего мужа.

– Возможно, тебе следует заплатить моему мужу за мои услуги, – сказала я. – Думаю, мешок золота возместит ему все неудобства.

Глаза отца неожиданно наполнились слезами.

– Видишь, Иса, как моя жена живет в ней? – Устад-Иса что-то сказал в ответ, но я наблюдала за отцом. – Милая Мумтаз-Махал, – прошептал он, – мне так тебя не хватает.

Я впервые слышала, чтобы отец называл маму этим именем. Оно означает «Украшение дворца», и я поняла, что отец обращался так к маме, когда они были вдвоем. Отец отвернулся и прошел к окну. Дара, проявив тактичность, поманил нас за собой. Устад-Иса и я покинули зал, оставив императора наедине со своим горем.

Дара ушел – он должен был рассматривать прошения знатных горожан. Зодчий попрощался со мной, а потом, возможно пытаясь запомнить мое лицо, стал пристально смотреть на меня, так что вскоре мной овладело смущение.

– Это будет восхитительный мавзолей, моя госпожа, – пообещал он. – Прекраснее какого мир еще не знал.

Я смотрела, как Иса шагает по запруженной народом улице. Рослый, он выделялся статью среди своих соотечественников. Он начал оборачиваться, но потом, вероятно передумав, свернул в переулок и скрылся из виду.

* * *

В ПОСЛЕДУЮЩИЕ дни моя жизнь стала постепенно налаживаться.

Как я и ожидала, Кхондамир пришел в ярость, когда я сообщила ему о том, что перебираюсь в Красный форт. Он ударил меня ладонью по лицу прежде, чем я успела снять с себя массивное золотое ожерелье и бросить украшение к его ногам. То же самое я сделала с парой рубинов и инкрустированным изумрудами кинжалом.

– Он сильно переоценивает твои умственные способности, – сказал Кхондамир, с нескрываемым ликованием поднимая драгоценности.

– Он – император, – тихо проговорила я, чувствуя, как дергается моя щека. – Ему лучше знать.

От злости Кхондамир отвесил мне еще одну пощечину, но радость от его досады стоила боли. В ту ночь в постели он накинулся на меня с еще большей ожесточенностью, чем обычно, но, догадавшись о его намерениях, я намазала себе промежность козлиной кровью. Он проклинал меня за то, что у меня вечно все не вовремя, выражал свое отвращение, а я мысленно улыбалась. Как мало, думала я, глупцы, подобные ему, знают о женском организме.

На следующее утро я попрощалась с мужем. Мне выделили покои в Красном форте – надежное прибежище, откуда открывался чудесный вид на реку и бóльшую часть Агры. Комната была маленькая, но меня это не смущало. За пару дней я создала себе уютное гнездышко.

Второй раз я встретила Устад-Ису возле реки, на большом участке земли, купленном отцом. Для мавзолея это было идеальное место. На востоке, западе и юге с участком соседствовали дворцы знати. С северной стороны текла Ямуна. Дальше на северо-запад простиралась Агра и возвышался Красный форт.

Я одна отправилась к месту сооружения мавзолея, идя той же дорогой, которой некогда ходила с мамой. Выйдя за стены Красного форта, я зашагала по лабиринту оживленных улиц, вдоль которых по обеим сторонам вплотную стояли одноэтажные домики. Одни только постройки на этих улицах и сохраняли неподвижность, все остальное, что попадалось на глаза, двигалось. Помимо привычных зрелищ, я увидела трех китайских торговцев, горячо споривших с владельцем лавки, где продавали шелк. И хотя владелец лавки, смуглый мужчина из местных, был значительно выше китайцев и говорил так быстро и громко, что те попросту не могли его понять, его враждебность, казалось, придавала смелости чужестранцам. В желтых туниках и шляпах, походивших на перевернутые кубки, они показывали на рулоны ткани, что-то лопоча на местном наречии.

Повернув налево, я пошла по более широкой улице, по пути обойдя стонущего верблюда, пытавшегося взобраться на верблюдицу. Какой-то мужчина силился вставить его набухший половой орган в несчастную самку, которую держали еще несколько человек. Верблюды зачастую не желают спариваться, и подобное зрелище не было редкостью. И все же оно напомнило мне о муже, и я невольно прониклась состраданием к верблюдице.

Чем дальше я удалялась от Красного форта, тем реже видела сцены суматохи. Улица, по которой я шла, тянулась параллельно Ямуне. Я миновала огромное рисовое поле, на котором трудились волы и крестьяне, потом – несколько величественных дворцов на берегу реки. Я прошла по мосту из песчаника, под которым бурлил поток, и оказалась на западном краю участка земли, который отец купил для постройки мавзолея.

Поначалу Устад-Иса меня не видел. Расхаживая по будущему месту застройки, он делал записи на больших листах бумаги, что были у него в руках. Как и прежде, на нем было небогатое одеяние. Его серый тюрбан пропитался потом; двигался зодчий торопливо. Но я заметила, что каждый его шаг по длине равен предыдущим. Так, делая неестественно длинные шаги, он прошел от северного края участка до его южной границы, потом с востока на запад и, наконец, обошел его по периметру. Процесс этот занимал много времени, и я отдыхала, пряча лицо от жаркого солнца.

Когда молодой зодчий все же заметил меня, он направился к тому месту, где я сидела на маленьком одеяле. Ему недоставало грациозности моих братьев, он сутулился и был лишен напыщенности воинов, но в его походке прослеживались достоинство и целеустремленность. И он был силен. Я видела, как под тканью его туники бугрятся мускулы. Железные мускулы силача, привыкшего поднимать камни и обрабатывать мрамор.

– Доброе утро, моя госпожа.

– Доброе утро, Устад-Иса.

Я сразу вспомнила о маме, ведь именно строительство мавзолея в ее честь послужило причиной этой встречи. Но сегодня, в отличие от предыдущих дней, я не стала о ней скорбеть. Мама наверняка посоветовала бы мне не предаваться скорби, однако я, будучи слабой женщиной, не могла исполнить ее волю, хотя, надо признать, с тех пор, как я покинула дом Кхондамира, мне удавалось думать не только о своей утрате.

Я кивнула зодчему и поднялась. Из-за того, что солнце светило ему в спину, на его худом лице обозначились тени, отчего он больше обычного походил на ястреба.

– Для тебя я просто Иса, моя госпожа. – Улыбка у него была неровная, будто один край его рта перевешивал другой.

– В таком случае я для тебя – Джаханара.

– Сегодня ты особенно восхитительна, Джаханара.

Я умышленно оставила почти все свои драгоценности в комнате и надела простой халат и покрывало, так как чувствовала, что Иса не особо жалует украшения, пусть сам он и строил настоящие сокровища. И все же я не знала, как реагировать на его комплимент.

– Позволь спросить, чем ты сейчас занимался?

Иса показал мне свои записи:

– Проверял, соответствуют ли размеры участка тем цифрам, что указаны в договоре.

– Ну и как, соответствуют?

– Почти. – Он свернул листы и положил их в корзину, где лежали другие рулоны.

– Ты уже начал делать чертежи? Можно на них взглянуть?

Зодчий хмыкнул, и я с удивлением отметила, что он, оказывается, поразительно веселый человек.

– Твой отец предупреждал, что ты ужасно нетерпелива.

– Нетерпелива?

– Он сказал, что ты как юная ласточка, которой не терпится взлететь, – всегда слишком быстро выскакиваешь из гнезда.

– В самом деле? Что еще он сказал?

На губах Исы опять появилась кривая улыбка. Зато зубы у него были длинные и ровные.

– Только то, что он любит тебя и я должен радоваться тому, что ты будешь мне помогать.

– По-твоему, я похожа на такую... ласточку?

– Я думаю, моя госпожа, ты из тех женщин, с которыми мало кто из мужчин способен совладать.

Это было дерзкое замечание, но уголки моих губ невольно поднялись. Обычно при мужчинах я стараюсь сохранять серьезность, так как улыбка – признак не мудрости, а легкомыслия. А мне требовалось, чтоб окружающие воспринимали меня как умную женщину. Однако сегодня я была не прочь расслабиться. На душе у меня потеплело.

– Давай пройдемся, – сказал Иса, жестом предлагая мне идти вперед. – Чтобы спроектировать нечто дивное, я должен запомнить каждый бугорок на этой земле.

И мы пошли. Мое внимание привлекла группа мужчин, строящих лодку. Судно было почти готово, и рабочие промазывали швы смолой. Худой морщинистый мужчина вырезал на носу голову тигра.

– Талантливый мастер, – заметил Иса. – Нужно будет его нанять.

– Как ты соберешь их всех?

– Мастеров? Когда придет время, пошлю гонцов. Надеюсь пригласить каллиграфов из Персии, каменщиков из Египта и даже ремесленников из Европы.

В Агре жили около пятидесяти европейцев. Иногда отец говорил с ними о торговых делах, но мне трудно было представить, чтобы они принимали участие в строительстве мавзолея мамы.

– Ты хочешь, чтоб европейцы здесь тоже работали?

– Нам нужны лучшие из лучших, Джаханара. Мне не важно, откуда они родом.

Я потупила взор, смутившись того, что открыто выразила свое удивление. Мама была бы недовольна.

– Расскажи, – попросила я, – каким ты видишь мавзолей?

– Мавзолей будет стоять у реки... с южной стороны от него разобьем сады.

– А само здание?

– Вообрази... представь слезу Аллаха, – с жаром начал объяснять Иса. Его страстный тон испугал меня, потому что тихие голоса обычно говорят о нерешительности, а не о пылкости натуры, которую он сейчас демонстрировал. – Эта слеза станет куполом. А купол будет опираться на квадратное сооружение с огромными арками. Четыре минарета, помещенные по углам усыпальницы, будут подниматься на такую же высоту, что и купол. И все – двор, усыпальница, купол – будет из белого мрамора.

Я попыталась представить описанную им картину, но у меня не хватало воображения.

– У тебя есть набросок? – осведомилась я.

– Пока только в голове, – ответил Иса.

Я заметила, что он забыл корзину с документами. Показав назад, я спросила:

– Думаешь, твоя голова самое лучшее для этого место?

Иса округлил глаза, увидев, что его бесценные документы остались без присмотра:

– С людьми творческих профессий проблема в том, Джаханара, что мы зачастую забываем о самых обыденных вещах. Мы витаем так высоко в облаках, что не видим под собой землю.

– Тогда я буду указывать тебе, куда ставить ноги.

Иса улыбнулся моим словам, что, как ни странно, доставило мне удовольствие. Со дня смерти мамы я вообще ничему не радовалась. Мы вернулись за корзиной с бумагами. Я свернула свое одеяло:

– Иса, можно узнать, сколько тебе лет?

– Двадцать две осени. А тебе?

– Я прожила на шесть меньше, хотя скоро будет меньше на пять. – Я поймала его взгляд, но не отвела глаз, на что хватило бы смелости у очень немногих женщин. Глаза у Исы были даже темнее, чем у остальных представителей нашего народа, и я почувствовала, что тону в их глубине. – Почему, – проговорила я, заставляя свои губы шевелиться, – ты стал зодчим?

– Я родился в Персии, – отвечал он, и я подумала: «Теперь понятно, почему у него такая необычная внешность». – Мой отец проектировал разные сооружения. В основном колодцы, а один раз даже акведук. Когда мама умерла, а его самого свалила болезнь, он отдал те немногие деньги, что у него были, приезжему архитектору, чтобы тот взял меня в обучение.

– А что стало с твоим отцом?

– Он боролся с болезнью, боролся как слон, но протянул недолго. И я стал жить под одной крышей с моим учителем. Он был хороший, добрый человек. Когда заказ был выполнен, мы вернулись к нему домой, в Дели.

Я подумала про боль своей утраты, и мне непроизвольно захотелось утешить Ису. Но поскольку его я еще слишком мало знала, мой порыв был бы неуместен. Поэтому я спросила:

– Сколько тебе было лет?

– Семь.

– И в Персию ты больше не возвращался?

– А мне некуда было возвращаться. В любом случае, из-за войны это невозможно: меня наверняка там обезглавят как изменника. Нет, моя родина – Хиндустан. На север меня не тянет.

Он опять улыбнулся, чем немало удивил меня, ведь его рассказ был столь печальный. Казалось бы, за свою жизнь горя Иса изведал больше, чем счастья, но вел он себя как счастливый человек. Почему, недоумевала я, он так непринужденно делится со мной своими мыслями? Он всегда так прямодушен? Ему незнакомо чувство смущения? Очарованная его голосом, я спросила:

– Тебе нравится твоя работа?

– Мне повезло, Джаханара. Я воистину счастлив. Ибо я могу показать своим родителям, как я распорядился тем даром, которым они наградили меня. – Он отвел взгляд от моего лица и огляделся. – Когда я строю, мне кажется, они рядом со мной.

Мне бы тоже хотелось ощущать такую же тесную связь с мамой, но я ему не завидовала, так как чувствовалось, что он искренне любит свое дело.

– Мне не терпится... посмотреть, как ты строишь, – сказала я, стараясь подавить переполнявшие меня чувства. – Что ж, я пойду. Не буду тебе мешать.

– Твое общество мне очень приятно. Ты придешь сюда вечером? Будет полнолуние. Я хочу кое-что тебе показать.

– Тогда, пожалуй, приду, – пообещала я, скрывая улыбку при виде испуга, отразившегося на его лице. Я попрощалась с Исой и пошла назад в Красный форт. Молодой зодчий не выходил у меня из головы. Я видела его лицо, вспоминала его слова. Если бы мой муж был таким же мягким человеком! Почему мне достался именно Кхондамир, если на земле есть такие мужчины, как Иса? Может, я и ошибалась, но мне было трудно представить, чтобы молодой зодчий когда-либо поднял на меня руку.

Я давно не виделась с Ладли и потому по возвращении в крепость я прямиком направилась на императорскую кухню. Ладли чистила свеклу, руки у нее были красные, а сама она с головы до ног была забрызгана свекольным соком. Старшая повариха, как всегда, сердито глянула на меня, недовольная тем, что я увожу у нее помощницу. Когда мы вышли на улицу, на яркий свет, Ладли прищурилась, прикрывая глаза от солнца. Я услышала, как в близлежащем дворе солдаты упражняются в военном искусстве, и зашагала в том направлении.

Мы преодолели несколько лестничных колодцев и неожиданно оказались на крепостном валу, высоко над солдатами. Во дворе находились несколько десятков воинов крепкого телосложения в блестящих на солнце шлемах и кожаных латах. К своему удивлению, я увидела, что солдатами командует Аурангзеб. Почти все солдаты были старше него, но они ловили каждое его слово. В руках он держал мушкет, быстро показывая солдатам, как заряжать и разряжать оружие. Аурангзеб выстрелил. Раздался громкий хлопок, и помещавшийся на камне арбуз разлетелся вдребезги. Раздались одобрительные возгласы и рукоплескания: воины по достоинству оценили меткость своего командира. Аурангзеб передал свое ружье солдату великанского роста. Интересно, подумала я, пролил ли Аурангзеб хотя бы слезинку по маме?

– Что это за верзила? – спросила я подругу; Ладли знала все сплетни, которые распространялись в Красном форте.

– По слухам, кровожадный недоумок. – Ладли сплюнула, выражая свое отвращение. – Зовут Балкхи.

– Что о нем говорят?

– Что твой брат освободил его из тюрьмы и назначил своим телохранителем.

– За что его заключили в тюрьму?

– За изнасилование. Вернувшись с поля боя, он изнасиловал и искалечил одну служанку. Она была индианка, и потому твой брат, пусть бы Шива сварил его в моче, простил этого негодяя.

Я содрогнулась:

– А что люди говорят по поводу того, что отец закрыл на это глаза?

Моя подруга огляделась, проверяя, не подслушивают ли нас. У развевающегося красного знамени стоял страж, но он находился на удалении тридцати шагов, а то и больше.

– Что горе ослепило его, – наконец ответила Ладли.

Внизу раздалась серия выстрелов, и еще несколько арбузов разлетелись на мелкие кусочки. Один солдат промахнулся. Аурангзеб его ударил. Солдат даже не шелохнулся. Мой брат сунул ему в руки другое ружье. Из дула вырвался огонь, и арбуз взорвался.

– Почему они не стреляют по деревянным мишеням? – сердито спросила я. – Только добро переводят, лишая пищи тех, кто голодает.

– А чего еще ждать от мужчин? Разве они способны думать? Тем более твой брат. – Ладли стала теребить серебряное колечко в носу – ее единственное украшение. – Иногда, Джаханара, я вижу, как он смотрит на меня. И взгляд у него... недобрый.

Я пожалела, что моя подруга столь привлекательна. Аурангзеб, я знала, раньше подкупал отцов девушек – девушек, которых он насиловал.

– Тогда будь осторожна, Ладли, – посоветовала я. – Аурангзеб всегда получает то, что хочет.

– Что мне делать?

– Никогда не выказывай перед ним страха. Если он увидит, что ты боишься его, голову потеряет от радости, поняв, что имеет над тобой власть.

– Что еще?

Я представила себя на месте Аурангзеба. Мама всегда советовала, чтобы я старалась представить себя на месте другого человека, и я хорошо освоила это искусство. Каждый думает, что он сам себе на уме, но это далеко не так.

– Будь с ним учтива, старайся изо всех сил, – ответила я, постукивая ногой. Жаль, что нельзя спросить совета у мамы, с горьким сожалением подумала я. Если б она сидела рядом. – Льсти ему, как другие девушки. Он от них быстро устает, и ты тоже скоро ему надоешь... – Я умолкла, потому что мне в голову пришла одна идея.

– Что? – Ладли с нетерпением взяла меня за руку.

Вправе ли я просить подругу пойти на риск, сделать нечто такое, что поможет не ей, а мне?

– Даже не знаю, стоит...

– Говори же, Джаханара. А то я сейчас поседею.

– Пожалуй, – медленно сказала я, – при желании ты даже могла бы завоевать его доверие.

– Его доверие? С какой целью?

– Ты знаешь очень много секретов. В один прекрасный день в твои руки попадут сведения, которые будут ему полезны. Поделись ими с ним. Пусть он убьет врага или предотвратит преступление. Это поднимет его престиж при дворе, а ты станешь его доверенным лицом.

– Я скорее соглашусь обрабатывать язвы прокаженных.

– Я тоже, – прошептала я, – при обычных обстоятельствах. – Я смотрела, как мой брат командует своими людьми. – Только прежде чем сообщить ему что-нибудь, сначала приди ко мне. Мы вместе решим, следует ли ему это знать. А пока веди себя так, будто ты его не боишься. Совсем не боишься. Льсти ему, старайся привлечь его внимание. Но когда увидишь, что разговор с ним неизбежен, съешь зубчик чеснока и дыхни ему в лицо.

Ладли удивленно на меня посмотрела:

– Я и не знала, Джаханара, что ты столь... сведуща в подобных делах.

– У меня муж есть, или ты забыла?

– И что это за глупец?

Гремели мушкеты, нас окутывал запах пороха, а я подбирала слова:

– Мужлан, которого обхитрит и младенец, а в постели он сущий козел.

Ладли рассмеялась:

– Ты совершенствуешься с каждым разом. Что, и впрямь козел?

– Когда ему так хочется.

– Тогда попросим Шиву, чтоб он из милости к тебе наказал твоего мужа. Пусть его член отсохнет и отвалится и станет игрушкой для моих собак.

– Ладли! – воскликнула я. – Ну и язык у тебя! Мне с тобой никогда не сравниться. – Ладли, моя лучшая подруга, всегда поднимала мне настроение. – Сегодня я познакомилась с одним человеком, – тихо произнесла я. – Он зодчий, будет строить мавзолей.

– И что с того? А я увидела таракана. Какая разница?

– Он обладает всеми теми качествами, коих нет у моего мужа.

– Мужчины – лжецы. Сначала очаруют тебя, а потом, когда переспят с тобой, от них ни подарков не дождешься, ни обходительности, ни комплиментов.

Я взяла подругу за руку:

– Нужно найти тебе хорошего мужа, Ладли.

– Зачем? Думаешь, мне до того все опостылело, что я готова всю жизнь ухаживать за каким-нибудь мерзавцем?

Несмотря на слова Ладли, я чувствовала, что она, как и я, мечтает о настоящей любви. Только она свою тоску прятала за наигранным равнодушием. Хотя Ладли никогда бы в том не призналась.

Поскольку день клонился к вечеру и у меня еще было много дел, мы расстались, и я поспешила в Диван-и-Ам, где отец и Дара, стоя перед Павлиньим троном, вершили суд. Я остановилась в конце зала, стараясь не привлекать к себе внимания.

С интересом я наблюдала, как Дара разрешает споры знати. Мой брат успешно осваивал искусство ведения переговоров, и, слушая, как он улаживает разногласия, я испытывала гордость. Я не знала более справедливого человека, чем Дара. Он был даже более справедлив, чем отец. Дара искренне верил в то, что мусульмане и индусы равны и что именно это равенство является залогом процветания империи. Отец поддерживал законы, направленные против дискриминации, но я подозревала, что порой он проявлял великодушие вопреки собственным чувствам. А Дара считал, что все люди должны жить в обществе на равных основаниях, независимо от их вероисповедания. В доказательство приверженности данному убеждению он начал переводить с санскрита на персидский язык основные мистические тексты индуизма – «Упанишады»[19]. Никто еще не брался за эту трудную работу, которую Дара выполнял со всей серьезностью, полный решимости познакомить мусульман со знаменитыми писаниями.

В тот вечер мы ужинали вместе. Только отец, Дара и я. Как и Дара, отец часто находил успокоение в книгах, посему я распорядилась, чтобы нам принесли еду в огромное помещение императорской библиотеки, где мы иногда ужинали в последние годы. Слуги принесли жаренного на сливочном масле цыпленка с рисом, изюмом, кардамоном, гвоздикой и миндалем. Наши чаши были наполнены рисовым вином.

Библиотека представляла собой громадный зал длиной в половину полета стрелы. Почти всюду пол покрывали черные ковры, на которых пряжей цвета слоновой кости были вытканы цитаты из известных писаний – Корана, биографий наших императоров и великих индийских эпосов. На полках из древесины красных пород помещались многочисленные копии этих произведений. В наиболее знаменитых фолиантах содержались сотни иллюстраций. Всего здесь размещалось более сорока тысяч книг. Пожар стал бы настоящим бедствием для этой бесценной комнаты, поэтому возле книжных полок через каждые пять-шесть шагов стояли слуги, а возле каждого слуги было ведро. В нескольких мраморных бассейнах хранился постоянный запас воды. В середине каждого водоема на возвышении пылал факел. Другого освещения в комнате не было.

В императорской библиотеке отец всегда успокаивался, и сегодняшний вечер не стал исключением. Несмотря на то что каждый из нас мучительно сознавал отсутствие мамы, мы беседовали о лучших временах, вспоминали о том, как жили с ней. Наслаждались вином. Улыбались. Это был приятный вечер, закончившийся, когда отец кивнул Даре и поцеловал меня. Я тогда поняла, яснее, чем когда-либо, что мы – его любимые дети и что только мы согреваем его сердце.

Сумерки уже сгустились, когда я верхом на коне вернулась к месту строительства мавзолея. Ночь была безоблачная. Полная луна омывала землю призрачным сиянием. Одни утверждали, что видят на ее диске лица, другие – что различают карты, горы и прочее. Мне казалось, что луна – это дыра в черном полотне ночи, из которой струится свет, некая могучая сила, недоступная моему пониманию.

Добравшись до окраины купленного отцом участка, я привязала свою лошадь к кипарису. Иса уже был на поле. Стоял перед треножной подставкой, на которой был закреплен на подрамнике большой холст, окрашенный в черный цвет. Иса стоял ко мне спиной и не замечал моего приближения. В руке он сжимал кусочек белого мела, который, казалось, плясал на холсте. Я думала, Иса поручит художникам воплотить на полотне его задумки, но от того, что открылось моему взору, у меня захватило дух. Его рука двигалась, как танцор. Скользила, взмывала ввысь, описывала круги, вдыхая жизнь в нечто удивительное, в то, что он называл «слезой Аллаха». Я видела, что его мавзолей – жемчужина, более прекрасная, чем мама. Арки, башни, фасад были из другого мира.

Иса перестал рисовать и кулаком разрубил воздух. Потом вдруг закричал – издал исступленный крик ликования, от которого я содрогнулась. Такого экстатического крика я никогда прежде не слышала и вряд ли когда-либо еще услышу. Этот его крик отразился от стен дворцов, разнесся над рекой и стих где-то вдали.

– Благодарю Тебя, Аллах, – произнес Иса. – Благодарю за этот дар. – Он поднял глаза к небу. – Тебе понравится, мама. Отец, прошу тебя... прошу, помоги мне его воздвигнуть.

Я не смела приблизиться. Уже хотела уйти, но Иса, должно быть, почувствовал, что я рядом. Он огляделся, его взгляд упал на меня. Я поежилась, ожидая, что Иса рассердится. Но он не рассердился. Напротив, просто положил мел и улыбнулся мне:

– Что ты думаешь, Ласточка, о том, что мы создадим?

– Об этом лучше спросить поэта, – ответила я, с трудом выговаривая слова.

– Но я тебя спрашиваю.

Взгляд у него был до того пронизывающий, что я едва не отвернулась. Собравшись с силами, я спросила:

– И ты можешь построить такой мавзолей? Я никогда, никогда не видела...

– Его можно построить, – тихо перебил он меня. – Только к тому времени, когда строительство будет завершено, я, пожалуй, буду стариком.

– Зато ты умрешь с радостью на сердце.

Мне показалось, сейчас он обнимет меня, но на лице его ничего не отражалось, кроме восторга.

– Ты понимаешь меня, Джаханара. Мы едва знакомы, а ты будто читаешь мои мысли. – Он шагнул ко мне. – Ты мне поможешь?

– Конечно.

– Это хорошо, мне понадобится твоя помощь. Многие будут критиковать мой проект, мои методы, затраты. У меня ничего не получится без помощи друга, которому я могу доверять.

– Я стану для тебя таким другом.

Иса поклонился мне, выражая свое почтение и благодарность.

– Видишь луну, Джаханара? Представь, как она будет озарять усыпальницу твоей матери. При полной луне здесь никогда не будет ночи. Здесь темнота ночи будет растворяться в ярком свете дня. Здесь будет рай.

И он заплакал. Из всех мужчин плачущим я видела только отца. Но Иса не стыдился своих слез и не пытался их скрыть. Не скажу, что это было не по-мужски. Напротив, он казался невероятно мужественным, потому что так выражать переполнявшие тебя чувства, как это делал он, способен только очень мужественный человек.

Я вспомнила маму, подумала об отце, о том, что мы намерены построить. И вдруг крикнула в ночь – громко, во всю силу легких. И пусть мой крик был всего лишь молодым деревцем по сравнению с его могучим дубом, выплеск эмоций придал мне смелости, и я больше не чувствовала себя одинокой.

ГЛАВА 7

Боль и тоска

Несколько следующих лет по воле Аллаха были мирными и спокойными. Младенцы учились ползать, старики отправлялись в рай. Плоды созревали, и их убирали, потом вновь ждали нового урожая. Конечно, случались и войны, но войны были неотъемлемой частью нашей жизни. По крайней мере, мы не страдали от голода, чумы и землетрясений. Наши дома редко полыхали огнем, наши молитвы, как правило, не оставались без ответа.

Как только Иса определил размеры мавзолея, начались работы по закладке фундамента. В то первое лето на строительстве трудились тысячи людей; они рыли огромный котлован, глубина которого достигала уровня русла протекавшей рядом реки. На глинистую почву были уложены массивные глыбы песчаника и гранита. Щели между ними забили известняком. Чтобы упрочить основание, на эти каменные глыбы на уровне земли уложили еще один укрепляющий пласт из кирпича. Иса также спроектировал колодцы, уходящие сквозь фундамент далеко в глубь земли. Эти колодцы, заполненные гранитом, служили сваями, на которых держался фундамент.

Баржи привозили в Агру камень из каменоломен, расположенных по всей Европе. Потом слоны тащили эти глыбы на строительную площадку. У стариков мы узнали, какого уровня достигала вода при самом сильном наводнении, и подняли фундамент на целых два шага выше этой отметки. Из осколков тех глыб, которые падали и разбивались, мы выстроили ограждение по берегу реки, укрепили его гранитом и песчаником, так как Иса опасался, что вода размоет почву.

Поле вокруг котлована превратилось в болото из глины. На строительстве работали люди разных рас, разного телосложения, самого разного возраста. После дождя они ходили по колено в грязи. Глиной часто замазывали кровоточащие раны. С западной стороны строительной площадки раскинулся базар, где торговали самыми разнообразными продуктами и напитками, а также инструментами, одеждой, лекарствами, кустарными поделками и животными.

В те дни – и в последующие годы – Иса без устали работал с утра до ночи. Пока другие отдыхали на слонах или у реки, он создавал макеты и руководил каменщиками. Я почти всегда была рядом с ним, и очень скоро мы стали друзьями, потом наперсниками, потом у нас завязались более близкие отношения.

Не знаю, почему нас с самого начала влекло друг к другу. Возможно, нам обоим попросту не хватало дружеского общения. Ведь мы оба потеряли тех, кого любили. И хотя Иса принял свою судьбу, я чувствовала, что его желание создавать прекрасное произрастает из давно живущей в нем потребности залечить свои раны. Строя прекрасные сооружения, он постоянно напоминал себе о своей любви к собственным родителям. Он верил, что они видят его творения – дворцы и мечети и улыбаются. Эта убежденность была источником его счастья.

А вот мне самой, увы, было трудно смириться со смертью мамы. Временами мне казалось, что, уйдя из жизни, она обошлась со мной несправедливо. Но в присутствии Исы моя обида угасала, потому что от него исходило тепло. Он понимал меня без слов, и рядом с ним я чувствовала себя непринужденно. Иса сильно отличался от всех, с кем я когда-либо была знакома, и все же он был романтик, как отец, и энергичен, как мама. Не знаю, что он видел во мне, но что-то он определенно видел.

Порой, после заката, когда рабочие и торговцы расходились по домам, мы сидели на невообразимо огромном фундаменте, и я видела, как Иса на меня смотрит. Его взгляд выражал то, в чем он никогда не признавался – что он любит меня и что, если б я не была замужем, он попросил бы моей руки.

В такие вечера мы думали об одном и том же. Каждый из нас старался сохранить в памяти лицо другого, но мы никогда не прикасались друг к другу. Мы шепотом делились своими секретами, но никогда не открывали своих истинных желаний. Иса уважал мой брак, и, сколь бы я ни презирала своего мужа, я знала, что, изменив ему, предам отца. Ведь император утратил бы свой престиж, если бы стало известно, что его дочь неверна супругу.

Поэтому я противилась порыву поцеловать Ису, но не в мечтах. В мечтах, по крайней мере, я могла дать волю своему воображению. И я фантазировала. Я целовала его, обнимала, ласкала все ночи напролет. Мы любили друг друга. У нас рождались дети.

Примерно раз в три дня я проводила ночь в доме Кхондамира. Мой муж отчаянно пытался зачать сына, но его семя не давало всходов. Разумеется, он винил меня, и я перебывала у всех врачей в городе и перепробовала все травы, какие только известны Аллаху. Часто Кхондамир проклинал мое бесплодное чрево, но я знала, что я плодородна, как Ямуна. Ведь моя мама родила много детей. А я ее дочь.

К моей великой радости, отец немного оправился от горя и вновь стал управлять империей, как прежде, хотя теперь он все больше опирался на моих братьев. Дара вел дела с вельможами, Аурангзеб делал стремительную карьеру в армии. Шаха и Мурада послали в дальние районы империи укреплять отношения с нашими соседями. Мои братья, широкие в плечах, тонкие в талии, теперь были мужчинами. Все были женаты, и у каждого был хотя бы один ребенок. Их детей я обожала.

Не считая моих сестер-двойняшек, которых теперь воспитывала в Дели сестра мамы, из старших детей только у меня одной не было своего ребенка. Чтобы компенсировать этот недостаток, я окружила себя теми, кто был мне ближе всех. Например, я попросила отца, чтобы он назначил Низама моим слугой. Моя просьба была удовлетворена, и Низам вскоре стал моей тенью. Он был немногословен, но я могла доверить ему даже свою жизнь. Он всегда оказывался там, где был мне особенно нужен.

Также я часто встречалась с Ладли. По моему настоянию она помогала мне при строительстве мавзолея. Благодаря своему зажигательному характеру она стала любимицей строителей мавзолея, и те с готовностью выполняли ее распоряжения. И чернорабочие, и мастера-каменщики стремились привлечь к себе внимание Ладли, так как все мужчины знали, что она не замужем, а ее красота с каждым месяцем становилась все ярче.

Иса возложил на меня множество обязанностей. Он объяснял, что должно быть сделано, и я следила, чтобы строители в точности следовали его указаниям. К тому же у него не было ни времени, ни желания улаживать конфликты, которые были неизбежны при осуществлении столь грандиозного проекта. К счастью, мама, по собственному опыту знавшая, что разрешение спора между рабочим карьера и владельцем слона – дело столь же непростое, как и примирение двух рассорившихся вельмож, научила меня искусству дипломатии. И хотя меня обожали меньше, чем Ладли, мужчины, казалось, относились ко мне с уважением и доверием. Им было известно, что на должность помощника Исы меня назначил отец и что каждый вечер я докладываю императору о наших успехах и неудачах.

Мой первый серьезный провал, если можно так выразиться, случился на третьем году строительства мавзолея. Помимо собственной воли я оказалась вовлечена в одно судебное разбирательство. Преступление совершил алчный торговец. Его уличили в том, что он взвешивает зерно покупателям на весах с утяжеленным грузом. В результате те, кого он обманул, потребовали для него наказания. Таким образом, сам торговец и все, кто знал про его умысел, в том числе его двенадцатилетний сын, были приговорены к смерти.

Казнь проходила в одном из самых больших дворов Красного форта, где собрались представители знати и простолюдины; они расположились по кругу. Посреди двора возвышались три боевых слона, украшенные церемониальными шелками. Специально обученные калечить и убивать, эти животные беспокойно переступали ногами, оказавшись окруженными шумной толпой. Перед гигантами на коленях стояли шесть преступников. Раздался барабанный бой, зрители подались вперед. Торговец стал молить о пощаде, напуганный мальчик громко заплакал.

Отец, Дара и я сидели в беседке на возвышении, откуда просматривался весь двор. На одном из слонов сидел Аурангзеб. Мой брат уже несколько лет участвовал в боевых действиях и имел вид закаленного воина. Он был в кожаных доспехах; на его подбородке выделялся шрам, оставшийся от раны, полученной в результате взрыва, от которого погибли многие из его солдат. Он гордился своим шрамом и не пытался скрыть его под бородой.

Аурангзеб взял в привычку есть сырой лук, и сейчас, сидя на своем любимом животном, он тоже грыз луковицу. Я по собственному опыту знала, что лук раздражает глаза тех, кто находится рядом с Аурангзебом. А мой брат любил доставлять неудобства и обязательно жевал это растение с резким запахом в присутствии тех, кто ему не нравился. А ему, за исключением нескольких человек, не нравилась вся империя. Как ни странно, на самого Аурангзеба лук не действовал.

Балкхи, телохранитель Аурангзеба, тоже сидел на слоне. Мы все уже знали о его зверствах, и даже те из нас, кто обладал властью, старались не попадаться ему на глаза. Это был самый настоящий головорез, а головорез, которому Аурангзеб предоставил полную свободу действий, был воистину опасен.

Отец ненавидел подобные зрелища, но понимал, что без них не обойтись. Он велел привести наказание в исполнение. Такие казни не были редкостью, так как считалось, что тот ужас, который испытывают преступники, служит хорошим уроком для любого, кто замышляет серьезное преступление. Толпа знала, что должно произойти. Некоторые проклинали торговца и его людей, другие бросали в них гнилыми овощами.

По просьбе отца я тоже присутствовала при казни. Испытывая отвращение к тому, что сейчас произойдет, я внимательно наблюдала за Аурангзебом. Он сидел на шее слона, держа в руке шест с острым крюком на конце. Этим крюком, которым можно было проткнуть толстую кожу животного до крови, он дергал слона за уши. Аурангзеб яростно дернул слона за левое ухо. Тот взревел и дернул головой влево. Торговец, стоявший на коленях перед слоном, завопил. В паху у него расплывалось темное пятно. Слон бивнем сбил его с ног, потом своим мощным хоботом поднял вверх. Колотя о хобот руками, торговец кричал, моля о пощаде. Его голос сорвался на визг, когда Аурангзеб крюком зацепил ухо слона и рванул шест на себя. Слон взревел и, поднявшись на задние ноги, подбросил торговца в воздух. Тот всем телом ударился о землю при падении; одна его рука переломилась, словно ветка, на которую наступили ногой.

Из раны на ухе слона текла кровь, и я поняла, что Аурангзеб продолжает злить животное. Слон бивнем поддел торговца за ноги и опять его подбросил. Бедняга упал и, волоча ногу, попытался отползти, но слон опять настиг его. Под улюлюканье толпы огромная нога опустилась на грудь торговца. Тот закричал в смертельном ужасе. Слон надавил на грудь бедняги, и она вдруг расплющилась.

Два других слона столь же жестоко расправились еще с двумя преступниками. В живых оставались еще трое. Два слона занялись двумя из них, а мальчик в это время, опустив голову, судорожно царапал виски. Аурангзеб поиздевался над ним, после чего направил на него своего слона. Вскочив на ноги, мальчик попытался скрыться в толпе, но его вытолкнули в центр двора. Он еще раз попробовал бежать, но его сбили с ног.

Мне было ужасно стыдно за своих соотечественников, печаль сдавила мое сердце. Эти образованные, ученые люди не должны были здесь находиться, не должны были кричать, требуя мучительной смерти для ребенка. Не в силах больше выносить это варварство, я повернулась к отцу. Его лицо дрожало от отвращения.

– Пощадите ребенка!

– Прости, дитя мое, уже слишком поздно, – проговорил отец.

– Слишком поздно? А что сказала бы мама? – крикнула я.

Мой вопрос потряс его до глубины души. Он на мгновение замер, будто пробуждаясь ото сна. Потом встал со своей подушки и объявил во всеуслышание:

– Ребенка помиловать!

Аурангзеб, ослепленный жаждой крови, с трудом остановил своего слона, затем, сидя на его шее, повернулся всем туловищем и посмотрел на меня. Я поняла, что он слышал мой возмущенный выкрик. Я боялась гнева Аурангзеба, но мне было до того противно быть его сестрой, что впервые в жизни я плюнула – изобразила некое подобие плевка, направленного в его сторону. Мужчине такое сошло бы с рук. Но я была женщина, и в тот день многие вельможи стали свидетелями моего поступка. Теперь они знали, какого я мнения об Аурангзебе. Одни стали насмехаться надо мной, другие – плеваться, демонстрируя свою поддержку.

Аурангзеб расправил плечи; он был в бешенстве.

– Преступник виновен...

– Он ни в чем не виновен! – резко перебил его отец.

– Ни в чем?

– Во имя Аллаха, довольно! – крикнул отец. – Он всего лишь ребенок!

Последний раз отец так кричал много лет назад, и еще не было случая, чтобы он прилюдно повышал голос на кого-либо из своих сыновей. Мгновение Аурангзеб оставался неподвижным, словно все еще раздумывал, не убить ли мальчика. Потом, едва заметно кивнув, сказал:

– Будь по твоему, мой повелитель.

Отец жестом дал понять, что казнь окончена, и молча покинул беседку. Слонов повели прочь, толпа начала расходиться. Потрясенная случившимся, я прислонилась к столбу беседки. Дара приблизился ко мне сзади и положил руку мне на плечо. Он ничего не говорил, но стоял рядом.

– Нельзя было так, – пробормотала я.

– Ты поступила правильно, сестренка.

Испытывая подавленность, я понурилась:

– Почему Аурангзеб хотел убить ребенка? Разве мы его мало любили? Разве мы...

– Мы ни в чем его не обделяли.

Я не могла с ним согласиться, ибо жестокость, которую проявлял мой брат, произрастала от недовольства. Но я не знала, как выкорчевать этот корень зла. Мы стояли не шевелясь. Рабы приводили двор в порядок – выносили обезображенные мертвые тела, мыли окровавленные плиты, жгли сандаловые благовония, чтобы заглушить тяжелый запах навоза и мочи.

Я хотела уйти, но тут во двор вошел Балкхи. Гигант с кустистыми бровями, сросшимися на переносице, прямиком направился к нам. К его поясу был пристегнут меч, длиннее которого я еще не видела; подол его рубахи был забрызган свежей кровью. Дара был не маленького роста, но Балкхи возвышался над ним.

Однако телохранитель Аурангзеба смотрел не на Дару, а на меня.

– Я говорю от имени твоего брата, – прорычал он. Я почти не видела, как двигаются его губы, так как рот его утопал в густой бороде. – Мой господин кастрировал преступника. – Балкхи наверняка ухмылялся, но я этого не заметила, так как от его слов у меня закружилась голова. – Если он выживет, можешь оставить его себе в качестве раба.

– Мальчика? – с трудом проговорила я. У меня задрожали колени, в ушах раздался звон. Я покачнулась и, вероятно, упала бы, если бы Дара вовремя меня не поддержал.

Балкхи расхохотался, видя мою слабость:

– Зря, зря ты плюнула в него. Он...

– Попридержи язык, – сказал Дара, но тон его не был повелительным.

Балкхи тронул рукоятку своего меча:

– Слабак на троне не будет жить вечно. И когда он умрет, вы оба познакомитесь с моим оскопляющим клинком. Я буду резать вас медленно. – Он плюнул мне под ноги и пошел прочь.

Будь мой брат воином, он, возможно, убил бы Балкхи. Будь я мужчиной, я бы непременно попыталась расправиться с ним, ведь я понимала, что мне угрожает смертельная опасность. Сегодня я унизила Аурангзеба, и он не успокоится, пока не отомстит мне. Увы, Дара не двинулся с места. А я не была мужчиной.

– Ты должен убить это животное, – наконец сказала я, когда Балкхи исчез и у меня перестали трястись колени. – Отрави его или заплати кому-нибудь из солдат, чтобы тот убил его в бою. Мне все равно, как ты это сделаешь, главное – сделай.

– Нельзя одновременно быть убийцей и жить в добродетели, Джаханара. Я не такой. И не буду жить в таком мире. – Дара поморщился, потер лоб. – Ты хочешь новых убийств после того, что мы видели сегодня? Новых смертей?

– Это он убивал людей! И будет убивать!

– Я приму во внимание его угрозы, но делать ничего не стану.

– Значит, ты глупец. – Я вздохнула, жалея, что родилась не Дарой, а он не родился мной. Потому что он был слишком слаб, чтобы противостоять Аурангзебу. – Когда отец уйдет в мир иной, – сказала я после короткой паузы, – через два года или через двадцать лет, Аурангзеб нас убьет. Умрем мы, умрут наши дети, и уже никто не помешает ему занять трон.

– Он – наш брат.

– Ну и что?! – вскричала я. – Да, в нем течет наша кровь, но сердце у него не такое, как у нас. Ты видел его на слоне? Он убивал с наслаждением! А бедного мальчика оскопил просто ради забавы!

– Я не...

– Он бросил вызов отцу! И все же ты считаешь, что, раз он твой брат, он уступит тебе трон? Ты в своем уме?

– Я не могу против него вести войну. Это противоречит моим принципам!

– Пророк Мухаммед, основатель ислама, воевал со своими врагами!

– Так ведь его подвергали гонениям! А меня никто не притесняет!

– Все еще впереди! Аурангзеб в тысячу раз опаснее любого из шакалов, с которыми боролся Мухаммед!

Лицо Дары, всегда дарившее мне успокоение, раскраснелось от гнева.

– Я не Мухаммед, Джаханара! Если хочешь бороться с Аурангзебом, борись, но на меня не рассчитывай!

Я поспешила прочь от него. Я очень любила Дару, но он приводил меня в полное отчаяние: я слишком боялась, что его слабость нас погубит. Прикусив язык, чтобы сдержать слезы, я шла нетвердой походкой, заставляя себя рассуждать. Должен быть выход из этого проклятого тупика, думала я, ведь можно же как-то умиротворить Аурангзеба, заставить его отказаться от мести. Если мне это удастся, возможно, я буду в безопасности.

Так, размышляя, я торопливо шагала в покои придворного врача, чтобы справиться о состоянии мальчика. Увидев лицо старика, я поняла, что сын торговца скончался.

– Его принесли слишком поздно, – проговорил он, – а раны были слишком... слишком глубокие.

Всхлипывая, я покинула врача и побежала в ближайшую мечеть. Это была недавно построенная «Жемчужная мечеть» – Моти-Масджид, сооружение из белого мрамора. Фасад мечети был поделен на семь одинаковых арочных проходов, над которыми вздымались ввысь три огромных купола. Перед мечетью был устроен большой двор.

Я прошла в угол двора и, обратив лицо в сторону Мекки, стала молить Аллаха, чтобы он отправил мальчика в рай и даровал ему вечное блаженство. Я также просила Аллаха, чтобы он научил меня, как погасить жажду мести Аурангзеба. Я заставляла себя искать выход, неустанно обдумывала разные ситуации, так как понимала, что действовать нужно быстро. Аурангзеб сейчас был смертельно опасен, и он мог нанести удар в любой момент. Я намеревалась пойти к отцу, но потом решила, что, втянув его в этот конфликт, я подвергну трон еще большему риску. Ведь в истории известны случаи, когда сын устраивал заговор против отца.

День начал клониться к вечеру, а я все молилась. Наконец Аллах даровал мне ответ. Я стала благодарить его, пока на моих щеках не высохли слезы. Ответ Аллаха принесет мне боль и унижение, но избавит, как я надеялась, от худшей судьбы. Осуществление моего плана зависело от Ладли, поэтому я отправилась на императорскую кухню, где большую часть времени работала моя подруга. Я сделала вид, будто очень сердита на нее, и потребовала, чтобы она следовала за мной. Должно быть, я неплохо сыграла свою роль, так как начальники Ладли злорадно улыбались, когда она проходила мимо них.

Едва мы оказались в большой пустой кладовой, я обняла Ладли. Сказала, что люблю ее и что она всегда будет моей подругой. Я также шепотом поведала ей о случившемся и сообщила, что мне грозит опасность. Ладли, в отличие от Дары, спросила:

– Что будем делать?

– У меня есть план... – тихо ответила я. – План опасный. И его исполнение зависит от тебя.

– Я слушаю, Джаханара.

– Аурангзеб не успокоится, пока не отомстит мне. Сегодня я оскорбила его, и ему не терпится мне отплатить.

– Прямо как ребенок.

Сосредоточенная на своих мыслях, я оставила замечание подруги без внимания.

– Ладли, он считает тебя своим другом?

– Возможно... Да, пожалуй. Я готовлю сладости для его людей, вернее сказать, гадюк. Угождаю ему, хотя он своим срывающимся голосом говорит этим тварям, что я с ним сплю. Он лжет, а они приветствуют его выдумки бурным ликованием.

Мое отвращение к брату усилилось.

– Прекрасно. Мне нужно, чтобы ты меня предала.

– Предала?

– Сообщи ему, что на прошлой неделе я украла у мужа кольцо. – Ладли начала протестовать, но я стиснула ее руку. – Завтра шепни Аурангзебу, что я взяла золотое кольцо из сундука Кхондамира. Скажи, что я спрятала его под кирпичом в своей комнате.

– Это правда?

– Станет правдой. Аурангзеб сообщит про кражу мужу, и, когда Кхондамир обнаружит, что кольца нет, он меня изобьет. – Я помолчала, жалея, что другого пути нет. – Меня унизят в моем собственном доме.

– Но ведь он причинит тебе боль! Должен быть другой выход.

– Такая боль мне не страшна. Лучше кулаки мужа, чем капля яда от Аурангзеба или нож одного из его мясников. Если муж изобьет меня, это на время утолит жажду мести моего брата. – Я сжала пальцы Ладли. – Он предпочтет, чтоб я жила в позоре, чем не жила вовсе.

– Но не лучше ли дать псу менее грозное оружие?! Ты потеряешь престиж при дворе. Вельможи будут смеяться...

– Мой позор никогда не будет предан огласке. Я знаю своего брата. Пусть он пес, как ты выразилась, но он понимает: если отцу станет известно, что он предал меня, ему несдобровать. – Потому что, с грустью подумала я, он знает, что меня отец любит больше, чем его.

– Но боль...

– Пугает меня. И все же... – Я помолчала в нерешительности. Если бы сегодняшний день просто мне приснился. – И все же еще больше я боюсь того, что будет с нами.

– С нами? – с недоумением повторила Ладли.

– После этого, – прошептала я, – мы больше не сможем дружить на людях. Ведь если Аурангзеб узнает, что ты его обманываешь, тебе не жить. Для окружающих мы должны стать врагами. Только в душе мы сможем любить друг друга. – Мой голос задрожал, и я прикусила губу. – Для меня это такая мука, Ладли. Ты даже не представляешь. И в то же время спасение. Возможно, в будущем мне это поможет. Ведь после смерти отца Аурангзеб попытается занять трон. Это так же верно, как то, что муссоны приносят жизнь. Но этого нельзя допустить. Возможно, со временем ты завоюешь его доверие, которое мы используем в своих интересах. Мы сможем ввести его в заблуждение или как-то помочь Даре.

– Неужели за это нужно платить нашей дружбой? Это такая высокая цена...

Я не знала, что сказать. Живущая во мне девочка говорила «нет», женщина отвечала «да».

– Придет время, когда все, кто со мной дружит, окажутся в опасности, – наконец сказала я. – И когда это время настанет, я предпочла бы, чтобы ты была союзницей Аурангзеба, а не моей.

Ладли, всегда такая сильная, утерла слезу:

– Неужели между нами в самом деле все будет кончено?

– Не по-настоящему. – Стараясь не показать своего горя, я сжала руки подруги в своих ладонях. – Мы будем видеться тайком и, возможно, когда-нибудь снова будем встречаться открыто.

В кладовой наступила тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием. Ладли размышляла о нашем будущем. Она содрогнулась, и я закрыла глаза, ненавидя себя за то, что причиняю ей боль.

– Да простит меня Шива, я сделаю так, как ты просишь, – неохотно согласилась она.

Я обняла ее, ощущая на себе бремя прожитых лет. Их было не так уж и много, но тянулись они долго, потому что я несла на своих плечах тяжкий груз ответственности. Я устала быть сильной, так устала выполнять свой долг и плести интриги, что сейчас готова была поменяться своим положением с любой служанкой в Агре.

– Спасибо, Ладли, – произнесла я, усилием воли заставляя себя выбросить эти мысли из головы. – Знаю, это страшный шаг. Но поверь мне, когда отец умрет, ты не захочешь, чтобы тебя считали моей подругой.

Ладли пожала плечами, словно вдруг смирившись с будущим.

– Когда Аурангзеб в будущей жизни возродится слизняком, разрешаю тебе наступить на него, – сказала она и добавила: – Может, и я помогу тебе его раздавить.

– Если ты права насчет кармы, ему наверняка предстоит быть слизняком. – Касаясь упругого живота Ладли, я машинально поправила на ней сари. – Завтра найди Аурангзеба, скажи, что у тебя есть кое-какие сведения обо мне, и попроси заплатить тебе за эту информацию. Потребуй много денег, иначе он насторожится. Если он откажется заплатить или предложит половину того, что ты просишь, повернись и уйди. Если даст много, следуй нашему плану. А потом, спустя несколько месяцев, тайком приди ко мне, и мы поговорим.

– Скорее уж пошепчемся, – поправила меня Ладли и добавила: – Я люблю тебя, Джаханара.

– А я тебя, сестра. – Я опять обняла ее, скрывая свой страх. Кхондамир ненавидел меня, и кража станет для него хорошим поводом, чтобы избить меня до бесчувствия. Меня никогда не пороли, и я была в ужасе. – Будь осторожна, Ладли, – напутствовала я подругу. – Береги себя и будь сильной.

Мы обе заплакали. Ладли была как огонь, а я старалась быть твердой и холодной как сталь, но случалось, что и нас захлестывали чувства. Ладли была мне как сестра, и мысль о том, что я потеряю ее так скоро после смерти мамы, была для меня невыносима. Но я понимала, что терпеть эту пытку мне придется в одиночку.

Я оставила плачущую подругу в кладовой и вернулась домой. Нашла кольцо Кхондамира – такое же широкое и толстое, как он сам. Спрятала кольцо в свой тайник под кирпичом. Потом легла на служивший мне постелью застеленный одеялом ковер, пытаясь подготовить себя к тому, что меня ожидало. Чувства беспомощности и подавленности одолевали меня, лишая сна, и я пребывала в полудреме на грани между явью и сном.

На следующее утро я пыталась вести себя как обычно, но была вынуждена найти предлог и отказаться от завтрака. Вместо этого отправилась на прогулку вдали от реки. Я не хотела видеть мавзолей, ведь меня влекло именно туда. Мне хотелось поведать Исе о своих горестях, хотелось, чтобы он защитил меня, но я не могла попросить его о помощи. Это означало бы, что я из эгоистических соображений подвергну его опасности, как уже подвергла опасности Ладли.

Вторую половину дня я провела у мечети и к вечеру вернулась домой. Приближаясь к владениям Кхондамира, я увидела, что навстречу мне на красивом жеребце едет Аурангзеб. На нем были простые кожаные доспехи, к поясу был пристегнут кривой меч. Меня охватили противоречивые чувства, когда я заметила, как злорадно он ухмыляется. Вероятно, мой план сработал, и теперь мне предстояло пожинать плоды своей хитрости.

– Как дела? – поинтересовался он, произнося слова, как всегда, неестественно громким голосом.

– Прекрасно, Аурангзеб, – ответила я и в свою очередь спросила, пытаясь придать своему голосу заинтересованность: – А у тебя? Как поживают твои милые ребятишки?

Мой брат поднял глаза к небу:

– В Коране сказано: «Страсть к накоплению добра вас отвлекает от деяний должных до самой гробовой доски»[20].

– Почему ты цитируешь...

– Только грешница... – он плюнул мне под ноги, – станет красть у своего господина.

– Красть у господина?

– Прибереги свою ложь для Кхондамира, грешница. – Из дома вырвался рев, потом раздался звон бьющегося стекла. – Он нашел кольцо.

Я изобразила возмущение:

– Ладли! Аллах свидетель, я велю ее выпороть. Я...

– Только попробуй!

Чтобы потешить самолюбие Аурангзеба, я упала на колени:

– Прошу тебя, помоги мне, Аурангзеб. Защити меня от него. Прости, прости, что оскорбила тебя. Умоляю!

Он рассмеялся и, пришпорив коня, поскакал прочь. Я повернулась в сторону Мекки и быстро попросила у Аллаха прощения за то, что совершила кражу. Потом попросила у него защиты. Я все еще молилась, когда услышала крик. Звали меня. Желая скрыть от слуг свой позор, я прямиком прошла в свою комнату. Кхондамир был там. Его трясло от гнева. В одной руке он держал кольцо, в другой кирпич. Кирпич полетел в меня. Я увернулась. Мне не было нужды притворяться испуганной: меня охватил ужас. Я ожидала, что Кхондамир разозлится, но его ярость не знала границ.

– Мой господин... – начала я, но он жестом велел мне молчать.

– Ты осквернила меня! – завизжал он.

– Я отплачу...

– Молчать!

Кхондамир надел кольцо на палец и схватил со стола кожаный ремень. Я побелела.

– Это ошибка!

Кхондамир швырнул меня на стол, спиной вверх.

– Только шевельнись, и я выпущу тебе кишки, хоть ты сто раз будь императорской дочкой! – В бешенстве он брызгал слюной; было видно, как на его висках пульсируют вены. Он сорвал с меня халат, сорочку, юбку, и я вдруг оказалась голой. Капля его пота упала на мои ягодицы, и тут же на них опустился тяжелый кожаный ремень. Ощущение было такое, будто меня поддел клыком дикий кабан. Ремень рассек мою кожу. Я вскрикнула от боли.

– Так тебе, сука, – прошипел Кхондамир.

– Прошу, не надо!

Ремень жалил и жалил меня, я стонала. Кхондамир кряхтел от усилий, и следом за каждым его выдохом мое тело пронзала дикая боль. У меня закружилась голова. Мне казалось, он поджег мою спину и я заживо сгораю в огне.

– Красть у меня?! – орал он. – У меня?!

– Прошу, не...

– Потаскуха!

Удары не прекращались.

– Умоляю!

– Молчать!

Ремень терзал мою спину. Я впилась зубами в край стола. Дерево расщепилось у меня во рту, и я ощутила вкус крови. Я старалась терпеть молча, но очень скоро утратила способность сдерживать порывы своего сердца. Я умоляла мужа прекратить избиение. Обещала ему все что угодно. Просила, извивалась, скулила. Должно быть, ему нравилось слушать мои мольбы, ибо его ярость начала угасать. Он все реже наносил удары и уже без прежней силы.

– Вставай! – наконец потребовал он.

Неимоверным усилием воли я заставила себя подняться. Увидев, что мои ноги в крови, я заплакала. Осторожно надела халат.

– Прости... прости меня, мой господин, – прошептала я.

– Сегодня ни одна потаскуха не будет спать в моем доме, – рявкнул Кхондамир, тяжело дыша.

– Но...

– Вон! – крикнул он, ударив меня по лицу.

До города пешком я бы не дошла, поэтому я заковыляла к конюшням. Слуга, с жалостью глядя на меня, помог мне оседлать лошадь. Стон сорвался с моих губ, когда я села в седло. Поблагодарив слугу, я пустила лошадь шагом. Через некоторое время седло подо мной стало мокрым от крови.

Куда отправиться? Низам помог бы мне, но ведь он убьет Кхондамира. Конечно, с мертвым мужем у меня стало бы одной проблемой меньше, но это приведет в бешенство Аурангзеба. Нет, мне будет легче бороться с Аурангзебом, если я стану жить в позоре со своим мужем. Можно было бы обратиться к отцу, так ведь он отомстит за меня тысячу раз. И как бы сильно я ни любила Дару, его успокаивающее лицо не умерит моих тревог.

Я поехала к Исе. Мне не хотелось впутывать его в свои беды, но он, я знала, предоставит мне кров и сделает так, как я попрошу. Сумерки сгустились, наступила ночь, когда я наконец его нашла. Слава Аллаху, наши рабочие разошлись по домам, на стройплощадке было тихо. Неподалеку от места закладки фундамента Иса построил себе небольшое жилище из песчаника, где он обычно и ночевал. Подъехав к его домику, я позвала его и упала с лошади в его объятия.

Ни о чем не спрашивая, он отнес меня в дом. Увидев мой пропитавшийся кровью халат, он, после небольшого замешательства, осторожно раздел меня. Хоть я и стыдилась своего жалкого вида, от того, как бережно он прикасался ко мне, я расплакалась. Иса положил меня, лицом вниз, на свою постель и выбежал наружу. Он отсутствовал некоторое время, и я уже начала тревожиться. Наконец он вернулся с алоэ и мокрыми тряпками. Промокнул мои раны. Потом с помощью двух кирпичей размял алоэ, смазал получившейся кашицей мои раны и накрыл меня шелковой простыней.

– Прости меня, – прошептала я.

– Тише, Ласточка.

Он опустился рядом со мной на колени и погладил мой лоб. Отер мои слезы. Его пальцы коснулись моих губ. Я их поцеловала. Он замер на мгновение, не отнимая руки от моего лица. Когда мгновение миновало, Иса приложил бурдюк с вином к моим губам. Я стала сосать, как младенец сосет грудь матери.

– Ты не хочешь рассказать, что произошло? – тихо спросил он.

Я сделала глубокий вдох и шепотом поведала ему о том, что случилось, – о своих братьях, о своих страхах, о муже. Иса не перебивал меня и, когда я закончила свой рассказ, продолжал сидеть молча, иногда делая глоток вина. Потом я услышала, как он вздохнул:

– Я глубоко тебе сочувствую, Джаханара. Чем я могу помочь?

– Просто обними меня.

Он повиновался. Его руки, сильные руки мужчины, создающего красоту, поддерживали мою голову. Он смотрел мне в глаза, и в его собственных глазах блестели слезы. Меня душили боль и унижение, но мне так хотелось, чтобы он меня поцеловал! Один этот поцелуй облегчил бы мои страдания. Я чувствовала, что Иса обожает меня, но он не прижался губами к моим губам. Видимо, он полагал, что тем самым оскорбил бы меня, ведь его поцелуй мог быть истолкован как жалость. А я жаждала не жалости его, а любви.

В окно я видела звезды и тоненький ломтик луны.

– Как он будет выглядеть, – шепотом спросила я, – при таком скудном свете?

– Не так восхитительно, как ты, моя Ласточка. Ибо для этого нужна полная луна.

Я старалась сдержать слезы, но соленые капли увлажнили мои щеки. Я плакала не из-за боли, а потому что желала этого мужчину. Нестерпимо. Потому что мы понимали друг друга без слов. Но я не могла быть с ним.

– Он за это заплатит, – сказал Иса.

– Пожалуйста, не пытайся отомстить за меня.

– Он заслуживает смерти.

– И он умрет. Но только от руки Аллаха.

– Почему ты не хочешь отомстить?

– Потому что мы строим то, что гораздо важнее этого происшествия. К тому же теперь Аурангзеб оставит меня в покое. В его присутствии я буду притворяться униженной и поэтому буду в безопасности. А вот если Кхондамир умрет, я окажусь под ударом.

– Ты и сейчас под ударом.

– Его гнев иссяк, Иса. А мы не можем рисковать твоей работой.

На улице заржала лошадь, на которой я приехала.

– Ты умная и бесстрашная женщина, – произнес Иса так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова. – Пожалуй, Орлица для тебя более подходящее имя, чем Ласточка.

– Ласточка мне нравится больше.

– Позволь... Можно, я прилягу подле тебя? – От того, что он спросил разрешения, я опять расплакалась. Я кивнула. Иса вытянулся на ковре рядом со мной, обнял меня и прижал к себе. – Ты настоящее сокровище, – сказал он. – Дивный дар.

Боль моя уменьшилась лишь чуть-чуть, но тепло его тела дарило утешение. Я наслаждалось его близостью, желала его прикосновений. Впервые в жизни я по-настоящему поняла, что мои родители чувствовали по отношению друг к другу. Я оценила вкус, безумие любви. Потому что я любила Ису. Это было так же верно, как и то, что завтра взойдет солнце.

ГЛАВА 8

Аллах улыбается

Коран – книга многогранная. Аурангзеб цитировал из него отрывки о мести, преступлениях и наказаниях для грешников, но в этом Писании также говорится о прощении, милосердии и доброжелательности. В отличие от Аурангзеба, я всегда считала, что именно эти строки содержат наиболее глубокий смысл. В них я находила успокоение.

«Ведь Аллах любит добродеющих»[21], – гласит Коран.

После жестокого избиения я никогда не называла себя сеятелем добра, но мне нравилось думать, что до того, как я умру, я принесу много блага. И я убеждала себя, что исправлю свои ошибки, творя добро. Да, в эгоистических целях я подвергла опасности свою лучшую подругу. Да, бедные мало выигрывают от того, что я живу на этой земле.

Но ведь я поставила под угрозу Ладли потому, что пыталась спасти мальчика. К бедным я всегда относилась хорошо и в будущем постараюсь находить им работу на строительстве мавзолея. Потому что человек, трудом зарабатывающий свой хлеб, должен спать лучше, чем тот, кто получает хлеб даром. К тому же любой, кто участвует в строительстве мавзолея, будь то мусульманин или индус, вне сомнения, чувствует себя ближе к Аллаху или к своим богам.

Подобные мысли часто посещали меня, пока я залечивала раны, нанесенные Кхондамиром. После той первой ночи с Исой я вернулась в Красный форт и уединилась в своей комнате. Это было подходящее время для восстановления сил, так как через два дня после моего избиения начался благословенный месяц ислама, известный в нашей стране под названием Рамадан.

Примерно десять столетий назад, во время девятого месяца лунного года, водивший караваны торговец по имени Мухаммед уединялся в пустыне близ Мекки, размышляя о своей вере. Однажды ночью ангел Джабраил нашептал ему, что он избранный и Аллах вкладывает в его уста свои слова. В последующие дни Мухаммед, к своему удивлению, обнаружил, что он произносит Откровения, из которых позже будет составлен Коран.

С того дня, когда на Мухаммеда снизошло просветление, мусульмане всегда отмечают Рамадан отказом от всяких мирских благ. Например, весь этот месяц мы воздерживаемся от еды и питья с рассвета до заката. Со слов Мухаммеда, записанных в Коране, мы знаем, что Аллах ждет от нас этой жертвы. Пост, сказал он, заставляет нас почувствовать страдания бедных, а также познать успокоение, которое нисходит на нас вместе с духовным очищением.

И я постилась, исцелялась в своей комнате. Ежедневно читала вслух по одному джузу[22] Корана, пока не дочитала Писание до конца. По окончании Рамадана, который завершается праздником Эйд аль-Фитр, я полностью выздоровела. Везде в Агре мусульмане развешивали на своих домах фонари и украшения, надевали свои лучшие одежды, а я с отцом ела финики и смотрела, как сверкает в ночи город.

На следующий день я вернулась к своим обязанностям. Несмотря на то что мне удалось обхитрить Аурангзеба, я вела себя очень осторожно, потому что Кхондамир не простил меня и наказывал при каждом удобном случае. Правда, теперь, слава Аллаху, он бил меня не так сильно, как в тот ужасный вечер. Думаю, Кхондамир понимал – хотя он скорее выпил бы расплавленный воск, чем признался бы в этом, – что я могу пожаловаться отцу, и тот сотрет его с лица земли. Помня об этом, мой муж обращался со мной как с рабыней, а не как с преступницей.

По мере того как мои раны зарубцовывались, холодные ветры осени сменил жаркий воздух лета, а потом наступил сезон дождей. В Агре бывают только три времени года. Каждое из них по-своему священно, но сезон дождей наиболее почитаемый, потому что благодаря дождям созревает урожай. И вот в сезон дождей, на двадцать втором году своей жизни, я оказалась на барже вместе с Исой, Низамом и группой доверенных мастеров.

В предыдущие месяцы я с Исой виделась только на строительной площадке, так как в любом другом месте встречаться было опасно. На границах империи шла война, и потому Аурангзеб редко бывал в Агре, но я была уверена, что среди наших рабочих есть его шпионы. Что подтвердила и Ладли во время одной из наших с ней тайных встреч. Она не знала имен соглядатаев моего брата, но с уверенностью могла сказать, что несколько человек наблюдают за нами. Им было приказано отслеживать каждый мой шаг, а также записывать все наши расходы.

Ни для кого не было секретом, что Аурангзебу не нравится, что на сооружение мавзолея тратится столько рупий. Он предпочел бы пустить эти деньги на нужды армии и расширение империи. А огромные затраты, требовавшиеся на осуществление нашего проекта, истощали казну. Больших денег стоили и необходимые материалы, и труд двадцати двух тысяч рабочих, которых мы наняли. Аурангзеб и многие вельможи хотели обременить дополнительными налогами индийцев, которые составляли большинство населения страны, но отец, по настоянию Дары, отказался от такой политики.

Моя жизнь заметно усложнилась. Я часто думала об Исе и о той ночи, что мы провели вместе, но старалась не обнаруживать своих чувств к нему, хотя мы много времени проводили вместе, надзирая за работами по разбивке сада, сооружению центральных ворот и громадной мраморной платформы, на которой будет стоять мавзолей. Вокруг нас постоянно сновали тысячи людей, и наверняка чьи-то глаза стремились выведать наши тайны.

К счастью, были несколько мастеров, которым мы могли доверять. Эти люди – друзья Исы – отправились с нами в Дели, где нам предстояло загрузить баржи белым мрамором. Путешествие по реке было долгим. Наше судно и еще шесть таких же барж тянули множество волов. Погрузка мрамора – трудоемкий и опасный процесс, и Иса хотел присутствовать при нем, чтобы руководить работами. На строительстве мавзолея уже погибли четырнадцать человек, и он чувствовал ответственность за это перед семьей каждого из них. Я бы дала убитым горем вдовам золото, которого бы им хватило до конца жизни, но я слишком хорошо знала, что бывают и невосполнимые утраты.

Это была моя первая поездка в Дели, и я восхищалась его видами. Навестив сестер, я пошла знакомиться с нашим северным городом. Дели был развивающимся центром торговли и религии, и здесь было множество мечетей и храмов. Мечети, в которых могло разместиться огромное количество верующих, имели сводчатые потолки, купола, покрытые бирюзовой черепицей, и окна с ажурными каменными решетками. Храмов было значительно больше, но по размеру они были меньше мечетей и напоминали груды цветной земли, зачастую розовой, украшенной яркими символами индийских богов. Изнутри храмы напоминали пещеры, где песнопения и звон колокольчиков повторяются жутким эхом.

В Дели потрясающие базары. Особенно впечатляет новый Чанди-Чоук – площадь Лунного света. Здесь еще не были завершены работы по облицовке стен желтым песчаником, не достроен декоративный пруд, но Чанди-Чоук уже кишел торговцами, ремесленниками и покупателями. Поскольку сезон дождей отличался изменчивой погодой, над площадью были растянуты огромные парусиновые тенты, укрывавшие всех, кто приходил сюда, от внезапных ливней. Под этими навесами торговали китайским фарфором и шелком, ситарами из красного дерева, бархатом, кашемировыми коврами и самым разным оружием. За соответствующую цену здесь можно было приобрести экзотических животных – обезьян, говорящих скворцов и даже белого слоненка.

На базаре Чанди-Чоук плоды своего труда выставляли ремесленники, и их товары по красоте и качеству не уступали изделиям искусных мастеров Агры. Ювелиры предлагали самоцветы в восхитительной оправе. Серебряных дел мастера начищали подсвечники, зеркала, вазы и блюда. Свои творения выставляли также резчики по мрамору и дереву, ткачи, гончары и золотых дел мастера. Но главный интерес представляли художники, потому что нет более почитаемого вида искусства, чем живопись. Эти люди с обветренными лицами запечатлевали на холстах живые образы. Сами живописцы ничем не отличались от простых смертных, но изображения журавлей, цветов, императоров, сражений, праздников и влюбленных на картинах были восхитительны.

В Дели никто не знал, что я принцесса, и я ходила по базарам, как самая обычная женщина. Это было одновременно волнующее и познавательное приключение. Впервые в жизни я сама торговалась, покупая свежие ананасы и вино для рабочих Исы. За вино они были мне особенно благодарны.

Семь дней ушло на погрузку баржей, семь дней мы провели под мутным дождливым небом. Мне поручили вести учет закупленных мраморных плит и следить за тем, чтобы нас не обманывали. Иса научил меня отличать качественный мрамор от негодного – плит с трещинами, неприглядными пятнами или весом ниже стандартного. Я признавала негодной примерно каждую пятую плиту, чем вскоре снискала нелюбовь владельца карьера. Подозревая его во всевозможных махинациях, я старательно проверяла каменные плиты, не думая о близости Исы.

Каждый день на закате нам удавалось ужинать вдвоем. Мы бродили по улицам Дели в поисках новых блюд. Немногие из них мне доставляли удовольствие, но мне нравилось сидеть рядом с Исой под мраморными сводами. Иногда, осмелев после вина, мы флиртовали друг с другом, будто юные влюбленные. Перешептывались, улыбались, касались друг друга. Смотрели друг на друга, страстно желали друг друга.

Мне хотелось, чтобы наше пребывание в Дели длилось вечно. Мусульманские женщины были обречены на рабское существование, но все, кого я боялась, были далеко, и я могла оставаться самой собой. Порой ночами я воображала, что Иса мой муж, что существует только этот мир, а Кхондамир, долг и боль – лишь ничего не значащие слова. Рядом с Исой я могла убедить себя в этом. И это не было трудно, потому что его присутствие наполняло меня пламенным бурным вдохновением, какого я не знала до знакомства с ним.

Что я могу сказать, кроме того, что он был одним из тех редких людей, рядом с которыми все окружающие чувствовали себя лучше? Нет, даже не так. В его присутствии каждый чувствовал себя значимым человеком. Если кто-то из самых молодых рабочих выдвигал предложение, Иса всесторонне его рассматривал и оценивал достоинства. Если кто-то из его самых доверенных мастеров жаловался на что-либо, Иса старался удовлетворить его просьбу. В отличие от большинства высокопоставленных особ, Иса прислушивался к тем, кто был ниже него по положению. Слушал внимательно, словно человек говорил нечто очень важное, словно его мысли содержали в себе глубокий смысл. И когда отвечал, то буквально потрясал своей проницательностью и чуткостью.

Большинство людей Исы уважали его за то, что он полностью был лишен чванства, но те, кто был с нами в Дели, ценили его даже еще больше. Я старалась подружиться с этими людьми – с каменщиками, у которых были умные глаза и покрытые многочисленными шрамами руки. Я дарила их материнской заботой, перевязывала их раны, готовила им сытные блюда. Повариха я была неважная, но недостатки своей стряпни я с лихвой компенсировала обилием вина, которым я потчевала их перед ужином. Рабочие пели, играли, а я рассказывала им о том, как живут принцессы. На третий день они уже обожали меня, а я считала их своими друзьями.

Низам, которого почти всю жизнь окружали только женщины, тоже проникся симпатией к этим людям. В отличие от вельмож, они не выказывали к нему неуважения. Низам был сильный, мускулистый мужчина, и, к его чести будь сказано, всегда старался помочь каменщикам в работе, если это было возможно. Вскоре рабочие стали отпускать шутки о жизни в гареме, спрашивали, кто из наложниц особенно там скучает. Мой верный друг, всегда такой сдержанный, в их обществе немного раскрепощался, обнажая некоторые стороны своего подлинного «я».

Однажды во время дневной молитвы я увидела, что он улыбается. Позже я спросила, чему он улыбался.

– Я благодарил Аллаха за эту поездку, моя госпожа.

– Благодарил Аллаха?

Низам на мгновение задержал на мне свой взгляд и устремил его на реку:

– Сегодня утром, когда шел дождь, я гулял по берегу и увидел розовый лотос.

Я представила, как он рассматривает цветок, наслаждаясь свободой.

– Я рада, Низам, что ты счастлив. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо другой. – Он пожал плечами, но в его глазах, когда они снова остановились на мне, читалось согласие. Его правый глаз, красивый по форме, был больше левого. – Низам, – тихо добавила я, думая, что я недостойна такого друга, – я дарю тебе свободу, если она тебе нужна.

– Свободу?

– Да. Ты можешь уйти от меня прямо сейчас.

– Но я...

– Раб? – договорила я за него. – Нет. Ты – человек. Хороший человек. И ты долго служил мне верой и правдой. – Я замолчала, мысленно ругая себя за то, что слишком долго не решалась отпустить его на волю. Какое право я имела держать при себе такого человека как Низам? – Ты должен уйти, – закончила я. – Отправляйся на поиски лучшей доли.

Низам расправил плечи, словно мое предложение вселило в него гордость – чувство, которое он редко испытывал.

– Спасибо, госпожа. Но мое место подле тебя. Рядом с тобой я свободен.

– Это не настоящая свобода. Ты волен приходить и уходить, когда хочешь, но многие по-прежнему относятся к тебе как к рабу.

– Ну и пусть. Я не был рожден рабом. И не умру рабом. Мне вдруг захотелось обнять Низама, но я знала, что мой порыв его смутит. Поэтому я сдержанно кивнула:

– Знай, мой друг, ты можешь уйти, когда пожелаешь. Я дам тебе мешочек золота, и ты сможешь исчезнуть.

– Возможно, когда-нибудь так и сделаю.

Я улыбнулась и покинула его. В тот вечер Низам был раскован и, когда мы отплыли в Агру, запел песню, написанную Дарой, – запел низким звучным голосом, напоминавшим отдаленный раскат грома. Это была песня о Шиве, и наши рабочие, в основном индусы, стали ему подпевать. Размеренно, в такт ритму песни, они вонзали бамбуковые шесты в илистое дно реки, толкая наше судно в объятия воды.

Темнота сгущалась, хотя на носу баржи горели фонари. Иса не хотел отправляться в путь так поздно, но до Агры плыть ночь и целый день, а нынешняя ночь выдалась безоблачной, что редко случалось в сезон дождей. Двое мужчин, несших вахту на носу, время от времени прекращали петь и издавали предостерегающие возгласы, адресованные капитану. Тот давно ходил по этой реке и знал ее русло как свои пять пальцев. Капитан, отказавшийся в этот вечер от вина, часто всем телом наваливался на крепкий шест, прикрепленный к рулю. Баржа, осевшая под тяжестью огромного количества мраморных плит, неохотно реагировала на его движения.

– Смотрите в оба, ребята! – крикнул Иса так, чтобы его слышали на всей барже. – Если не натолкнемся на коряги, дополнительно получите дневной заработок.

Кто-то радостно вскричал, приветствуя эту новость, а потом наступила тишина. Я стояла рядом с Исой. Не говоря ни слова, он повел меня к сложенным одна на одну мраморным плитам. Мы забрались на самый верх. Внизу под нами горели восемь фонарей, освещая фигуры наших людей. В ту ночь никто не ложился спать, потому что нам следовало быть начеку. К счастью, Ямуна почти на всей протяженности глубокая и широкая река. Если мы сами не допустим ошибок, то доберемся до Агры благополучно.

Иса раскатал спальный ковер и расстелил его на мраморе. Мы сели, вдыхая свежий воздух, пахнущий дождем и мокрыми листьями. В небе мерцали звезды. Иногда мы проплывали мимо рыбацкого костра или какого-нибудь дома, очертания которого едва угадывались в темноте. Но большую часть пути признаки жизни подавала только природа: щебетали птицы, плескалась рыба, где-то рычал тигр.

Я смотрела на Ису с обожанием. Он был в простой желтой тунике, перепоясанной белым кушаком, и в тюрбане. Бороду он не подравнивал уже больше недели, и она имела немного неопрятный вид, что составляло зримый контраст с правильными чертами его худощавого лица.

– Спасибо, что взял меня с собой, – тихо проронила я. Я чувствовала, что он хочет дотронуться до меня, но, поскольку мы не касались друг друга после той ночи в его домике, он сдерживался. – Что занимает твои мысли, Иса?

По небу пролетела падающая звезда. Может, это и хороший знак, подумала я.

– Я думаю, – шепотом отвечал он, – что хорошо бы остаться с тобой в Дели. Если бы не мавзолей, я бы наверняка поддался искушению.

– Мы бы остались ни с чем.

– Ни с чем, Ласточка? А может, наоборот, стали бы самым богатыми?

Я придвинулась к нему:

– Скажи, как бы мы жили?

Иса никогда не говорил, что тоскует по мне, хотя намекал на это множество раз. Даже сейчас он проявлял нерешительность, словно боялся, что обесчестит меня, если откроет свои чувства.

– У тебя была бы... моя любовь. Больше я ничего не смог бы предложить.

Я поежилась. Я так давно мечтала услышать эти слова. Я молилась о том, чтобы услышать их, но не надеялась, что когда-нибудь мне выпадет такое счастье.

– Тогда давай повернем назад, навсегда покинем Агру.

– И ты готова уехать?

Я помедлила в нерешительности:

– Честно? Не знаю. Я нужна отцу и брату. Разве могу я поставить свою... – Я боялась обидеть его, боялась, что скажу не те слова. – Мои чувства благородны, но разве могу я поставить свою любовь к тебе выше моего долга перед своими родными? Перед империей? Да и ты разве мог бы бросить свою работу, мавзолей, который гораздо важнее, чем я?

Иса обнял меня за плечи и прижал к себе, сказав:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, – проговорила я.

У меня участилось сердцебиение, когда я подумала, что вот сейчас он меня поцелует. Но он смотрел на звезды.

– Знаешь, Джаханара, о чем я думаю, когда работаю? – произнес Иса после паузы. – Я представляю твое лицо и стараюсь копировать его очарование. Я вспоминаю изгибы твоего тела и пытаюсь соответствовать его великолепию.

– Правда? – с удивлением сказала я.

– Я смотрю, как солнечные блики танцуют на твоих щеках, и строю так, чтобы солнце так же отражалось от мрамора. Ты не можешь быть со мной, ты не можешь быть матерью моих детей, и, чтобы пережить это разочарование, я запечатлеваю твой образ в камне.

– Не мамин?

– Нет, – прошептал Иса и вздохнул. – Я не могу разделить свою любовь с тобой в полной мере, не могу любить тебя так, как муж любит свою жену. И поэтому я строю. Я строю в честь тебя, потому что только так я могу любить тебя – деля свою любовь со всем миром. На первом камне, который я заложил, выбито твое имя, и на последнем, если позволит Аллах, будут стоять наши с тобой имена.

Я поцеловала его. Когда наши губы встретились, Иса замер от неожиданности. Но потом, словно река, по которой мы плыли, заключил меня в свои объятия, и меня закружило, будто в водовороте. Губы у него были мягкие, его руки ласкали мое лицо. Я пробормотала его имя. Он поцеловал мои глаза, мой лоб, опять прижался к моим губам.

Потом с тихим стоном от меня отстранился. Его запах – свежий, терпкий, как лимонный сок, – рассеялся.

– Нет, так нельзя, – произнес он. – И мне, и тебе есть что терять. Ставки слишком... слишком высоки.

Я склонила голову ему на плечо, хотя больше всего на свете хотела еще раз его поцеловать.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя и страстно тебя желаю. – Я умолкла, жалея, что мои мысли о любви омрачает страх. – Но...

– Что, Ласточка?

– Но мне тревожно. Что нас ждет? Мне кажется, мы обречены.

ГЛАВА 9

Ощущение любви

В тот день, который должен был полностью изменить мою судьбу, я стояла и смотрела на наше творение. Шел четвертый год строительства, и участок земли, купленный под мавзолей, постепенно преображался. На его южном краю высились недавно завершенные центральные ворота. В тридцать раз выше человеческого роста, они были сооружены из красного песчаника.

За воротами на север простирались декоративные сады. Поскольку в Коране описывались четыре реки, протекающие в раю, Иса решил проложить два пересекающихся канала, делящих отведенный под сады участок на четыре равные части. В центре этих четырех квадратов находился бассейн из белого мрамора, в котором плавали цветные карпы. Землю вокруг засадили саженцами, которые ко времени завершения основного здания превратятся в большие фруктовые деревья. У их подножия будут благоухать цветы.

Строящийся между садами и рекой, мавзолей поднимался медленно, с неповоротливостью покалеченного слона. Но поднимался. Платформа высотой с пальму представляла собой массивный прямоугольник укрепленных каменных плит. Позже всю эту конструкцию облицуют белым мрамором. Дети пытались пробежать громадную платформу из конца в конец, затаив дыхание. Удавалось это немногим, что было неудивительно.

На платформе стояло уже завершенное основание мавзолея. По замыслу Исы здание должно представлять собой квадрат со срезанными углами. Восемь сторон мавзолея будут украшать величественные арки, призванные поддерживать огромный купол в форме слезы.

Арки еще только-только начали строить, и я пыталась представить их такими, какими видела на чертежах Исы. Это было нелегко, поскольку бамбуковые леса заслоняли большую часть строящегося сооружения. Леса, прочные и сложные по конструкции, напоминали гигантскую птичью клетку. На них трудились тысячи рабочих. Некоторые секции были укреплены кирпичными башнями, внутри которых бригадиры приладили шкивы и тали. Внизу слоны тянули канаты, поднимая наверх каменные плиты, где рабочие с помощью багров укладывали их на место. Каменщики закрепляли блоки гипсом и скрепляли их между собой железными штырями.

Чем выше поднималось здание мавзолея, тем опаснее становились работы. Едва ли не каждую неделю на стройке происходили несчастные случаи со смертельным исходом. Гибель рабочих становилась тяжелым бременем для совести Исы, да и я сама чувствовала себя виноватой. Как ни странно, опасность мало кого пугала. Рабочие шли потоком сюда, так что нам с трудом удавалось найти всем применение. На строительство мавзолея приезжали мастера из далеких земель, и Иса допоздна с ними беседовал.

Иса хотел, чтобы весь мавзолей украшал сложный инкрустированный орнамент из полудрагоценных камней. Лучшие резчики по камню со всего Хиндустана показывали ему великолепные нефритовые цветы; каллиграфы привозили мраморные плиты, на которых ляпис-лазурью были выгравированы поэтические строки и цитаты из Корана.

Временами казалось, что мавзолей никогда не будет построен. И все же в то прохладное хмурое утро настроение у меня было приподнятое. Гонец сообщил мне, что император желает посмотреть, как продвигается строительство, и в скором времени прибудет; я с нетерпением ждала его приезда. Отец интересовался архитектурой, был знатоком этого искусства. Он часто помогал мне советами и обменивался идеями с Исой.

Я с гордостью смотрела, как отец молодцеватой походкой шагает через парк. Он был великодушным правителем, и рабочие чувствовали его доброту. На поклоны рабочих он отвечал не высокомерными кивками, а дружелюбно с ними здоровался. У отца была хорошая память на имена, и многих мастеров он удостаивал разговором, расспрашивая их о детях и женах. Он восхищался их достижениями и хвалил их за изобретательность. Вооруженные стражи отца, шедшие за ним следом, остановились, когда он приблизился ко мне.

– Доброе утро, дитя мое, – с улыбкой сказал он.

Я взяла его под руку, и мы пошли к платформе, обходя груды песчаника, штырей, веревок и бамбука. Жаркое время года подходило к концу, и земля была сухая. Пыль поднялась, когда мы проходили мимо затвердевших отпечатков слоновьих ног и куч навоза.

– Нам нужны дополнительные баржи, отец, – сказала я. – Людей в избытке, а камня мало.

Он кивнул, и я поняла, что эти вопросы будут решены. Отец очень боялся, что умрет прежде, чем будет построен мавзолей.

– Сады, – произнес он, показывая на четыре квадратных участка, – будут прекрасны. Река хорошо их питает?

Иса подвел к парку от реки подземные протоки, по которым вода всегда будет поступать в каналы и фонтаны.

– Лучше не бывает, – ответила я. – Только сильнейшая засуха сможет их погубить.

Мы подошли к центральной лестнице, ведущей на платформу, и по широким ступенькам поднялись на громадный каменный прямоугольник. Отец движением руки указал на недостроенные башни, высящиеся по углам:

– Как быстро растут минареты.

Минареты уже были наполовину построены. В законченном виде они будут чуть ниже главного купола. Как и все остальные сооружения комплекса, они еще не были облицованы белым мрамором. Бесценные мраморные плиты лежали за платформой. Они пойдут в ход только после того, как будет добавлен еще один слой песчаника.

Отец, несмотря на то что был в роскошном шелковом одеянии и не снял драгоценности, взобрался на леса, которыми было обнесено главное сооружение. Следом за ним и я по лестнице поднялась на бамбуковую решетчатую конструкцию. Деревянная галерея соединяла леса с мавзолеем. По ней мы перешли через лежащую внизу пропасть. Всюду на лесах стояли и сидели на корточках или на коленях покрытые пылью рабочие. Одни долбили, другие штукатурили, третьи отдавали распоряжения. На стройке трудились сотни рабочих.

Неожиданно мы оказались на самом верху строящегося сооружения. Если бы мавзолей и впрямь был женщиной – ведь, по замыслу Исы, он должен был отражать грациозность женщины, – мы бы сейчас находились на уровне ее колен. По деревянной тропинке, проложенной поверху строящегося здания, отец направился к центру мавзолея. Там он вытер со лба пот и погрузился в раздумья. Я не стала его тревожить. Мама, как это часто бывало, сейчас владела всем его существом. Со временем его скорбь притупилась, но он по-прежнему горько оплакивал любимую жену.

Никогда не забуду первые два года после кончины мамы. Горюя о ней, отец отказался от всех мирских удовольствий. Он не носил красивых одежд, все свои драгоценности держал в сундуке. Он не посещал пиров и зрелищ. Запретил, чтобы в его присутствии звучала музыка. Он даже отказался от плотских утех, не проводил время с женщинами. Потом отец вернулся к своим обязанностям императора, стал жить обычной жизнью, но веселым я больше никогда его не видела.

– Она здесь, под нами, – тихо произнес он. – Моя Мумтаз-Махал.

Мамина инкрустированная жемчугом гробница находилась под главным сооружением. Пройти к ней можно было только по подземному коридору. Как отец и поклялся маме у ее смертного ложа, он всегда навещал ее могилу в годовщину той ужасной ночи.

– Когда-нибудь, отец, ты упокоишься рядом с ней, – проговорила я.

– Да смилостивится Аллах.

– Она будет обожать тебя за этот мавз...

– Тадж-Махал, – тихим голосом перебил он меня. – Аллах послал мне видение минувшей ночью. Во сне я видел, будто наяву, как ты родилась.

– И что же?

– Когда она тебя рожала, я впервые назвал ее Тадж-Махал.

Внизу затрубил слон.

– Мавзолей должен носить имя мамы, – сказала я, вспомнив, что отец в узком кругу всегда называл маму Мумтаз-Махал. – Откуда появилось Тадж?

– С годами имя Мумтаз сократилось до Таз. Потом она стала просто Тадж. – Слабая улыбка озарила его лицо. Он снял очки и закрыл глаза. – Когда мы оставались одни, я всегда называл ее Тадж.

Я взяла отца за руку. Мне было одновременно грустно и радостно от того, что он до сих пор тоскует по маме.

– Ты женишься еще раз?

– Нет. Я жду нашего воссоединения.

Я кивнула, но не думаю, что отец видел меня. Он вспоминал прошлое. Я тоже мыслями перенеслась на много лет назад, представляя, как они вдвоем идут по берегу Ямуны, не замечая ничего и никого вокруг.

– Отец?

– Да?

– Если бы мама вышла замуж за другого человека и вы были бы просто друзьями и никогда не смогли бы быть возлюбленными, ты... ты смог бы с этим смириться?

Отец покачал головой:

– Согласилась бы пчела всю жизнь пить воду, когда рядом есть нектар? Стал бы олень жить в долине, если перед ним высятся горы? Нет, мое милое дитя, я никогда не знал бы счастья. И сегодня, наверно, я печалился бы гораздо сильнее.

– А как бы ты поступил?

Отец не отвечал. Он пристально посмотрел на меня, и я поняла: он знает, что я говорю не о нем, а о себе. В отличие от большинства мужчин, отец был очень проницателен. Он понимал женщин, понимал женское сердце как свое собственное.

– Любовь, Джаханара, дороже золота. Любовь превыше всего. – Он взял меня за руку. – И искать ее надо тихо, чтоб шумом не привлечь других охотников. Ибо любовь, особенно такая любовь, какую ищешь ты, любовь к человеку, с которым ты хочешь быть вместе, может навлечь на тебя опасность.

Проницательность отца меня не удивила. Напротив, я была рада, что он открыл мою тайну. Я поцеловала его в щеку:

– Я обожаю тебя, отец.

Он, казалось, задумался над моими словами.

– Никогда не отказывайся от любви, дитя мое. Ибо отказаться от любви – значит отвергнуть величайший дар Господа. А кто мы такие, чтобы отвергать Господа?

* * *

ВСЮ следующую неделю я размышляла над советом отца. Как следствие, сосредоточиться на выполнении своих обязанностей мне было чрезвычайно трудно, и я допускала нехарактерные ошибки. Однажды заказала железные штыри не того размера, так что Иса в конце концов не выдержал и отругал меня. Рассерженная, я выскочила из его домика. Как могу я думать о каких-то штырях, когда решается моя судьба?

До конца того дня я избегала Ису. Старалась не встречаться с ним весь следующий день и еще один день. У меня пропало желание проводить время в его обществе, потому что его улыбка обжигала так же, как сок лайма жжет рану на губе. Мне было больно из-за того, что я не могу прикоснуться к нему, когда он рядом, что я не могу сказать ему то, что хочу, когда мы беседуем. Я отчаянно искала выход из тупика, но не могла придумать, как нам быть вместе. Мой муж убил бы меня, если б узнал, что я ему неверна, хотя сам он каждую ночь предавался распутству. И Аурангзеб непременно использовал бы эти сведения против меня. Строительство Тадж-Махала, как теперь по настоянию отца называли мавзолей, было бы поставлено под угрозу. Ведь если его главного архитектора уличат в совершении тяжкого преступления, работы будут прекращены.

Иса неверно истолковал мою внезапную холодность. Он часто махал мне издалека, но я делала вид, будто его не вижу. Он попросил Низама выяснить, почему я избегаю его, но я с ходу пресекала неловкие попытки моего друга вызвать меня на откровенность. Меня злило, что Иса меня не понимает. Отец почувствовал бы, что я несчастна. Возможно, я была несправедлива к Исе, но я надеялась, что он придет к такому же заключению. Увы, он не сумел догадаться, и мы отдалились друг от друга. Когда он вдруг внезапно уехал в Дели, я испытала облегчение. И ненавидела себя за это.

Теперь я меньше времени проводила на строительстве Тадж-Махала и чаще бывала со своим никчемным мужем. Он все еще надеялся, что я подарю ему сына, и я старалась оправдать его надежды, понимая, что я и Иса никогда не сможем быть вместе. Однажды ночью мне до того было тоскливо, что я даже попыталась завоевать его любовь, нашептывая ему на ухо добрые слова. Он посмеялся надо мной и продолжал смеяться, пока я не заснула в слезах. Один день сменял другой, я страдала все сильнее.

Когда пришло письмо от отца, в котором тот просил, чтобы я уладила спор между двумя влиятельными вельможами, имевшими дворцы на востоке страны, я быстро собралась и покинула Агру. От случая к случаю я выполняла такие поручения. Обычно они меня страшили, но в тот день я поехала с радостью. В дороге меня сопровождали Низам и четыре самых верных воина отца. Мы тронулись в путь до рассвета и ехали без остановок.

Покинув Агру, мы двинулись на север по большой дороге. Английские торговцы этой легендарной дороге дали название Долгий путь. Она, вне сомнения, была очень длинная, шла вдоль Ямуны до самого Дели и дальше до Лахора. Вдоль этой дороги с обеих стороны тянулись ряды раскидистых деревьев, а также постоялые дворы и лавки. К западу за деревьями простирались до самого горизонта рисовые поля, посевы арбузов, виноградники, участки земли, засаженные манго, луком, салатом. К востоку у самой реки высились сияющие дворцы знати. В дет стве я бывала в некоторых из них и знала, что на их территориях находятся мраморные бассейны и каналы, в которых плавают цветы лотоса и живет рыба. В лежащих вокруг садах разгуливают павлины и журавли, стоят беседки с золотыми куполами. Полчища слуг обслуживают эти маленькие королевства, вооруженная стража преграждает путь незваным гостям.

По Долгому пути следовали верблюжьи караваны, военные отряды, паломники. Иногда встречались иезуиты. Эти священники в черных бархатных сутанах и широкополых шляпах ехали верхом на красивых лошадях. На шее у иезуитов висели четки, почти такие же, какими пользуются мусульмане при чтении молитв. Часто в дороге иезуиты читали Библию. Было видно, как шевелятся их губы, шепчущие что-то на незнакомом языке.

Почти все утро мы ехали вместе с нескончаемым потоком путников, потом повернули на восток и перешли реку по мосту из песчаника. Отдалившись от Ямуны, мы поехали по иссушенной земле. Здесь не было, как в Агре, усеянных цветами полей, на которых высились баньяновые деревья, не было издающих гулкий звук бамбуковых рощ. Вдоль дороги росли лишь хилые кустарники. Наши кони ступали по растрескавшейся земле, копытами выбивая из почвы облака пыли. Песок попадал нам в уши, рот, глаза и волосы. Мы пытались сплевывать, но от сухости в горле даже кашлять было больно.

Постепенно рельеф становился холмистым, коричневые краски на горизонте сменились зелеными. Мы воспрянули духом. Позади нас солнце закатывалось за горизонт. Наши тени становились все длиннее, потом и вовсе исчезли. Когда мы приблизились к месту назначения, четыре воина спешились на травянистом холме. Здесь они устроят лагерь. Им было строго-настрого приказано дальше не ехать. Они дождутся моего возвращения и потом сопроводят меня в Агру.

Отец договорился, чтобы меня и Низама разместили в одном из постоялых дворов у реки Ганг. Индусы назвали этот широкий поток в честь своей милосердной богини реки Ганги. Согласно их поверьям, Ганг излился с небес на голову Шивы. Тот лбом смягчил силу падающей воды и направил убывающий поток на юг.

Я ни разу не видела Ганг, но, когда мы наконец добрались до постоялого двора, я уже валилась с ног от усталости и не пошла рассматривать его широкое лицо. Низам помог мне спешиться, и мы нашли хозяйку. Пожилая женщина радушно поприветствовала нас и показала нам наши комнаты. Низам предпочел ночевать на берегу реки и попросил только одеяло. Я пожелала ему спокойной ночи и отправилась в свои покои.

Комната моя оказалась крохотной. Там были только одеяла, служившие постелью, стол, ведро с водой и фонарь. Собираясь разобрать свой багаж, я заметила на полу письмо с печатью императора. Интересно, что за совет посылает мне вдогонку отец?

Письмо было написано его изящным почерком. Я прочла:

«Моя милая Джаханара!

Как отцу сделать признание дочери? Как сказать, что он любит ее больше, чем всех других своих детей? Разве для отца не все дети одинаковы? Аллах сказал бы, что одинаковы, но, да простит он меня, я так ответить не могу. Ибо только ты, ты одна даришь мне величайшую радость. В тебе живет Мумтаз-Махал – моя любовь и воплощение всего, что есть благого на этой земле. Порой, когда ты смеешься или рассуждаешь, превосходя в мудрости моих лучших советников, я вижу ее в твоем лице, слышу ее в твоих словах.

Ты спросила, как быть, если ты познала любовь – дар, доступный не многим счастливчикам. Я ответил: ищи ее. И я убежден в правоте своих слов, хотя в нашей культуре это считается презренным занятием. Твоя мама часто говорила, что женщины вправе добиваться любви так же, как и мужчины, и теперь по секрету признаюсь тебе, что я с ней согласен.

Но как, Джаханара, ты можешь искать любовь, если это грозит тебе смертью? Разве муравей рискнет проползти по паутине, которую плетет паук? Нет, дитя мое, муравей по паутине не поползет. И ты не должна подвергать себя опасности. Пусть лучше любовь ищет тебя. И сегодняшний вечер – это мой подарок. Начало твоего путешествия.

Никакого конфликта между вельможами, требующими твоего внимания, не существует. Этот постоялый двор – безопасное место, его хозяйка – преданный друг. Твою тайну никто не выдаст. Оставайтесь там три дня, наслаждайтесь друг другом. Потом возвращайтесь разными дорогами и в разные дни. По возвращении прибереги один поцелуй для отца. Это все, о чем я прошу.

Твою любовь я лелею в своем сердце».

Я дрожала, сжимая в руках письмо. Мне не хотелось уничтожать такую красоту, но, опасаясь, что письмо попадет в чужие руки, я порвала его на мелкие кусочки. Горячее волнение сдавливало мою грудь. Я достала из сумки зеркало. На лице моем лежал отпечаток утомительного дня, проведенного в седле. Я быстро разделась и, смачивая в прохладной воде хлопчатобумажные тряпки, обтерла свое тело. Потом надела халат с узором из бабочек, затянула его в поясе туже, чем обычно, чтобы подчеркнуть талию. Втерла в кожу несколько капель духов с ароматом лотоса, украсила волосы орхидеей, которую украдкой сорвала в саду.

Потом я стала приводить в порядок свои вещи и вдруг услышала за дверью шаги.

– Джаханара?

Я открыла дверь. Он стоял на пороге – насквозь промокший и смущенный. Очевидно, он думал, что я все еще сержусь на него, и вид у него был несчастный.

– Я купался... в реке, – с запинкой произнес он, – и увидел Низама.

– Отец велел мне приехать сюда, – объяснила я. Мне хотелось пригласить его в комнату, но я не решалась.

Иса тоже не знал, как себя вести.

– Он прислал мне письмо, в котором повелел, чтобы я немедленно отправлялся сюда на встречу с каким-то архитектором.

– Архитектор – это я!

– Ты?

– Это все отец спланировал, Иса. Он отправил нас сюда, чтобы мы могли побыть вместе.

– Он знает?

– Только то, что я люблю тебя.

– Но ведь всю минувшую неделю ты...

– Я презирала сама себя, – перебила я его. – Держалась холодно, потому что боялась обнаружить свою любовь к тебе. Но здесь нет страха, нет любопытных глаз, нет обмана. Есть только мы.

Он шагнул в мою комнату, его рука поднялась к моему лицу, коснулась моего подбородка.

– Твой отец... он в самом деле одобряет нашу любовь?

Я кивнула, и на его губах вновь появилась кривая улыбка, которой я давно не видела.

– Удивительный человек.

Мне хотелось его обнять, меня страстно к нему влекло. От возбуждения у меня участилось сердцебиение. Я притянула его к себе. Мокрыми руками он убрал волосы с моего лица, погладил мою шею. Поцеловал меня. Это был настойчивый поцелуй и в то же время необычайно нежный. Я проговорила его имя. Он опустил руки, взялся за пояс моего халата. Глазами нашел мои глаза. Я кивнула. Он развязал на мне халат, спустил его с моих плеч. Халат упал к моим ногам. Иса не спешил ко мне прикоснуться. Отступив на пару шагов, он рассматривал меня, будто мечеть, построенную по его проекту.

– Ты прекрасна, – прошептал он. – Восхитительна.

Я положила его ладони на свои груди. Он почти с благоговением их погладил. Я всегда стыдилась своего обнаженного тела; мне казалось, нагота делает меня слабой. Но сейчас я чувствовала себя сильной, до дрожи в теле упивалась своим могуществом. Мама часто говорила, что быть женщиной не стыдно, и этот мужчина, в отличие от многих других, не считал меня ничтожеством. Он предо мной преклонялся.

Моя кожа реагировала на его прикосновения, звенела под его пальцами. Мои руки раздевали его, и вскоре он тоже стоял передо мной обнаженный. Тело у него было худощавое и мускулистое. На груди и длинных ногах волос у него почти не было – не то что у моего мужа. Иса поднял меня на руки и перенес на одеяла. Я губами нашла его губы; наши поцелуи становились все чувственнее. Я хотела ощущать его в себе и помогла ему овладеть мной. Сначала я ощутила прохладу между ног, потом тепло. В отличие от моего мужа, который набрасывался на меня с необузданностью дикого зверя, Иса двигался медленно, размеренно, как весло гребца в воде. К своему удивлению, я заметила, что невольно двигаюсь в одном с ним ритме.

– Ласточка моя, – будто задыхаясь, произнес он. – Я так тебя люблю!

Я с наслаждением гладила его мускулистую спину. Потом, вдруг почувствовав, как во мне разгорается огонь, впилась в нее ногтями. Это было новое для меня ощущение. Огонь жег все сильнее, сильнее, и, больше не в силах терпеть эту сладостную боль, я закричала. Волна наслаждения сотрясла мое тело. В то же мгновение Иса замер, напрягся и со стоном рухнул на меня.

– Значит, вот она какая, любовь, – наконец промолвила я. Лежа в моих объятиях, он радостно поцеловал меня. Я крепче прижала его к себе.

Мы лежали, сплетясь в единое целое, и мне казалось, что действительно существует только наш мир. Все остальное не имело значения. Ни ненависть, ни страх. Ни прошлое, ни будущее. Между нами существовало только пространство. И это пространство сжалось, когда мы вновь слились.

* * *

ТЕ ТРИ дня на постоялом дворе, дивные и скоротечные, прошли, как затмение. Завтракали мы с Низамом. Его лицо светилось от счастья, так он был за нас рад, и мы гордилась тем, что у нас есть такой друг. Кроме отца, он единственный знал все об этом нашем свидании. Думаю, он был несказанно рад тому, что посвящен в нашу тайну, и я уверена, что он скорее бы умер, чем предал нас. Понимая, что мы хотим быть вдвоем, каждое утро после завтрака, состоявшего из фруктов и молока, Низам покидал нас и возвращался уже в сумерках.

Я редко говорила с Исой о Тадж-Махале и вообще о том, что было связано с Агрой: мы предпочитали гулять по берегу Ганга и обследовать окрестности. Мы устраивали пикники, ездили на лошадях до самого горизонта, любовались природой; часто на глаза нам попадались лисы, гепарды, тигры, газели, орлы, кобры.

На берегах Ганга было мало селений. В тех немногих, что мы заметили, обитали в основном крестьяне и рыбаки. Чужие люди редко забредали в их края, и, убирая урожай или потроша свой улов, они с любопытством на нас поглядывали. Стараясь не дать повода для слухов, мы приветствовали их взмахом рук, но в разговор вступали редко.

Большую часть времени мы вели себя как дети. Скакали верхом, кидали камешки в реку, гонялись друг за другом по пшеничным полям. Порой, когда были уверены, что поблизости никого нет, расстилали одеяла в укромном местечке и предавались любви. Поначалу такое откровенное любострастие приводило меня в смятение: в конце концов, я была принцессой, а не женщиной легкого поведения. Но на лоне природы, с помощью Исы, я научилась доверять своему телу и не обращать внимания на ворчание совести. Наша любовь была такая же разная, как и уголки, которые мы выбирали для утоления жажды плоти, – иногда пылкая, иногда спокойная. Мы не следовали никаким ритуалам, но всегда находили утешение в объятиях друг друга. После соития Иса зачастую плавал обнаженным в реке, а я плескалась на мелководье.

В сумерках мы пили вино с Низамом и старой беззубой хозяйкой нашего прибежища. Ее муж, как выяснилось, много лет верой и правдой служил моему отцу. Когда этот человек погиб, сражаясь с персами, отец дал его жене денег на покупку постоялого двора. Добрая, приятная женщина, она потчевала нас великолепными блюдами и всегда выражала готовность посидеть рядом с нами.

Те три дня, что мы провели на берегу Ганга, подарили мне незабываемые мгновения. Я ни разу не говорила с Исой о близящейся разлуке, хотя не думать об этом конечно же мы не могли. Даже в последний день о скором расставании мы не обмолвились ни словом, а отправились на прогулку, двигаясь на северо-запад, и заехали еще дальше, чем обычно.

После полудня на берегу реки мы увидели мужчину, сжигавшего тело своей усопшей жены. Индусы часто так поступают с мертвыми телами дорогих им людей, потому что они считают, что, только когда останки превращаются в пепел, душа расстается с телом. Такое разъединение необходимо, дабы ничто не препятствовало движению души – процессу, который начинается, когда пепел умершего развеивают над Гангом. В священных водах этой реки продолжается путешествие к реинкарнации; если же умерший за свои многочисленные жизни накопил достаточно положительной кармы, его душа наконец-то исключается из цикла новых рождений.

Судя по всему, у этого мужчины не было детей, и я, глядя, как он подбрасывает в костер дрова, невольно прониклась к нему жалостью. Как он будет жить на этом пустынном берегу без жены, совсем один? Я впала в уныние, когда мы возвращались на постоялый двор. Иса спросил, что меня тревожит. Я повернулась к нему:

– Скоро уезжать. Что еще тебе объяснить?

– Я знаю, ты объяснишь, – сказал он, пытаясь улыбаться.

Меня угнетали мрачные мысли, но я была рада, что Иса с каждым днем все лучше меня понимает.

– Вот скажи мне, Иса, как могу я изо дня в день общаться с тобой и делать вид, будто между нами ничего нет?

Он задумался. Сама я не находила ответа на свой вопрос, ведь я была созданием из плоти и крови, а только тот, кто высечен из камня, способен вытерпеть такую пытку.

Иса подстегнул свою лошадь и подъехал ближе ко мне.

– Это был подарок судьбы, Ласточка, – тихо сказал он. – Поблагодари Аллаха, когда будешь молиться следующий раз. И отца своего поблагодари. Нам повезло, воистину повезло, что судьба нам подарила эти дни.

– Я хочу большего, Иса.

Он поправил на голове тюрбан:

– Конечно. И я тоже. Но до тех пор, пока это желание не исполнится, утешай себя тем, что такая любовь, как наша, это большая редкость. Я наблюдал много разных видов любви, и в большинстве своем это были поверхностные, холодные взаимоотношения. Только расчет и больше ничего. Пусть мы с тобой не можем жить в одном доме и каждую ночь ложиться в одну постель, зато у нас есть то, чего нет у большинства людей. И мы должны быть довольны.

– Довольны? Значит, я должна довольствоваться ролью твоей помощницы? И подавлять все свои чувства?

В ответ на мои возмущенные слова Иса усмехнулся, поскольку его поддразнивания обычно поднимали мне настроение. И я почти всегда c радостью откликалась на его подшучивания, ведь мир, в котором я жила, зачастую был очень серьезен, и улыбка Исы напоминала мне, что сама я еще очень молода. Однако сейчас его беспредельный оптимизм неожиданно вызвал у меня раздражение.

– Я не жду, Ласточка, что ты станешь подавлять свои чувства, – сказал Иса. – Это все равно, что просить тучи не изливать дождь, как выразился бы твой отец. – Он отмахнулся от мухи и добавил: – Нет, не подавляй свою любовь. И не тревожься. Мы молоды, нам жить еще много, много лет. Только Аллах ведает, что может случиться.

– Да, – смущенно согласилась я. – Но сейчас я привлекаю тебя. А будешь ли ты меня по-прежнему любить, когда я состарюсь? Или найдешь себе кого-нибудь моложе и привлекательнее?

Иса сделал вид, будто задумался:

– Ну, раз ты спросила, возможно, я...

Он шутил, но я дернула поводья своего коня и поскакала вперед. Окутанный облаком пыли, поднятой копытами моей лошади, он закашлялся. Я не могла понять, как он может смеяться. Меня это приводило в бешенство. Игнорируя его призывы остановиться, я продолжала гнать свою лошадь вперед. Она была быстрее, чем его конь, и на постоялый двор я прискакала гораздо раньше него. Я поспешила в свою комнату, где сразу же сняла с себя пропитавшийся потом халат. Только я собралась помыться, как в комнату вошел Иса.

– Джаханара, – произнес он, тяжело дыша. – Ты же знаешь – я просто шутил. Я никогда не оставлю тебя ради другой женщины. Это равносильно тому, чтобы бросить работу над Тадж-Махалом и заняться постройкой...

– Отхожего места? – вставила я.

Он широко улыбнулся:

– Именно. И с какой стати мне менять тебя на отхожее место?

– Может, у тебя понос. Или тебе нравятся мухи. Откуда мне знать, почему мужчины поступают так, а не иначе?

Наконец-то лицо его стало серьезным. Хоть ему и нравилось поддразнивать меня, он был не глуп и понимал, что ползет под возбужденным слоном.

– Я люблю тебя, Джаханара. И со временем моя любовь будет только крепнуть, а не угасать.

– В самом деле?

– Ты даже не представляешь, как часто я думаю о тебе. Когда я работаю, ты постоянно присутствуешь в моих мыслях. Я вижу твои глаза в самоцветах, слышу твой смех, когда тебя нет рядом.

– Как же тебе удается, – с раздражением спросила я, – сохранять спокойствие, если ты знаешь, что завтра я уеду? Возможно, ты способен жить воспоминаниями, но мне одних воспоминаний мало. Я не готова жить в их плену.

Иса протянул ко мне руки, я отступила.

– Ты веришь в судьбу? – спросил он, приближаясь ко мне. Я молчала, и он продолжал: – Ибо если веришь, то должна знать, что мы непременно будем вместе. – Мой любимый провел рукой по моим волосам, сдвинув прикрывавшее их покрывало. – Совсем еще недавно я думал, что судьба – это слово, которое придумали поэты, чтобы придать смысл своим стихам. Но потом меня нашел твой отец. Он хотел, чтобы я построил Тадж-Махал, но думаю, мне самой судьбой было предначертано не только воздвигнуть мавзолей, но еще и найти тебя. И теперь, когда я нашел тебя, Джаханара, думаешь, я просто так позволю тебе уйти из моей жизни? – Он умолк и молчал все то время, пока я разматывала его тюрбан, потом сказал: – Нет, это исключено. С тобой я обрел покой. С тобой я чувствую себя полноценным человеком.

– Правда?

Он приложил палец к моим губам:

– Правда.

Во мне всколыхнулось желание, и я шагнула в его объятия. Он пытался быть нежным, но я ласкала его с исступлением, порожденным страхом, так как, несмотря на его слова, боялась, что наша любовь не продлится долго. Даже у любви есть свои пределы, а судьба может быть как другом, так и врагом. Да, судьба свела меня с Исой, но судьба же лишила меня матери. Неужели теперь она отнимет у меня Ису?

После того как мы насытились друг другом, я устремила взгляд в потолок. Я не упивалась блаженством. Я размышляла, пытаясь придумать, как и где мы можем быть вместе. Не придумав ничего, я стала молиться, чтобы настал такой день, когда мы с Исой сможем воссоединиться и жить вместе как муж и жена.

ГЛАВА 10

Братья

Вскоре после возвращения в Агру для меня начались серьезные испытания. Низаму тайком передали записку, которую он вручил мне. На листе бумаги была нарисована жаба, подписи не было, но я знала, кто прислал записку, и в тот же день, поздно вечером, поспешила к условленному месту встречи в одном из многочисленных коридоров под Тадж-Махалом.

Я пришла рано, отперла железную дверь, которая вела в подвал под сооружением, и оставила ее приоткрытой для Ладли. Когда она появилась, я затворила дверь, и мы пошли по темному коридору. Наконец, сочтя, что мы удалились достаточно далеко от входа, я зажгла фонарь. Но мы по-прежнему не разговаривали, а продолжали кружить по подземному лабиринту, пока не добрались до хранилища. Я заперла дверь и крепко обняла подругу. После своего притворного предательства она перестала работать на строительстве Тадж-Махала. Прошло более года с тех пор, как я последний раз обнимала ее, и теперь мне трудно было разомкнуть объятия. Мы поцеловались, потом опять обнялись.

– Ты выглядишь великолепно, – сказала я на хинди: Ладли действительно с каждым годом лишь хорошела.

– Ты тоже, подружка.

– Как у тебя дела?

– Как у мыши, оказавшейся в одной постели с гадюками. – Ладли кашлянула, так как в воздухе стояла пыль, и торопливо сказала: – Прости, но у нас нет времени на обмен любезностями. Если меня не будет слишком долго, навозный жук что-нибудь заподозрит.

– Про кого ты говоришь?

– Про Аурангзеба, конечно. – Я открыла рот, намереваясь прокомментировать ответ Ладли, но она, нахмурившись, взглядом остановила меня и сказала: – Джаханара, выслушай меня хотя бы раз. Аурангзеб задумал убить Дару, это произойдет через три дня.

У меня по телу побежали мурашки, и, хотя мы были одни, я невольно огляделась по сторонам:

– Каким образом?

– По настоянию твоего отца Аурангзеб с Дарой поедут на север вести с персами переговоры о перемирии. Аурангзеб договорился с бандитами, чтобы те, переодевшись персами, напали на его отряд. Они убьют Дару и еще нескольких человек, а потом отступят. Убрав Дару, Аурангзеб обеспечит себе путь к трону и будет сражаться с персами, а не вести переговоры о мире.

Меня пробирала дрожь, сердце бешено колотилось, но голова оставалась удивительно ясной. Я размышляла над словами Ладли. Я ожидала подобного предательства, но не думала, что это произойдет так скоро.

– Но если ему так не терпится занять трон, почему он просто не убьет отца?

Ладли сплюнула:

– Он не так умен, как ты, Джаханара, но отнюдь не тупица. Он знает, что еще недостаточно силен, чтобы править империей. Знать поддержит Дару, если твой отец умрет. За Аурангзебом армия, и с ее помощью он может взойти на трон. Но он не из тех, кто рискует. Он дождется смерти твоего отца и, если Дары не будет, станет новым императором.

– А что же мои другие братья – Шах и Мурад?

– Пугливы, как котята. Стоят на наших пограничных заставах, не пользуются уважением ни у знати, ни у военных. – Ладли подняла с пола сверчка и посадила его на корзину, чтобы мы ненароком не наступили на него. – Аурангзеб насмехается над ними, Джаханара. Он знает, что единственный, кто стоит у него на пути, это Дара.

– Значит, через три дня?

– Да.

Я села на грязную бочку: хоть голова у меня и была ясная, но ноги подкашивались.

– Тогда я должна убедить Дару... должна убедить его никуда не ехать. И придумать для него толковое оправдание, чтобы Аурангзеб тебя не заподозрил. – Я посмотрела на Ладли, чувствуя, что она что-то не договаривает. – Но почему, почему Аурангзеб делится с тобой своими планами, Ладли? Неужели он настолько тебе доверяет?

Моя подруга обычно не лезла за словом в карман, но сейчас почему-то замялась:

– Потому что... в общем, я поняла, что если я... если я отдамся ему, то со временем выведаю все его секреты.

– Нет! – вскричала я, не веря своим ушам.

– А разве был другой выход? Или ты думала, я могла бы завоевать его доверие, поднося ему сладости?

– Но я никогда не просила...

– Ты не просила, – сердито перебила меня Ладли. – А я что, по-твоему, дура? Сама не понимаю? – Она отошла от меня. – Это просто случилось однажды. Он пришел ко мне, и я ему позволила... позволила сделать так, как он хочет. Я поняла тогда, да и всегда понимала, что смогу быть особенно полезной твоему отцу и тебе, если стану его любовницей.

В свете мерцающего фонаря я потянулась к Ладли. Она опять отступила. Я быстро приблизилась к ней и взяла ее за руку:

– Он тебя обижает?

– А чего еще от него ждать? – резко сказала Ладли, и я поняла, что Аурангзеб ее бьет. – Правда, не часто, – добавила она. – Этот трусливый шакал знает, что у меня хватит смелости его бросить.

– Когда это началось?

– Четыре-пять месяцев назад.

– Так давно?..

– Он часто спрашивает о тебе, – сообщила Ладли. – Я кое-что ему рассказываю, всякие мелочи, от которых ему толку мало. Но он был бы рад, если бы и ты умерла. Он уверен, что я тебя ненавижу, но когда я сказала ему, что народ тебя любит и восстанет против него, если он тебя убьет, он мне поверил.

– Похоже, мой брат...

– Любит гадить не только в отхожем месте, – заключила она и выругалась. – Остерегайся его, Джаханара. Он несет только зло. Ты слышала, как он поступил с христианами?

– Нет.

– Португальцы выкопали новое логово в Бенгалии. Эта провинция так далеко от Агры, что они считали себя в безопасности. Они убили наших людей, а наших детей забрали в рабство. Аурангзеб, узнав про их преступления, с отрядом воинов отправился на побережье. Захватил португальцев, загнал их в церковь, что они построили, и поджег.

– Возможно, я поступила бы так же. Ведь они убили наших людей.

– Да, а детей наших ты тоже заперла бы в той церкви, чтобы они сгорели вместе с убийцами? Видишь ли, Аурангзеб счел, что португальцы их испортили. Он уничтожил и детей.

Я представила плачущих детей, представила, как у них на голове горят волосы, и закрыла глаза.

– Я должна его убить, – прошептала я. – Он погубит империю.

– Я бы с радостью накормила его мышьяком, будь это возможно, но как? Его телохранитель, Балкхи, пробует каждое блюдо, что подают Аурангзебу. Этот недоумок Балкхи даже спит рядом с ним. А днем Аурангзеба охраняют лучшие солдаты империи. Он стал одержимым, Джаханара, в каждом незнакомце видит убийцу, подосланного Дарой.

В помещении было жарко, я стала теребить лиловое покрывало, прикрепленное к моим волосам.

– Дара никогда не решится его убить, – с сожалением сказала я. – Да и я, честно говоря, тоже. Но я с удовольствием избавилась бы от него. Вот бы сослать его на какой-нибудь далекий островок в море.

– Да, на маленький островок, где полным полно змей и нет ни воды, ни тени.

– Я должна поговорить с Дарой, – решительно проговорила я и добавила: – Что бы я ни сделала, Аурангзеб никогда не заподозрит, что ты его предала. И все же будь осторожна, подруга. Изобрази удивление, когда услышишь о том, что случилось.

– Он – кукла в моих руках, Джаханара. Все мозги вашей семьи достались тебе. – Ладли поправила на себе одежду, как всегда, досадуя на свое сари.

– Тебе что-нибудь нужно? – осведомилась я.

– Я любовница принца, и прелесть этого положения заключается в том, моя коварная подружка, что я ни в чем не знаю нужды. У меня столько денег, что хватит до конца жизни.

– Тогда брось его! Исчезни сегодня же и не возвращайся!

– Почти все деньги я отдаю монаху-индусу. Он строит храм. – Ладли перестала возиться с сари. – Когда-нибудь я уйду. Но лишь тогда, когда ты будешь в безопасности и на рупии Аурангзеба будет возведен храм. Когда я смогу похвастаться тем, что он осчастливил индусов.

– Только не надо его дразнить.

– Не волнуйся. В следующей жизни он будет ползать в мусоре, а мы с тобой будем пить вино и жить в свое удовольствие.

Как же мне не волноваться? – думала я. Как поступила бы мама в подобной ситуации?

– Спасибо, Ладли, – сказала я, обнимая ее. – Я не заслуживаю столь верной подруги.

Ладли пожала плечами:

– Перехитри его, Джаханара. Перехитри его, и мы снова будем вместе.

Я стиснула ее в своих объятиях, с ужасом думая о том, чем она пожертвовала, чтобы завоевать доверие Аурангзеба, и что еще ей предстоит выстрадать. Но Ладли стремилась мне помочь, и я попыталась изгнать из головы картины, которые рисовало мне воображение, картины, в которых мой брат осквернял ее.

Мы вернулись к выходу из подземного лабиринта и расстались. Темная, безлунная ночь тотчас же поглотила нас. Я примчалась в Красный форт, оставила коня в императорских конюшнях и направилась в покои Дары. Никто, я знала, не видел меня, так как я шла по коридорам, где бывали только рабы. В ночное время в этих коридорах обычно было пусто, хотя я миновала повариху и проститутку, споривших о том, что лучше: вино или плотские утехи.

Дара, хоть и был женат, предпочитал спать один, потому что он часто занимался делами до глубокой ночи. И сейчас я тоже застала его за работой. На коленях у него лежал древний манускрипт, рядом чадила свеча. Я глянула на книгу и поняла, что это, вероятно, «Упанишады», хотя я, как и почти все остальные, за исключением Дары, не читала на санскрите. Я знала, что он уже сделал черновой перевод, и предположила, что теперь он, очевидно, правит свой текст.

– Где твоя жена и твой сын? – поинтересовалась я, задув свечу.

– Зачем ты погасила...

– Тише, Дара. У ночи есть уши.

– Но почему мы должны разговаривать в темноте? У ночи и глаза есть?

– Очень острые.

Он вздохнул, зная, что мой приход не сулит ничего хорошего.

– Что тебя беспокоит? – спросил он. Со всей возможной серьезностью я сообщила ему о том, что его хотят убить. Дара невозмутимо выслушал меня и осведомился: – Откуда тебе это известно?

Я доверяла Даре, но считала, что подвергну опасности Ладли, если выдам ее.

– Не скажу. Но сведения достоверные.

– Кто их тебе сообщил?

– Пожалуйста, Дара, не спрашивай больше об этом.

– Как я могу судить о достоверности информации, не зная источника?

Стараясь не вспылить, я резко сказала:

– Мне ты доверяешь? Если доверяешь, прислушайся к моим словам. Аурангзеб намерен убить тебя во время предстоящей поездки.

Дара провел руками по волосам:

– Не верю.

– Ты слышал про христиан? – спросила я. Дара кивнул, и я добавила: – Тот, кто убивает детей, способен творить только зло.

– Хорошо! Я возьму своих воинов для охраны. Они не будут знать о заговоре, но защитят меня.

– Своих воинов? Или Аурангзеба? Кто контролирует армию, Дара? Как ты можешь полагаться на преданность солдат, когда речь идет о жизни и смерти?

– Я – будущий император, – с раздражением сказал он. – Они должны меня защищать.

– Почему? Аурангзеб тоже может стать...

– Перестань, Джаханара! Я очень тебя люблю, но, Аллах свидетель, ты сводишь меня с ума. – Дара заложил между страницами павлинье перо и отложил книгу. – Я возьму с собой двадцать человек, которым я доверяю, они меня защитят. Все, представление окончено.

– Представление? Я пытаюсь тебя спасти.

– И я тебе благодарен. Но больше можешь ничего не говорить.

Я кивнула, уже думая о том, как сделать так, чтобы Дара остался в Агре, не вызывая подозрений ни у одного из братьев.

– Хорошо, – согласилась я, постукивая ногой по полу. – Двадцати человек будет достаточно. Возьмешь больше людей – Аурангзеб насторожится, возьмешь меньше – будешь уязвим.

Дара тронул меня за плечо:

– Спасибо, Джаханара, что проявила понимание.

Я не убрала его руки, но и никак не отреагировала на его жест признательности.

– Ты совершаешь ошибку, – тихо произнесла я, – относясь к нему как к брату.

– Возможно. Но он – мой брат, и я не могу относиться к нему иначе. Я не причиню ему вреда. В этом мире достаточно боли. Не хватало еще, чтобы братья воевали между собой. – Раздосадованная его словами, я потерла лоб, но промолчала. Сегодня я потерпела неудачу, полную неудачу, потому что Дара не внял моим доводам. – Спасибо, что предупредила меня, – добавил он, теперь стараясь быть любезным. – Хоть ты и опрометчива, я не променял бы тебя ни на какую другую сестру на свете.

– Пожалуй, немая сестра тебя устроила бы больше.

– Мама тоже не молчала, Джаханара. А ты мало чем отличаешься от нее.

Нет, я другая, подумала я. Мама была сильная, знала, чего добивается. А моя сила, если так можно выразиться, порождена необходимостью. Это не настоящая сила, а значит, я тоже ненастоящая.

– Мама потребовала бы решительных действий, – сказала я после недолгой паузы. – У меня нет такой силы воли, какая была у нее.

– Есть. Ты – волевая женщина. Просто я не согласен с твоей философией.

– По-твоему, я жажду крови? Мне нравится, когда льется кровь?

– Нет.

– Тогда не обвиняй меня в кровожадности.

Дара извинился, а я взяла тяжелый фолиант и в темноте начала перелистывать книжные страницы, вдыхая запах старой бумаги. Почему мой брат сидит за книгами, когда должен плести интриги? Почему я плету интриги, когда должна предаваться любви?

– Я скучаю по детству, – устало проронила я. – Тогда все было... просто. Вернутся ли те безоблачные времена?

– Индусы сказали бы «да», ибо они верят в то, что мы снова будем играть как дети.

– Я бы не прочь, – отозвалась я. К сожалению, оптимизм индусов мне был несвойственен.

– Я тоже, – с едва заметной улыбкой сказал Дара.

Я пожелала брату спокойной ночи, поцеловала его и тихо выскользнула из его комнаты. Мне на ум приходил один план за другим, и я их все отвергала, пытаясь придумать, как вызволить Дару из западни Аурангзеба.

* * *

ЗА ДЕНЬ до отъезда моих братьев у меня наконец-то созрел подходящий план. Накануне вечером я почти уже пошла к отцу, но вовремя одумалась, чувствуя, что это не самый удачный вариант. Отец потребовал бы, чтобы я назвала ему своего осведомителя, или, спеша защитить Дару, открыл бы Аурангзебу, что мы посвящены в его планы. Я верила отцу, как самой себе, но он не был так хитер, как мама. Он преследовал добычу, а она подбиралась к добыче скрытно. Он слушал, вникая в общий смысл, а она прислушивалась к нюансам. Поэтому я не сказала отцу о происках Аурангзеба, так как боялась, что его вмешательство в конечном итоге погубит Ладли. Если б отец просто убил Аурангзеба, проблема была бы решена, но он никогда не приговорил бы к смерти собственного сына.

Мне пришлось рассчитывать только на себя. И хотя я, как обычно, работала рядом с Исой на строительстве Тадж-Махала, мои мысли были далеко от стройки. Я шепнула возлюбленному о своих затруднениях, и он кое-что посоветовал, но его совет был такой же никчемный, как и мои представления о сооружении минаретов. Иса тревожился, что было ему не свойственно, и я заверила его, что Аурангзеб никогда не отдаст приказ убить меня по той самой причине, которую назвала Ладли. Но Иса был полон решимости защитить меня. Это еще больше укрепило мою любовь, потому что в его глазах я видела, что без меня он не мыслит жизни. Он сказал, что очень хочет еще раз съездить на постоялый двор, где мы были в прошлый раз, и я поклялась, что организую свидание сразу же, как только улажу свои дела.

В кои-то веки Иса занимал лишь малую часть моего сознания. Я думала об Аурангзебе и молила Аллаха о том, чтобы он подсказал мне решение. И вот после долгих размышлений я наконец-то нашла выход. Это был опасный план, и для его осуществления мне требовалась помощь врача, который присутствовал при последних родах мамы, когда она умерла. И я, облачившись в потрепанный халат и спрятав лицо под плотным покрывалом, чтобы меня не узнали на улице, первым делом направилась к нему. Горбясь, будто старуха, я проковыляла к двери его дома, сложенного из глины и кирпича. Войдя в дом, я плотно задвинула шторы и открыла свое лицо. Его глаза округлились от удивления.

– Как вы поживаете? – учтиво осведомилась я.

– Прости, дитя, что так вышло с твоей мамой.

– Не надо, прошу вас. – Каждый раз, когда я встречала его на улице или на базаре, он извинялся за то, что не сумел спасти маму. – Вы сделали все, что могли. Абсолютно все.

– Она была прекрасная женщина.

– Да, да, – подтвердила я, представляя ее лицо. – Она всегда благоволила к вам, всегда хотела, чтобы вы были рядом с ней. – Старый врач попытался улыбнуться, и я увидела, что у него во рту остались только два передних зуба. На улице завыла собака. – Отцу вы тоже нужны. Он глубоко уважает вас, – добавила я и спросила, желая увидеть реакцию старого врача: – Вы ему так же верны?

Старик искренне оскорбился:

– Конечно! Разве я дал повод сомневаться в моей преданности?

– Вы верите, что я действую в его интересах? Сделаете так, как я скажу?

Врач кивнул. На его голове был тяжелый с виду тюрбан, и я даже засомневалась, что он сумеет вновь поднять голову.

– Зря ты задаешь мне такие вопросы, госпожа. Если ты велишь, я руку себе отрежу.

– Рука вам еще понадобится. Но я не приказываю, а прошу об одолжении.

– Что я должен сделать?

– Сегодня ночью моему дорогому брату Даре станет очень плохо. Эта болезнь – ради его же блага и во благо империи.

– Но только Аллах может предсказать...

– Ему подадут несвежее мясо, почти сырое. Содержащийся в мясе яд вызовет у него отравление, сильное отравление. Но он не умрет. – Я взглянула на врача, надеясь, что он подтвердит мои слова. Старик неспешно кивнул. – Когда вас позовут к нему, внимательно осмотрите его и скажите, что у него, возможно, малярия или лихорадка. Добавьте, что он либо поправится через неделю, либо завтра умрет. – Я приблизилась к врачу. – Понимаете, нужно, чтобы он несколько дней пролежал в постели. Если недомогание будет не очень сильным и он завтра попытается встать, дайте ему какое-нибудь слабительное. И как следует напугайте.

– Но... – Врач осекся, вероятно решив, что лучше не задавать лишних вопросов. – Я могу выполнить твою просьбу, – наконец произнес он. – Хотя все это мне не нравится.

– Знайте, что, сделав так, как я прошу, вы спасете ему жизнь. Если же завтра он будет здоров, то наверняка погибнет.

– Тогда я постараюсь его защитить.

Я сунула руку под халат и вынула шарф из пашмины, настолько тонкий, что его можно было бы протянуть через кольцо.

– Для вашей возлюбленной, – сказала я, зная, что денег старик не возьмет, но не устоит перед соблазном угодить своей любовнице. Увы, его жена умерла несколько лет назад.

– Но я слишком стар, чтобы...

– Мне известны многие секреты, – подтрунивающим тоном произнесла я, пытаясь поднять настроение и ему, и себе. – Ей подарок понравится.

Старик поклонился, с любовью глядя на меня, ведь это он помог мне появиться на свет.

– Ты привносишь радость в мое старческое существование, – сказал он.

– Нет, это ваша возлюбленная скрашивает вашу старость, а не я.

– Она...

– Ей повезло, – сказала я. – И мне тоже повезет, если Аллах смилостивится и пошлет мне дитя, а вы окажетесь рядом.

– Почту за честь, моя госпожа.

– Это вы окажете мне уважение, – возразила я, беря его мягкие руки в свои ладони. – До свидания. И прошу вас, никому ни слова.

– Сам Аллах не смог бы выведать у меня этот секрет.

Я подмигнула старику и опустила на лицо покрывало. Выйдя из дома врача, я поспешила на узкую улочку, где сняла с себя старый халат и плотное покрывало, оставшись в своей настоящей одежде. Потом оседлала одного из жеребцов отца и поехала искать Низама. Его я нашла на строительстве Тадж-Махала. Он руководил группой рабочих, устанавливавших на место каменную плиту. Низам был одет, как и все остальные рабочие, в хлопчатобумажную рубаху и укороченные штаны. Руки у него были в крови, но сам он, судя по выражению лица, был спокоен.

Кивком велев ему следовать за мной, я привязала лошадь к лесам и зашагала в безлюдную часть сада. У мраморного бассейна, в котором плавали яркие рыбы, мы остановились, и я, не сообщая ему о плане Аурангзеба, сказала, что он должен сделать. Мне требовалась помощь Низама, поскольку он каждый вечер снимал пробу с наших блюд, проверяя, не отравлена ли еда. Мы ели со специальных фарфоровых тарелок, которые трескались, если на них попадал яд, но все равно полагаться на посуду было нельзя, и потому Низам пробовал каждое блюдо, что нам подавали. Сам он никогда не стряпал, но много времени проводил на кухне, наблюдая за тем, как готовят наш ужин. Я сказала своему другу, что он должен незаметно подложить в тарелку Дары несвежее мясо и обильно сдобрить его специями. Низам, как всегда, тихо обрадовался, что я обратилась к нему за помощью. Я подчеркнула, что это вопрос жизни и смерти, и поняла, что он будет тщательно охранять мою тайну.

Делая вид, будто отдаю распоряжения, я указала пальцем на разные объекты Тадж-Махала и затем отправилась в гарем. В его стенах я не была уже несколько недель, но теперь, когда мой план был обдуман и я приступила к его осуществлению, у меня вдруг возникла острая потребность отдохнуть. В гареме, казалось, ничего не изменилось, хотя женщины, которые всегда там окружали меня, постарели и потучнели. Как они могут, недоумевала я, изо дня в день сидеть здесь и сплетничать, ничем больше не занимаясь? Я поприветствовала этих женщин с притворной почтительностью. Они мало что делали, чтобы помочь себе подобным. Их языки говорили, что они очень по мне соскучились, но в глазах отражались зависть и раздражение.

Я легла на толстое одеяло и попыталась заснуть. В гареме слышались привычные звуки: дети играли на музыкальных инструментах, птицы щебетали, женщины болтали и смеялись. Воздух был насыщен ароматом благовоний, а также запахами опиума и мускуса. Хорошо, что здесь нет мужчин, сказала я себе. Возможно, я слишком строго судила этих женщин, ведь будь гарем единственным местом, где я могла бы укрыться от своего мужа, я приходила бы сюда каждое утро. У большинства обитательниц гарема не было мужей, от которых им хотелось бы сбежать, но, судя по их виду, они были вполне счастливы без мужчин.

Засыпая, я думала, все ли я сделала для осуществления своего плана. Да, заключила я, хотя конечно же это был опасный замысел. Дара, да поможет мне Аллах, мог заболеть сильнее, чем я того хотела. Или Аурангзеб мог каким-нибудь образом узнать правду. Мне предстояло искусно играть свою роль, так как все зависело от меня.

Выспавшись, я пошла в другую часть гарема, чтобы поужинать на просторном дворе вместе с отцом, Дарой и Аурангзебом. После смерти мамы мы редко за ужином смотрели представления, но сегодня вечером отец распорядился, чтобы нас развлекали танцовщицы. Едва мы устроились на кашемировом ковре, перед нами в танце закружились девушки. Как всегда, тела их прикрывал прозрачный шелк. К лодыжкам у них были привязаны колокольчики, ритмично позванивавшие в такт их плавным движениям.

Обычно умиротворяющий танец девушек доставлял мне наслаждение, но сегодня меня занимали тревожные мысли. Разговор зашел о мирном договоре с персами, и я попыталась дать совет. Аурангзеб, естественно, поднял меня на смех, и это меня обрадовало: значит, он ни о чем не подозревает. Я могла только догадываться, почему мой брат ратует за войну, но мне было совершенно ясно, что он из тех, кто жаждет крови.

Аурангзеб и Дара имели одинаковое телосложение, но выглядели совершенно по-разному. У Дары лицо было круглое, как спелый арбуз, у Аурангзеба – худощавое и жесткое. В отличие от отца и Дары, Аурангзеб отращивал только усы, и шрам на его подбородке сразу бросался в глаза. Одет он был довольно просто: белая туника, черный кушак, красный тюрбан. К кушаку был прикреплен кривой меч в потертых кожаных ножнах. Украшений Аурангзеб не носил, хотя вельможи всех мастей обычно увешивали себя драгоценностями. Разговаривая, он менял позы, но делал это настолько незаметно, что мне казалось, будто он сидит неподвижно.

Аурангзеб расположился между отцом и Дарой. Отец был в длинном желто-зеленом халате, Дара – в черном халате. На халате отца были вышиты слоны, на халате Дары – кипарисы. У каждого на шее, согласно тогдашней моде, висело длинное жемчужное ожерелье. Тюрбан отца украшал рубин размером с грецкий орех в золотой оправе. Рукоятка меча Дары была усыпана изумрудами. Очевидно, меч доставлял ему неудобство, потому что он часто его поправлял. Подозреваю, что его клинок ни разу не был обагрен кровью.

Я привыкла носить множество драгоценностей, но с некоторых пор надевала все меньше и меньше украшений. Они мешали мне, когда я работала на строительстве Тадж-Махала, да и рабочие, ни разу не державшие в руках дорогих самоцветов, смотрели на меня с неодобрением. А когда я стала одеваться просто, они вскоре прониклись ко мне симпатией.

Аурангзеб, отказавшись от чаши вина, предложенного отцом, прочитал мои мысли:

– Похоронила все свое золото, сестра? – Я хотела было ответить, но он жестом призвал меня к молчанию. – Священное писание гласит: «Поистине, Аллах не любит всякого изменника, неверного»[23].

Дара поспешил встать на мою защиту:

– В Коране о многом говорится. Например, там есть такие строки: «Видал ли ты того, кто ложью считает религию? Это ведь тот, кто отгоняет сироту и не побуждает накормить бедного. Горе же молящимся, которые о молитве своей небрегут»[24].

Аурангзеб стиснул зубы. Ярый приверженец ислама, он, как и все подобные ревнители веры, считал Коран исключительно своим орудием.

– Попридержи язык, – предупредил он.

Отец, видя, что его сыновья готовы вцепиться друг другу в глотки, кашлянул:

– Мы все хорошо знаем Коран. Если хотите цитировать священную книгу, встаньте и повернитесь лицом в сторону Мекки. – Дара и Аурангзеб промолчали, оставшись на своих местах. Отец взмахом руки положил конец спору и обратился ко мне: – Как продвигается строительство, Джаханара?

Я потягивала вино, облизывая губы, чтобы Аурангзеб думал, будто я наслаждаюсь запретным напитком.

– Мы закончили...

– Наши деньги, – перебил меня Аурангзеб, – следует тратить на борьбу с персами, деканцами, раджпутами и христианами, а не на строительство мавзолеев.

– Деньги не сырое яйцо, – раздраженно возразил ему отец. – Деньги можно поделить на несколько частей. И потом, разве ты против того, чтобы твоя мать покоилась в достойной усыпальнице?

Аурангзеб в порыве гнева мог бы скормить ее труп собакам, но сейчас ответил:

– Вовсе нет. Но ваш архитектор слишком тщеславен.

– Слишком тщеславен? Разве Аллах был слишком тщеславен, когда создавал Хиндустан?

– Как ты можешь равнять этого глупца с Аллахом?! – Аурангзеб был фанатично предан исламу, и я опасалась, что из-за реплики отца он может воспылать ненавистью к Исе. – Зодчий он хороший, но, поверь мне, отец, он почти ничем отличается от простых смертных. Только создает видимость, будто делает все сам, а в действительности львиную долю его работы выполняют бригадиры.

– Неужели?

– Он умен, но ленив, – заявил Аурангзеб.

Я с испугом подумала, что в один прекрасный день он назовет Тадж-Махал самой большой ошибкой отца. Аурангзеб добавил:

– Хуже того, у него отсутствует воображение. Начисто.

Я прикусила язык. Если уж у Исы нет воображения, значит, сам Аурангзеб слеп, глух и нем.

– Воображение художника, – возразил Дара, – нельзя сравнивать с воображением воина. По-твоему, нужно иметь большое воображение, чтобы убивать, насиловать и грабить?

– Ты меня утомляешь, – заявил Аурангзеб. – Вечно ноешь.

Отец хотел вмешаться, но тут появился Низам. Следом за ним шел длинноногий слуга. Каждый из них нес по два серебряных подноса. После того как еще один слуга застелил ковер чистой скатертью, Низам поставил поднос перед отцом, потом – перед Дарой. Высокий слуга подал ужин Аурангзебу. Мне последней слуга принес еду, поставив передо мной самый маленький поднос. Перед тем как мы приступили к трапезе, Аурангзеб прочел короткую молитву, прося у Аллаха силы.

Нам принесли раан – ногу ягненка, приготовленную в кислом молоке с чили, кокосовым молоком, имбирем и корицей, на гарнир – ломтики огурца и тыквенное пюре со сливочным маслом. Отец поблагодарил Низама. Тот поклонился и отошел в сторону. На мой вкус мясо было острее, чем обычно, но вслух никто этого не отметил. По моему настоянию Даре приготовили мясо двухдневной давности, однако на вид оно было нормальным.

– Выезжаем рано, – сказал Аурангзеб. Он обращался к Даре, но не смотрел на него. – Можешь встать как солдат – до рассвета?

– Петухи встают рано, но разве есть более глупая птица?

Мои братья постоянно пререкались, и отец не придал значения их разговору. Я же слушала внимательно.

– Дорога дальняя, – предупредил Аурангзеб. – Поедем быстро. Поэтам за нами не угнаться.

Дара, наивный, как девственница, трусом не был. И физически он был силен.

– Не волнуйся, я не отстану, – сказал он, отворачиваясь от Аурангзеба.

Дальше мы ужинали в молчании. Подозреваю, отец предпочел бы поужинать со мной наедине, как зачастую и бывало. В такие вечера мы говорили о Тадж-Махале, вспоминали маму. Сегодня из-за препирательств Дары и Аурангзеба атмосфера за ужином была слишком напряженная.

После того как слуги принесли десерт и удалились, отец обратил взгляд на моих братьев.

– Сыны мои, мангуст и кобра в одной клетке, хоть раз забудьте про свои разногласия, ведь вы едете вместе. Персы хотят мира, и они получат мир. Но только, Аурангзеб, если ты будешь вести переговоры в духе доброй воли. А ты, Дара, повинуйся младшему брату в том, что касается военных вопросов.

Отец дал братьям несколько советов относительно ведения переговоров, и те молча ушли. Я отметила, что тарелки того и другого пусты. Я уже хотела расспросить отца о том, как прошел его день, но он меня опередил.

– Не знаю, что с ними делать, дитя мое, – сказал отец со вздохом. – Боюсь, одними препирательствами они не ограничатся.

Я придвинулась ближе к нему, откинулась на валик, лежавший у края ковра:

– Но ведь ты не стар и здоров. Нам еще много лет не придется справляться с этой ситуацией.

– Если б Аллах был так милостив. Что делать отцу с такими сыновьями? – Он снял очки и, глотнув вина, тихо проговорил: – Я люблю Дару, но достаточно ли он силен, чтобы быть императором? Я всегда подразумевал, что он займет мое место, и готовил его к этому, но, возможно, я ошибался. Быть может, Аурангзеб, хоть... он меня и огорчает, оказался бы более сильным правителем. И поскольку враги напирают на нас со всех сторон, пожалуй, на троне должен быть воин, а не ученый.

Смутно сознавая, что девушки продолжают танцевать и колокольчики на их лодыжках звенят, я пыталась решить для себя, прав ли отец.

– А кого бы выбрала мама?

Он повертел на пальце тяжелое серебряное кольцо:

– Дару.

– Значит, ты не ошибался. – Я поцеловала отца, пожелала ему спокойной ночи и отправилась в свою комнату. Я знала, что вскоре меня разбудят, но все равно переоделась в ночную сорочку и попыталась отдохнуть. Чтобы унять возбуждение, от которого у меня все сжималось внутри, я стала вспоминать любимые строки из Корана, шепча их до тех пор, пока сердце не стало биться медленнее.

По прошествии нескольких часов – к тому времени свечи в моей комнате уже догорели – настойчивый стук заставил меня резко сесть в постели. Я поспешила к двери. На пороге стоял Низам, его глаза блестели от страха.

– Твой брат, моя госпожа! Он очень болен!

Даже не удосужившись переодеться и сунуть ноги в сандалии, я побежала в комнату Дары. Его жена, которую я последний раз видела месяц назад, стояла на коленях у его постели. Отец тоже. От ночного горшка, стоявшего подле Дары, распространялся резкий запах рвоты. Потный Дара держался за бока и стонал, что-то бессвязно бормоча.

– Что с ним? – с беспокойством спросила я как раз в тот самый момент, когда в комнату вошел Аурангзеб.

– Я послал за врачом, – отозвался отец, глянув на дверь. – Да придаст Аллах силы его ногам.

Дара опять застонал, и его тут же стошнило. У него не хватило сил повернуться к горшку, и поток рвоты хлынул прямо на него. Жена Дары пронзительно вскрикнула. Я опустилась на колени подле брата.

– Что болит? – спросила я. Сердце в моей груди билось так гулко, что другие, я была уверена, слышат его стук. – Ну же, скажи!

– Жел... желудок, – выдавил он. – Жжет, сил нет!

В комнату с шерстяной сумкой в руке торопливо вошел старый врач – все в том же громадном тюрбане. Я отошла в сторону, врач молча встал на мое место.

– Где... где болит, мой принц? – спросил он, тяжело дыша.

– В... животе.

Врач внимательно посмотрел на содержимое ночного горшка.

– Вас бросает в жар или в холод, мой принц?

– В холод.

Кивнув, старый врач осмотрел больного – послушал, в каком ритме бьется его сердце, проверил зрачки, потрогал язык.

– Пересох, – проговорил он.

– Что с ним? – спросил отец. Он стоял, обратив лицо в сторону Мекки, но теперь повернулся к врачу.

Старик помедлил с ответом.

– Пока трудно сказать, мой повелитель. Возможно, малярия. Может, еще какая дурная лихорадка. – Он замолчал, доставая из сумки травы, после чего сказал, не обращаясь ни к кому конкретно: – Принесите чаю.

Низам тотчас же покинул комнату. Аурангзеб шагнул к постели брата.

– Что можно сделать? – спросил он, всем своим видом выражая сочувствие.

– Травы помогут сбить жар, мой принц. Возможно, он поправится через пару дней. Может, через неделю. – Врач отер лоб. Было видно, что он встревожен. – Но если жар не спадет, он может... покинуть нас.

При этом известии отец застонал, жена Дары всхлипнула. Мой брат корчился на постели. Я укрыла его одеялом.

– Ему можно есть или пить? – спросила я, не на шутку обеспокоенная. Меня терзало чувство вины.

– Никакой еды, моя госпожа. Только мой чай. Причем как можно больше. Его нужно поить всю ночь, даже если все будет выходить со рвотой. – Старик поднялся. – Но вам всем следует уйти. Если это лихорадка, зараженный воздух может проникнуть в ваши легкие. С принцем побуду я.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – прошу, позвольте мне помочь.

– Не сегодня, – твердо сказал отец. – Здесь останется врач. Все остальные вернутся в свои комнаты.

– Я хочу...

– Ступай, дитя!

– Ну, пожалуйста.

– Ступай!

Мы все, как один, покинули комнату Дары. Я вернулась в свою комнату и плотно закрыла за собой дверь. Все шло так, как я задумала, но мне было страшно. Я не ожидала, что Дара будет так сильно страдать, и теперь хотела одного: чтобы его мучения прекратились. Наверно, Низам положил ему слишком большой кусок несвежего мяса! На что я надеялась? Ведь я ничего не смыслю в медицине. Разве могу я рассчитать безопасную дозу яда?

Из коридора до меня донеслись голоса отца и Аурангзеба. Они беседовали. Из их разговора я поняла, что Аурангзеб отправляется в Персию один. Это была очень важная поездка, и отменить ее было никак нельзя, даже теперь. Аурангзеб не спорил. В его голосе, как он ни пытался это скрыть, слышались нотки ликования. Ведь уже сегодня Дара, возможно, умрет, и ему не придется рисковать, используя оружие и солдат. Кроме того, хотя с возрастом Аурангзеб научился скрывать свои истинные намерения, я была почти уверена, что он нападет на персидского посланника.

Едва отец удалился, в коридоре зазвенел знакомый голос Ладли. Мне было невдомек, что моя подруга делает в покоях императорской семьи, но, несмотря на свое возбуждение, я быстро сообразила, что она дает мне еще одну возможность одурачить Аурангзеба. Возможно, именно за тем Ладли и пришла сюда.

Мой брат и его любовница стали о чем-то разговаривать. Я выскочила из комнаты. Ладли стояла буквально в трех шагах от меня. Увидев мое искаженное гневом лицо, она побледнела от страха.

– Убирайся! – потребовала я.

Я попыталась ударить ее, но Аурангзеб с легкостью перехватил мою руку и стиснул запястье. Я взвизгнула от боли.

– Не смей ее трогать, грешница, – прошипел он.

– Слышала, что он сказал, вонючая крыса? Предательница!

– Предательница? Это ты меня предала!

– Воровка!

– Ты...

Ладли плюнула мне под ноги:

– Скажи спасибо, что ты дочь императора, Джаханара, а то тебя высекли бы, как простую воровку. Вот было бы зрелище! Представляю, как бы ты извивалась, виляя своей изящной задницей!

– Зато я не потаскуха! – крикнула я, вновь пытаясь отвесить ей пощечину. Аурангзеб, ругая меня за сквернословие, втолкнул меня в мою комнату. Я ударилась голенями о низкий столик и повалилась на пол. Неожиданно меня охватило смятение. Ладли, играя свою роль, казалось, ненавидит меня по-настоящему. Разве могут лучшие подруги говорить друг другу такие гадости? Неужели с тех пор, как мы стали с ней притворяться врагами, я навсегда ее потеряла? Заливаясь слезами, я дала себе клятву, что непременно еще раз встречусь с ней тайком.

Из покоев Дары донеслись стоны. Мысли о Ладли тут же улетучились, мною овладела тревога за брата. Мне хотелось пробраться к нему в комнату, утешить его, открыть правду, но я понимала, что делать этого никак нельзя. Узнай он, что в его болезни повинна я, он сочтет себя униженным и перестанет доверять мне, хотя, по сути, я спасла ему жизнь.

Стараясь не обращать внимания на его крики, я металась по комнате, словно львица в клетке. Ходила и ходила, пока ступни не заболели, а ноги не стали каменными. Ночь, словно задавшись целью измучить меня, тянулась нестерпимо медленно. Наконец забрезжил рассвет. Я по-прежнему не спала, молясь за Дару и выпрашивая у Аллаха прощение.

Когда солнце достигло зенита – Аурангзеб к этому времени давно уже был в пути, – усталый врач вышел к нам и сообщил, что кризис миновал. Это было невероятно, но старик утверждал, что Дара поправится. И тут я потеряла самообладание и расплакалась вместе с женой Дары.

Дара, от которого по-прежнему пахло рвотой, улыбнулся, усмехаясь над нашей женской несдержанностью.

ГЛАВА 11

Рассвет

В своей жизни я совершила много ошибок, за которые дорого заплатила, но отравление Дары не было ошибкой. Мой дорогой брат быстро оправился от болезни, и мы все восхищались крепостью его организма. Врач сказал, что такая лихорадка часто приводит к смертельному исходу. А Дара встал на ноги в считаные дни. Я не ожидала, что старый лекарь проведет всю ночь у постели моего брата, и тайком дала ему в награду отрез тончайшего шелка и катушку золотых ниток.

Аурангзеб, как я и предсказывала, отправился на северо-запад искать неприятностей. Позже он доложил отцу, что персы устроили его небольшому отряду засаду, но думаю, все было как раз наоборот. На нашей границе Аурангзеб возвел пирамиду из голов персов, и отец опасался, что наши враги возобновят свои нападения. Воины же наши поздравляли Аурангзеба с победой.

Не прошло и трех недель, как наши оскорбленные южные соседи, деканцы, опять предприняли попытку расколоть Хиндустан на две части. Они и в прежние времена доставляли нам беспокойство, но большой угрозы не представляли. Увы, недавно в Биджапуре, городе, который мы считали своим, а деканцы причисляли к своим владениям, к власти пришел могучий султан. Он послал свои войска на север и приказал им совершать набеги на наши земли, что они и делали, сжигая наш урожай и угоняя наш скот. Отец приказал Аурангзебу взять под свое начало сорок тысяч опытных воинов и поставить на место деканцев.

Вскоре мы узнали, что Аурангзеб, понеся тяжелые потери, осадил Биджапур и за неделю захватил город. По всем меркам это была огромная победа. Результат порадовал отца, так как теперь султану Биджапура пришлось заплатить дань империи и подписать выгодный для нас договор о вассальной зависимости. Аурангзеб прослыл искусным полководцем, его назначили наместником Декана. К счастью, отец велел ему пока оставаться на юге, держа покоренных деканцев в узде.

А в Агре жизнь текла по-прежнему, военные конфликты на городе не сказывались. Мы провожали взглядами колонны солдат и боевых слонов, но тем наше участие в войне и ограничивалось. Мы строили мавзолей, на сооружении которого трудились усердно двадцать две тысячи человек. И мавзолей медленно, но верно поднимался вверх. Когда был заложен первый ряд кирпичей несущей конструкции, на которую будет опираться восхитительный купол в форме слезы, это событие мы отпраздновали салютом.

Однажды утром Иса прислал в Красный форт двух гонцов: одного – к отцу, второго – ко мне. Те попросили от имени зодчего, чтобы мы последовали за ними к Тадж-Махалу. Мы еще не завтракали, но ответили согласием на просьбу Исы. Когда мы подъехали к месту строительства, гонцы повернулись к нам и попросили нас спешиться, добавив, что, по настоянию Исы, они должны завязать нам глаза и препроводить нас в одно тайное место. Телохранители отца схватились за рукоятки своих мечей. Император беспечно махнул рукой, успокаивая их.

Нам завязали глаза, и мы поднялись по лестнице. Я боялась споткнуться, но мой проводник направлял каждый мой шаг, помогая мне обходить препятствия. Несмотря на ранний час, вокруг кипела работа. Слоны трубили, каменщики стучали, многие рабочие, занимаясь делом, пели. Мне казалось, что от этих звуков повязка на моих глазах становится плотнее. Конечно, щебет птиц или шум дождя слышать было бы приятнее.

Когда повязка на моих глазах из желтой превратилась в черную, я поняла, что мы вошли в какое-то помещение.

– Не открывайте глаза, прошу вас, – тихо сказал Иса. Чьи-то руки сняли повязки с наших лиц, но вокруг по-прежнему было темно. – Эти стены, – продолжил мой тайный возлюбленный, – что сейчас временно прислонены одна к другой, станут кожей Тадж-Махала. Они украсят и его внутренние помещения, и внешние стены сооружения. Возьму на себя смелость сказать, что от их красоты у вас перехватит дыхание, мой повелитель. А теперь, если угодно, откройте глаза.

Мир вокруг нас расцвел. Мы находились в помещении, точнее в коробке, из белого мрамора. Но не мрамор, хоть он и был великолепен, пленил мое воображение. Стены украшали сотни, нет, тысячи цветов – грациозные лилии, ирисы, тюльпаны и нарциссы. Венчики этих созданий мастеров были изящно заужены, лепестки и листья имели идеальную форму. Плавно изгибающиеся стебли соединяли один цветок с другим.

Я никогда не видела такой красоты, наверно, даже в лучших садах Аллаха было по-другому. Ведь эти цветы – более яркие, чем краски радуги и заката, – были не из воды и света, а из полудрагоценных камней.

– Наши мастера вырезали из камней тонкие завитки и вставляли их в мрамор, – стал оживленно объяснять Иса, – потом закрепляли. – Его голос, как всегда спокойный, набирал силу. – Вы видите лазурит из Афганистана, нефрит из Китая и бирманский янтарь. Жемчуг и коралл – с нашего побережья; яшма, зеленый берилл, оникс, аметист и кварц – из внутренних районов нашей страны.

В отдельных местах мрамор украшали не узоры из самоцветов, а вырезанные в камне белые букеты. Эти рельефы, гладкие на ощупь, были отполированы до блеска. Даже пол комнаты, выглядящий как геометрический орнамент (черный мрамор был вставлен в белый), являл собой произведение искусства божественной красоты. Линии были прямые, как горизонт, углы острые, будто лезвие.

Некоторое время все молчали. Наконец Иса произнес:

– Попытайтесь представить, как это будет выглядеть, мой повелитель. Купол, конечно, будет сделан только из белого мрамора, минареты тоже. А вот арки, беседки, стены, потолки украсит такой вот орнамент.

Воображение нарисовало мне Тадж-Махал в законченном виде, и я вся затрепетала от одной только мысли о том, какая это будет красота. Отец пальцами, ладонями водил по цветам.

– Любой, кто войдет в Тадж-Махал, подумает, что он попал в рай, – сказал он и повернулся в сторону Мекки, и я поняла, что он молит Аллаха позволить ему дожить до того дня, когда Тадж-Махал будет построен. – Какая красота! – добавил он.

– Я чувствую ее, – промолвила я, – в этих стенах.

Его глаза заблестели.

– Да, дитя мое.

Иса улыбнулся мне, его взгляд меня заворожил. Как один человек способен сотворить такое чудо? Под началом Исы трудились искуснейшие мастера, но его руки узнавались всюду. Руки поэта, человека, который может заставить плакать, когда смотришь на камень. И мне вдруг захотелось ощутить прикосновение его рук. Поцеловать каждый его палец. Ибо в этом мире, на этой земле, где так много страданий и горя, таким рукам, как у него, нет цены.

За что такой человек мог меня любить? И способна ли наша любовь, благороднейшее из чувств, вдохновить его на создание такого великолепия?

Любовь. Такое простое чувство и такое созидательное. О любви моих родителей, я была уверена, будут писать до скончания времен. А нашу любовь, да продлится она вечно, люди, сами того не ведая, будут чтить из века в век, восхищаясь убранством Тадж-Махала. Нам очень повезло, осознала я. Пусть такие, как Аурангзеб, побеждают на поле боя, добиваются титулов и сказочного богатства. Но разве способны они достичь подобных высот? Одряхлев и лежа на смертном одре, будут они с удовлетворением вспоминать свою жизнь или горевать об утраченных возможностях? Я подозревала, что они о многом будут печалиться, и мне было жаль Аурангзеба, потому что его жизнь никогда не будет столь же полной, как моя.

Я смотрела на своего возлюбленного, благодаря Аллаха за то, что он послал мне этот ценнейший из даров.

– Твое мастерство, Иса, делает честь империи, – тихо произнес отец.

– У меня в этой пьесе маленькая роль, мой повелитель.

Отец кивнул и попросил:

– Оставь нас, пожалуйста. Выйди из комнаты и проверь, чтобы рядом никого не было.

– Конечно.

Иса вышел, а отец положил руки мне на плечи:

– Я понимаю, почему ты любишь его.

– Но, отец...

– У тебя на лице написано, что ты его обожаешь. Свою любовь ты выставляешь напоказ, как алчный торговец – свой товар.

– В самом деле?

– Ты еще молода и не искушена в таких делах. Но есть люди, которых не проведешь. Я вижу вашу любовь, когда вы улыбаетесь друг другу, когда смотрите друг другу в глаза. – Он умолк, надевая колечко, снятое со своего мизинца, на мой большой палец. – Я рад, что ты нашла свою любовь, дитя мое. Я был не прав относительно Кхондамира. Ты даже не представляешь, как я сожалею об этой ошибке. Прости меня, пожалуйста.

– Мне не за что тебя прощать, отец.

Он поцеловал мой палец – тот, на который надел кольцо.

– Вы должны быть очень осторожны. Ваша любовь опасна. Если Кхондамир или кто-то из моих недругов узнает вашу тайну, жизнь Исы окажется в опасности. Тебя я могу защитить, его – нет.

При мысли о том, что мы можем выдать себя, у меня разболелась голова. Я потерла виски.

– Но что же мне делать, отец? Как я могу любить его так, как мама любила тебя, если я не вправе обнять его?

Отец повернулся к ближайшей стене, вновь коснулся пальцами цветов на мраморе:

– Воистину прекрасная работа. Никогда не встречал лучше, хотя за свою жизнь перевидал множество подобных шедевров.

– Но, отец, что...

– Торопливость не всегда уместна, Джаханара, – остановил он меня. – Боюсь, нетерпеливость – твоя главная слабость. Тигр, бросающийся на добычу раньше времени, зачастую остается голодным. – Я проглотила готовый сорваться с языка ответ, понимая, что опрометчивость – мой большой недостаток. Отец слегка улыбнулся, видя, как я судорожно вздохнула. – Думаешь, я, так сильно тебя любящий, брошу тебя в трудном положении?

– Ты должен править империей, – робко сказала я.

– Да, хотя за меня это все чаще делают мои сыновья. Скоро я стану просто украшением, как павлин на моем троне. – Отец вряд ли возражал бы против такой жизни, но я промолчала. – Думаю, пора тебе перебираться в более достойные покои.

– У меня хорошая комната. Вполне соответствует моим требованиям.

– Покои твоей матери, как тебе известно, находятся рядом с моими. – Отец рассмеялся, будто вспомнил нечто приятное. Последний раз я слышала, как он смеется, от души смеется, за день до смерти мамы. – Мы всегда спали в одной постели, – продолжал он, – но ей нравилось, что у нее есть своя комната. Ведь по натуре она была независимая женщина. Впрочем, при всей нашей глубокой привязанности друг к другу, мы с ней не смогли бы постоянно жить в одной комнате. Это все равно что просить огонь жить вместе с водой.

– Но зачем мне переселяться в покои мамы?

– Затем, мое нетерпеливое дитя, что ту комнату спроектировал мой дед. – Отец придвинулся ближе ко мне и прошептал: – Во время сооружения Красного форта был проложен тайный ход, ведущий из крепости... на тот случай, если мы окажемся в осаде.

– Я слышала об этом.

– Но ты не слышала про стенной шкаф в глубине комнаты твоей матери. Это не простой шкаф. За одеждой находится лестница, ведущая в подземный туннель, который проходит под восточной стеной Красного форта и тянется до подвала обычного дома в городе. Тот дом принадлежит мне. В случае осады Красного форта я смогу в нем укрыться.

Моему удивлению не было предела. А я-то думала, что о планах отца знаю все. Сколько еще тайн он хранит?

– Но ведь нужно помнить о тех, кто проложил этот ход. Возможно, они открыли секрет. Убийце не составит труда войти в тот дом и оттуда проникнуть в Красный форт. Тебя в любое время могут убить.

– Это невозможно. Видишь ли, когда строился Красный форт, мой дед, да блаженствует в раю его душа, узнал, что его хотят убить. Заговор организовала группа вельмож; в их числе был и придворный архитектор. За измену их приговорили к пыткам. После их самих и их семьи должны были казнить. Но дед предоставил предателям выбор. И они согласились жить в недостроенных императорских покоях, под его личной охраной, и прокладывать потайной ход. По завершении работ им было обещано, что они умрут легкой смертью, а их семьи будут помилованы.

– Так и случилось?

– Почти год они прокладывали потайной ход. Когда туннель был готов, их казнили. И тайна умерла вместе с ними. Дед сообщил этот секрет моему отцу, тот – мне. – Отец улыбнулся. – Я же сказал об этом только двум женщинам. Сначала Мумтаз-Махал и вот теперь – тебе.

– А Даре?

– Пусть сначала докажет, что он достоин знать эту тайну.

Тот шкаф я видела много раз, но мне и в голову не приходило, что за ним есть потайной коридор.

– Твое доверие, отец, для меня большая честь. Только я не понимаю, как мне это может помочь.

– А ты подумай, дитя, прежде чем рот открывать. Лучше самой ответить на вопрос, чем демонстрировать свое невежество даже тому, кто тебя любит.

Я стала размышлять, кусая ногти, как это иногда делала, когда волновалась.

– Значит, тот дом принадлежит тебе? – Отец кивнул, и я продолжала: – Если Иса, допустим, купит у тебя этот дом, мы могли бы время от времени там встречаться?

Отец изобразил удивление, хотя в глазах его блестел озорной огонек:

– Занятная мысль. Если ты переселишься в комнату матери и у тебя будут ключи от ее шкафов, по идее, ты сможешь пробираться в тот дом.

Я подскочила к отцу, руками обняла его за шею, стала целовать его в щеки. Его седая борода щекотала мой подбородок.

– Когда я могу занять комнату мамы? – осведомилась я.

– Да хоть сейчас, – ответил отец, усмехаясь над моей восторженностью. – Но чтобы не вызвать подозрений, пусть Иса купит тот дом через несколько недель. Подождешь?

– Конечно! А пока мы будем стараться скрыть свою любовь.

– Вы уж постарайтесь. Иначе, дитя мое, Кхондамир снесет Исе голову. Даже император не может помешать мести оскорбленного мужа.

– Я люблю тебя, – с большой искренностью произнесла я. – Я стольким тебе обязана, но никогда не смогу отплатить тебе за твою доброту.

– Разве ирис, – сказал отец, поглаживая цветок на стене, – стремится отблагодарить солнце, давшее ему жизнь? Его красота уже сама по себе благодарность, ибо солнце каждый день может любоваться своим творением.

Я улыбнулась: отец все время пытался говорить стихами.

– Ты выражаешься все поэтичнее, – заметила я.

– В самом деле? – с притворным удивлением сказал отец.

Я опять его поцеловала:

– Пойдем отсюда, отец. У нас еще много дел.

– Несомненно. Однако прежде, чем мы покинем этот оазис, сотри-ка счастливую улыбку со своего лица и веди себя так, будто я тебя отругал.

Прикусив губу, чтобы не дать выплеснуться своему счастью, я следом за ним пошла к выходу. На улице Иса, стоя в окружении рабочих и животных, руководил работами по возведению купола. Когда я увидела Ису, он опять напомнил мне орла. В четких чертах лица – напряженная сосредоточенность. Казалось, он вот-вот воспарит над куполом, чтобы сверху надзирать за ходом строительства.

Мне хотелось смотреть и смотреть на Ису, но я устремила взгляд вперед и последовала за отцом. Меня переполняла любовь к нему, потому что таких людей, как мой отец, очень мало на нашей земле.

* * *

НЕДЕЛЕЙ позже, после того как отец передал Кхондамиру мешочек с драгоценными камнями, я без лишнего шума перебралась в покои мамы. Я была принцессой, но пожитков у меня было удивительно мало. Тем не менее Низам перенес мои халаты, накидки, украшения и книги в мое новое жилище и помог мне разобрать вещи. Мне было странно находиться в облицованной мрамором комнате с ажурными каменными решетками на окнах, так как большая часть одежды мамы и прочие ее принадлежности все еще были здесь. Пол покрывал кашемировый ковер с рисунком, изображающим то ли рассвет, то ли закат. На ковре лежали шелковые подушки и свернутые одеяла из пашмины. На стенах висели живописные полотна в золотых рамах; на картинах были запечатлены отец, восседающий на Павлиньем троне, Красный форт и букеты маленьких роз. В воздухе ощущался аромат любимых маминых духов, хотя, возможно, у меня просто разыгралось воображение. После ухода Низама я примерила несколько из ее самых дорогих нарядов. Они были мне в самый раз. Я до сих пор ужасно тосковала по маме, но ее комната, прикосновение к моему телу ее одежды вселяли в меня покой.

Отец сообщил мне, что в мамином письменном столе есть ящик с двойным дном. Заперев дверь, я быстро нашла этот ящик и открыла потайное отделение. Думала, что найду там только ключ, но увидела несколько предметов. На самом верху аккуратной стопки лежали несколько стихотворений, написанных отцом. Я не стала их читать. Под пожелтевшей бумагой находились вещи, напоминавшие о нашем детстве. Первые детские тапочки, рисунки слонов, перетянутая лентой прядь моих волос. Я вздохнула, глядя на эти сокровища. И улыбнулась, когда мои пальцы коснулись глиняной курильницы, которую я некогда слепила для мамы. В детстве я была начисто лишена каких-либо творческих способностей, да и сегодня ничем особенным в этом смысле похвастать не могла. Поэтому курильница получилась настолько бесформенной, что ее можно было принять и за жабу, и за черепаху.

Смахнув слезу, я прошептала «спасибо», благодарная маме за то, что она хранила эти сокровища в своем тайнике. Перебирая содержимое ящика, я нашла ржавый ключ. Я не стала его трогать и закрыла потайное отделение и задвинула ящик. Продолжая наводить порядок в своей комнате, я думала о маме, надеясь, что она сверху за мной наблюдает. Я была уверена, что она не была бы против того, чтобы я использовала потайной туннель для встреч с Исой.

Дни шли. Ожидание было невыносимо, но я заставляла себя сохранять терпение. Старалась работать как можно дальше от того места, где находился Иса, так как, когда я рассказала ему про план отца, он от волнения чуть из штанов не выпрыгнул. Ему еще труднее, чем мне, удавалось скрывать свою любовь, поэтому я избегала его. Только от отца я узнала, что мой возлюбленный наконец-таки купил его дом.

Я нещадно нагружала работой своих людей, но они на меня не злились, ведь я обращалась с ними хорошо и награждала по справедливости. И Аллах улыбался мне: за целый месяц погиб только один из моих рабочих. Беднягу раздавила каменная плита. Он был индус, поэтому его тело не предали земле, как хоронят мусульман, а сожгли.

Мне не верилось, что наступит день, когда я наконец-то смогу отправиться на свидание с Исой. Только убедившись в том, что мы в относительной безопасности, мы решили встретиться. Дрожа от волнения, я заперла изнутри дверь своей комнаты и зажгла толстую свечу. Открыв дверцу шкафа, я раздвинула пыльные халаты и шагнула в проем. Дорогу мне преградили коробки. Я аккуратно сдвинула их в сторону.

Как и говорил отец, я увидела лестницу из необработанного камня. В одной руке неся свечу, а второй рукой держась за стену, я стала спускаться по ступенькам. Винтовая лестница резко уходила вниз. Здесь, наверно, лет сто не убирали, подумала я. Ступеньки были усеяны мертвыми пауками и высохшим мышиным пометом. На одном участке стены были процарапаны имена, и я представила, как изменники остановились здесь, чтобы оставить свой след. Каково это – строить подземный ход, зная, что, когда он будет проложен, тебя обезглавят? Может, здесь бродят призраки? Вряд ли, рассудила я. Эти люди приняли достойную смерть, их души не страдают.

Лестница кончилась, передо мной темнел туннель. Коридор был узкий, крупному мужчине пришлось бы идти по нему боком. Свеча – слабый огонек в этой черной утробе – озаряла лишь небольшой отрезок пути впереди, не более чем в десять шагов. Меня внезапно охватил страх. А вдруг пламя погаснет? Почему я не взяла фонарь?! К счастью, коридор был прямой. По словам отца, его специально таким сделали, чтобы император, если у него не было времени найти и зажечь свечу, мог спокойно дойти до дома, ни на что не натыкаясь.

Я представила, как я иду под спящими семьями и большими дворами. В какой-то момент я увидела впереди пару блестящих круглых глаз, но, когда подошла к ним ближе, глаза скользнули в щель и исчезли. Воздух был затхлый, и я ускорила шаг. Далеко еще? На стенах опять появились вырезанные надписи. То были ругательства, проклятия, посылаемые на головы тех, кто осмелится войти в этот туннель. Кому предназначались эти проклятия – моему деду или его возможным преследователям?

Отец предупредил меня о ловушке, и, дойдя до нее, я остановилась. В середине коридора лежала каменная плита высотой до колен и такая же широкая. Если шагнуть на эту плиту, ловушка сработает. Пол под ногами тут же разверзнется, потом рухнут стены и потолок, раздавят любого, кто коснется этой плиты.

Осторожно, стараясь не коснуться камня, я переступила через ловушку. Зная, что конец туннеля близок, я пошла быстрее. Увидев впереди свет, я тихо вскрикнула. Сияние становилось ярче, будто занимающаяся заря. Передо мной выросла еще одна винтовая лестница, я стала торопливо по ней подниматься. Должно быть, Иса услышал мои шаги. Он окликнул меня, а через миг я оказалась в его объятиях. Последние несколько ступенек мы преодолели вместе и вышли в погреб.

– Иди за мной, Ласточка.

Мы поднялись еще по одной лестнице и оказались в доме – в скромном жилище, где была всего лишь одна большая комната. В дальнем углу находился прокопченный очаг с железными горшками. На стенах висели картины Исы с изображением Тадж-Махала и его сложные чертежи. Из предметов обстановки были только письменный стол и стул. Остальное убранство составляли ковры, одеяла и плюшевые подушки. Иса закрыл ставни на окнах и запер дверь.

Потом обнял меня и стал целовать. Наконец он отстранился от меня и прошептал:

– Этот дом, построенный твоим прадедом, любовь моя, маленькая крепость. Ему не страшны ни пожары, ни штурм. Его каменные стены столь же широки, как моя грудь.

– И что же? – спросила я, недоумевая, почему он сейчас говорит о столь прозаичных вещах.

– А то, Ласточка, что здесь нас никто никогда не услышит. Никогда.

Мое отражение улыбнулось в его глазах. Он поцеловал меня, и я всем своим существом потянулась к нему. Я не прикасалась к нему со времени нашей встречи на постоялом дворе, а это было очень давно. Мы скинули с себя одежды, и в сиянии свечей принялись вновь познавать друг друга. Его губы изучали мое тело, смакуя меня, будто самое изысканное вино. Я обняла его, мы опустились на одеяла и подушки. Вскоре он был на мне. Приятно было ощущать на себе тяжесть его теплого тела. Я стискивала его в своих объятиях, наблюдая, как наши тени на стене повторяют ритмичные движения наших тел, слившихся в единое целое.

После, когда мы отдыхали, я склонила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце. Он гладил мой лоб, а я думала о будущем, о том, что могло бы быть.

– Иса, – спросила я, – ты хочешь ребенка?

– Только от тебя.

Я обняла его с благодарностью, так как с каждым годом я все больше мечтала о детях.

– Это рискованно, – сказала я. – Моя беременность может поставить под угрозу строительство Тадж-Махала.

Иса намотал мои волосы на свои пальцы:

– Не знаю, Ласточка, что будет более долговечно, мавзолей, что мы строим, или дитя, которое могло бы осчастливить нас. Камень, конечно, будет стоять веками. Но ребенок... ребенок обессмертит нас.

– Немногим мужчинам приходят в голову такие мысли, – заметила я. – Женщины в гареме, не сведущие ни в политике, ни в истории, думают об этом каждый день, а для мужчин это – не стоящий внимания пустяк.

– Разве можно дитя, прелестное дитя, считать пустяком? – произнес Иса, проводя ладонью по моим бедрам.

У меня одеревенел язык. Если я выскажу вслух свои мысли, у него испортится настроение. Вот мужчина, которого любой ребенок с радостью назвал бы отцом. Но отцом Ису никогда не назовут.

– Понимаешь, Иса, – тихо заговорила я, – если у нас будет ребенок, ты никогда не сможешь признать его открыто. Ты никогда, никогда не сможешь выразить ему свою любовь. Отцом ты будешь только здесь.

Иса опечалился, но он, насколько я уже успела его узнать, был не из тех людей, которые грустят о том, чего у них нет. И вот уже на его губах вновь появилась его кривая улыбка.

– Дитя... наше дитя, любовь моя, это счастье. Чего еще я мог бы просить у Аллаха? Он и так уже исполнил много моих желаний.

Я обратила лицо в сторону Мекки и стала молиться о том, чтобы мое чрево не оказалось бесплодным, как в том постоянно упрекал меня Кхондамир. Для меня материнство не было смыслом существования, в жизни мне требовалось еще многое другое, но я хотела иметь свое дитя. Ребенок был бы подарком для меня самой, для Исы и для отца. Он сразу бы догадался, что мой ребенок – от Исы, это так же верно, как и то, что каждую ночь на небосводе появляются звезды. И он был бы доволен. В конце концов, ведь он – пастырь нашей любви.

– Придется придумать, как убедить Кхондамира в том, что я ношу его семя, – сказала я. – Ведь за двадцать лет стараний от него никто не родил.

– Думаешь, он тебе поверит?

Я усмехнулась, воспрянув духом при мысли о том, что у нас с Исой может быть дочь или сын.

– Ты – потрясающий зодчий, Иса, и самый удивительный мужчина из всех, кого я знаю, но ты даже не представляешь, до чего хитры женщины. Как, по-твоему, нам удается преуспевать в этом мире, где мужчины решают, что нам можно делать, а что нельзя? Благодаря вашим законам? – Я рассмеялась, вспомнив, что моя мама и моя прабабушка, по сути, были правительницами Хиндустана, разве что титулов таких не имели. – Поверь мне, Кхондамир будет считать себя отцом. Я еще не знаю, как внушу ему эту мысль, но после моих медоточивых речей он будет похваляться всем и каждому, какой он молодец.

Иса ухмыльнулся:

– И я такой же податливый?

– Как воск.

Он навалился на меня, прижал мои руки к одеялам:

– А теперь?

– Ты такой же, как все мужчины, – сказала я, пытаясь столкнуть его с себя. – Отсутствие хитрости компенсируешь силой.

Я не стала противиться его поцелуям и попыткам вновь овладеть мной. После он продолжал гладить меня, водил ладонями по моему телу, будто по только что приобретенной шкуре, наслаждаясь ощущением ее мягкости и шелковистости. И при этом довольно мурлыкал себе под нос, хотя голос у него был такой же мелодичный, как у буйвола. Уже была глубокая ночь, и Иса своим пением стремился убаюкать меня, но я размышляла о том, что ждет меня впереди. Если Аллах одарит меня ребенком, значит, мне поневоле придется одурачить Кхондамира и тем самым доказать, что я умею не только хвастаться.

– Спокойной ночи, любовь моя, – пробормотала я, делая вид, что засыпаю. Иса перестал мурлыкать, чего я как раз и добивалась, так как его пение мешало мне думать.

– Спокойной ночи, Ласточка.

Одна за другой погасли свечи. В комнате стало абсолютно темно, но мне еще никогда не было так хорошо. Испытывая сладкую истому, удовлетворенная, я лежала рядом с любимым человеком. Вдыхая запах его пота, прислушиваясь к его размеренному дыханию, я думала о том, как мне обхитрить мужа. Когда решение наконец-то созрело, я тихо встала, поцеловала Ису в лоб и отправилась в обратный путь по длинному туннелю, ведущему в мою комнату в Красном форте. Скоро рассветет, а я всегда вставала рано. Пойдут ненужные сплетни, если служанка постучит в мою комнату, а ей никто не ответит.

Я переступила через ловушку и вскоре подошла к лестнице. К этому времени я уже обдумала в деталях свой план, довела его до совершенства, как повар, готовящий изысканные блюда для своего господина. Нехитрая уловка, которую я придумала, для Аурангзеба не подошла бы. К счастью, мне нужно было обмануть не его, а Кхондамира. Главное, чтоб он считал себя отцом, а остальные пусть строят предположения.

Столько секретов, думала я. Они окружают меня, будто мошки – пламя свечи.

Если бы я знала тогда, сколько еще тайн ждет меня впереди и к скольким смертям они приведут, то, наверно, вернулась бы к Исе и сбежала бы из Агры. Но если б я сбежала, некому было бы противостоять моему брату. А у таких демонов, как Аурангзеб, непременно должны быть враги.

* * *

МНЕ не хотелось отвлекаться от работы на строительстве Тадж-Махала, но Кхондамира следовало обмануть как можно скорее. Поэтому на следующий день после полудня я отправилась в дом моего мужа. Сидя верхом на одном из жеребцов отца, в правой руке я держала поводья, в левой – хлопчатобумажный мешочек, в котором лежали бычьи яички, завернутые в пальмовый лист.

Торговые дела все чаще и чаще вынуждали Кхондамира отлучаться из Агры, и в последнее время я была редким гостем в доме мужа. Его слуги встретили меня благожелательно, хотя в их глазах читалось удивление. Все еще смущаясь перед ними, поскольку они считали меня воровкой, я угостила их печеным ямсом. Они рассыпались в благодарностях.

Сегодняшний день Кхондамир проводил на одном из базаров Агры, наблюдая за продажей своего товара. Убежденный, что его работники обманывают его, он часто шпионил за ними. Порой даже нанимал какую-нибудь красотку, чтобы та, кокетничая с ними, вынудила их продать, например, серебряный браслет по более низкой цене. После того как несколько его продавцов, уличенных в мягкосердечии, были выпороты до бесчувствия, остальные редко отступали от установленных цен.

В мое отсутствие жилище Кхондамира пришло в запустение. Для столь богатого человека, каким был Кхондамир, он крайне мало тратил на убранство дома. Чтобы освежить его комнату, я нарвала в саду полевых цветов и поставила их в простые китайские вазы. Сбрызнув пол духами, я зажгла благовония и набросала подушки и одеяла на его спальный ковер. После встретилась с поваром, вручила ему свой мешочек и попросила приготовить кушанье из бычьих яичек. Не выказывая удивления, он сказал, что удовлетворит мою просьбу, если на то будет воля его господина.

Плитку в ванной Кхондамира следовало переложить, но пол и стены были чистые. Симпатичная юная служанка принесла мне три ведра теплой воды. Ей не было еще и четырнадцати лет. Интересно, Кхондамир уже спал с ней? Мужчины вроде него никогда не берут в прислуги непривлекательных женщин. Хотя конечно же более зрелые и опытные служанки лучше управляются с домашним хозяйством.

Вылив на себя ведро воды, я принялась энергично тереть свое тело мочалкой. Приятно было смыть с себя дневную грязь. Я слышала, что европейцы никогда не купаются. Какая мерзость, подумала я. От них, наверно, исходит зловоние, как от животных. Перед тем как надеть спальный халат, я втерла в кожу ароматное масло и, чтобы освежить дыхание, пожевала гвоздику.

Наконец, приведя себя в порядок, я села на толстый ковер и попросила принести мне чашу вина, помня о том, что вино притупило мое восприятие в первую брачную ночь. Казалось, это было так давно, кошмарный сон напуганной девочки. Как ни странно, я почти не помнила ту ночь. В памяти сохранилось только ощущения жжения внизу живота.

Кхондамир вернулся домой затемно. Увидев меня, он крякнул:

– Так, так, женщина, что привело тебя сюда? Деньги кончились?

Я улыбнулась, молясь про себя, чтобы план удался.

– Я беседовала со своим астрологом, мой господин, и он сказал, что сегодня благоприятная ночь. – Многие хиндустанцы полагались на астрологию, но Кхондамир лишь фыркнул. Он начал раздеваться, аккуратно снимая с себя украшения. Я шагнула к нему. – Вчера ночью, мой господин, я видела звезду удачи Канопус. Мой астроном утверждает, что это хороший знак.

– И что же предвещает этот знак? Что ты помолодеешь? Или грудь твоя станет полнее?

– Что я зачну, – терпеливо отвечала я. – Ведь когда я смотрела на небо, я думала о твоем сыне.

Пусть Кхондамир меня ни во что не ставил, но от слов придворного астронома просто так он не мог отмахнуться.

– Так ты же бесплодна, как пустыня. Самая сухая, безжизненная пустыня в Хиндустане.

– Верно, – согласилась я, пытаясь скрыть свое отвращение. – Но потом я пошла к своему врачу. И когда поведала ему о том, что сказал мой астроном, он предложил одно средство.

– Поливать тебя водой?

Ну и дубина, подумала я.

– Он сказал, что кушанье из бычьих яичек наделит силой твое семя.

Кхондамир задумался, его обрюзгшее лицо застыло в напряжении.

– Я слышал про это средство. Но поможет ли оно, если утроба бесплодна?

– Врач считает, что поможет. Сегодня я велела пустить на мясо самого большого быка из стада отца. От него уже родилось много телят.

Муж с уважением посмотрел на меня. А может, у меня просто разыгралось воображение из-за выпитого вина.

– Яички принесла? – спросил Кхондамир.

– Да.

– Я велю своему повару приготовить их по старинному рецепту, – с гордостью произнес он, словно это была его идея. – Потом посмотрим, стоит ли твой астроном тех денег, что ты на него потратила.

Кхондамир исчез. Я понемногу пила вино, думая об Исе. Мне казалось, что я оскверняю его память. Зная, что завтра ночью я пойду к нему, лягу с ним в постель, я чувствовала себя куртизанкой. Только женщина легкого поведения способна сегодня отдаться одному мужчине, а завтра другому. Простит ли мне Иса мою распущенность?

Эти мысли рассердили меня. На мужчин, имеющих несколько любовниц, смотрят с уважением, зато муж по закону вправе живьем сжечь неверную жену. Почему Аллах, при всей его мудрости, допускает такую несправедливость? Неужели и впрямь он создал нас для того, чтобы мы были игрушками в руках своих супругов? Если нет, почему тогда он позволяет, чтобы мужчины лепили из нас, будто из глины, то, что им хочется?

Придет время, пообещала я себе, когда Кхондамир будет меня уважать. Пусть он никогда не будет считать меня равной, но я сделаю его орудием в своих руках. Пусть себе развлекается с молоденькими девушками и обращается со мной как с грязью, я в конечном итоге буду управлять его домом, его состоянием, его разумом.

Кхондамир был уже довольно пьян, когда наконец-то вернулся в комнату.

– Молись, женщина, чтоб твой астролог оказался прав, – заявил он. – Иначе я променяю тебя на более плодородную почву.

Я знала, что это пустые угрозы: Кхондамир никогда бы не отверг дочь императора.

– Все у нас получится, – сказала я.

Он навалился на меня. Изо рта у него неприятно пахло. Скорей бы все кончилось, думала я, изнывая от отвращения. Постанывая, чтобы сильнее распалить в нем желание, я закрыла глаза, представляя себя в другом месте. Солнце восходит, мы с Исой стоим перед Тадж-Махалом. Омываемый багряным светом, мавзолей сияет, словно волшебные угольки. Иса обнимает меня за плечи, я прижимаю к груди нашего младенца.

Эта греза – а я с Исой никогда не посмела бы стоять в обнимку на людях – даровала мне утешение. Я больше не думала о потном, дурно пахнущем мужлане, терзающем мое тело. Я грезила о своем возлюбленном и ребенке, который, возможно, скоро у нас родится.

Ради этого ребенка я готова была вынести что угодно.

* * *

ВЕСЬ следующий месяц я почти каждый вечер приходила к Исе. Казалось, его мало беспокоит, что я разрываюсь между двумя мужчинами, и это несколько успокоило мои страхи. И, слава Аллаху, из-за встреч с мужем я не сильно терзалась, так как я редко возвращалась в его дом. Он оставался в Агре дольше, чем обычно, но мое отсутствие вызывало у него лишь притворное негодование. Подозреваю, что юная служанка хорошо ублажала его по ночам. Вне сомнения, ее молодое тело больше отвечало его запросам, чем мое.

Я надеялась, что я все еще привлекательна, хотя теперь, в двадцать два года, я редко замечала обращенные на меня вожделенные взгляды мужчин; когда мне было шестнадцать, для них я была более притягательна. К счастью, Иса был сделан из другого теста. Каждую ночь он с нетерпением ждал моего прихода и блаженствовал в моем присутствии. Почти всегда, хотя конечно же не каждый раз, мы предавались любовным утехам. Иногда мы просто разговаривали в темноте или при свече работали над его чертежами. Он, как с ровней себе, делился со мной своими познаниями в архитектуре, и я старалась усвоить его объяснения. Математика мне всегда давалась легко, и я часто удивляла его, быстро рассчитывая массу, которую способна выдержать колонна, или количество мрамора, необходимого для облицовки арки.

Те ночи были бесценны.

Разумеется, существовала опасность, что о нашей связи станет известно, но мы мало об этом тревожились. Однажды я задержалась у Исы дольше, чем обычно. В мое отсутствие служанка постучала в мою комнату и, не получив ответа, обеспокоилась. Когда я наконец вернулась в мамины покои, служанка уже кулаками стучала в дверь. Притворившись, будто накануне вечером я выпила слишком много вина, я, шатаясь, вышла из комнаты. Должно быть, служанка решила, что я люблю поспать по утрам, и больше так рано не приходила.

Из-за того, что ночи мы проводили за разговорами, часто в течение дня я чувствовала себя усталой. Я выполняла все задания Исы, но была заторможенной. Иса наконец заметил мою вялость и запретил мне навещать его несколько вечеров подряд. Без него я спала, как подросток, – крепким беспробудным сном.

Тадж-Махал постепенно поднимался ввысь, и я все меньше и меньше интересовалась тем, что происходит в империи. Я знала, что Аурангзеб и его телохранитель Балкхи продолжают бесчинствовать в Декане. Хоть мой брат и благополучно подавил мятеж, правил он в провинции все более воинственно. Я слышала много рассказов о том, как за неуплату налогов сжигали индийские храмы, как исчезали по ночам женщины и на улицах убивали нарушителей порядка. Деканцы непременно восстанут против него, рассудила я, это дело времени. В душе я мечтала – хоть это и было предательское желание, – чтобы деканцы прогнали Аурангзеба со своей земли.

Дара тем временем вел дела при дворе. Иногда, в редкие часы досуга, он приводил своего младшего сына, Сулеймана, к Тадж-Махалу. Сулейман был умный мальчик и любил строить крепости из кубиков, которые подарил ему Иса. Строить он мог по нескольку часов – всегда под наблюдением бдительного верного слуги.

Его отец увлеченно изучал две религии, разделившие нашу империю. Если Аурангзеб стремился вбить клин между нашими народами, Дара пытался нас объединить. В тот год в сезон дождей он написал книгу «Слияние двух океанов», в которой доказывал, что в основе обеих религий лежат одни и те же философские принципы. Его книга была призвана примирить мусульман и индусов. Образованные люди хвалили труд Дары, более воинственные мусульмане, особенно Аурангзеб, ненавидели его за сравнение.

Вскоре после этого я обнаружила, что зачала. Ежемесячные выделения крови у меня прекратились, я стала часто испытывать недомогание. Мне так хотелось, чтобы мама была рядом. Она выносила четырнадцать детей и смогла бы меня успокоить. Отец, что и говорить, был на седьмом небе от счастья, когда я шепотом поведала ему о своем положении. А Иса, мой ненаглядный Иса, приходил домой раньше, чем обычно, чтобы наблюдать, как округляется мой живот. Кхондамир каждое утро молил Аллаха о сыне, а я отчаянно просила его послать мне дочь. Сын рос бы в обществе отца, а дочь расцветала бы подле меня.

Шли месяцы, ребенок внутри меня развивался. У меня стала болеть спина, и я все меньше времени проводила на ногах у Тадж-Махала. Вместо этого лежала в маминой комнате и изучала чертежи Исы. От случая к случаю решала какой-нибудь вопрос, которым ему некогда была заниматься. Однажды даже нашла ошибку в его расчетах. Большинство мужчин сочли бы себя униженными, если б их поправила женщина, а Иса выразил мне свое восхищение.

Вскоре я стала ощущать подергивания в животе, потом толчки. Иса сиял от счастья. Улыбаясь, мы придумывали имя для ребенка. Однажды вечером, когда меня мучил жар и ничто не приносило мне облегчения, Иса дал мне письмо, которое он написал нашему ребенку. Он намеревался сделать письмо более изящным и показать мне когда-нибудь потом. Но из-за моей болезни Иса изменил решение, и я читала письмо теперь, при свече. И мне становилось легче.

На обратной стороне рисунка – это был эскиз минарета – Иса написал:

«Наше дитя,

сейчас, когда я сижу и смотрю на Ямуну, ты медленно растешь в чреве твоей матери. Передо мной проплывают баржи,надо мной плывут облака, а я думаю о тебе. Я хочу разделить с тобой это мгновение, хочу донести до тебя свои мысли.

Жаль, что со словами я не могу обращаться столь же искусно, как с камнями, тогда я смог бы говорить с тобой так, как того желаю. Смог бы легко объяснить тебе, как с каждым минувшим днем я все больше мечтаю тебя увидеть. Смог бы выразить тебе свою любовь, которая вместе с тобой зародилась.

И хотя пока еще я не знаю тебя, я очень хорошо понимаю твою маму и уверен, что ты будешь таким же необыкновенным человеком, как и она. О твоем характере я могу только гадать. Унаследуешь ли ты ее сердечность? Ее преданность? Ее нетерпеливый дух? А может, тебе передастся мой талант зодчего, равно как и мой оптимизм, зачастую неуместный.

Безусловно, какие-то наши черты ты унаследуешь, как мы унаследовали некоторые черты наших родителей. Но ты также воспитаешь в себе свои собственные качества, и эти особенности нам будут наиболее дороги.

Мне не терпится увидеть, как ты будешь познавать мир, как будешь радоваться своим открытиям. Какие тайны ты будешь открывать каждый день? Что увидишь такое, чего не вижу я? И я, наблюдая за тобой, тоже буду учиться, вспоминать то, что позабыл, или знакомиться с тем, чего никогда не имел возможности узнать. Я надеюсь и тебя многому научить, ибо завоевать доверие слона, нарисовать то, чего не видишь перед собой, и слушать незнакомых людей гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд.

Знай, наша дочь, наш сын, что мы уже тебя любим. Ты осчастливило нас, дитя, наполнило радостью нашу жизнь, и я признателен тебе за это. Благодарю тебя за то, кто ты есть и кем станешь.

Твой отец».

Моя боль утихла, пока я читала и перечитывала его письмо. Иса выражался не так витиевато, как отец, но столь же страстно, и я подумала, что между этими двумя мужчинами много общего. Они происходили из разных слоев общества и обладали различным темпераментом, но отличались друг от друга меньше, чем лев от леопарда. Как и большие кошки, Иса и отец были величественны каждый по-своему. В отличие от большинства мужчин, они были в ладу с самими собой и уверены в своем мировосприятии.

В те дни я часто видела отца: он регулярно навещал меня после того, как заканчивал решать государственные дела, сидя на Павлиньем троне. Он всегда спрашивал про ребенка и рассказывал, как мама боролась с недомоганием. Я тоже задавала ему вопросы. В период вынужденного уединения меня все больше интересовало то, что происходит в империи. Вскоре я знала о состоянии дел каждого вельможи и о нападениях персов. Они осмелели, и отец послал на север Аурангзеба, чтобы он их усмирил.

Когда отец и Иса были заняты, а мне нечем было развлечься, я часто тосковала о Ладли. Но встречаться с ней было рискованно. Низам принес от нее записку, в которой она просила прощения за те оскорбления, что наговорила мне в присутствии Аурангзеба. Я сожгла ее записку и взяла с Низама слово, что он встретится с Ладли тайком и передаст, что я по-прежнему люблю ее как сестру. Он также сообщил ей о моей беременности, но ни словом не упомянул о том, кто является настоящим отцом моего ребенка.

Как Иса и подозревал, наш ребенок был такой же неугомонный, как и я, и родился раньше срока. Придворный врач был настолько слаб и так плохо видел, что к моему ложу его привел его молодой ученик. Тем не менее, зная, что старый врач рядом, слыша, как он отдает те же распоряжения, что и при родах мамы, я чувствовала себя спокойнее. Отец тоже присутствовал, но, поскольку было не принято, чтобы отцы наблюдали, как рожают их дочери, он попросил сохранить это в тайне. Кхондамиру, естественно, было все равно, что его жена рожает. И все же к нему немедленно послали гонца, чтобы уведомить о поле ребенка.

Роды были мучительно-сладостными. Я радовалась, что скоро стану матерью, но рядом со мной не было никого, кто держал бы меня за руку во время схваток, – ни любимого человека, ни мамы, ни лучшей подруги. Особенно меня тревожило отсутствие Исы. Я считала, что ребенок сразу же после появления на свет должен услышать голоса обоих родителей. Поэтому, издавая громкие стоны, я испытывала одновременно радость и печаль.

Таз у меня был узкий, и я мучилась от раздирающей все мое существо боли. Я сказала, что мне надо зажать что-нибудь между зубами, и молодой врач дрожащими руками сунул мне в рот деревянную ложку. Потом мне показалось, что я лопаюсь, как стручок под давлением зрелых горошин. Я пыталась храбриться перед мужчинами, но в конце концов не выдержала и заплакала. Какая адская боль! Хоть бы Иса был рядом!

Отец, сидя на коленях у моей постели, как мог, старался меня утешить. Рассказывал про первые роды мамы, вытирая испарину на моем лице. Голос у него был взволнованный, отец часто умолкал и поворачивался в сторону Мекки. Я молилась вместе с ним.

Когда ребенок наконец-то стал выходить из меня, у меня было такое чувство, будто все мои внутренности разрываются. Я ощутила почти невыносимое давление, начала содрогаться, и вдруг мое чрево опустело. Старый врач беспрестанно ворчал на своего ученика, требуя, чтобы тот описал состояние младенца, убедился, что ребенок дышит. Сильно переживающий юноша шлепнул младенца, белым полотенцем вытер ему рот и лицо. Изнуренная, я откинулась на подушки, потеряла сознание, а когда пришла в себя, увидела, что ребенок лежит у меня на груди.

– Девочка, Джаханара, – радостным шепотом произнес отец, – ее улыбке будут завидовать даже цветы.

Личико у малышки было поразительно крохотное, подбородок пухлый, к головке липли темные волосики.

– Красавица, – проговорила я со слезами на глазах, мысленно благодаря Аллаха.

Отец наградил врачей, дав каждому по тонкому слитку серебра. Когда придворный врач и его ученик ушли, он закрыл дверь. Повернувшись к нему, я импульсивно сказала:

– Отец, не мог бы ты... не мог бы ты привести сюда Ису?

Я ждала ответа, удивляясь самой себе. Как можно просить императора, даже если он мой отец, спуститься в подземный туннель и привести мужчину, который не является моим мужем? Я чувствовала себя униженной и одновременно радовалась, что ему известен наш секрет.

– Это большая честь для меня, – сказал отец, поднимаясь с колен. Найдя ключ от потайного коридора, он запер дверь моей комнаты. – Побудешь немного одна, дитя мое?

Я кивнула, сказав:

– Остерегайся ловушки, папа.

– Я не настолько глуп, чтобы лишить себя внучки.

Он тихо отворил шкаф, взял свечу и исчез за маминой одеждой. После его ухода я ослабевшими руками приподняла свое дитя. Подумать только, ведь это удивительное создание вышло из меня и со временем, да будет на то воля Аллаха, дочка вырастет и сама станет матерью. Невероятно.

Малышка запищала. Подняла вверх крохотный кулачок, будто негодуя на то, что ее так грубо ввели в наш мир. Еще такая маленькая, а уже крепышка, подумала я, целуя ее пальчики. Они были невероятно крохотными. Я с благоговением смотрела на свою дочь. Значит, каждая женщина, став матерью, начинает осознавать, что ее жизнь, сколь бы тяжкой она ни была, наполнена смыслом? – спросила я себя.

Халаты и платья раздвинулись, и в комнату ступили Иса и отец. Я улыбнулась, увидев, что с украшенного драгоценностями тюрбана отца свисает паутина. Отец, как всегда тактичный, пожелал нам спокойной ночи.

– Спасибо, отец, – проговорила я.

Он двинулся к двери.

– Иса, закрой за мной, – шепотом сказал отец и добавил, посмотрев на меня: – Твоя мать гордилась бы тобой, Джаханара. Я это точно знаю.

Прежде чем я успела ответить, он вышел из комнаты. Иса запер дверь и поспешил к моей постели. Он окинул меня взглядом, затем его глаза остановились на нашем ребенке. Я жестом предложила ему взять малышку на руки, и он, опустившись на колени, поднял дочь с моей груди. Укутанная в шелковое одеяло, она казалась крохотной, не больше, чем его ладонь.

– Чудо, – прошептал Иса, и я подумала, будто мне это только послышалось. – Я вижу в ней нас. Не тебя или меня, а нас обоих.

Он поцеловал ее в щеку. Ей так повезло, что он ее отец, с восторгом подумала я. Пусть наша дочка не будет носить имя Исы, но в ней течет его кровь и живет его дух. Однажды, когда она будет достаточно взрослой, я расскажу ей про ее настоящего отца. Мы будем пить чай на ступеньках Тадж-Махала, и я шепотом открою ей правду. Возможно, сначала она возненавидит меня, но потом поймет, почему я скрывала это столько лет. Она простит меня и вскоре полюбит его так же, как я.

Иса вновь поцеловал дочь и опустился на колени.

– Спасибо, Ласточка, – тихо сказал он. У меня кольнуло в пояснице, и я поморщилась. – Ты хорошо себя чувствуешь, любовь моя? – спросил Иса, мгновенно встревожившись.

Я кивнула, хотя меня одолевала слабость.

– Как мы ее назовем?

– Имен много, – с улыбкой сказал он, – но для нее существует одно-единственное имя.

– Арджуманд, – предложила я, желая назвать дочку в честь мамы.

Иса положил малышку подле меня и лег рядом, так что она оказалась между нами.

– Наша бесценная Арджуманд, – проговорил он.

– Отец будет счастлив.

– Я тоже счастлив, любовь моя. Несказанно счастлив.

ГЛАВА 12

Преданность друзей

Первый год жизни Арджуманд был для меня самым счастливым. Часто по ночам я крепко привязывала ее к своей груди и несла в дом Исы. Там мы просто держали ее на руках, целовали в щеки, гладили ее ножки. Мы восторгались ее глазками, которые с каждым днем открывались все шире и, казалось, начинали следить за нашими движениями. Она разговаривала с нами по-своему, и ее агуканье напоминало мне воркование голубей. Сколь бы усталой я ни была, эти звуки неизменно вызывали у меня улыбку, будто невидимые нити связывали ее голосок с уголками моего рта. Исе, что не удивительно, такие нити не были нужны. Он так самозабвенно любил Арджуманд, что я порой испытывала уколы ревности. Но такие мгновения были ничто в сравнении с тем восторгом, который владел всем моим существом, когда мы втроем были вместе.

После вечернего кормления Арджуманд – это был восхитительный ритуал, которого я почти всегда ждала с нетерпением, – мы укладывали ее спать в колыбель, сделанную руками моего возлюбленного. Дно колыбели были выстлано толстым слоем хлопчатобумажной ткани, сверху накрытой шелком. Малышка ворочалась во сне. Ближайший дом находился на расстоянии двадцати шагов, но поначалу я все равно боялась, что соседи услышат ее плач. Однако Иса заверил меня, что из его дома на улицу не проникает ни звука. Видя, что я сомневаюсь, он быстро вышел за порог и закричал во всю силу легких. Прохожие, если таковые были, вероятно, приняли его за сумасшедшего, но он доказал свою правоту: я почти не слышала его голос.

На рассвете я возвращалась с Арджуманд в мамину комнату. Утро я проводила вместе с дочерью. Я с восхищением наблюдала, как она растет, как улыбается ни с того ни с сего, как двигает пухлыми ножками во время купания. Иногда я дремала вместе с ней – обычно после того, как она засыпала у меня на груди. Перед сном я шепотом рассказывала дочери об Исе, описывала ей ее отца во всех подробностях. Рассказывала о том, что она узнает гораздо позже – как ему нравится целовать ее пальчики и напевать ей колыбельную.

Я редко носила Арджуманд к Кхондамиру. Мой муж был доволен тем, что его семя наконец-то дало росток, но он мог бы продать Арджуманд за серебряную пуговицу. Думаю, он, гнилая душонка, рассматривал Арджуманд просто как еще одну статью расхода. А поскольку я любила ее, а не его, что было очевидно, он в отместку не выказывал к ней ни малейшего интереса.

После обеда я обычно оставляла Арджуманд с няней в маминых покоях или в императорском гареме. На стройке было много работы, и я знала, что Иса по-прежнему на меня рассчитывает. Кроме того, хоть я и научилась более искусно скрывать свои чувства к нему, его общество доставляло мне радость.

Шли месяцы. Большие участки строящегося сооружения уже были облицованы мраморными плитами, инкрустированными драгоценными камнями. Слоны умирали, люди гибли от лихорадки, баржи, груженные строительными материалами, тонули во время непогоды. Несмотря на все эти трагедии, мавзолей продолжал подниматься вверх. Теперь мавзолей уже достигал почти половины той высоты, что была запланирована Исой, и молва о его красоте распространялась по всей империи. Путники – будь то направляющиеся к кому-то в гости вельможи или паломники, следующие в Мекку, – всегда останавливались, чтобы посмотреть на Тадж-Махал. Иногда они задерживались и несколько дней участвовали в строительстве. А после уходили, удовлетворенные сознанием того, что они тоже внесли свою крошечную лепту в создание легенды.

Возвращение Аурангзеба, увы, омрачило этот год спокойствия и успехов. Как обычно, он вел военную кампанию против персов, причем на этот раз сражался ожесточеннее, чем прежде. Он захватил их крепости, потом, когда противник получил подкрепление, сам попал в окружение. Ряды его армии поредели, и он был вынужден отступать на юг, прибыв в Агру с сильно потрепанным полуголодным войском.

Аурангзеб впервые познал вкус поражения. И хотя Красный форт полнился историями о том, как его армия разбила персов, имевших трехкратное численное превосходство, отступление было унизительно для моего брата. В довершении ко всем неприятностям, деканцы, зная, что мы ослаблены, вновь восстали, объявив о своей независимости. Наш гарнизон на юге был захвачен, тысячи наших солдат погибли ужасной смертью.

Поэтому мой брат вернулся домой в отвратительном настроении. Явившись по возвращении в Диван-и-Ам, вину за отступление он возложил на солдат-индийцев, сказав, что они сражаются не так яростно, как мусульмане. Отец, возможно, и поверил ему, но у него хватило благоразумия не выразить это вслух, ведь он потратил немало усилий на то, чтобы заручиться поддержкой влиятельных индийцев, многие из которых присутствовали в зале. Дара же, который, я думаю, наконец-то начал чувствовать отвращение к Аурангзебу, встал на защиту индийцев, и мои братья, к ужасу отца, вступили в открытый спор. Вскоре в зале стоял многоголосый шум, мусульмане и индусы обменивались оскорблениями.

Индийцы составляли большинство населения империи, но мусульмане правили нашим государством на протяжении многих поколений. Это нам удавалось благодаря тому, что к индийцам мы относились по большей части как к равным. И вот теперь сын императора высмеивал приверженцев другой веры. Казалось бы, Аурангзеб должен десять раз подумать, прежде чем оскорбить индусов, составлявших небольшую часть его сил, но ему будто до этого не было никакого дела, – возможно, потому, что мусульмане были горячо преданы ему и занимали фактически все руководящие посты в его армии.

Сама я в спор не вмешивалась, но внимательно следила за происходящим. Хотела понять, кто из знати примкнул к Аурангзебу, а кто по-прежнему верен отцу и Даре. Насколько я могла судить, голоса разделились почти поровну. Балкхи, телохранитель Аурангзеба, стоял рядом со своим господином, оберегая его от возможной опасности. В какой-то момент его глаза остановились на мне, мы обменялись неприветливыми взглядами. Он облизнул губы, я внутренне содрогнулась.

Придет день, и мы вступим в кровавую стычку, думала я, это вопрос времени. Когда отец умрет, да пошлет ему Аллах еще много лет жизни, Аурангзеб силой захватит Павлиний трон. Возможно, Дара окажет ему сопротивление, но хватит ли у него сил?

Я понимала, что мне, конечно, следует принять сторону любимого брата, но подумала, что ради дочери, возможно, мне придется предать Дару и перейти в лагерь Аурангзеба. Вне сомнения, это был более надежный путь, ведь Аурангзеб убивал своих врагов, а Дара пытался с ними подружиться.

В ту ночь рассеялись те немногие сомнения, что у меня еще оставались. Кто-то поджег один из крупных индийских храмов, в огне погибли четыре монаха. Доказательств того, что к поджогу причастен Аурангзеб или кто-то из его подручных, не было, но я была уверена, что виновник пожара – именно он. Почему он стремится нарушить хрупкий баланс сил в империи? – спрашивала я себя. Как анархия будет способствовать осуществлению его планов?

Ответ стал ясен, когда в качестве возмездия в ту же ночь была сожжена мечеть. Между нашими народами начались столкновения, в которых гибли десятки, если не сотни человек. Мусульман пострадало больше, чем индусов, и на следующий день лагерь Аурангзеба пополнился новыми сторонниками из числа знати. Создавалось впечатление, что он завоевывает авторитет у вельмож, заставляя их бояться индусов.

Однако отец не был глуп. Он велел армии взять под контроль улицы и положить конец беспорядкам. Несмотря на то что Аурангзеб быстро поднялся до ранга военачальника, император был верховным главнокомандующим, и солдаты последовали бы за ним даже в адский огонь. Никто не поставил под сомнение его распоряжения. Смутьянов – по крайней мере, тех, кто все еще дрался и убивал, – арестовали. Демонстрируя лояльность по отношению и к мусульманам, и к индусам, отец велел казнить нарушителей спокойствия, а потом выделил равное количество золота на восстановление сгоревших индий ского храма и мусульманской мечети. И всем дал понять, что любой, кто нарушит мир, будет приговорен к смерти.

После отец вызвал к себе Дару и Аурангзеба. Я тоже была приглашена. Мы собрались на личном балконе отца на самом верху Красного форта. По сути, это был двор с видом на реку. На балконе в глазурованных горшках росли миниатюрные кипарисы, пол покрывал ковер с изображением сада на берегу реки, на ковре лежали подушки. Мы с отцом уже сидели на подушках, когда пришли мои братья. Оба выглядели сердитыми.

Поскольку только что рассвело, слуги принесли нам фрукты и чай. Слуги давно служили при дворе и знали, что между моими братьями разлад, поэтому поспешили удалиться, плотно закрыв за собой бронзовые двери. Дара и Аурангзеб сели на противоположных краях ковра. Аурангзеб теперь носил аккуратную бороду. Ходили слухи, что он соблюдает старинный исламский обычай и не будет сбривать бороду, пока не убьет всех своих врагов.

Отец молчал. Я тоже. Мой взгляд был устремлен на юго-восток, я смотрела на Тадж-Махал. Леса почти полностью скрывали строящееся здание, но белый мрамор искрился на солнце. На лесах, словно муравьи, сновали рабочие. В свете раннего утра блестели металлические инструменты в руках каменщиков.

Где-то посреди этого хаоса находился Иса.

– Вчерашний идиотизм не должен повториться, – просто сказал отец, сжимая кулаки на коленях. – Пока я жив, я этого не допущу. – Его лицо, обычно такое доброе, сегодня утром было сурово. – Зачем, Аурангзеб, зачем, во имя Аллаха, ты устроил эти беспорядки, тем более сейчас, когда враги атакуют наши северные и южные рубежи?

Мой младший брат принял высокомерный вид:

– Я не сказал ни слова лжи.

– Я не упоминал про ложь. Но, должно быть, она у тебя на уме, раз ты сам об этом заговорил.

– Индусы – никудышные воины. Еще более никчемные, чем собаки. Их ряды дрогнули, и трусливые псы бросили свои позиции.

– Тогда, если хочешь, вели понизить в звании или казнить офицеров, которые командовали ими, но, являясь в мой дворец, не смей оскорблять людей, которые сражались за империю, когда тебя еще не отняли от груди кормилицы.

– Нам нужен мир с индусами...

– Попридержи язык, Дара, я еще не закончил! – бросил отец. Аурангзеб успокоился, довольный тем, что отец отчитал Дару, а отец повернулся к нему: – Как можно было поджечь храм?! Это предательское деяние!

– Я ничего не поджигал.

– Не поджигал?

– Нет.

– Разве я похож на верблюда? – Отец впился зубами в яблоко. Я никогда не видела отца таким сердитым. – Думаешь, Аурангзеб, только у тебя есть шпионы? Разумеется, я знаю, что это ты велел поджечь храм. Ты ведешь себя как обиженный мстительный ребенок. Один Аллах ведает, зачем ты это делаешь. Я не понимаю. О да, я знаю, чьего расположения ты ищешь. Но ведь вельмож, которые тебе симпатизируют, гораздо меньше, чем тех, кого ты настроил против себя! Теперь, мой сын, я опасаюсь, что многие индусы будут стремиться вонзить тебе в спину клинок.

– С врагами я разберусь, – быстро проговорил Аурангзеб, пожалуй, слишком быстро. Ладли как-то сказала мне, что Аурангзеба мучит паранойя: он боится, что его убьют. Судя по всему, сейчас отец надавил на его самое больное место.

Отец опять откусил кусочек яблока:

– Вот что я тебе скажу. – Он сердито посмотрел на Аурангзеба. – Враги плодятся, как крысы. Ты их давишь, травишь, сжигаешь, а их все больше. И неважно, мир сейчас или война, сытное или голодное время. Враги всегда будут устраивать против тебя заговоры.

– Но ведь ты до сих пор жив.

– Потому что я не оскорбляю тех людей, которые помогли мне прийти к власти. Тех, кто готовит мне еду, сражается в рядах моей армии и платит налоги в мою казну!

– Мусульмане вооружают...

– Ты хороший солдат, Аурангзеб, но в придворной политике – сущий ребенок. Ты был бы прирученным гепардом на поводке у хитрого вельможи или куклой в руках Джаханары, случись ей сесть на Павлиний трон.

Аурангзеб стиснул зубы, на скулах у него вздулись желваки.

– Неужели ты позволишь женщине...

– Из нее получилась бы отличная правительница! – перебил его отец. – Думаешь, твоя мать не смогла бы править империей? И уж, конечно, она не стала бы сеять раздор между нашими народами и все дни напролет изучать религии.

Дара, который до этой минуты был избавлен от гнева отца, поморщился. Я понимала, что отец оказался в трудном положении. Он очень любил Дару, но не был уверен, что его старший сын сумеет сохранить империю в условиях борьбы с нашими врагами. Сейчас он умышленно провоцировал его, надеясь, что Дара начнет более серьезно относиться к своим обязанностям.

– Ты нужен мне, Аурангзеб, – сказал отец. – Но я не допущу, чтобы ты подрывал устои империи! Отныне ты будешь относиться к индусам с уважением. Они должны поддерживать нас. Если я узнаю, что еще какой-то храм был осквернен или совершено нечто подобное, ты отправишься чистить конюшни!

Рука Аурангзеба дернулась, и мне показалось, что он сейчас обнажит меч. У него наверняка мелькнула мысль о том, чтобы прямо сейчас убить нас троих. Устранив нас, он мог бы спокойно взойти на трон. По словам Ладли, Аурангзеб боялся, что знать ополчится против него, если он убьет отца. Отчасти я была согласна с подругой, но подозревала, что причиной его колебаний прежде всего является религия. Ведь в исламе убийство собственного отца считается тягчайшим грехом.

– Куда мне выступать? – наконец спросил он; в его взгляде кипела ненависть.

– Возьми пятьдесят тысяч солдат, отправляйся на север и усмири персов. Они наиболее опасны. Деканцев можно привести в покорность позже. Уничтожь персидскую армию. Сотри с лица земли их укрепления, отрави их колодцы, сожги их зерно. Сделай так, чтоб они не могли воевать против нас.

Никогда еще Аурангзеб не получал под свое командование столь многочисленное войско. Хоть отец и унизил его, Аурангзеб был доволен.

– Сколько голов ты хочешь? – спросил он, глядя в пол.

– Нанеси им смертельный удар, Аурангзеб. Чтобы мы могли диктовать условия мира.

Не заботясь о приличиях, Аурангзеб удалился. После того как он ушел, Дара выпрямился:

– Помнишь битву...

– В чем суть твоего вопроса, Дара? – снова перебил его отец.

Мой старший брат поморщился, так как он привык говорить обиняками:

– По-твоему, мудро, отец, оставлять Агру без защиты?

Отец и я, мы знали: Дару больше беспокоит то, что под командованием Аурангзеба оказались пятьдесят тысяч наших лучших воинов.

– Агра, – отвечал отец, – вполне способна защитить себя. В половине дня пути от города стоит еще более многочисленная армия.

– Так близко?

– Да. А теперь займись-ка своими обязанностями. Если, конечно, тебе не нужно какую-нибудь книгу почитать.

Дара натянуто улыбнулся.

– С чтением покончено, отец, – сказал он и покинул балкон.

В отсутствии братьев солнце, казалось, стало гораздо теплее. Подставляя лица солнечным лучам, я вместе с императором лениво ела арбуз. Отец вдруг как-то стих, и я не смела нарушить его покой. Я сидела и думала о том, как бороться с Аурангзебом. У отца была своя обширная сеть шпионов, у Аурангзеба тоже. У меня – только Ладли. А если я хотела быть полезной Даре, мне требовалось больше сведений, чем те, которые могла добыть Ладли. Но кому еще я могу довериться, кого еще могу попросить о помощи?

– Комары, – произнес отец. – Мои сыновья – как комары.

Далеко внизу обезьянка прыгала с крыши на крышу. В Красном форте было много этих зверушек; их часто держали в качестве домашних питомцев.

– Прости за смелость, – проговорила я, – но мне кажется, ты слишком сильно полагаешься на Аурангзеба.

– А что мне остается, Джаханара? Трон всегда предназначался для Дары, но способен ли он вселить страх в черные сердца персов? Деканцев? Португальцев? Едва ли, как ни грустно это признавать. А Аурангзеб, хоть я и... не очень его люблю, способен усмирить наших врагов.

– Но какой ценой? Ему не нужен мир ни с нашими соседями, ни с индусами. Он разрушит...

Отец вскинул руку:

– Поэтому мы должны помочь Даре стать правителем. Он мудрее Аурангзеба. И теперь мы должны научить его быть почти таким же жестоким.

На мой взгляд, это была невыполнимая задача, но я промолчала. Подобные разговоры меня утомляли. Мне хотелось рассказать отцу про мою маленькую Арджуманд, про то, как она быстро учится ползать. Или поговорить с ним о нашем мавзолее. А вместо этого мы обсуждали наши тревоги.

Днем я буду думать о его мире, размышляла я. Буду строить планы и плести интриги, как хотела бы мама. Но вечером только Иса и Арджуманд будут занимать мои мысли.

Я поцеловала отца на прощание и отправилась на стройку. Я не стала садиться на лошадь, предпочла пойти пешком. Петляя по улочкам Агры, идя по широким дорогам, ведущим к мавзолею, я сосредоточенно думала о том, как лучше понять замыслы Аурангзеба. Решение пришло само собой, но я не спешила вникать во все его сложности. Потому что этот мой план поставил бы под удар жизнь еще одного человека, которым я очень дорожила.

В конце концов я решила – с большой неохотой, – что выбор оставлю за своим другом, и прошла в сад, который был разбит рядом с мавзолеем. Деревья, посаженные здесь несколько лет назад, уже были немного выше меня. Вдоль стволов деревьев тянулись ровные ряды тюльпанов, крокусов и георгинов. В каналах, проложенных вдоль дорожки, плескались цветные карпы; они поедали садившихся на воду насекомых.

Низама я нашла быстро. Сидя на шее слона, он заставлял животное тащить связку бамбука к основанию платформы. Когда слон выполнил его команду, он угостил животное сахарным тростником; слон забрал у него тростник своим гибким хоботом. Низам, в гареме всегда казавшийся женственным, теперь выглядел более мужественным, чем многие из мужчин, которых я знала. За годы работы на строительстве Тадж-Махала он нарастил борцовские мускулы. Его грудь и плечи стали шире. Он даже казался выше ростом.

С проворством гепарда Низам спрыгнул со слона. Не задавая вопросов, он последовал за мной к реке, подальше от тысяч рабочих. У берега стояли три баржи. Мы прошли мимо этих задумчивых гигантов к тихому местечку, где женщины били одежду о камни. Я поежилась, вспомнив, что на этом участке реки я едва не утонула.

– Моя госпожа? – произнес Низам, когда мы свернули и увидели, что поблизости никого нет.

– Как дела, Низам?

– Хорошо, спасибо.

– А если честно?

Низам устремил взгляд на Тадж-Махал:

– Я доволен.

Я почти отказалась задавать свой вопрос, так как не хотела, чтобы счастье Низама было столь мимолетным. Однако меня всегда учили, что долг превыше всего, поэтому я спросила:

– Как ты смотришь на то, чтобы уйти отсюда?

– Уйти? Почему?

Я колебалась, думая, что все же стоит найти кого-то другого. В конце концов, я могла бы просто нанять кого-нибудь из воинов.

– Почему, моя госпожа?

Откинув покрывало с лица, я сказала:

– Скоро Аурангзеб отправляется на север воевать с персами.

– Да, я слышал.

– Низам, ты прекрасно знаешь, что... он ненавидит Дару и меня... – Убедившись, что нас никто не подслушивает, я продолжала: – Не так давно он пытался убить Дару. Это знают всего несколько человек. То несвежее мясо спасло ему жизнь.

– Каким образом?

– Теперь это не имеет значения. Важно то, что я должна понять его тактику. Военную тактику. Под его командованием пятьдесят тысяч человек, Низам. Пятьдесят тысяч. Но как он ими распоряжается? Что у него за тактика? Чего особенно боятся его враги? Я должна выяснить его слабые и сильные стороны, ибо я боюсь, что однажды, когда отец умрет, Аурангзеб и Дара столкнутся на поле боя. И если это случится, я планирую быть на стороне Дары. И должна буду дать ему благоразумный совет.

– Я не обучен военному делу, моя госпожа.

– Солдатами не рождаются. Но всему можно научиться, а ты впитываешь знания лучше многих. Ты учишься, Низам, наблюдая. Не задаешь вопросы, как я, но ничего не упускаешь из виду. Ты смотришь, как облицовывают камень, и вскоре сам его искусно облицовываешь. Ты увидишь, как Аурангзеб разворачивает свои войска, что впоследствии даст нам возможность предвосхитить его действия.

– А как я вступлю в его армию?

– Перед походом Аурангзеб будет набирать новых солдат. Ты без труда вольешься в их ряды.

– Позволь узнать. Это крайне необходимо?

Я никогда не лгала Низаму и не собиралась лгать теперь.

– Это необходимо, Низам. Но не настолько, чтобы из-за этого ты менял свою жизнь. Если тебе больше по душе строить Тадж-Махал с твоими новыми братьями, тогда оставайся. Трудись, пока мавзолей не будет построен, и, возможно, твое имя войдет в историю. Во всяком случае, я это всегда буду помнить.

Низам потер ладони, стряхивая с них грязь. Казалось, руки у него неестественно крупные, как и весь он сам.

– Интересно, Персия так же прекрасна, как Хиндустан?

– Не думаю. К тому же, ты ведь будешь на войне, Низам. Можешь погибнуть в бою, или Аурангзеб тебя узнает.

– Узнает? – усмехнулся он. – Твой брат никогда меня не замечал. Ни тогда, когда я прислуживал ему за ужином, ни тогда, когда я позволял ему рубить меня деревянным мечом.

Это были горькие слова, и я, не в силах сохранять самообладание, взяла его за руку. Мои пальцы, переплетенные с его пальцами, казались крохотными, как у ребенка.

– Ты не заслуживаешь таких воспоминаний. Ты должен был быть нашим другом, а не рабом.

– Разве мы не друзья, Джаханара?

Низам впервые обратился ко мне по имени, и я стиснула его ладонь. Мне хотелось поцеловать его, но я знала, что он смутится.

– Друзья, – ответила я. – И всегда будем друзьями.

– Тогда не думай о прошлом. Оно миновало.

Какой благородный человек, думала я. Благородный, сильный, замечательный.

– Спасибо тебе, Низам, – сказала я. – Спасибо за то, что ты такой, какой есть.

– Спасибо, что навестила меня.

Мы вернулись к Тадж-Махалу, постояли, глядя на величественный купол, который уже был наполовину построен. Под куполом вытянулись стройные опорные арки. В общей сложности их было четыре, по одной с каждой из четырех сторон мавзолея. С боков к каждой большой арке примыкали еще по две арки меньшего размера, стоящие одна над другой. И каждый усеченный угол куба, благодаря которым мавзолей приобретал форму восьмиугольника, украшали еще по две арки, также стоявшие одна над другой. Иса проектировал арки по подобию белых врат рая. Поначалу за эту идею его подвергли осмеянию, говорили, что он фантазирует, но Иса конечно же был прав. Любая арка могли бы сойти за вход. И хорошо бы, чтоб рай хотя бы вполовину был так же прекрасен.

– Мне этого будет не хватать, моя госпожа.

– Знаю. А мне будет не хватать тебя.

– Я недолго пробуду на его войне, – сказал Низам. – Хочу достроить мавзолей.

– Обещаешь? – спросила я. Он кивнул. – Возвращайся целым и невредимым, – добавила я. – Если с тобой что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

– До свидания, моя госпожа.

Я пожала его руку. Он пошел прочь. Я смотрела ему вслед. Низам не сразу покинул стройку. Он вернулся к своему слону, словно хотел перед отъездом уложить еще несколько плит. Когда-нибудь, думала я, я отплачу этому человеку. Отплачу всем, кто ради меня рисковал.

Дрожа, я вернулась в Красный форт, поднялась в свою комнату. Арджуманд доставила мне мгновение радости, но потом я вновь опечалилась, тревожась за своих друзей. Кто я такая, чтобы подвергать опасности Ладли и Низама? Как можно столь бесцеремонно... злоупотреблять дружбой? Подобные мысли не давали мне покоя до самого вечера. Они мучили меня за ужином и когда сгустились сумерки. Наконец, я могла взять Арджуманд и вместе с ней по длинному подземному туннелю отправиться в дом Исы. Он встретил нас на лестнице. Но сегодня, чего прежде не случалось, я не обрадовалась встрече с ним. Рядом с Исой я чувствовала себя грязной, замаранной собственными грехами.

– Что тебя тревожит? – спросил он, когда я устало села и дала Арджуманд грудь. Мне не хотелось говорить, но, по его настоянию, я поведала ему о том, что произошло, как я использовала Низама. – Ты предоставила ему выбор, Джаханара, – возразил Иса. – Он мог бы не идти в армию.

– Разве?

Иса забрал у меня Арджуманд, поцеловал ее в круглую щечку.

– Честно? Нет, выбора ты ему не оставила. Но для Низама долг – понятие священное. Наверно, ему и впрямь очень нравится строить Тадж-Махал, но он не смог бы жить в ладу с самим собой, если б отказался исполнить свой долг перед тобой.

– Он никогда не подводил меня. А я его подвела.

Иса опять поцеловал нашу дочь и бережно положил ее в колыбель. Тихо напевая, он поглаживал ее ножку, пока Арджуманд не уснула. Тогда он сел на спальный ковер и подложил мне под спину еще одну подушку.

– Думаю, Ласточка, для Низама армия, возможно, не станет таким уж тяжким испытанием. Помнишь, как на Ганге он целыми днями не слезал с лошади, исследуя новые земли? Он тогда был как ребенок. Смотрел во все глаза. А теперь он отправится в Персию, совершит путешествие вместе с людьми, которые станут его друзьями.

– Помню. Но тогда он был не на войне.

– Когда-нибудь, Джаханара, ты все исправишь. Купишь ему надел земли, на котором он построит себе дом. И поможешь ему построить этот дом. Ничто не сделает его счастливее.

Вздохнув, я сняла с головы покрывало. Я боялась, что никогда не смогу по достоинству отблагодарить Низама.

– А что бы сделало счастливым тебя?

– По-настоящему?

– Да.

– Я был бы вдвойне счастлив, если бы ты научилась видеть в себе то, что вижу я.

– Что, например?

– Вдохновение. Сочетание красоты, грации и мудрости.

Я прикусила губу. Его слова ласкали слух, но я им не верила.

– Давай завтра поговорим?

– Ты должна научиться любить себя. Но, увы, чтобы ты могла любить себя, тебе нужно, чтоб тебя любили другие. Это твоя единственная слабость, Джаханара. Ты живешь так, как, по твоему мнению, ждут от тебя другие. Ты живешь для своего отца, для своей матери, для всех, кроме себя самой.

– Но мне нужно...

– Жить так, как ты хочешь.

– Я не знаю как.

– Знаешь, знаешь, – возразил Иса. – Только редко себе это позволяешь. – У меня защипало в глазах. – Даже теперь, – продолжал Иса, поглаживая мое лицо, – ты борешься со слезами, словно боишься, что я сочту тебя слабой. – Я не знала, что сказать. Иса был прав, но в этом я никогда бы себе не призналась. – Смотри на себя так, как смотрю на тебя я, Ласточка. И тогда тебе больше не придется бороться со слезами. Живи так, как тебе самой хочется, и ты обретешь покой.

ГЛАВА 13

Карма

Ровно через два дня после моего разговора с Низамом Аллах поставил меня перед выбором. Решение далось мне с трудом и, вне сомнения, имело далекоидущие последствия. Оно изменило всю мою жизнь.

По всем меркам то был удачный день. Мы закончили облицовывать белым мрамором один из четырех минаретов. Состоящий из трех частей, минарет имел форму бамбукового стебля и был в пятьдесят раз выше роста человека. Венчал его небольшой купол, поддерживаемый изящными арками.

Почти весь день мы праздновали это событие. Армия Аурангзеба еще не отправилась в поход, и Низам стоял рядом с нами, когда была уложена на место последняя мраморная плита. Отец распорядился, чтобы к мавзолею прикатили бочонки с вином и зарезали восемьдесят быков; на вертелах жарилось мясо. Конечно, индийцы не ели говядину, но отец позаботился и о них. На торговых прилавках высились на блюдах горы пряного риса, сладкого картофеля, орехов и фруктов, вдоволь было шербета и творога.

Двадцать две тысячи рабочих пили и веселились. Были устроены состязания по борьбе, бегу и подъему тяжестей. И хотя лошадей не было, тут и там проводились игры в поло. Что удивительно, мусульмане и индусы праздновали вместе, хотя совсем еще недавно готовы были перерезать друг другу глотки. Но поскольку на празднике присутствовали Дара и отец, у каждого из которых было много друзей среди индусов, напряжение быстро исчезло.

Мы опустошили все бочонки вина.

На людях я и Иса всегда сохраняли дистанцию, но сегодня общались тепло и непринужденно, что, впрочем, никого не удивляло. Ведь я была его помощником, и мы были вправе праздновать вместе. Вместе с Низамом и группой каменщиков мы стояли в одном кругу. Мужчины шутили, вспоминая забавные случаи, например, когда слон Низама в погоне за самкой бросился в воду, налетел на баржу и едва не утопил моего друга.

Незадолго до наступления сумерек рабочие стали расходиться по домам, и я тоже, махнув рукой Исе на прощание, отправилась в Красный форт. Я соскучилась по Арджуманд. Мне хотелось взять ее на руки, это была насущная потребность. Я выпила много вина и ощущала тяжесть в ногах. Зато голова была неестественно легкая – от вина и от того, что Низам выразил искреннюю готовность простить мне мою просьбу. Чуть раньше в тот же день я нашла его и подарила ему фарфоровую брошь с портретом мамы. Я знала, что Низам любил ее, и, увидев мой подарок, он лишился дара речи.

Благодарные улыбки Низама заметно подняли мне настроение, и теперь я спешила домой, чтобы прижать к груди Арджуманд. Чем ближе я подходила к Красному форту, тем уже становились улицы, на которых царил привычный хаос. Дети гонялись за маленькой обезьянкой. Волы и солдаты тащили к крепости недавно отлитые пушки. Повсюду шла оживленная торговля: слуги покупали живых цыплят, женщины рассматривали гирлянды цветов, каменотесы назначали непомерные цены за ажурные каменные решетки.

У самого Красного форта меня обступила бездомная детвора. Маленьким попрошайкам и прокаженным я раздала все монеты, что были у меня в карманах. Но дети не отставали, просили еще. Они дошли со мной до главных ворот крепости, где дорогу им преградила стража. Проходя мимо прилавка со свежей папайей, восхитительно аппетитной на вид, я опустила руку в карман и только тогда сообразила, что у меня не осталось ни одной рупии.

Вино – бесценный дар, думала я, позволяет забыть обо всем.

Я шла по извилистым коридорам форта, поднималась по бесконечным лестницам и, когда наконец-то добралась до этажа, где находились покои императорской семьи, уже едва могла перевести дух. Моя комната была на этаже предпоследней, и там сейчас находился мой ребенок с кормилицей. Дочь этой женщины умерла от лихорадки, и она полюбила Арджуманд так, как утка любит воду. Я ей полностью доверяла.

Проходя мимо комнаты Аурангзеба, я услышала за дверью шум – едва слышное хныканье. Должно быть, от вина у меня разыгралось воображение, решила я. Однако звук повторился. Это было странно, потому что Аурангзеб обычно ночевал со своей семьей во дворце за пределами Красного форта. При других обстоятельствах я, не колеблясь, прошла бы мимо, но вино придало мне смелости, и я отважилась постучать. Кто-то настойчивым шепотом попросил меня войти.

– Только входи медленно, – посоветовал голос.

Обескураженная, я осторожно открыла дверь. К моему удивлению, Аурангзеб и его жена, молодая полная девушка из семьи высокопоставленного вельможи, находились в углу комнаты. В нескольких шагах от них лежала перевернутая корзина. Среди рассыпавшихся тюльпанов извивалась огромная кобра. Переднюю треть тела змея подняла вертикально, расширив шею в виде диска; изо рта кобры то и дело показывался язык.

Я сразу поняла, что произошло. Кто-то пытался убить Аурангзеба, прислав к нему в комнату смерть в корзине. Лицо моего брата тряслось, змея находилась всего лишь в шаге от него. Стоит Аурангзебу шевельнуться, и он погибнет, умрет мучительной смертью. Его плачущая жена, чьи слезы капали на пол, стояла чуть дальше от кобры.

Я застыла на месте, размышляя, как мне быть, да простит меня Аллах. Если просто уйти, хлопнув дверью, кобра непременно укусит Аурангзеба. И моим тревогам придет конец. Дара станет императором, а тем, кого я люблю, ничто не будет угрожать. И мусульмане с индусами будут жить в мире – как братья, а не как враги.

Я закрыла глаза, умоляя Аллаха подать мне какой-нибудь знак. Что делать? Спасти одного брата, чтобы он убил остальных? Позволить Аурангзебу, пусть даже он мой враг, умереть? Я застонала в отчаянии, не зная, как мне быть. А что, если индусы правы и карма существует? Позволив Аурангзебу умереть, позже я, вне сомнения, буду наказана. Но если я позволю ему жить, очень скоро пострадают все мои близкие. Проще было бы сейчас просто уйти, думала я. Разве сам он не навлекал на себя погибель, причинив зло стольким людям? Тот, кто желал его смерти, кто бы он ни был, просто помогает мне. Конечно, мне следует уйти.

Жена Аурангзеба всхлипнула, и кобра тут же зашипела. Эта чудовищная тварь была длинней моих рук, если бы я расставила их в стороны, и толще, чем моя лодыжка. Мой брат дрожал, и я с изумлением поняла, что при виде змеи его охватил ужас. Вот стоит мужчина, который не боится ни клинка, ни пушки, ни атаки боевых слонов. Не чета другим генералам, он сражается в первых рядах, уверенный, что его хранит Аллах. И где теперь его Аллах? Почему перед коброй Аурангзеб утратил в него веру?

Мой брат попытался что-то сказать мне, но с его трясущихся губ сорвался лишь сиплый звук. Жена Аурангзеба стала медленно отходить от него, кобра поднялась выше. Казалось, до женщины змее нет никакого дела – она не сводила глаз с Аурангзеба. Я знала, что мне нужно уйти, но не могла. Какой человек позволит погибнуть родному брату? Да, некогда Аурангзеб отвернулся от меня, но если я поступлю так же, чем я лучше него? Если сейчас брошу его в беде, разве когда-нибудь я смогу сказать Арджуманд, что прожила честную, благородную жизнь?

Я стала продвигаться к низкому столику, на котором лежал меч Аурангзеба. Кобра, должно быть, учуяла меня, но не повернулась в мою сторону. На трясущихся ногах я осторожно, мелкими шажками, двигалась по толстому ковру, опасаясь, что змея, возможно, чувствует дрожь моего тела. Я не сводила глаз с кобры, чтобы успеть вовремя среагировать, если она бросится на меня.

Комната была маленькая, и скоро я приблизилась к столику. Меч Аурангзеба был в ножнах. Медленно опустившись на колени, одной рукой я взялась за эфес, второй – за ножны и стала осторожно обнажать клинок. Оружие было обильно смазано маслом и скользило в ножнах, почти не производя шума. Почти все наши воины сражались мечами, которые нужно держать одной рукой, но этот меч был двуручный.

Меч Аурангзеба был ужасно тяжелый, но, когда он оказался у меня в руках, я, как ни странно, приободрилась и осторожно двинулась к змее. Значит, оружие внушает воинам уверенность на поле боя? Я представила, как с мечом в руке бросаюсь на персидского военачальника. О чем думают солдаты в такие моменты? Или ими владеет только ярость? Или страх?

Вскоре я уже была в двух шагах от кобры. Поразительно, но змея так и не повернула голову в мою сторону. Я занесла тяжелый меч над правым плечом. Стала делать еще один шаг, всего один. И тут кобра резко развернулась. Зашипела, увидев меня, отвела назад голову, словно собираясь на меня напасть.

Крикнув, я рубанула мечом сверху вниз. Кобра метнулась ко мне, норовя ужалить меня в ногу. В это самое мгновение мой клинок вонзился в змеиную чешую и отсек голову кобры вместе с капюшоном. Голова отвалилась в сторону, а дергающееся змеиное тело ударилось о мою ногу. Я вскрикнула, снова подняла меч, занесла его над головой и со всей силы опустила на извивающееся тело кобры. Клинок разрубил тело змеи, рассек ковер и ударился об каменный пол, отделившись от эфеса. Три части кобры продолжали извиваться. Я бросила поломанный меч и отступила.

Жена Аурангзеба с криком кинулась к нему и обняла его за шею. Он отпихнул ее, она опять закричала, безудержно рыдая. Сам он дрожал, его лицо дергалось.

– Оставь нас! – гаркнул он жене и, схватив ее за волосы, толкнул к двери.

Она прошла мимо меня, споткнулась о подушку и юркнула в коридор. Меня тоже била дрожь, в голове стоял туман. Язык во рту кобры все еще трепетал, будто ища меня. Я только что чудом избежала смерти! Я все еще видела, как голова змеи тянется в мою сторону, в открытом рту белеют изогнутые зубы.

– Что, передумала? – крикнул Аурангзеб. Обойдя изрубленную кобру, он подступил ко мне.

– Что? – с недоумением произнесла я.

– Решила не убивать меня, грешница? – Он схватил меня за плечи, пальцами сильно их сдавливая. – Духу не хватило?

– Духу?

– Смотреть, как я умираю!

Все мое существо взорвалось болью. Я ненавидела Аурангзеба, испытывая отвращение от того, что мы с ним одной крови.

– По-твоему, это я? – вскричала я, не веря своим ушам.

Взбешенная, я оттолкнула его.

– Ты, отец, Дара... Какая разница?

Вино и недавняя встреча со смертью придали мне силы. Я шагнула к Аурангзебу и кулаком ударила его в грудь.

– Большая, осел! – закричала я пронзительным голосом. – И мы тут ни при чем! Скольких людей ты считаешь своими врагами? Сто человек? Тысячу? Может, это отец девушки, которую ты изнасиловал, или кто-то из индусов, чей храм ты сжег, или перс, которому ты позволил убежать. Откуда мне знать, кто пытался тебя убить? И не хочу я это знать! Мне все равно! – Я опять ударила его, и он не стал отражать мой удар, а просто отступил.

– Значит, ты готова поклясться на могиле Мухаммеда, что это не ты?

– Зачем бы тогда я стала спасать тебя, глупец?

Аурангзеб задумался над моими словами, со страхом глядя на мертвую кобру.

– Выходит, я обязан тебе жизнью, – с сожалением произнес он. – Что ж, я отплачу тебе жизнью за жизнь, но только при одном условии. – Мне плевать было на его условия, и я ему так и сказала. Но Аурангзеб, стиснув в гневе кулаки, заявил: – Когда придет время, сестра, ты присоединишься ко мне и поможешь захватить трон. Иначе я убью тебя, а дочь твою превращу в рабыню.

Эти слова, даже произнесенные Аурангзебом, были оскорбительны.

– Но я же спасла тебе...

– А я простил тебе твои грехи! – заорал он, брызгая слюной. – Бессчетное множество грехов, да смилостивится над тобой Аллах! Присоединяйся ко мне, и я позволю тебе жить в мире. А если примешь сторону неверного, смерть твоя будет ужасна!

– Мой долг – помочь Даре! – с гневом сказала я. – Оставь ему трон! Дара будет законным правителем, а ты – узурпатором!

Аурангзеб скривил губы в отвратительной усмешке:

– Неверный никогда не станет правителем. Трон будет мой. И я, я один, восстановлю порядок в империи. По воле Аллаха!

– Ты трус, Аурангзеб. Трусом родился, трусом умрешь. Он наотмашь ударил меня по щеке, я упала на колени.

– Тебе известно, воровка, что бывает, когда сражение окончено? – спросил Аурангзеб. Он возвышался надо мной, его туника касалась моего лица. – О, это прекрасное зрелище, поверь. Я отдаю неверных своим воинам, а они после битвы ослеплены жаждой крови. Стариков мы забиваем затупленными клинками. Мальчиков кастрируем и забираем в рабство. А вот судьба девочек и женщин менее привлекательна. – Аурангзеб наклонился ко мне. Изо рта у него текли слюни, лицо дергалось. Он схватил меня за кушак и рывком поставил на ноги. – Сколько ты протянешь, грешница, в руках моих солдат?

От слов Аурангзеба меня затошнило, я оттолкнула его:

– Трусы насиловать способны. Зато как боятся змей! – Носком голой ступни я подкинула в воздух голову кобры. Упав на пол, голова змеи подпрыгнула и ударилась о голень Аурангзеба. Он взвизгнул.

Спасаясь от ярости брата, я вылетела из его комнаты, вбежала в свою и заперла дверь. При моем внезапном появлении кормилица ойкнула, отнимая Арджуманд от набухшего соска. Я взяла малышку на руки, поцеловала ее в лоб, проклиная себя за то, что спасла Аурангзеба, это чудовище. Теперь мир между нами невозможен.

ЧАСТЬ III

Поистине, когда человек испускает дух, его тело умирает; живая душа не умирает.

То, что есть неуловимая сущность души целого мира.

УПАНИШАДЫ

– Но почему, почему, Джаха, ты не дала кобре убить его? – спрашивает Гульбадан.

Сколько раз я сама задавалась этим вопросом? Тысячу? Или больше?

– Я не смогла убить собственного брата, – с грустью отвечаю я. – Мне хотелось увидеть, да простит меня Аллах, как кобра жалит его. Но разве вы смогли бы стоять и смотреть, как умирает ваш брат?

– Ни за что! – восклицает Рурайя.

– Конечно нет. Ведь Аурангзеба и меня родила одна мать. И он не всегда был жестоким.

– Почему же он изменился?

Однажды я тоже спросила об этом отца. И теперь отвечаю внучкам его словами.

– Почему солнце исчезает перед наступлением ночи? Потому что даже в сердце солнца живет страх. И Аурангзеб, который столько всего боялся, чтобы успокоить свой страх, должен был вселять страх в других.

– Он и сейчас такой же, – заметила Гульбадан.

– Да, дитя мое. Но у других есть любовь, поэтому им удается стойко переносить ужас. Аурангзеб же не знает, что такое любовь, поэтому не может побороть свои страхи.

Мои внучки задумались над моими словами. Я смотрела на них, но, как ни странно, почти им не завидовала. Да, возможно, я хотела, чтоб у меня была такая же бархатная кожа, как у них, хотела быть такой же энергичной, как они, но им крупно повезет в жизни, если на склоне лет они смогут похвастаться такими же воспоминаниями, какие есть у меня. Ведь я знаю, что значит любить человека, который достоин любви. Он дал мне все, и, хотя Аллах разлучил нас, я искренне верю, что вскоре я соединюсь с ним и мы вновь будем работать вместе, создавая архитектурные шедевры.

Я все еще думала об Исе, когда Низам открыл хлопчатобумажный мешок, лежавший у него в ногах, достал сотовый мед и дал угощение дочкам Арджуманд. Я заметила на его руке безобразный длинный шрам, оставленный чьим-то коварным клинком. Этот шрам всколыхнул во мне новые воспоминания. Будто наяву я увидела, как Низам размахивает окровавленным мечом, защищая меня. Как же он кричал в тот день! Гнев сделал его неуязвимым. Если бы у нас была сотня таких Низамов. Поэты обессмертили бы в стихах нашу победу, и Дара...

Усилием воли я изгоняю эту мысль из головы. Аллах должен оставаться глух к подобным мыслям. Он очень много сделал для меня, и я, почитая его, обязана думать только о хорошем.

– На чем я остановилась? – растерянно спрашиваю я, притворяясь забывчивой старухой, хотя ум у меня ясный и острый.

– Ты спасла жизнь своему брату, – напоминает Гульбадан, прикрывая глаза от света полуденного солнца. – Что было потом?

Хм, с чего начать? Годы, последовавшие за рождением Арджуманд, были наполнены радостью. И страданием. Это были самые лучшие и самые худшие годы для империи.

– Поначалу все было чудесно, – просто отвечаю я. – А потом пришла война.

ГЛАВА 14

Слеза на щеке времени

В годы раннего детства Арджуманд ничего жизненного важного не происходило – только крепла моя любовь к дочери и к Исе. Конечно, жизнь не стояла на месте, и о некоторых событиях и неприятностях я сейчас расскажу, но это было ничто в сравнении с тем, что случилось потом.

Вскоре Аурангзеб со своей армией покинул Красный форт и отправился на север сражаться с персами. Низама как искусного наездника зачислили в кавалерию. Ему дали лук, колчан со стрелами, меч, кинжал и щит. Я купила ему хорошего коня. Чтобы не вызвать подозрений, я дала Низаму только старое пеньковое одеяло и потертое седло. Знатные воины отделывали седла шелком, поводья украшали жемчугом. А Низам выглядел как простой всадник, хотя коню его в бою цены не будет.

Более года я ничего не слышала о своем друге. Когда он наконец вернулся в Агру, я едва его узнала. Мы встретились тайком на берегу реки. При моем появлении на его лице, еще больше потемневшем под солнцем пустыни, появилась теплая улыбка. Он отрастил бороду и, как и все солдаты, носил драгоценности тех, кого он убил. Он стал еще более мускулист, а его кожаные доспехи были в трещинах и рубцах.

На реке, после того как я пожала его огрубевшие руки и мы обменялись любезностями, Низам сообщил мне, что Аурангзеб захватил персидские укрепления. Мой брат, сказал он, жестокий военачальник, но солдаты его любят, потому что он сражается с ними плечом к плечу и после победоносных битв позволяет им заниматься грабежом. Я думала, Низам, как и я, осуждает подобную практику, но он сказал, что Аурангзеб поступает вполне благоразумно, поскольку персы столь же безжалостны.

Мне было горько вновь расстаться с Низамом, но выбора не было. Иса научил меня – ценой страданий, надо признать, – что иногда смерть или обстоятельства, над которыми мы не властны, отнимают у нас любимых и друзей. Да, мы должны оплакивать их уход, и да, мы должны часто молиться за них. Но нельзя допускать, чтобы с их уходом жизнь теряла для нас всякий смысл.

Не прошло и недели, как Аурангзеб перегруппировал свои силы, пополнив армию новыми солдатами, и отправился на юг усмирять неугомонных деканцев. Увы, их мятеж распространялся, как степной огонь. К восстанию присоединялись новые военачальники со своим войском, и по всей южной границе наши крепости подвергались нападению и уничтожались. Это восстание наносило огромный ущерб империи, и отец велел Аурангзебу подавить его любой ценой. Поэтому Низам снова уехал.

В его отсутствие Тадж-Махал продолжал расцветать, как расцветала моя любовь к Исе. К сожалению, я все реже проводила ночи вместе с Исой, так как Арджуманд подрастала, и мы уже не могли при ней предаваться любви. В Красном форте у нее была своя комната, но я все равно неохотно покидала свои покои, опасаясь, что могу понадобиться дочери среди ночи. Только убедившись, что она крепко спит, и зная, что ее не мучают ни болезнь, ни кошмары, я осмеливалась уйти по подземному ходу, чтобы попасть в объятия своего любимого. В течение короткого времени мы смеялись, играли в азартные игры или беседовали о Тадж-Махале.

В те дни мои чувства то крепли, то ослабевали, потому что Иса был рядом, но мы бывали вместе гораздо реже, чем мне хотелось бы. Я боялась, что с ним может произойти несчастный случай или вдруг он заболеет и Аллах его у меня отнимет. Я не мыслила жизни без него и каждую ночь молилась, чтобы мы нашли способ жить вместе как муж и жена.

К счастью, Кхондамира я видела редко. Торговые дела вынуждали его ездить в дальние уголки империи, где он иногда совершал сделки от имени отца. Теперь отец презирал Кхондамира почти так же сильно, как и я, но по-прежнему использовал моего мужа для развития торговли с нашими соседями. Это были прибыльные сделки, даже такой тупица, как Кхондамир, преуспевал.

Я надеялась, что однажды мой муж не вернется из поездки, но, увы, он всегда возвращался, и, если ему надоедали его девочки или ему хотелось унизить меня, он посылал за мной, и мне приходилось терпеть его обременительные «ласки». Как же я ненавидела те ночи! Как же мне хотелось ругаться, кричать и умереть! Это было так мерзко. После я мылась в горячей ванне чуть ли не до потери чувств. Встречи с Кхондамиром – это единственное, о чем я не рассказывала Исе. А он почти не расспрашивал.

Аллах наградил меня чудесным ребенком, грех было жаловаться. И все же меня печалило, что внутри меня больше ни разу не затеплилась жизнь. Я думала, что выношу много детей, но Арджуманд суждено было стать нашим единственным созданием. Для меня она была как глоток воздуха, но я мечтала подарить ей братика или сестренку.

В те годы у меня были четыре глубокие привязанности: Арджуманд, Иса, отец и, конечно, Тадж-Махал. Наша бесценная Арджуманд была умной, но беззаботной девочкой. И я не заставляла ее заниматься, так как впереди ее ждали годы, когда ей предстояло быть серьезной не по возрасту. Нет уж, пусть бегает, резвится, познавая мир, а не чахнет над книгами. Для ребенка это куда более здоровое существование. Так что я позволяла ей играть, а когда сама была в соответствующем настроении, играла вместе с ней. Я учила дочь плавать и рисовать. Летними вечерами мы расчесывали друг другу волосы. А иногда мы танцевали под дождем.

Когда Арджуманд исполнилось пять лет, я стала приводить ее к Тадж-Махалу, чтобы Иса мог чаще видеть свою дочь. Его терзало то, что она не ведает, кто ее настоящий отец. Это было заметно по его лицу, когда он смотрел на нее, по тому, как он порой начинал тянуться к ней, а потом резко опускал руки. Иногда я делала вид, будто очень занята, и просила его либо кого-нибудь из строителей присмотреть за дочерью. Когда наступала очередь Исы, он сажал ее на плечи и ходил с ней по стройке. Они гонялись за бабочками, или он подносил ее к одному из слонов, позволяя ей погладить животное. Я украдкой вытирала слезы, потому что за эти редкие мимолетные мгновения она просто не успевала его полюбить. Для Арджуманд он был просто весельчак рабочий.

Через неделю после седьмого дня рождения Арджуманд наступил самый яркий день в нашей жизни и в истории империи. Спустя долгих одиннадцать лет Тадж-Махал наконец-то был построен. В честь этого события отец послал гонцов во все уголки Хиндустана и даже за пределы империи. Они несли белые флаги, оповещая всех, что в течение всего месяца празднования мы ни с кем не будем воевать. Отец даже пригласил некоторых наших врагов в Агру, чтобы они увидели Тадж-Махал.

В то утро, когда была уложена на место последняя мраморная плита, отец, Иса и я стояли в саду мавзолея. Ночью на небе будет полная луна, а отцу, я знала, не терпится увидеть свое творение в лучах солнца и в сиянии луны. Увы, пока это было невозможно, потому что все сооружение почти сплошь было обнесено лесами. Эта решетчатая конструкция состояла из огромного количества бамбуковых шестов и тиковых бревен, скрепленных между собой веревками и цепями, которыми можно было бы обмотать всю Агру.

– Сколько времени уйдет на разборку лесов? – спросил отец, едва сдерживая свою радость.

Иса колебался, зная, что его ответ не понравится отцу.

– Месяц, мой повелитель. Бóльшая часть лесов стоит уже много лет.

– Целый месяц?!

– Возможно, чуть меньше, если будем работать и по ночам, хотя в моем распоряжении только необходимое количество людей. И как вы знаете, нам не хватало древесины для лесов, поэтому часть конструкции сложена из кирпичей. Нужно время, чтобы разобрать их, время на...

Отец, обычно столь терпеливый, жестом велел ему замолчать.

– Я не стану ждать, – твердо сказал он. – Я ждал одиннадцать лет.

– Но, мой повелитель, мы...

– Джаханара, – перебил его отец, – армия Аурангзеба стоит лагерем в половине дня пути отсюда. Распорядись, чтобы ее немедленно вызвали сюда. – Внезапно воодушевившись, он снял очки и убрал их в карман. Его воспаленные глаза сновали в разные стороны, будто две голодные рыбки. – Я хочу, чтобы все гонцы, какие только способны тронуться в путь, разнесли весть, что завтра на рассвете сюда должны прийти все, кто может: мужчины, женщины, дети, вельможи, рабы, друзья и враги. И каждый пусть таскает то, что способен нести, – бревна или камни.

– В самом деле? – спросила я, потому что отец говорил так быстро, что я едва его понимала.

– Сообщите всем, пусть приводят своих мулов и слонов, подгоняют свои баржи. Пусть забирают древесину, все дерево, и строят из него новые дома! А ты, Иса, ты – лев среди котят, собери все инструменты, какие есть в твоем распоряжении, и раздай их людям, чтобы завтра они начали разбирать леса. Только чтобы ничего не испортили!

И эта весть начала распространяться, поначалу медленно, а потом понеслась по Агре и за ее пределами, как благой тайфун. Зарослей деревьев в наших краях немного. Большинство домов строились из глины и нескольких кривых сучьев, которые использовались в качестве опоры. Люди готовили пищу на коровьем навозе и строили лодки из старых досок. А тут отец отдавал безвозмездно горы строительного материала! Отдавал древесину и камень, из которых простолюдины могли бы построить себе новые дома, а знать – возвести новые дворцы.

К рассвету наш город раздулся вдвое. Крестьяне, приехавшие из сельских районов, спали на улицах вместе со своими волами. Наша река была запружена лодками рыбаков, прибывших с севера и юга. Люди, никогда не видевшие отца, отзывались о нем с восхищением; конечно же столь щедрый правитель был достоин нашего трона.

По приказу отца люди спешили к мавзолею, ведя за собой слонов, лошадей и верблюдов, и вскоре огромные толпы собрались вокруг него, словно муравьи у капли меда. Бригадиры строителей каждого из двадцати двух тысяч рабочих приставили к группам крестьян, вельмож, монахов или торговцев. После того как за этими группами закрепили определенные секции лесов, работа пошла полным ходом. Ножи перерезали веревки, и доски падали в жаждущие руки. Некоторые пришли к Тадж-Махалу в одиночку и теперь сгибались под тяжестью бамбуковых шестов. Другие, из бедных деревень, мужчины, женщины и даже дети, объединившись, вытянулись в длинные цепочки, по которым передавались бревна. Работа сопровождалась радостным пением.

Вскоре прибыла армия, и отец, к великому неудовольствию Аурангзеба, велел солдатам подключиться к разборке лесов. Воины мечами разрубали канаты, лошади тащили прочь тяжелые бревна. Низам, переодевшись рабочим, каким-то образом отыскал меня. Он был настолько возбужден, что даже похлопал меня по спине. Я крепко стиснула его руки, так что он даже поморщился – по крайней мере, притворился, будто ему больно. Иса, с Арджуманд на плечах, сновал по всей стройке, пытаясь поддерживать порядок. Даже отец работал, сняв свою богатую тунику и тюрбан. Обнаженный по пояс – я впервые видела его без рубашки, – он стоял высоко на лесах, украшенным драгоценными камнями кинжалом перерезал веревки и сбрасывал вниз бамбуковые жерди. Люди, работавшие рядом, подбадривали императора одобрительными возгласами.

Такого энтузиазма, как в тот день, я еще не видела. Люди всех оттенков кожи, богатые и бедные, трудились не покладая рук. Женщины – старые, молодые, беременные – несли более легкие доски, нагружая стоявшие поблизости телеги и корзины. Мы все были охвачены неким странным волнением, похожим на опьянение. Временная дорога к мавзолею была запружена животными, древесиной и толпами людей. Даже на реке было тесно. Несколько судов, перегруженных бревнами, перевернулись и утонули. Большинство членов команд были спасены, но несколько человек навечно остались под водой.

Все трудились как одержимые, но работа шла медленно: на разборку каждого яруса лесов уходило много времени. Все рабочие молились, пели, старались из всех сил. Мало кто делал перерывы, чтобы перекусить или перевязать окровавленные ладони: ставки были слишком высоки. К своему удивлению, я заметила нескольких персов, работающих плечом к плечу со своими давними врагами. Они были в черных одеяниях, у каждого на боку висел ятаган. Персиянки в бесформенных балахонах, с покрывалами на лицах были похожи на тени. Конечно, чужеземцы не могли много увезти к себе домой, но работали они усердно, отбирая лучшие куски бамбука.

День постепенно изживал себя, вскоре солнце стало скатываться с зенита, восхитительно освещая освобожденный от лесов купол Тадж-Махала. Тысячи рабочих продолжали прибывать к мавзолею. Улицы Агры были переполнены. Когда всякое движение на них застопорилось, самые смекалистые стали сколачивать из бревен огромные плоты, которые они пускали вниз по реке. Вытащив плоты на берег, они возвращались к мавзолею и строили другие.

Артели рыбаков связывали вместе несколько лодок и на них переправляли бревна на другой берег, потом возвращались за новыми бревнами. Вельможи нанимали баржи отца и нагружали их доверху древесиной. Отец заставлял их расплачиваться сундуками денег, так как намеревался этими деньгами наградить наших рабочих. Вельможи недовольно ворчали, но платили сразу. И нагружали баржи.

Видя, что большая часть разобранных лесов достается богачам, простолюдины начинали работать еще усерднее. Мусульмане и индусы сообща тащили массивные тиковые бревна, чтобы строить из них храмы и мечети. Никто из нас, не считая Аурангзеба, ни минуты не отдыхал в тот день. Мы трудились сплоченно, как единое братство близких друзей.

И Тадж-Махал постепенно показывался из лесов. Мы смотрели на него с благоговением, превосходящим по силе даже нашу любовь к Аллаху или к индийским богам. Поскольку мавзолей был осязаем. Затаив дыхание, мы подходили к нему, с замиранием сердца касались его гладких стен. Мы поднимали глаза вверх и качали головой, с изумлением созерцая эту каменную громаду. Многие жители империи ходили в лохмотьях и спали в грязи. Они даже помыслить не могли, что им когда-либо доведется увидеть такое чудо. В этот день весь Хиндустан открыто плакал слезами счастья.

Когда последние жерди были убраны от стен мавзолея, мы увидели врата рая. С израненными руками, все в пыли, мы сидели на изрытой земле или на сломанных телегах. Каким-то чудом среди сотен тысяч людей мне удалось отыскать отца. Где были Иса и Арджуманд, я понятия не имела, но была рада, что в эти радостные мгновения они вместе. Отец, чьи оголенные плечи были в порезах и ссадинах, заплакал, увидев меня.

– Благодарю тебя, Аллах, – прошептал он. Императорская стража держала толпу на почтительном расстоянии. – Благодарю, что исполнил мое желание.

Исцарапанными руками он привлек меня к себе и поцеловал. Но взгляд его на мне не задержался. Как и все остальные, он смотрел на Тадж-Махал. Иса воплотил в реальность свой замысел: мавзолей был прекрасен, как женщина. Его божественные арки олицетворяли ее глаза, купола – груди, минареты – унизанные кольцами пальцы, белый мрамор – совершенство ее лица.

Сознание у меня было удивительно ясное. Вопросы возникали сами собой. Как нам удалось создать такой памятник, слишком прекрасный для этого мира? И почему нам, простым смертным, вообще дозволено смотреть на такое величие? Ведь это творение достойно только Господа. Лишь он вправе ходить в его стенах, он один вправе созерцать его великолепие. Кто мы такие? Просто животные! А разве свиньи и быки бродят по нашим роскошным дворцам?

Наступила ночь, началось празднование. На подготовку пиршества времени было мало, и большинство людей остались без еды и питья. Зато небо расцвечивали китайские шутихи, и наши музыканты играли на ситарах до онемения пальцев. Мужчины плясали шумными толпами. Персидские военачальники и их жены, глядя на танцующих, улыбались и даже хлопали в ладоши. Те счастливчики, у которых было вино, до дна осушили свои бутыли.

Наконец Иса нашел меня. Арджуманд все еще сидела у него на плечах. Он передал ее отцу. Тот уже опять был в тунике. Мне хотелось кинуться к Исе в объятия, но я лишь поздравила его кивком. Он подмигнул мне, и мы одновременно рассмеялись.

На небе засияла полная луна, и фейерверки пускать перестали. Ночь выдалась ясная, луна озаряла Тадж-Махал. Огромное сооружение, казалось, притягивает свет, делает его ярче. Тысячи факелов погасли, смех стих. Время от времени раздавался трубный рев слона, но больше ничто не нарушало тишины. Восторг сменился благоговением, благоговение – глубоким почтением. Люди сидели на земле и, словно завороженные, смотрели, как сияет Тадж-Махал – отшлифованный, гладкий, словно высеченный из цельного куска слоновой кости.

Отец, ведя себя так, будто он открыл новый мир, зашагал к центральной арке. Люди расступались перед ним. Я следовала за ним, держа Арджуманд за руку. За нами шли Иса и Дара. Те, кто были в мавзолее, должно быть, почувствовали, что император хочет побыть наедине с супругой, и, едва мы вошли в усыпальницу, покинули ее мерцающие стены. Сердцем Тадж-Махала был погребальный зал, при виде которого захватывало дух. Зал имел форму восьмиугольника. Входами в него служили восемь арочных проемов. Если бы двенадцать мужчин встали на плечи один другому, только тогда самый верхний из них смог бы дотянуться до свода. Здесь должен бы царить мрак, но мрамор светился, словно был прозрачный. Казалось, каждая арка и стена подсвечены изнутри. Мы будто стояли под белым мраморным небом.

В центре зала находилась мамина гробница; она оставалась пустой. Мама была похоронена в подземном склепе под залом. Ее надгробие, прямоугольную плиту из белого мрамора, украшали инкрустированные драгоценными камнями цветы неописуемой красоты, чудеснее каких я еще не видела. Гирлянды из тюльпанов и фуксий, отличающиеся невероятным богатством деталей, будут вечно цвести здесь.

Отец опустился на колени перед надгробием, поцеловал его и начал молиться. Звуки отражались от стен, и имя Аллаха витало вокруг нас, будто некий призрак. Арджуманд быстро устала, но тем не менее, из уважения ко всем нам, тоже поклонилась перед надгробием и, повернувшись в сторону Мекки, прочитала молитву. Мы немного постояли поодаль.

Наконец отец повернулся к нам и вежливо попросил нас покинуть зал. Дара улыбнулся мне и исчез в толпе. Я с Исой и Арджуманд стала пробираться сквозь толпы окружавших мавзолей покрытых пылью людей с растрепанными волосами. Мы прошли в вытоптанный сад и побрели под сенью пальм и кипарисов. Время от времени пение сверчков заглушало уханье совы. Иса нашел укромный уголок, и мы устало опустились на траву. Арджуманд легла, склонив голову мне на колени.

– Спокойной ночи, мама, – пробормотала она.

– Ты увидишь нас во сне? – спросила я.

– Постараюсь.

Меня переполняла любовь к дочери. Я погладила ее по волосам. Мне хотелось, чтобы Иса взял ее на руки, но это было небезопасно, поскольку мы не укрылись от посторонних глаз. Он сидел на почтительном расстоянии от меня, и я была вынуждена целовать его глазами. Для многих мужчин это стало бы тяжким испытанием, но Иса лишь улыбался. Мы смотрели друг на друга, смотрели на Тадж-Махал.

Когда Арджуманд заснула, я осторожно опустила ее голову на траву и отступила от нее, сделав несколько шагов.

– Мавзолей построен. Что теперь будешь делать? – тихо спросила я Ису.

– Здесь еще работы на много лет. – Он пожал плечами, словно ему было все равно. Когда он вновь заговорил, голос у него был приглушенный, напоминал уханье совы. – Помнишь, Ласточка, ту первую ночь здесь?

– Ты был так взволнован.

– Да. Но даже тогда... даже тогда я уже любил тебя. – Он дотянулся до сорванной розы, лежавшей под кустом. – Я бы все это отдал ради тебя, – тихо проговорил он, глядя на Тадж-Махал.

Мимо прошли два возбужденных европейца. Мы притихли. Мне хотелось дотронуться до Исы, но я бросила уголек этого желания в холодную воду.

– Как же случилось, Иса, что мы нашли друг друга?

– Аллах был милостив к нам.

– Это воля Аллаха или простое везение?

Он задумался, медленно поворачивая в руках розу, вдыхая аромат цветка.

– Это больше, чем везение, – отвечал он. – Повезти может в азартной игре, но нас свело вместе нечто... безгранично более серьезное.

– Что?

– Думаю, истина.

– Истина?

– Разве мы не правдивы сами с собой, друг с другом, когда мы вместе?

В небо опять взлетели шутихи. Народ продолжал праздновать. По реке поплыли плоты, на которых горели костры, тысячи плотов, и вскоре вся Ямуна была в огнях. Плоты несло на юг, течение разносило их в разные стороны.

– Тебя печалит, Иса, что я не родила тебе сына?

Мой вопрос его удивил.

– Арджуманд – бесценное сокровище. Она и ты это все, что мне нужно.

– Но разве тебе не больно от того, что ты не можешь на людях назвать ее своей дочерью?

Он помрачнел, и я поняла, что его это мучит.

– Больно, – тихо признался он. – У меня сердце кровью обливается из-за того, что я не могу обнять ее. И тебя.

Я посмотрела на нашу дочь. Лицо у нее было узкое, как у Исы, а глаза круглые, мои.

– Наверно, нам нужно просто уехать. У нас достаточно денег и драгоценностей, до конца жизни хватит. Уедем и не вернемся.

Он все-таки протянул ко мне руку, несмотря на риск, и коснулся моих губ. Пальцы у него были шершавые, жесткие, но успокаивающе теплые.

– Когда-нибудь, Джаханара, мы так и сделаем. Отправимся в дальние уголки империи. Может, даже посетим Европу, где, как я слышал, строят прекрасные соборы. Потом, когда волосы наши поседеют, а кости начнут ныть от усталости, купим скромный домик на берегу моря. Будем рыбачить, рисовать и стареть вместе.

При этой мысли мои глаза наполнились слезами, я опять поцеловала его пальцы:

– Обещай мне, Иса. Обещай, что так и будет.

– Обещаю, Ласточка, обещаю, – сказал он. Уже начинало светать. – Все будет хорошо.

Но в последующие годы хорошего будет мало.

Будет много ужасного.

ГЛАВА 15

Руки Исы

Меньше года любовались мы Тадж-Махалом в мире и покое.

В следующий сезон дождей отец заболел. Лихорадка свалила его, он быстро худел, пока не превратился в обтянутый кожей скелет. Он настолько ослабел, что даже не держался на ногах. И целыми днями что-то бормотал в безумном бреду. Мы приглашали лучших врачей империи и платили золотом европейским докторам. Наши врачи поили его травами, с помощью промывания кишечника пытались очистить его организм. Португальцы регулярно пускали ему кровь. Но отец продолжал слабеть.

В это время Аурангзеб находился на севере, опять воевал с персами. Он объединил силы с другими моими братьями, Шахом и Мурадом, которых я не видела много лет. Втроем они командовали семидесятипятитысячной армией и вскоре оттеснили противника в горы, высившиеся вдоль нашей северной границы.

Но когда весть о болезни отца распространилась по империи, Аурангзеб позволил персам уйти. От одного из офицеров Шаха, гнавшего своего коня на юг без отдыха на протяжении многих дней, мы узнали, что Аурангзеб, узнав о болезни отца, атаковал армии своих братьев. Алчность, а также фанатичное желание посадить на трон правителя, презирающего индийцев, толкали в бой воинов Аурангзеба, большинство из которых были мусульмане. Армия Аурангзеба превосходила по численности армии моих братьев, и он напал неожиданно, смяв их ряды. Десять тысяч наших солдат погибли.

Шаху удалось бежать, хотя никто не мог бы поклясться, что он остался в живых. Мурад был казнен. По словам человека Шаха, который в бою потерял руку и теперь умирал, Аурангзеб двигался на юг, надеясь напасть на нас до того, как весть о его предательстве достигнет Красного форта. Этот офицер утверждал, что у нас на подготовку к обороне осталось меньше двух дней.

Мы собрались у постели отца. Его лицо было бледным, как слоновая кость, пряди его серо-седых волос, которые начали выпадать, разметались на подушке. Сорочка на нем была свежая, но он часто ходил под себя, и в комнате стоял неприятный запах, который не заглушали даже благовония. Сейчас император едва ли мог мыслить здраво, и врачи советовали не беспокоить его. Но нам отчаянно требовался его совет. Я опустилась на колени возле него, Дара и Низам стояли рядом. Низам бежал на юг сразу же, как стали ясны планы Аурангзеба, и прибыл почти следом за офицером из армии Шаха. Раба никогда не пригласили бы на семейный совет, но отец знал, что Низам пошел служить в армию Аурангзеба, чтобы изучить его тактику. И мой друг в армии Аурангзеба проявил себя с лучшей стороны, постепенно завоевав репутацию человека, с которым следует считаться. За пять долгих лет сражений он получил даже воинское звание, хотя и скромное.

– Сколько... у нас людей? – спросил отец едва слышно. Глаза его были закрыты.

Дара переступил с ноги на ногу:

– Меньше, чем требуется.

– Я не то спросил.

– У Аурангзеба наши лучшие войска, отец, более шестидесяти пяти тысяч воинов. В нашем распоряжении всего шестьдесят тысяч. Но здесь, в крепости, нам, вероятно, удалось бы...

Отец слабо махнул рукой, не дав ему договорить:

– Здесь мы... не сумеем победить. Верно, Низам?

Мой друг с шумом выступил вперед, так как железная кольчуга покрывала его торс. На голове у него был шлем с зубцами, на боку – кривой меч, на спине – щит. На ремне – колчан со стрелами, на плече висел зачехленный лук. Как кроткий, мягкий юноша, с которым я росла в гареме, недоумевала я, превратился в такого грозного воина?

– Да, мой повелитель, – тихо ответил Низам и неспешно продолжал: – Если Аурангзеб возьмет нас здесь в кольцо, мы уже не прорвемся. Его силы будут расти, наши – слабеть.

– Сколько у него слонов?

– Мы думаем, около полутора тысяч, – ответил Дара с тревогой в голосе, потому что это была большая цифра.

– Да придаст Аллах нам силы, – пробормотал отец.

– У него больше людей, пушек и слонов, чем у нас, – добавил Дара. – И его солдаты закалены в боях.

Я отерла капли пота с морщинистого лба отца. Весь минувший день я пыталась придумать ответный ход, который принес бы нам победу. И нашла такой ход, но за победу пришлось бы заплатить высокую цену. Сейчас я наконец решилась подать голос:

– Отец, а что если прибегнуть к помощи деканцев?

– Деканцев? – повторил он внезапно окрепшим голосом. – С какой стати им становиться под наши знамена?

– Если они будут сражаться за нас и мы победим, мы могли бы даровать им независимость.

Отец закашлялся, сотрясаясь всем телом. Когда наконец приступ кашля утих, он сплюнул в тряпку, которую я держала.

– Дельная... дельная мысль, дитя мое. Но у нас нет времени. Нужны недели, чтобы заключить такой договор.

– Разве в Красном форте мы не сможем продержаться несколько недель? Будем противостоять осаде Аурангзеба, а когда деканцы прибудут, атакуем его с обеих сторон.

– А Аурангзеб, да простит Аллах его... – Отец умолк, и мне показалось, что он сейчас расплачется. – Аурангзеб опустошит Агру... если мы останемся здесь. Уничтожит все, что мы построили. Начиная с Тадж-Махала.

При этой мысли я содрогнулась. Но отец был прав.

– Что же делать?

– Атаковать, моя госпожа, – предложил Низам.

Дара крякнул от неожиданности:

– Как и где?

– За пределами Агры, мой господин. В том месте, какое мы сами выберем. – Низам потер свои крупные ладони, замолчав. Лицо его покрывала испарина; чувствовалось, что он встревожен. – Аурангзеб знает, какими силами мы располагаем, – наконец продолжил он. – Так что обмануть его будет трудно. Но, может быть, все-таки воспользоваться идеей моей госпожи?

– Призвать деканцев? – уточнил отец.

Звякнув доспехами, Низам перенес вес тела с одной ноги на другую и спросил:

– Вы позволите мне высказаться, мой повелитель?

Отец кивнул, но Низам почему-то колебался.

– Скажем, мой повелитель, – тихо заговорил он, – мы пустим слух, что мы отправились к ним за помощью. И если б мы на самом деле так поступили, вы послали бы к ним несколько человек?

– Нет.

– Вы послали бы сильное войско, мой повелитель, такое, которое благополучно вернулось бы назад. Это были бы наши самые быстрые воины. Наша конница. – Низам опять замолчал, ожидая одобрения.

– Продолжай.

– Если б завтра на юг мы послали нашу конницу, мой повелитель, скажем двадцать тысяч человек, они быстро проскакали бы какое-то расстояние, а потом свернули на северо-запад и обошли бы сзади приближающуюся армию Аурангзеба. Основные силы нашей армии ждали бы его на выбранном нами месте – например, на высоком холме. Мы смогли бы защищать свои позиции с помощью пушек и тысячи боевых слонов. Аурангзеб, жаждущий быстрой победы, решит, что у нас нет кавалерии, и атакует наши позиции. Его тыл...

– Будет неприкрыт, – закончил за Низама отец, приподнимаясь с подушек.

– Да, мой повелитель. Наша конница, услышав пушечные выстрелы, налетела бы с севера и атаковала его армию с тыла. Они уничтожили бы его нацеленные вперед пушки и большую часть его пехоты.

– Опасный план, – вставил замечание Дара. – Ведь если Аурангзеб атакует наши силы по отдельности, они будут полностью уничтожены.

Низам кивнул:

– Безусловно, риск есть, мой господин.

– Но рискнуть стоит, – заключил отец. Стиснув зубы, он поднял руку, указав на моего друга: – Ты... ты поведешь нашу кавалерию.

– Я? – с изумлением произнес Низам, который не посмел бы даже мечтать о такой чести.

Отец поморщился:

– Я мог бы поручить это кому-то из более опытных военачальников. Но в этих стенах... слишком много предателей. Откуда мне знать, кто из офицеров – мои гепарды, а кто – скорпионы Аурангзеба? – Мы молчали, и отец сбивчиво продолжал: – Сегодня вечером принеси мне свой план. Какую возвышенность... будет оборонять Дара? И как... – Голос отца замер; казалось, он на мгновение заснул. – Приходите вечером... оба... – после паузы закончил он.

Низам низко поклонился императору. Мой друг всегда выделялся высоким ростом, но мне показалось, что он стал еще выше, когда направился вслед за Дарой к выходу из комнаты.

Отец, я знала, хотел, чтобы я побыла с ним. Я смочила в воде чистую салфетку и опять отерла ему лоб.

– Ты умница, Джаханара, что послала его... в армию Аурангзеба.

– Это Низам умница, а не я, – возразила я и предложила отцу глотнуть воды, но он отказался. – Когда все кончится, – сказала я, – и если мы победим, ты пожалуешь ему надел земли у реки?

– Я щедро награжу его, дитя мое. – Я поблагодарила отца, и он кивком попросил, чтобы я взяла его за руку. Когда я выполнила его просьбу, он спросил: – А ты... чего хотела бы ты?

– Чтобы ты выздоровел, – ответила я, поглаживая его унизанные кольцами пальцы.

– Мысли шире, – прошептал отец. – Думаешь, Аллах сумел бы сотворить такое чудо, если бы мыслил мелко?

– Ты знаешь, чего я хочу, отец.

Он закашлялся. Я держала его за руку, пока он сильно трясся всем существом. Мне было горько из-за того, что я никак не могу облегчить его боль.

– Может быть, – задыхаясь, сказал он, – если нам... будет дарована победа, я пошлю тебя в какую-нибудь далекую провинцию. Мне нужен умный политик в Варанаси[25]. Если ты отправишься туда, вместе с Арджуманд, твоя тень... твоя тень могла бы последовать за тобой.

– Моя тень?

– Разве Иса не твоя тень? Разве вы не живете с ним как одно существо?

– Иногда.

– Мы с твоей матерью... говорили друг с другом, не разговаривая, любили друг друга, не соприкасаясь. – Он застонал, и я опять отерла пот с его лица. – Она была моей... нет, я был ее тенью.

Несмотря на свой страх за отца и тревогу перед предстоящей битвой, я попыталась улыбнуться:

– Да, отец, ты был ее тенью. По-другому не было никогда.

– Никогда?

– Поправляйся, отец, – сказала я, поднимаясь с колен. – Нам еще многое надо обсудить.

– Правда... никогда?

Я улыбнулась, поцеловала его в лоб на прощание. Близилось время обеда, и я направилась на императорскую кухню. С тех пор как в ее стенах работала Ладли, прошло много лет, но я по привычке стала искать подругу глазами. Когда я вошла в теплое помещение кухни, перепачканные пряностями слуги стали предлагать мне лакомства. Я наполнила едой корзину, так как хотела зайти в гарем и пообедать там с Арджуманд. Моя девочка подросла и теперь уже занималась. Собираясь покинуть кухню, я остановилась, заметив, что женщина, которую я знала с детства, кладет мне в корзину горелый наан. Я хотела спросить, зачем она дает мне испорченный хлеб, а потом увидела, что в наан втиснут свернутый клочок бумаги.

У меня сердце подпрыгнуло в груди. Я поблагодарила женщину и вышла на улицу. Убедившись, что за мной никто не наблюдает, я развернула записку. В ней говорилось: «Я нахожусь рядом с твоей мамой». Догадавшись, что, вероятно, у Ладли для меня есть новости, я нашла лошадь и погнала ее к Тадж-Махалу. В кои-то веки при виде мавзолея я не остановилась, очарованная красотой. Отказываясь замечать величие строения, я спешилась и, надеясь избежать встречи с Исой, зашагала к подземному коридору. Вскоре этот коридор будет замурован навечно, но сегодня туда еще вела потайная дверь. Я быстро отперла ее, так как всегда носила с собой ключи, которые могли вдруг мне понадобиться. Оставив дверь приоткрытой, я вошла в коридор. Вскоре в проем скользнула одетая как персиянка женщина, лицо которой скрывало покрывало. В Агре многие женщины так одевались, желая остаться неузнанными, и Ладли могла не опасаться, что своим нарядом привлечет к себе внимание. Я закрыла дверь и задвинула засов. Не разговаривая, мы зашагали по коридору, дошли до следующего помещения, вошли туда и закрылись.

Ладли сбросила с себя покрывало и крепко обняла меня.

– Он собирается тебя убить! – с волнением сказала она. – Совсем скоро. И...

– Не так быстро, подружка, – перебила я Ладли. У меня сдавило грудь, я задыхалась. – Аурангзеб...

– Послал кого-то. Наверно, своего полоумного помощника. Чтобы тот сначала надругался над тобой, а потом убил!

– Разве просто убить меня... ему мало?

Ладли стиснула мою руку:

– Пусть бы Шива кастрировал его скорее, чем я... Он хочет, чтобы ты помучилась. Требует, чтобы в доказательство ему принесли твои уши!

Я непроизвольно схватилась за уши. Ноги у меня задрожали, я покачнулась, прислонилась к пыльной стене.

– Но я же спасла ему жизнь, – слабым голосом произнесла я.

– Лживый потаскун отрицает это! Говорит, это ты подбросила ему кобру!

Ущипнув себя за ноги, я постаралась мыслить ясно:

– Когда, Ладли? Когда это произойдет?

– Скоро! Думаю, сегодня вечером. Забирай Арджуманд и...

– Арджуманд?

– По-твоему, ей ничего не грозит, сестренка?

– Мне надо идти к ней. Я должна ее защитить.

– Так иди.

Усилием воли я уняла дрожь в ногах и посмотрела в упор на Ладли:

– Какой счастье, что у меня есть ты!

– Ступай, Джаханара!

Инстинкт требовал, чтобы я бежала, но я медлила.

– Почему ты не с ним?

– Многих из нас он послал вперед шпионить! Сам он тоже скоро будет здесь, меньше чем через день!

Мысли по-прежнему путались у меня в голове, и я опять ущипнула себя.

– Тогда дай ему кое-что. Скажи... нет, пошли к нему гонца с запиской... с запиской, в которой будет сообщаться, что мы не будем оборонять Красный форт, а атакуем Аурангзеба с севера. Скажи, ходят слухи, что наша кавалерия направляется на юг, чтобы заручиться поддержкой деканцев.

– Это правда?

– Нет. Но шпионы Аурангзеба подумают, что это так. И он решит, что мы слабее, чем есть на самом деле.

Ладли стиснула меня в своих объятиях:

– Прячься, Джаханара. Он тебя ненавидит. Безумно.

Мне вдруг захотелось расплакаться у нее на плече, я жалела, что нельзя вернуть юные годы, когда мы шептались о парнях и о любви, а не о битвах и ненависти.

– Знаю, – с грустью сказала я. – Эта ненависть живет в нем давно. Но он и индийцев ненавидит не меньше. Так что будь осторожна, Ладли. Он может изменить свое отношение к тебе.

– В жизни еще не видела, чтоб поросенок бросался на тигра. Речи ее были смелыми, но лицо говорило о другом.

– Да защитит тебя Кришна, – сказала я, так как моя подруга испытывала преклонение перед индийским богом войны и любви. – Молись ему, Ладли. Нам нужна его помощь.

Мы расстались. Торопливо идя к своей лошади, я спрашивала себя, увидимся ли мы снова. Только если Аурангзеб будет убит, сможем мы с ней быть вместе. Увы, и зачем только я тогда струсила?! Пусть бы кобра обагрила свои клыки его кровью!

Войдя в гарем, я постаралась принять спокойный вид. Но когда не нашла там Арджуманд, моя тревога переросла в нечто более ужасное – в страх, льдом сковавший мое сердце. На подгибающихся ногах я выскочила из гарема и, сбросив сандалии, помчалась в комнату дочери в императорских покоях. Ступеньки лестниц мелькали под моими ногами, повороты коридоров оставались позади. Я распахнула дверь ее комнаты. Там было пусто.

– Арджуманд! – закричала я и, словно безумная, ринулась в свою комнату. С трудом нащупала дверную ручку, распахнула массивную тиковую дверь. Арджуманд резко развернулась при моем появлении. Шкаф, из которого потайной ход вел в подземный туннель, был открыт. На Арджуманд был мой самый красивый халат. Захлопнув дверь, я кинулась к дочери.

– Прости, мама, – опустив глаза, сказала она. – Я только хотела...

– Тсс! – Я быстро обняла дочь. Из моих глаз текли слезы. Девочка в замешательстве смотрела на меня. – Я не должна тебя потерять, – проговорила я. – Прошу Тебя, Аллах, умоляю, не дай этому случиться.

– Почему ты плачешь? – спросила Арджуманд.

Как бы я хотела, чтоб выражение невинности никогда не сходило с ее лица.

– Мы должны идти, – сказала я. Рядом, на моем рабочем столе, лежал инкрустированный драгоценными камнями кинжал. Схватив его, я направилась к выходу. – Держись рядом со мной, Арджуманд. – Я открыла дверь и вскрикнула от ужаса, увидев перед собой Балкхи. Злорадно ухмыляясь, он попытался схватить меня. Не колеблясь, не раздумывая, я полоснула его кинжалом по лицу и до кости рассекла ему щеку. Балкхи взвыл от боли, поднял руки к лицу. Я захлопнула дверь и заперла ее на засов.

– В шкаф, Арджуманд! – крикнула я. – Беги через шкаф!

Моя бесценная дочь редко не слушалась меня, и теперь повиновалась беспрекословно. Я схватила свечу, но потом швырнула ее в стену, сообразив, что в темноте Балкхи будет чувствовать себя неуютнее, чем я. Арджуманд уже стояла среди халатов.

– Куда идти? – жалобно спросила она.

– Вперед! Прямо и вниз по лестнице! Там будет темно, дитя, но ты иди вперед! Иди! – Мы торопливо пробрались сквозь одежду и ступили на лестницу. Я слышала, как Балкхи наваливается на дверь, которая стонала и трещала под его ударами. – Быстрей, Арджуманд!

Поначалу на лестницу еще проникал свет, но потом нас поглотила тьма. Путаясь в своих длинных халатах, мы в спешке спускались по винтовой лестнице. Где-то сзади раздался грохот, и Балкхи со звериным рыком ворвался в мою комнату. Скоро он нас нагонит. На последних ступеньках я споткнулась и упала, сильно ударившись плечом и выронив кинжал. От дикой боли у меня перехватило дыхание.

– Беги... вперед, дочка – задыхаясь, сказала я. – Но когда дойдешь до камня... не прикасайся к нему. Переступи через него. – Я стала искать кинжал, но, к своему огромному огорчению, не могла его найти.

– Пойдем, мама! Возьми меня за руку. Пожалуйста, возьми меня за руку!

Балкхи уже несся вниз по лестнице. Застонав, я неуверенно поднялась. В коридоре была беспросветная темнота. Я протянула руку и стала водить ею во мраке из стороны в сторону, пока не нащупала ладонь дочери.

– Следуй за мной, – сказала я, свободной рукой опираясь на стену. – И молчи. – В непроницаемом мраке мы быстро шли вперед. Не успели мы сделать и тридцати шагов, как позади нас раздался рев.

– Знаешь, что я с тобой сделаю? – диким голосом кричал Балкхи.

– Поспеши, – прошептала я, ведя за собой дочь. Она наступила на мой халат, и мы обе упали.

– Я отрежу твои...

– Беги! – пронзительно крикнула я, ненавидя его слова, желая спасти от них Арджуманд.

– И на твоих глазах...

– Беги, Арджуманд!

– ...твою дочь.

Голос нашего преследователя звучал все громче, я чувствовала, что Балкхи уже почти рядом со мной. Я бросилась бы на него, если б у меня был кинжал. Но оружия у меня не было, поэтому, не придумав ничего лучше, я стала звать Ису. Я звала и звала его, кричала, пока боль не пронзила мои колени, потому что я с разбегу налетела на каменную плиту. Инстинктивно я едва не согнулась, но потом, словно по волшебству, мое сознание прояснилось. Взвыв от напряжения, я схватила Арджуманд и, проявив недюжинную силу, какой, наверно, обладал Низам, перекинула дочь через камень. Она закричала, но я не слушала ее, потому что чувствовала, что Балкхи уже рядом.

Его пальцы вцепились в мой халат.

Я перепрыгнула через плиту, а Балкхи с шумом выдохнул, налетев на камень. От боли в коленях мне было трудно держаться на ногах, но я, прихрамывая, пошла прочь от ловушки. Всхлипывая, Арджуманд тянула меня вперед.

– Оставь меня! – крикнула я, но дочь продолжала тянуть меня.

– Кого сначала порезать, женщина? – прошипел Балкхи. – Тебя или мою игрушку?

Я услышала стук кремня, которым Балкхи высек искру, потом мелькнул огонек, и запылала ткань. Балкхи поджег свою рубашку, держа ее на изогнутом лезвии кинжала.

– Закрой глаза, Арджуманд, – велела я. Дочь не должна была видеть этого дьявола. Он был похож на чудовище; его окровавленное лицо, рассеченное моим кинжалом, было перекошено от ярости. Балкхи стоял по другую сторону каменной плиты, наверно, в десяти шагах от нас, не дальше. – Молись, дитя мое, – шепотом произнесла я.

– О чем? – ухмыльнулся он, двигаясь на нас, плечами касаясь стен. – О быстрой смерти...

– Молись, чтобы получилось, – сказала я.

Балкхи ступил на плиту. Остановился, глядя вниз. Его глаза вышли из орбит, рот открылся. Но было поздно. Гранитная плита провалилась, прошла сквозь пол, как иголка проходит через шелк. Коридор прогнулся, застонал. Откуда-то снизу донесся вопль Балкхи, на которого падали пол и потолок.

Я потащила Арджуманд прочь от воющего камня. Коридор, вновь погрузившийся во мрак, сотрясал грохот, от которого, как мне казалось, я могу навсегда потерять слух. Пыль забивалась мне в горло и легкие. Мы обе задыхались, может, умирали. Я чувствовала только боль и ужас.

Потом появился свет или сияние, о котором рассказывают христиане. Моргая, я увидела голову в тюрбане. Затем мелькнула тень, и рука, твердая, как камень, рука схватила мой халат и оттащила меня от провала. Это была та же рука, которая создала Тадж-Махал, та самая рука, которая с такой любовью ласкала мое тело.

Иса наконец-то пришел.

* * *

– НУ, ВСЕ, все, успокойся, Джаханара, – прошептал он, влажной тряпкой вытирая кровь с моих колен. Я поморщилась от жгучей боли и прижала к себе Арджуманд. Наша дочь, все еще плача и дрожа, сидела подле меня. Слава Аллаху, она не ушиблась, но я опасалась, что воспоминания о Балкхи будут преследовать ее всю жизнь.

– Его больше нет, Арджуманд, – тихо промолвила я. – Он никогда не вернется.

– Он хотел нас убить, – всхлипывая, проговорила она.

Я увидела, как потемнело лицо Исы, ощутила его тихую ярость.

– Да, дитя мое, – сказала я. – Но все, слава Аллаху, обошлось. Судьба нас сохранила.

– Ты уверена?

– Я горжусь тобой, – сказала я, крепче обнимая дочь. – Сегодня ты проявила чудеса храбрости.

– Нет, нет, нет.

– Именно так. Пусть он сильнее нас, но мы были отважнее. – Наша дочь, всхлипывая, трясла головой. Мне было больно видеть, как она страдает. Это было несправедливо, ведь жизнь длинная, и впереди Арджуманд ждало много горестей. Я всегда старалась оградить ее от той боли, что вытерпела сама. Увы, сегодня мне это не удалось. Отчаянно желая облегчить страдания дочери, я крепче прижала ее к себе. Как и Арджуманд, я вся трепетала. И плакала вместе с ней.

Иса обнимал нас. В глазах его тоже блестели слезы. Голова его под тюрбаном была наспех перевязана: при обрушении коридора камень пробил ему голову, и рана до сих пор кровоточила. Но он, казалось, не чувствовал боли и так долго не выпускал нас из своих объятий, что у меня онемели руки. Но его близость дарила ощущение тепла, надежности и безграничной любви.

Всю ночь мы как могли успокаивали Арджуманд. Нашептывали ей ободряющие слова. Говорили о будущем. И наконец, слава Аллаху, ее слезы высохли. Она успокаивалась, а я наблюдала за тем, как она ведет себя в объятиях Исы. Арджуманд льнула к нему, рассматривала ладонь его руки, которой он поглаживал ее руку. Видимо, наша дочь поняла, что слезы на его глазах появились от тревоги за нее. А я подумала, что никогда еще мужчина не лелеял Арджуманд так, как Иса. Конечно, мой отец тоже ее обнимал. Он обожал внучку, и его любовь была важна для нее, но то была не отцовская привязанность. Арджуманд чувствовала, что Иса любит ее всем сердцем.

Я высвободилась из объятий Исы, но Арджуманд по-прежнему льнула к нему. Сказать ли ей правду? – спрашивала я себя. Пора уже? Я понимала, что из-за этой новости Арджуманд придет в еще большее замешательство, но она так сильно нуждалась в Исе, что мне трудно было устоять перед искушением. В сущности, Арджуманд была уже в том возрасте, когда ей можно было доверить тайну. И я считала, что после того ужаса, который пережила наша дочь, она имела право знать правду.

Иса медленно кивнул мне, и остатки моих сомнений рассеялись.

– Арджуманд, – серьезным тоном произнесла я, – ты должна это знать. Я хочу открыть тебе секрет, который я долго хранила в тайне и который ты тоже не должна никому рассказывать.

– Секрет? – переспросила девочка. От того, что она долго плакала, голос у нее был немного сиплый.

Я поцеловала дочь в лоб. От нее пахло пылью и лавандовым маслом.

– Меня насильно, из политических соображений, выдали замуж за твоего... за Кхондамира. Я не любила его... никогда.

– Но это я знаю.

– Зато не знаешь, дитя мое, что я полюбила другого человека. Замечательного человека, который и есть...

– Твой настоящий отец, – докончил за меня Иса.

– Мой отец?

– Посмотри ему в лицо, Арджуманд. Ты видишь себя в нем? – Моя дочь, я знала, хотела в это поверить, потому что Кхондамир всегда относился к ней с безразличием. И она обратила взор на Ису. – Иса – твой отец, – сказала я. – И он любит тебя так же сильно, как и я.

– Как же мне тебя не любить? – произнес Иса, прижимая к себе дочь. Он уже не скрывал своих слез.

– Правда?

– Я люблю тебя, Арджуманд. Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы сказать тебе это. Мучительно долго.

Сейчас я яснее, чем когда-либо, сознавала, насколько маленький у него домик; в этот момент весь внешний мир исчез. Для меня существовали только мой возлюбленный и моя дочь, тепло их тел под моими ладонями. К моей великой радости, Арджуманд руками обняла Ису за шею. Опять заплакала, но то были другие слезы, так как она больше не вздрагивала и не дрожала, а просто льнула к нему. Он держал ее на руках как младенца, прижимал ее голову к своему плечу, целовал ее в лоб.

Я не сводила с них взгляда. Только когда изнеможение одолело Арджуманд и она погрузилась в сон, Иса положил ее на свою постель. Мы отошли в другой конец комнаты и стали шепотом разговаривать о нашей дочери. Потом я поведала ему о том, что произошло в туннеле. Сообщила о предстоящей войне и о стратегии Низама. Иса слушал, не перебивая, не задавая вопросов. Когда я закончила свой рассказ, он поцеловал меня.

– Если бы с вами что-то случилось, я бы умер, – тихо проговорил он.

– Знаю.

Он погладил меня по волосам:

– Утром мы уедем. На юге Аллахабада живет мой двоюродный брат. Он хороший человек, держит конюшни. Он...

– Я не могу уехать, – с грустью перебила я Ису, памятуя об обещании, которое дала маме, когда она умирала.

– Что?

– Вы с Арджуманд должны бежать. Но я...

Иса отступил от меня, на его лице отразился испуг.

– Ты с ума сошла?

– Я должна остаться.

– Ты погибнешь, если останешься.

– Я должна помочь отцу.

– Бог мой, он же император! Он вполне способен сам помочь себе!

– Он болен, Иса. Я не могу его бросить.

– Тогда возьмем его с собой!

– И отдадим трон Аурангзебу, чтобы он разрушил империю?

– Пусть лучше уничтожит империю, чем нас!

– И то, и другое плохо! – твердо сказала я. – Я не могу оставить его, Иса. И потом, у нас есть план, хороший план, вполне осуществимый. Как только с Аурангзебом будет покончено, я вас найду. Отец обещает послать нас в Варанаси, где мы сможем до конца дней жить в мире и покое.

– Он ничего не может обещать!

– Послушай! – Я подняла руку и коснулась кончиками пальцев его груди. – Если ты меня любишь, любишь по-настоящему, ты сделаешь так, как я говорю. Если я уеду с тобой, а отец погибнет от рук Аурангзеба, мое сердце тоже умрет. Я стану тебе чужим человеком, и нашей любви...

– Придет конец? Значит, это не любовь.

Я шагнула вперед, собираясь дать ему пощечину, но сдержалась.

– Не смей так говорить! Ты знаешь, что это неправда!

– Но как можешь ты бросить нас?

– А ты, Иса, позволил бы умереть своему отцу или брату? – Он не ответил, и я продолжала: – Думаешь, если я женщина, то я чувствую по-другому или могу дать им меньше?

– Я никогда не ставил тебя ниже мужчин, – ответил он. Его орлиное лицо блестело от пота. – Никогда.

– И я люблю тебя за это. Гораздо больше, чем, как оказалось, ты думаешь. Но если ты любишь меня, ты не станешь требовать, чтобы я бросила свою семью.

– Твоя семья – это мы!

– Ты предлагаешь мне разорваться? – умоляющим тоном произнесла я.

– Твой отец...

– Он дал тебе все, Иса. Все! Он поручил тебе построить Тадж-Махал. Он свел нас вместе, хотя наша любовь могла его погубить! И ты просишь, чтобы я покинула его теперь, когда он особенно во мне нуждается?

– Тогда я останусь с тобой.

– Нет! Ты должен бежать с Арджуманд. Она достаточно натерпелась. Хватит с нее кошмаров.

Иса выругался – при мне впервые. Кулаком ударил себя по ноге.

– Неужели нет другого выхода?

– Нет. – Иса закачал головой, но я положила ладони на его щеки, прекращая это движение. И он добавил: – Прости. Мне очень жаль.

– Мне тоже.

– Знаю.

Чтобы не встречаться со мной взглядом, он посмотрел на Арджуманд.

– Если вы... потерпите поражение, ты убежишь на юг, найдешь нас?

– Конечно. Но мы победим.

Некоторое время мы сидели молча. Когда Иса вновь заговорил, голос у него был отчужденный, словно он уже покинул меня.

– Почему, Ласточка, почему ты должна их всех спасать?

– Потому что я люблю их. Люблю слишком сильно и не хочу потерять.

ГЛАВА 16

Последствия

Утром следующего дня мы попрощались со слезами на глазах. Арджуманд, конечно, была огорчена расставанием со мной, но не сильно расстроилась, так как я пообещала, что увижусь с ней через неделю. А вот мне и Исе пришлось очень постараться, чтобы сдержать свои чувства, ведь нас переполняли любовь и мука, страх и надежда.

Разлука с дочерью и возлюбленным для меня была смерти подобна. Шагая по коридорам Красного форта к своей комнате, я терзалась сомнениями. Возможно, Иса был прав, и мне следовало уйти с ними, бежать на юг вместе с тысячами других наших людей. Несмотря на свою уверенность в исходе предстоящей битвы, я понимала, что Аурангзеб вполне может и победить. В этом случае быстрое судно унесет отца, Дару и меня на юг. К несчастью, Аурангзеб мог это предвидеть и перекрыть нам путь. Если нас поймают, казни не избежать.

С тоской в сердце я вошла в свою комнату и проверила потайной ход. По всей видимости, Балкхи закрыл дверцу шкафа, прежде чем броситься за нами в погоню, и, насколько я могла судить, никто понятия не имел о том, что вчера вечером произошло в моей комнате. Да и в связи с приближением армии Аурангзеба никому до этого не было дела.

Убедившись, что с потайным ходом все в порядке, я отправилась к отцу. В его просторных покоях по-прежнему стоял тяжелый запах болезни. Шторы на окнах с ажурными каменными решетками были задвинуты; ветер теребил ткань. Я поприветствовала молодого врача, который принимал у меня роды, и попросила, чтобы он оставил меня наедине с императором. Отец слабо улыбнулся, когда я опустилась подле него на колени. Он лежал на кашемировых одеялах, под головой у него были плюшевые подушки.

– Ты осталась.

– Мой долг – быть здесь, – сказала я, но слова мои прозвучали неубедительно.

– Ты уверена, дитя мое? Возможно, империя погибнет, но она опять возродится и будет жить еще долго после того, как не станет тебя.

– А ты не возродишься. И Дара – тоже.

Отец кашлянул, заскрипел зубами и пробормотал:

– Я не уверен, Джаханара, что стоит жить... без твоей матери. В иные дни мне кажется, что стоит, но чаще я предпочел бы есть виноград с ней в раю. – Отец опять закашлялся, схватился за грудь. – А тебе бы лучше... бежать на юг. По крайней мере, там ты смогла бы жить в мире с теми, кто тебе дороже всего на свете.

Я провела ладонью по волосам, в которых сегодня не было украшений. Покрывало я тоже не надела.

– Не надо, отец, прошу тебя! Мне и без того тяжело. Я нужна Даре. Он...

– Беззубый тигр?

– Не воин.

– Ты тоже.

– Да, но я могу быть полезна. Да и как я могу уйти, если еще есть надежда?

Отец с неохотой кивнул. Поборов кашель, он попросил:

– Поведай мне, дитя, о том, что происходит.

Я стала поправлять его постель, укладывая его удобнее, и одновременно рассказывала о том, что мне известно. Низам и двадцать тысяч всадников на рассвете помчались на юг. Дара, добавила я, собирает свою армию и вскоре выступит с ней на север и займет позиции на близлежащей пустынной возвышенности. Со вчерашнего вечера непрерывно лил дождь, и Низам надеялся, что буря скроет передвижения его войска. Наши лазутчики доложили, что армия Аурангзеба находится в полудне пути от Агры. Если мой брат клюнет на нашу уловку, значит, его армия атакует наши силы сегодня ближе к вечеру.

– Даре уже пора выступать... чтобы у него было время установить пушки, – сказал отец.

– Скоро он выступает.

Я взбила подушки и вновь села возле отца. Я пыталась думать о том, что необходимо сделать, но никак не могла не думать об Арджуманд и Исе. Где они сейчас? Успели добраться до безопасного места или Аллах оставил меня?

– Надеюсь, ты не собираешься идти вместе с Дарой?

– Нет, – быстро ответила я, пожалуй, слишком поспешно. – В бою от меня мало пользы.

– Что верно... то верно, – пробормотал отец, пытаясь придать суровость своему ослабевшему голосу. – Я хочу, чтобы ты была здесь со мной. Дара и его офицеры справятся без тебя.

Я всегда повиновалась отцу, но сейчас, сидя в его комнате и вдыхая дурно пахнущий воздух, почти все его слова пропускала мимо ушей. Как я могу оставаться здесь, когда судьба империи решается за пределами Агры? Разве мама осталась бы? Ни за что. Да, конечно, она с позволения отца сопровождала его к местам сражений, где присутствие женщин было нежелательно, однако он сам говорил мне, что несколько раз ее советы спасали жизнь солдатам.

В военном деле я не гений, но сегодня утром сообразила, что, если я не позабочусь о том, чтобы битва состоялась, Аурангзеб попросту пойдет сразу на Агру и захватит незащищенный Красный форт. Конечно, Исе я не сказала, что намерена быть на поле боя, иначе он сразу же перекинул бы меня через плечо и увез в Аллахабад.

– Я скоро вернусь, – тихо пообещала я.

– Не уходи далеко. Возможно, мне понадобится твой совет.

– Как тебе будет угодно, отец.

Но я солгала ему, так как, едва взошло солнце, я уже сидела на лучшем жеребце из конюшен отца. В близлежащем дворе я быстро нашла солдатскую одежду. После того как Дара выступил со своей армией из Красного форта, должно быть, сотни воинов покинули свои убежища и пополнили ряды беженцев, двигавшихся на юг. Брошенное оружие и форменная одежда усеивали площадь, словно опавшие листья после бури.

Обычно на этой площади невозможно было протолкнуться, но сегодня только обнаженный по пояс индийский священник бродил здесь под дождем. Спрыгнув с коня, я надела на себя офицерскую желтую тунику. Она была мне велика, больше походила на платье, но это не бросалось в глаза, когда я села на лошадь и собрала тунику у пояса. Как и все воины, я прикрепила к седлу щит, колчан, лук и меч. Разумеется, я не смогла бы воспользоваться этим оружием, но, во всяком случае, спрятав волосы под черный тюрбан, я стала немного похожа на солдата.

За пределами Агры, где улицы были мощеные, дорога, ведущая на север, представляла собой глинистое месиво. Идти по следу сорокатысячной армии и тысячи слонов было тяжело, к тому же не прекращался дождь и видимость была плохая. Меня беспокоил неутихающий ветер. Он внезапно поднялся с юго-восточной стороны, вселив в меня тревогу, так как самые страшные тайфуны зачастую налетали из Бенгалии.

Мой жеребец, крепкий и сильный, быстро нагнал армию Дары. Я учуяла ее прежде, чем увидела: запахи навоза, сена и немытых тел не рассеивала даже буря. Плетясь в арьергарде, глядя, как пешие воины бредут по щиколотку в грязи, я старалась не думать о своих любимых. Мрачно били барабаны. Офицеры кричали на солдат. Слоны тащили пушки или украшенные яркими тканями деревянные платформы, на которых обычно сидел один офицер, вооруженный мушкетом, или даже два.

К счастью, до холма, на котором мы собирались дать отпор армии Аурангзеба, путь был недолгий. Сам холм представлял собой небольшую возвышенность; в длину, наверно, он был такой же, как Красный форт, но не столь высокий. Деревьев на нем почти не было; тут и там лежали скопления валунов и росли редкие кусты. Даже я, человек, ничего не смыслящий в военном деле, видела, что укрытий здесь мало.

Наша армия принялась быстро воздвигать укрепления. Издалека я смотрела, как наши солдаты под проливным дождем спиливают те немногие деревья, что были на холме, и с помощью слонов укладывают их между валунами. Ветками и кустарниками затыкали бреши. Это заграждение, даже в незаконченном виде, защитит некоторых из наших людей. Наши пушки, коих было пятьдесят, установили за деревянной стеной. Таким образом, мы сформировали кольцо из солдат, животных и орудий, опоясывавшее верхнюю часть холма.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы отыскать Дару. В шлеме и кольчуге, раскрашенной по диагонали красно-черными полосами, он был не похож сам на себя. Сидя на величественном слоне, он отдавал распоряжения относительно возведения дополнительных заграждений. Голова животного была защищена броней, его бивни венчали серебряные наконечники с заостренными концами.

Лошадей здесь было мало, так как большая часть нашей конницы скрывалась дальше к северу, поэтому, когда мой конь заржал, Дара повернулся на этот звук, ожидая увидеть кого-нибудь из офицеров. Я сняла тюрбан. Он оцепенел на мгновение, равно как и десятки солдат вокруг. Пришпорив коня, я направила его к боевому слону брата, укрытому пурпурной тканью.

– Во имя Аллаха, почему ты здесь? – спросил Дара.

Я натянула поводья, остановив своего жеребца на расстоянии длины копья от его слона.

– Когда вы ждете появления армии Аурангзеба? – осведомилась я.

– Почему ты здесь? – повторил Дара.

Меня вдруг взбесило, что ко мне относятся, как к ребенку или как к собаке, которую можно пинком отогнать. Выходит, если Аллах сотворил меня женщиной, я ничем не могу помочь?

– Потому что я так хочу! – заявила я.

– Хочешь? А отцу известно об этом твоем желании?

Дара вполне мог бы привязать меня к лошади и с позором отправить в Агру. Поэтому я солгала:

– Я уеду, как только развернется сражение, и сообщу ему, как оно началось.

– У меня для этого гонцы есть!

– У тебя есть лишние люди? – Он хотел кивнуть, но я, не давая ему ответить, наконец-то объяснила настоящую причину своего приезда: – Ты когда-нибудь задумывался над тем, Дара, что может произойти, если Аурангзеб попросту обойдет стороной твой маленький холм и захватит незащищенную Агру? С какой стати ему атаковать тебя здесь, где ты выстроил укрепления, когда он мог бы с легкостью захватить Павлиний трон, а с тобой разделаться позже?

– Честь диктует ему...

– По-твоему, у этой крысы есть честь? – перебила я брата. Женщин учили подавлять свои чувства, но я была слишком рассержена. В каком-то смысле наивность Дары бесила меня больше, чем предательство Аурангзеба. – Неужели твои офицеры с головой увязли в грязи и не способны догадаться о том, как он поступит? – презрительно спросила я. – Естественно, он не станет атаковать тебя здесь! Я бы не стала, а я ничего не смыслю в войне.

– Что ты предлагаешь?

– Он люто ненавидит меня, Дара. Всегда ненавидел. И когда он подойдет к нам и выдвинет условия капитуляции, я позабочусь о том, чтобы он вступил в бой. – Я подъехала ближе к брату и, неимоверным усилием воли заставив себя понизить голос, сказала: – Я люблю тебя, Дара, но неужели ты настолько слеп, что не видишь, что у него нет ни чести, ни достоинства, вообще ничего хорошего?

Мой брат поморщился, будто я нанесла ему глубокую рану. Потом сказал:

– Думаешь, Джаханара, я избрал легкий путь? Думаешь, тебе одной приходится жертвовать собой? – Я молчала. С рассеянным видом он стал поглаживать рукоятку своего меча. Плотно сжал губы. – Да, я был слеп. Наделал много ошибок... ошибок, которые будут стоить жизни людям, ошибок, которые ночь за ночью лишают меня сна.

– Но если ты сознавал, что слеп, почему не открыл глаза? Почему не поговорил со мной?

– Я собирался. Только время полетело слишком быстро.

– Да, это так, – согласилась я. – Но ты зря ждал. Я бы тебе помогла.

– Я стремился... объединить наш народ, – сокрушенно продолжал Дара. Когда он умолкал в нерешительности, было слышно, как капли дождя барабанят по его слону и по зонту, под которым сидел Дара. – Я хотел, чтобы индусы и мусульмане жили как единый народ. Я изучал религию, а не войну, так как считал, что понимание и уважение – залог достижения этого союза. Моя мечта не сбылась. Теперь я должен сражаться с собственным братом. А если братья не уважают друг друга, чего же требовать от людей, не связанных узами крови?

– Не твои поступки, а предательство Аурангзеба привели нас сегодня сюда.

Мой брат устало кивнул. Выглядел он потерянным, сидя на огромном боевом слоне, убранством которого были броня и роскошные ткани.

– Как бы я хотел, Джаханара, чтоб мы были далеко отсюда. Ты со... своим мужчиной и дочерью. Я рядом со своим сыном.

До этой минуты я не была уверена, что Дара знает про Ису, но теперь убедилась, что ему все известно.

– Если мы победим...

– Победа мало значит, – с унынием произнес он. – Если мы победим, все равно десятки тысяч, может, сто тысяч хиндустанцев погибнут здесь сегодня. Империя никогда не оправится от этих потерь. Никогда. Если победит Аурангзеб, будет еще хуже, так как индусов подвергнут гонениям, и мы в своем развитии будем отброшены на столетия назад. Он будет воевать против любого, кто не является приверженцем ислама, и под его властью империя разрушится.

Я не знала, что сказать. Только теперь мне стало ясно, что Дара понимает гораздо больше, чем я думала.

– Жаль, что теперь все не так, как в пору нашей юности.

– Кажется, что все это было так давно, будто во сне, – проговорил Дара. – Я ведь хотел, чтобы дети всех вероисповеданий играли вместе как братья и сестры. Хотел, чтобы они жили в мире.

– Может, у наших детей так и будет.

Дара рассеянно слизнул с губ капли дождя:

– Это было бы замечательно. Только, боюсь, мы этого никогда не увидим. – Издалека донесся трубный стон рогов, и Дара мгновенно выпрямился. – Если Аурангзеб идет с белым флагом, найди меня. Если он с ходу бросится в атаку, мчись в Агру.

Мне хотелось сказать Даре, что я люблю его и горжусь тем, что он – мой брат, но он уже велел своему махауту развернуть слона на север. Когда я, сидя на своем коне, посмотрела вдаль, у меня от страха замерло сердце. На нас шла широким потоком огромная армия. Войско Аурангзеба по численности превышало наше на пять тысяч человек и пятьсот слонов, но создавалось впечатление, что его силы втрое больше нашей армии, занявшей оборонительные позиции на холме. Его конница – тридцать тысяч всадников – неслась как ветер. Именно конницы изменника больше всего боялись наши офицеры, так как это было быстрое и сильное войско, натиск которого мы не сумеем сдержать, если Низам со своими конниками не подоспеет во время.

– Хоть бы он успел, – прошептала я, повернувшись в сторону Мекки. – Без него мы погибнем.

По мере приближения к нам армия Аурангзеба начала разворачиваться в длинную грозную линию. Слоны, тащившие пушки на позиции, трубили. Противник все еще был недосягаем для нашего оружия, и я слышала, как офицеры кричали своим солдатам, чтобы те не стреляли. Наши слоны, пока стоявшие позади пушек, в беспокойстве переступали с ноги на ногу; бронзовые колокольчики на их шеях позвякивали вразнобой. Юноша, несший знамя, подошел слишком близко к одному из гигантов, и я вскрикнула, увидев, как слон пронзил его бивнем. Знаменосец умирал медленно, но никто из солдат не посмел приблизиться к волнующемуся животному, чтобы помочь раненому. Меня вдруг затошнило. Я никогда не видела войну так близко. И не хотела видеть.

Когда группа вражеских всадников под белым флагом выступила вперед, я, пришпорив своего коня, пустила его вскачь в их направлении. Дара, верхом на своем большом слоне, тоже стал спускаться к ним с холма. Дождь усилился, и мне приходилось часто вытирать глаза. Я быстро нагнала Дару и офицеров, ехавших вокруг него на красивых жеребцах. Эти люди были преданны отцу. Хорошие воины, они готовы были с радостью умереть за него сегодня. В своей тунике не по размеру я выглядела несуразно и, должно быть, вызывала смех, но офицеры почтительно кивнули, когда я подъехала к ним.

Две группы собрались у подножия нашего холма. Аурангзеб сидел на красивом белом жеребце, но шлем на нем был помятый, доспехи потертые. При виде меня мой брат рассмеялся, но я хорошо его знала и заметила, как в его глазах промелькнула ярость.

– Прячешься за женскими юбками? – съязвил Аурангзеб.

– Лучше ее юбка, чем твой щит, – отозвался Дара.

Наши офицеры тихо засмеялись, наши враги помрачнели. Аурангзеб вытащил из кармана луковицу и откусил большой кусок.

– Мои условия, вероотступник, просты, – начал он, выплюнув шелуху в сторону Дары. – Мне нужна твоя голова. Потом голова твоего щенка.

– По какому праву, – отвечал Дара дрожащим от ярости голосом, – ты еще что-то требуешь? Ты заслуживаешь одной только порки. И это все, что ты получишь.

Аурангзеб пожал плечами:

– В таком случае я продолжу свой поход и избавлю тебя от хлопот. Если хочешь, атакуй меня на пути в Агру.

Мой брат начал разворачивать своего жеребца, но я подстегнула своего коня, и тот толкнул жеребца Аурангзеба.

– Испугался нас, братик? – презрительно сказала я. – Ну, конечно, только трус может послать такую свинью, как Балкхи, убить свою сестру. Настоящий мужчина убил бы меня сам. – Я плюнула в его сторону. – Но если уж у Балкхи кишка оказалась тонка, маловероятно, что у труса, который визжит при виде змеи, хватит на это смелости.

Аурангзеб выхватил из ножен меч. Офицеры с обеих сторон тут же нацелили друг на друга мушкеты и стрелы, натянув луки. Аурангзеб понял, что он погибнет первым, и убрал клинок в ножны.

– Мои солдаты позабавятся с тобой, грешница, – прошипел он мне и посмотрел на Дару. – А ты, неверный, станешь великолепной мишенью на своем раздутом жирафе.

Дара поднял глаза к небу, сказав:

– Я буду молиться за твою душу.

– Я не желаю, чтоб поклонники индусов молились за меня. – Аурангзеб дожевал свой лук. Я на расстоянии трех шагов чувствовала его мерзкое дыхание. – Благородный Коран говорит о неверных: «Если бы знали те, которые не веруют, момент, когда они не отвратят огня от своих лиц, как и от спин, и не будет им помощи! Да, придет он к ним внезапно и смутит их, и не смогут они отвратить его, и не будет им дано отсрочки!»[26].

Мой старший брат посмотрел на своего брата и сказал:

– В Коране также говорится: «А кто делает это [убивает] по вражде и несправедливости, того Мы сожжем в огне. Это для Аллаха легко!»[27].

Затем мы развернулись и поднялись на свой холм. Дара занял место за нашими орудиями, строго напротив армии Аурангзеба. Я махнула ему на прощание, собираясь скакать в Агру, но тут кавалерия Аурангзеба стала брать в кольцо наши укрепления. Мы ожидали, что Аурангзеб сосредоточит удар на слабом месте нашей обороны, но он, судя по всему, намеревался атаковать нас со всех сторон.

– Скачи на самую вершину холма! – крикнул Дара, увидев, что мне отрезают путь. – Поторопись!

Внезапно объятая страхом, я так и сделала. Неподалеку внизу слоны Аурангзеба подтягивали на позиции орудия. Дара велел своим людям открыть огонь. Наши пушки с грохотом подпрыгнули вверх, выплюнув стальные ядра. Раздался оглушительный взрыв. Я зажала ладонями уши. За пеленой проливного дождя противника разглядеть было трудно, но я увидела, как слоны закружились на месте и многие солдаты замертво повалились на землю.

– Скорей, Низам, – молила я, устремив взгляд на север, поверх полчищ наших врагов.

Наши солдаты быстро перезарядили пушки и по команде вновь дали залп. Внизу враг наступал. Впереди мчалась кавалерия, сминая наши ряды; следом шли пешие воины. Мы теперь находились в пределах досягаемости огня орудий Аурангзеба, и я поморщилась, почувствовав, как земля всколыхнулась подо мной. Одному слону оторвало ноги. Животное рухнуло на землю, раздавив тех, кто сидел на нем, и еще массу других солдат. В несколько наших пушек угодили вражеские ядра, и они взорвались. Пушкари закричали в предсмертной агонии.

Противник продолжал наседать, ужас нарастал. Часть наших воинов палила из мушкетов, другие пускали стрелы из луков. Люди Аурангзеба тоже стреляли. Повсюду слышался свист пуль и стрел, пронзавших стену дождя и сеявших смерть. Солдаты умирали мгновенно или, обезумевшие, хватались за свои раны. Некоторые наши воины, покинув укрытия, бросились в атаку на врага; другие, съежившись от страха, стали мишенями для стрел противника. На поле брани царил хаос.

Вместе с пушками загремел гром; ураган набирал силу, превращаясь в настоящий тайфун. Шквальный ветер едва не выбил меня из седла. Дождь обжигал мои руки и лицо. Прикрыв ладонью глаза, я высматривала Дару и наконец заметила его у подножия холма. Сидя на своем слоне, он размахивал руками, показывая своим людям куда-то вниз. Рядом с ним скатился с холма слон.

Потом я увидела врага. Солдаты Аурангзеба хлынули на нас, словно река, прорвавшая дамбу. Прикрываясь зелеными щитами, высоко держа в руках кривые мечи, они неслись вверх по холму. Казалось, их бессчетное множество. Ярость этих дико кричащих обезумевших воинов напугала меня сильнее, чем грохот пушек. Наши солдаты до последней возможности стреляли из мушкетов и луков, потом обнажили свои мечи. Воздух начал сотрясать лязг металла, перемежающийся с проклятиями, криками и взрывами. Наши воины некоторое время сдерживали натиск противника, но потом знамена Дары начали падать.

Я крутилась на своем жеребце, ища путь к спасению. На нас наседали со всех сторон. Я могла бы попытаться прорваться через воюющих, но, скорей всего, меня бы убили.

– Иса, – бормотала я в отчаянии. Мне было страшно, что я никогда больше не увижу ни его, ни Арджуманд.

Где Низам? Если он сейчас не придет на помощь, все будет потеряно. Наши воины храбро сопротивлялись, но армия Аурангзеба превосходила нас по численности, и его солдаты были безумны. Они годами убивали персов, в то время как наше войско состояло из ветеранов и молодых солдат, впервые участвующих в сражении. Дара пытался сплотить наши ряды, его огромный слон топтал врага. Мне всегда казалось, что Дара бессилен, но он был не слаб, а просто наивен. Сейчас он сражался как настоящий полководец. Стрелял из мушкета, кричал, заставляя солдат идти в бой и умирать. И они слушали его, шли в бой, выкрикивая его имя.

Но солдаты противника продолжали штурмовать холм. Они смяли наши ряды, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы добить раненых. Я теперь находилась в пределах досягаемости их оружия, и несколько воинов, приняв меня за офицера, стали обстреливать меня из луков. Стрелы вонзались в землю вокруг меня. Я отцепила от седла тяжелый щит и пригнулась за ним. Вместе со стрелами в меня теперь летели и пули. Я знала, что умру, если останусь здесь. Но что мне было делать?

Внезапно мой конь, мой прекрасный жеребец, споткнулся, пронзительно заржал в агонии и повалился вперед, так что я вылетела из седла. Взвизгнув, я перевернулась в воздухе и упала на спину в грязь. Все тело пульсировало, но я перевернулась и усилием воли заставила себя подняться на колени. Меня била безудержная дрожь, я испытывала невыразимый ужас. Вытащив из ножен меч, я подползла к своему коню, намереваясь избавить его от мучений. Но я зря старалась. Шея его была разорвана, глаза уже остекленели.

Я даже не слышала, как затрубили в рога. Но наши солдаты внезапно воодушевились, и я поняла, что Низам наконец-то прибыл. Вражеские воины, вероятно, уже готовились устроить резню, так как на нас были брошены вся конница и пехота. Их пушки конечно же остались без прикрытия.

Грозные крики двадцатитысячного войска заглушили даже вой бури. Сквозь пелену дождя я увидела, как наши всадники разят солдат противника, не ожидавших нападения с тыла. Армия Аурангзеба внезапно оказалось меж двух огней. Наша конница внизу и наши солдаты на холме осыпали вражеские силы градом стрел и пуль. Солдаты противника падали сотнями, а я стояла и молилась, чтобы план Низама удался. Какое-то время нам везло, и наши воины ликовали.

Но потом Аллах покинул нас. Пушечное ядро угодило в слона, сидя на котором Дара командовал сражением, и в одно мгновение ход битвы изменился. Слон издал жуткий рев и рухнул на наше бревенчатое заграждение. Дара слетел с платформы – слетел быстро и рухнул на землю. На него упали несколько бревен и слон.

Я кинулась к брату, и тут раздался первый панический возглас.

– Принц умер! – крикнул юный знаменосец. – Умер!

Паника вспыхнула в наших рядах, будто огонь, в который подлили масла. Решив, что их полководец убит, солдаты вдруг перестали сражаться, думая о себе, а не об империи. Если Дара погиб, значит, и дело наше проиграно, ведь он был будущий император – человек, за которого стоило воевать. Офицеры криками пытались остановить солдат, которые стали спасаться бегством; солдаты больше не видели своего военачальника, и от дисциплины в войске не осталось и следа. Обезумевшая, я заковыляла по холму к тому месту, где упал мой брат. Длинная туника сковывала мои движения, я поскользнулась в грязи и неловко упала. У слона Дары в боку зияла дыра размером с мою голову, но животное еще дышало. Слон пытался подняться и даже один раз на мгновение встал, но тут же рухнул, раздавив трех солдат Аурангзеба. Посреди бревен разрушенного заграждения я быстро отыскала Дару. Его голова в продавленном шлеме была окровавлена, но я ощутила его дыхание на своей руке.

– Он жив! – крикнула я. – Принц жив!

Несколько воинов на мгновение остановились, глянув на меня, но уже ничто не могло спасти нас от разгрома. Держа голову брата у себя на коленях, я смотрела, как бегут наши воины, спасаясь от наползающих вражеских масс. Некоторым это удалось, но сотни других были убиты выстрелами в спины. Третьи, видя, что путь к отступлению отрезан, повернулись лицом к врагу. Эти воины сражались как демоны, но силы были неравны. Каждому их них перерезали горло, у каждого вывернули все до единого карманы.

Я сняла с Дары шлем, оторвала от туники кусок ткани и перевязала ему голову, чтобы остановить кровотечение. Собираясь потуже затянуть повязку, я на мгновение замерла, заметив, что на меня мчится всадник. Я была почти под копытами его коня, когда всадник протянул ко мне руку, рывком поднял меня с земли и, демонстрируя недюжинную силу, посадил меня на лошадь у себя за спиной. Я уже хотела ногтями вцепиться ему в лицо, но тут узнала Низама.

– А как же Дара?! – крикнула я.

Низам погнал коня к бреши в рядах противника. Могучий воин вырос перед нами, наводя на нас мушкет. Его ружье дало осечку. Низам на ходу кривым мечом разрубил ему плечо. В то же мгновение в ногу Низама вонзилась стрела. Я не видела, откуда она прилетела. Низам взревел в ярости и пришпорил коня. Перед нами выросли еще два солдата. Увидев мои длинные волосы, они осклабились. Низам выбил копье из руки одного врага и зарубил его мечом. Второй воин закричал, зовя на помощь, и вскоре нас окружили солдаты. Они пытались стащить меня с лошади. Низам отбивался, завывая, как дикий зверь. Казалось, сам Аллах охранял его в тот день: пули летели мимо него, а мечи отскакивали от его доспехов. Его грозный клинок без устали вздымался и опускался, калеча и убивая вражеских солдат.

Наш конь перепрыгнул через разбитое орудие, и я вдруг почувствовала, что лечу вниз. При падении на землю я сильно ударилась, так что у меня потемнело в глазах. Я ожидала, что с меня тут же начнут срывать одежду, но первым ко мне подоспел офицер. Его меч был в крови наших воинов, но глаза у него не были жестокими. Я надеялась, что он защитит меня.

Низам развернул коня и попытался пробиться ко мне. Десятки солдат преградили ему путь, многие доставали из колчанов стрелы.

– Оставь меня! – крикнула я. – Мертвый ты мне ничем не поможешь! – Низам убил лысеющего воина и поморщился, когда чей-то клинок скользнул по его седлу. – Спасайся! – кричала я. – Спасайся, во имя Аллаха!

Разъяренный, он зарычал и направил своего коня на скопление солдат. Они бросились перед ним врассыпную, и он беспрепятственно поскакал к бреши в линии наступления. Конь Низама перепрыгнул через груду тел, а он напоследок убил еще двух воинов и скрылся за стеной дождя.

Офицер нагнулся ко мне, протянул руку.

– Принцесса Джаханара, – сказал он, сдержанно поклонившись. Вокруг нас солдаты все еще сражались, но бой уже утихал, а офицер и вовсе вел себя так, будто не было никакого сражения.

Я узнала его, припомнив, что наши отцы были знакомы. Я кивнула, потом вспомнила про брата.

– Дара! – вскричала я, пытаясь подняться на трясущихся ногах, которые меня не слушались.

– Его захватил Аламгир, моя госпожа. Принц жив.

– Кто? Кто его захватил?

– Ваш брат, Аламгир. Он теперь так себя называет.

Аламгир значит Покоритель мира. Я содрогнулась, с ужасом думая о том, что предвещает это имя.

– Для меня он всегда будет Аурангзебом, – слабым голосом произнесла я.

– Возможно. Но на вашем месте я звал бы его Аламгиром. Я слышал, что вы ему сказали. Его гнев будет ужасен.

Я закрыла глаза, представляя, что он со мной сделает. Аурангзеб был ослеплен жаждой крови, и я знала, что он отдаст меня на растерзание своим воинам, если я встречусь с ним сейчас.

– Тебя зовут Хумайюн, благородный человек?

Офицер, казалось, удивился, что я помню его имя:

– Да, моя госпожа.

– Тогда, прежде чем отвести меня к Аламгиру, ударь меня так, чтобы я лишилась чувств. Если я предстану перед ним в полном сознании, меня... – Я помолчала, кусая губу, чтобы побороть внезапно навернувшиеся на глаза слезы. – Меня ждет ужасная смерть.

Хумайюн кивнул:

– Я всегда буду советовать ему, чтобы он не убивал вас, моя госпожа.

– Спасибо.

Офицер опять поклонился и, едва я повернулась в сторону Мекки, оглушил меня ударом рукоятки меча. Боль была ослепляющая, всепоглощающая. И это последнее, что я успела запомнить.

ГЛАВА 17

Смерть и бесчестье

Красный Форт сдался за один день. Дольше бы крепость не продержалась – слишком неравны были силы: несколько тысяч защитников против армии, насчитывающей десятки тысяч человек. Больной отец был заточен в Восьмиугольную башню – Мусамман-Бурдж. Эту двухэтажную башню отец построил на вершине восточной стены Красного форта для того, чтобы знатные женщины могли любоваться просторами, лежащими далеко за пределами Агры. Аурангзеб умышленно поместил отца в Мусамман-Бурдж. Из этой башни хорошо был виден Тадж-Махал – дорогое сердцу отца сооружение, к которому он больше не мог прикоснуться.

День заточения отца стал самым мрачным в моей жизни. Не потому, что мы потерпели поражение, а из-за того, что должно было произойти. Так как Аурангзеб, теперь верховный правитель империи, обвинил Дару в вероотступничестве.

Мой брат, да простит нас всех Аллах, был приговорен к обезглавливанию.

Очнувшись, я увидела, что меня раздели догола, но сама я цела и невредима, не считая кровоточащей царапины на голове. Я лежала в темном помещении, одна стена которого представляла собой решетку; ощущался сильный запах мочи. Не сразу я сообразила, что нахожусь в камере не одна. По камере бродили два гепарда. Непроизвольно я вскрикнула, но тут же замерла. Гепарды зарычали и стали кружить вокруг меня, будто возле раненой газели. Разумеется, никакого оружия в камере не было, но я заметила рядом обглоданную кость размером с мою руку. Схватив эту кость, я отползла в угол.

Вскоре явился Аурангзеб. Его сопровождали несколько воинов. При виде моей наготы и того, как я напугана, они расхохотались.

– Их давно не кормили, несколько дней, – сказал Аурангзеб, движением головы указывая на больших кошек. – Не думаю, что им нравится запах неверных. Да и кому он нравится? – Мой брат смерил меня взглядом. – Еще немного, и их начнет мучить голод. Вот тогда-то они и отведают твоей плоти.

– Я бы тоже не прочь, – сказал один из его воинов. Я пыталась хоть как-то прикрыть себя.

Аурангзеб проигнорировал слова своего приспешника:

– Тебе, наверно, интересно будет узнать, грешница, что Дара признан виновным в вероотступничестве. Завтра его обезглавят.

– Нет! – вскричала я, не веря своим ушам. – Не надо, прошу тебя, не надо! Он приверженец ислама! Он...

– Заслуживает смерти!

– За что? Что он сделал?

– Почему ты всегда перечишь мне? – взревел Аурангзеб, брызгая слюной. – Разве приверженец ислама назвал бы индуизм равноправной религией? Равноправной, во имя Аллаха! Своей предательской книгой он подорвал устои империи!

– Он только пытался объединить нас, показать, что мы можем жить как единый народ! В чем же тут предательство?

– Во всем! На каждой нечистой заразной странице! И он умрет за это! За свое богохульство!

– Прошу тебя, Аур... Аламгир, ведь он твой брат.

– Братья теряют головы, как и все остальные. И сестры тоже. Он стал поворачиваться, собираясь уйти.

– А что Аллах говорит об убийстве? – крикнула я.

Он резко развернулся, вцепившись в прутья железной решетки:

– Вероотступников казнят, а не убивают!

– Дара не вероотступник! Заточи его в темницу, если иначе не можешь, но не убивай, сохрани ему жизнь.

– Завтра увидишь, как он умрет, – прошипел Аурангзеб, – если мои гепарды не загрызут тебя раньше.

– Это убийство! Убийство!

Воины из свиты Аурангзеба, уходя, смеялись, делая неприличные жесты, от которых мне стало дурно. Стремясь защитить Дару, я забыла про свою наготу и стояла перед мужчинами, не прикрываясь.

– Что происходит? – проговорила я сама себе, почти не в силах бороться с горем. Если б я была одинока в этом мире, если б у меня не было ни отца, ни возлюбленного, ни дочери, я, наверно, отдала бы себя на съедение гепардам. Пусть уж лучше меня терзали бы их клыки, чем мысли о том, что принесет завтрашний день. Как, во имя всего святого, дошло до этого?

С наступлением ночи в моей камере сильно похолодало. В темноте глаза непрестанно наблюдавших за мной гепардов светились, словно желтые лунные диски; эти огоньки исчезали только тогда, когда большие кошки моргали. Я помочилась возле своего угла, словно метя свою территорию. Мой запах отпугнул животных, но они продолжали рычать, и мне стало страшно. Я еще могла смириться с тем, что гепарды станут рвать меня на части, но при мысли о том, что я никогда больше не увижу Ису и Арджуманд, меня начинала пробирать дрожь. Я пыталась представить, что они делают в это самое мгновение. Спят в одной комнате? Он рассказывает ей что-нибудь или учит проектировать фонтан? Возможно, они думают обо мне. Быть может, хотя бы наши мысли встретятся, если уж мы сами лишены такой возможности.

Через некоторое время усталость одолела меня, и я провалилась в сон. Из забытья меня вывело прикосновение чего-то влажного к моей голове. Тухлый запах ударил мне в нос. Я судорожно вздохнула и вскрикнула, сообразив, что самый крупный из гепардов лижет рану на моей голове. Зверь оскалился. Я размахнулась найденной костью и со всей силы ударила его по спине. Взвизгнув, гепард отскочил в другой угол.

Вскоре уже оба зверя рычали. Они неутомимо кружили по камере, постепенно подбираясь ко мне. Когда гепарды подступали слишком близко, я размахивала костью, громко бранилась на них и старалась держаться увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. Один из гепардов бросился ко мне, вцепился зубами в кость и вырвал ее из моей руки. Я вдруг оказалась безоружной. Когда животные опять приблизились, я не посмела отогнать их, ведь они запросто могли вцепиться в мою ногу или в руку, как в ту кость.

Я буду метить им в глаза, в отчаянии думала я. Если они нападут, я выцарапаю им глаза!

Неожиданно луч света упал в мою клетку. Кто-то открыл дверь тюрьмы и теперь бесшумно шел по коридору. Почуяв приближение человека, гепарды отступили от меня. Этот человек, кем бы он ни был, надел черное одеяние и снял сандалии – очевидно, пришел сюда тайком. Возможно, это был убийца, которому поручили перерезать мне горло, или спаситель, вознамерившийся освободить меня из темницы.

Изящные руки сняли с головы черный капюшон, и, к своей огромной радости, я узнала в привидении Ладли. Моя подруга достала из мешка два куска сырого мяса и, размахнувшись, швырнула их гепардам. Те, зарычав, стали нюхать мясо. Я поспешила к подруге, протянула руки через решетку. Ладли стиснула их в своих ладонях. Пусть сама я была узницей, но чувства мои не были в плену. Я беззвучно заплакала. Ладли гладила мою руку, наклонившись, поцеловала меня в щеку.

– У меня мало времени, сестра, – прошептала она.

– У тебя есть известия об...

– Исе?

– Ты знаешь?

Ладли хоть и волновалась, но улыбнулась.

– Я не слепая, Джаханара, – ответила она, сжимая мою ладонь.

– Мне следовало сказать тебе, но...

Она передернула плечами, огляделась. Ее глаза в обрамлении длинных ресниц остановились на мне. Ее лицо исказилось от гнева, когда она заметила, что я совсем голая.

– За это следует всадить ему нож в спину, – с ожесточением сказала Ладли. Я промолчала, и она спросила: – Что я могу для тебя сделать?

Отгони от меня боль, подумала я. Пробуди меня от этого кошмара. Но вслух сказала:

– Можешь передать послание Исе? – Мне так хотелось обнять его, поцеловать Арджуманд. – Он в Аллахабаде с Арджуманд. Где-то на конюшнях. Пожалуйста, передай, что я люблю его и скоро увижу их.

– Попытаюсь, – пообещала Ладли. Свернув свой мешок, она добавила: – Вряд ли этот рябой трус убьет тебя. Он знает, что народ любит тебя и не потерпит твоей казни. Но он может подстроить несчастный случай или до самой смерти будет держать тебя в заточении.

– Он и вправду собирается обезглавить... – Я не смогла закончить фразу. Некогда Ладли любила моего брата, и ее слезы, внезапные и нескрываемые, были столь же искренними, как и мои. – Крепись, – прошептала я, хотя мое напутствие было сущим фарсом, поскольку сама я была подавленна. – Крепись и будь осторожна.

– Ты тоже, – кивнув, сказала подруга.

– Я люблю тебя, Ладли.

Она поцеловала меня в лоб и ушла. Я молилась, чтобы Ладли вернулась в свои покои незамеченной, и благодарила Аллаха за то, что он подарил мне такую подругу. Одна эта женщина, дочь простолюдина, оказалась более верной, хитрой и заботливой подданной, чем почти все самые влиятельные приближенные отца. Я просила Аллаха, чтобы однажды он освободил Ладли от Аурангзеба и позволил мне с ней воссоединиться.

Гепарды, насытившись, уснули, и я, несмотря на ужасающий холод, тоже закрыла глаза и кое-как скоротала ночь. Когда утро наконец наступило, я с удивлением обнаружила, что большие кошки подползли ко мне почти вплотную. Сплетясь друг с другом в клубок, они лежали рядом, меньше чем в шаге от меня, являя собой живое произведение искусства. Конечно, только Иса сумел бы создать подобную красоту. Какое-то время я смотрела на животных, думая о том, что если мне когда-либо удастся сбежать от Аурангзеба, то потом я непременно вернусь и освобожу их. Минувшей ночью они не хотели есть меня, но животным, которых специально морят голодом, просто не остается выбора. Как и все, кто находился под игом Аурангзеба, гепарды были вынуждены исполнять его волю.

Едва рассвело, какой-то солдат подошел к моей камере и бросил мне поношенный халат. Я быстро оделась и спросила, что должно произойти. Воин хмыкнул вместо ответа, а мгновением позже появился Аурангзеб в сопровождении четырех телохранителей. Мой брат открыл камеру, покачал головой при виде отдыхающих гепардов и одного со всей силы пнул ногой.

– Никчемные твари, – с презрением сказал он и кивком велел своим людям вывести меня из камеры.

Я с готовностью пошла к выходу, но его воины все равно схватили меня. Один стиснул мою ягодицу, и я с трудом промолчала. Аурангзеб направился к императорским конюшням. Меня повели следом. Я молчала, пока мы шли. Меня посадили на лошадь. Мой брат вскочил на своего белого жеребца и наклонился ко мне:

– Будешь смотреть, как его казнят, грешница. И если отведешь от него свои черные глаза хотя бы раз, я заставлю тебя отсечь ему голову.

– Он никогда тебя не обижал. Ни...

Тыльной стороной ладони Аурангзеб наотмашь ударил меня по лицу, едва не выбив из седла. Кровь закапала с моей губы.

– Наш недостойный братец изменник и вероотступник, – резко сказал он. – И поплатится за это.

Я не стала вытирать кровь с подбородка: народу вряд ли понравится, что меня били. Напротив, я впилась в рану зубами, еще больше углубляя ее, чтобы кровь текла сильнее. Аурангзеб хлестнул своего коня, и тот поскакал вперед; один из шакалов моего брата вел под уздцы лошадь, на которой я сидела. Мы покинули Красный форт и вскоре оказались на самой широкой улице Агры. Впереди слышался многоголосый шум. Когда мы подъехали ближе, я увидела, что сотни людей кричат, ругаясь друг с другом. Солдаты следили за порядком, но все равно тут и там вспыхивали драки. Люди падали и не поднимались. Индусы кричали о несправедливости, мусульмане горячо восхваляли Аурангзеба.

В центре этого столпотворения, на большом перекрестке, находился Дара. Вместе со своим сыном Сулейманом он сидел на покрытом шрамами боевом слоне. Никакой одежды, не считая набедренных повязок, на обоих пленниках не было. Руки у них были связаны. Оба были вымазаны в нечистотах. Я с ужасом смотрела, как в Дару и его сына летят из толпы лук и картофель; от ударов овощей на их телах появлялись кровоподтеки.

Правда, только несколько десятков человек бросали в Дару овощи и требовали его смерти. Большинство присутствующих были индийцы. Они стояли перед обнаженными мечами людей Аурангзеба и умоляли пощадить моего брата. Другие индийцы дрались с мусульманами, которые наиболее рьяно унижали Дару. Тех, кто защищал его, мой брат просил воздержаться от насилия. Он умолял их сохранять спокойствие, говоря, что ему будет еще тяжелее умирать, если в последние мгновения жизни он увидит, как его соотечественники убивают друг друга.

Даже перед лицом ужасной смерти Дара думал о мире. Я обезумела от страха. Неужели я потеряю любимого брата?

– Дара! – громко крикнула я, заглушая шум толпы. Он повернулся ко мне, и я увидела, что его лицо опухло от синяков и ушибов. Он попытался ответить, но в это мгновение в Сулеймана полетел арбуз, и Дара прикрыл сына своим телом. Мальчик жалобно стонал, ведь ему было всего тринадцать лет, и он не совершил ничего противозаконного.

– Освободи ребенка! – пронзительно закричала я.

Аурангзеб повернулся в седле и подал знак солдату, ехавшему верхом рядом со мной. Солдат, рассмеявшись, ребром ладони ударил меня по горлу. У меня перехватило дыхание. Шея горела, я задыхалась, пока наконец не сумела втянуть воздух через нос. Солдат тут же ударил меня по лицу.

Хоть мой старший брат и мечтал о гармонии между нашими народами, да и я сама была против того, чтобы индусы сражались с мусульманами, в тот момент, да простит меня Аллах, я хотела, чтобы индийцы восстали и свергли Аурангзеба и его людей. Я хотела, чтобы наших тюремщиков убили, а их мертвые тела протащили через кучи мусора.

Слона, на котором сидели Дара и Сулейман, повели по улице. Тысячи людей последовали за нами. Они восхваляли Аурангзеба и горделиво размахивали его знаменами. Вскоре мы въехали на площадь, где на возвышении стояла окровавленная деревянная плаха. Рядом, с тяжелым мечом в руке, стоял мускулистый раб. Дару сшибли со слона и поволокли к месту казни. Мой брат, со слезами на глазах, кивнул мне и громко попрощался со своим сыном.

У меня все поплыло перед глазами.

– Мой брат, принц Дара, – закричал Аурангзеб, – признан виновным в вероотступничестве! И, в соответствии с нашими законами, приговорен к смерти!

Я спрыгнула со своей лошади, протиснулась между воинами Аурангзеба и подбежала к Даре. Он прошептал мое имя, я обняла брата.

– Отправляйся к Господу, – только и успела сказать я.

Люди Аурангзеба оттащили меня от брата, швырнули на землю. Один из них ударил меня по ноге. При этом даже мусульмане зароптали: и знать, и простолюдины хорошо знали меня, и им не понравилось, как со мной обращаются. Раздались сердитые угрозы и призывы освободить меня. Почувствовав, что настроение толпы меняется, Аурангзеб спешился и рывком поднял меня на ноги.

– Пожалуйста, прошу тебя, пощади его, – сквозь слезы сказала я, но Аурангзеб отвернулся от меня и кивнул своим людям. Те подвели Дару к плахе, заставили его опуститься на колени и склонили его голову к деревянной колоде. Дара повернулся в сторону Мекки, и я увидела, что его губы шевелятся. Я молилась вместе с ним, молилась отчаянно, до дрожи во всем теле. Всхлипывая, я просила Аллаха, чтобы он быстро провел Дару через врата рая.

Я не видела, как палач взмахнул мечом. Перед моими глазами мелькали картины моего с Дарой детства. Вот мы вместе катаемся на пони. Я наряжаю его в мамину одежду, вешаю ожерелье ему на шею. Мы плаваем вместе, смеемся, ловим светлячков. Он всегда был добр ко мне. И всегда любил меня.

Когда меч начал опускаться, я закрыла глаза, держа в голове только эти образы. Раздался глухой стук от соприкосновения металла с деревом, и толпа заплакала и зашумела.

Стук повторился, и я поняла, что сын Дары тоже казнен.

Я упала на колени, плача так, как никогда не плакала в детстве, рыдая так, как может рыдать только взрослый. Потому что я видела свет моего брата, а теперь, когда его не стало, мир заволокла темнота.

* * *

ТЕМНОТА преследовала меня как тень.

Позже в тот же день меня втолкнули в комнату отца. В сильно стянутой кушаком тунике он лежал в жару на лошадиной попоне. Меня поразило, что он все еще был жив, но я не считала это чудом, потому что в тот день в чудеса я не верила. Он спал. Я подошла к нему и опустилась на каменный пол. Затем осторожно придвинулась к отцу, пока наши тела не соприкоснулись. Он что-то невнятно пробормотал. Лицо у него было очень старое.

Смахнув слезы с ресниц, я окинула взглядом восьмиугольную комнату. В длину и ширину это помещение, пожалуй, было не больше двенадцати шагов. Убранства никакого – только попона, на которой лежал отец, и ночной горшок. Семь из восьми окон были забиты деревянными планками. Через недавно установленную решетку восьмого окна был виден Тадж-Махал – невозмутимый и искрящийся в лучах солнца.

При виде мавзолея я вспомнила Ису. Что он и Арджуманд сейчас делают? Без них я чувствовала себя неполноценным человеком, словно из меня вынули лучшие части моего существа и похоронили их глубоко в земле. Мне даже не нужно было разговаривать с Исой и дочкой – достаточно было бы просто слышать ее смех и держать его за руку. За мгновение этого счастья я с радостью позволила бы избить себя до полусмерти, хотя у меня до сих пор дергалась губа, а нога нещадно болела. Когда я увижу их? – спрашивала я Аллаха. Через неделю? Через год? Вообще никогда не увижу?

Слезы ручьем текли из моих глаз. Я шмыгала носом, обнимая отца. Льнула к нему, согревая его, а он придавал мне силы. Наконец отец открыл глаза. Ужас сковал его черты, когда он увидел мое скорбное лицо.

– Что случилось, дитя мое? – едва слышно проговорил он. Срывающимся голосом я поведала ему обо всем, что случилось, начиная со сражения и кончая казнью. Думаю, отец был настолько ошеломлен, что даже не мог плакать. Он просто сомкнул глаза и прижал меня к себе. – Как же я просчитался, – произнес он. – Хотел, чтоб мы жили в мире, а вышло... теперь мой сын убил своего брата.

– Он не почувствовал боли, – тихо сказала я.

Отец кивнул. Морщины на его лице обозначились резче.

– Какая ужасная потеря. Для нас. Для Хиндустана. Только Дара смог бы по-настоящему сплотить наш народ.

– Это была его заветная мечта.

Отец поморщился, кашлянул, затем спросил шепотом:

– Что с Исой и Арджуманд?

– Они бежали на юг, в Аллахабад.

Мы оба надолго замолчали.

– Я хотел бы... – сокрушенно произнес отец после паузы, – встретиться в раю с твоей матерью.

– Она ждет тебя. С Дарой.

– Мне следует отправиться к ним сейчас?

Я знала, что отец хочет умереть, но покачала головой:

– Мама бы этого не одобрила. Сказала бы, что империя нуждается в тебе больше, чем ты – в ней.

– Но что, дитя мое, может сделать обезьяна, находясь в клетке?

Я смахнула муху с его непокрытой головы. Мне было непривычно видеть отца без тюрбана. Те редкие волосы, что еще оставались у него на голове, имели такой же серо-стальной оттенок, что и его борода. Я разглядывала приметы старости на его лице, но мысли мои были далеко, блуждали где-то, будто странники в толпе.

– Ты можешь помочь своей дочери, – наконец ответила я, – стать более достойной женщиной.

– В этом ей помощь не нужна.

Я обняла его. Мы лежали, отдыхая. Должно быть, я задремала, потому что, открыв глаза, я увидела в нашей тюремной камере Аурангзеба, Ладли, Кхондамира и незнакомую молодую женщину. На Аурангзебе было оранжевое одеяние, на Ладли, как ни странно, желтый халат, а не сари. Наряд Кхондамира состоял из обтягивающих штанов и рубашки, а также кожаного жилета, трещавшего у него на брюхе. Он грыз жирную куриную ножку. Его спутница, девушка лет четырнадцати, красивая как бабочка, была одета в прозрачный халат и сорочку.

– Подарок, – сказал Аурангзеб, кладя на пол голову Дары. Глаза моего старшего брата были открыты, на его лице застыла гримаса ужаса. Меня затошнило, и, если бы не боль в теле, я, возможно, лишилась чувств.

Отец попытался подняться, но с трудом сумел пошевелиться.

– Почему? Почему, Аурангзеб? – застонал он. – Ты мог бы изгнать его, заключить в тюрьму, позволить ему бежать в Персию!

– Только такой глупец, как ты, позволяет врагам бежать. А я не глупец.

– Ты... ты не мой сын. Ибо ты трус и негодяй... в тебе нет ни капли крови твоей матери.

Аурангзеб вздрогнул.

– Запомни, глупец, – сказал он, избегая встречаться взглядом с отцом. – Ты никогда не покинешь эту камеру. Я не убью тебя, потому что ислам запрещает сыну убивать отца. Но ты умрешь здесь. Умрешь, глядя на ее могилу, жалея, что ты не с ней.

Услышав эти слова, отец задрожал всем телом, но заставил себя сесть прямо.

– Лучше умереть здесь, – сказал он, – чем смотреть, как ты губишь империю.

Мой брат пожал плечами, словно теперь мнение отца для него ничего не значило, и перевел взгляд на меня:

– Тебе известно, грешница, что твоя давняя подруга приняла истинную веру?

Я с изумлением посмотрела на Ладли, хотя понимала, что она решилась на такой поступок только для того, чтобы окончательно заслужить благосклонность Аурангзеба. И все же это было немыслимо. Ведь она всегда так сильно любила своих богов.

– Она совершила ошибку, – наконец ответила я, глядя на Ладли и стараясь не смотреть на лицо Дары. Сейчас я не могла думать о своем брате. Меня бы это сломило.

– Ты даже недостойна горшка, в который мочится Аламгир, – резко сказала Ладли.

Кхондамир бросил обглоданную ножку и со смехом проговорил:

– Разве что когда-то. Но ты быстро стареешь. Теперь от тебя в постели никакого удовольствия.

Мне уже был тридцать один год, но я считала, что я все еще привлекательна. Тем не менее я была уязвлена. И я устала от боли. Отец начал что-то говорить, но я заглушила его слова, громко сказав:

– Интересно, что думает твоя кукла, Кхондамир, о твоем крючке, который ты называешь своим мужским достоинством? Или она и вовсе не видит его из-за твоего брюха?

Кхондамир шагнул вперед, намереваясь ударить меня, но Аурангзеб грозным окриком остановил его и сказал:

– Ударишь ее позже. Скоро сюда придут вельможи, влиятельные вельможи. Я не хочу, чтобы они думали, будто мы плохо обращаемся с нашими гостями.

– Но, мой повелитель, как ее муж...

– Разберешься с ней потом, – отрезал Аурангзеб. – Через месяц продай грешницу в бордель. Или брось ее голой в пустыне. Но сейчас трогать ее не смей.

– В бордель? – со злорадной улыбкой повторил Кхондамир, вытирая жирные руки о свой жилет. – Так за нее же почти ничего не дадут.

Я уж много лет не слышала смеха Аурангзеба, однако сейчас он расхохотался. Моя скорбь мгновенно сменилась гневом. Я шагнула к нему.

– Я всегда буду молиться за тебя, – сказала я, – ибо ты убил своего брата и потому, в отличие от него, никогда, никогда не войдешь во врата рая.

– Лучше за себя молись, грешница. Недолго тебе осталось жить в этом мире.

Я подступила к нему почти вплотную и, глядя на него в упор, произнесла:

– Если умру я, Аурангзеб, или отец, знай, что в постель к тебе подложат кобру. Знай, что она ужалит тебя – и ты умрешь мучительной смертью.

Он отшатнулся от меня:

– Кобру? Ты лжешь!

– Думаешь, у меня нет друзей? Нет шпионов среди твоих людей, которые с радостью лишат тебя жизни? Мальчишка! Наивный, глупый мальчишка! Я всегда предполагала, что однажды, возможно, наступит этот день. Думаешь, я не приняла мер предосторожности? По-твоему, я настолько глупа? – Лицо Аурангзеба задергалось, он огляделся, словно высматривая змей. И тут я вспомнила, что, когда мы были детьми, одного из наших садовников укусила кобра, и тот, обезумев от боли и ужаса, прямо на наших глазах отсек себе ступню. – Если хочешь убедиться в достоверности моих слов, убей меня сегодня ночью, – не унималась я. – Но знай, что завтра или послезавтра кобра отведает твоей крови.

– Убей эту суку сейчас же, – сказал Кхондамир, приближаясь ко мне.

– Молчать! – рявкнул Аурангзеб. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, он потирал виски. Казалось, его внезапно объяла дикая боль, словно мои слова, будто шершни, засели у него в голове. – Если это так, почему бы не убить меня завтра? – неожиданно спросил он. – Убей меня, и все твои проблемы разрешатся сами собой!

– Потому что, Аурангзеб, я, в отличие от тебя, не убийца! Но если мне суждено умереть, ты будешь убит не моими руками. Нет, я буду наслаждаться вином в раю с Дарой и мамой, а ты будешь гнить в грязи.

– Позволь, мой повелитель, я продам ее, – подал голос Кхондамир. – Вырежу ей язык.

Я видела страх в глазах брата и упивалась своей неожиданной властью. Как же я ненавидела их обоих! Они уничтожали все доброе и благое ради удовлетворения своих ничтожных желаний.

– А тебе известно, Кхондамир, – сдавленным голосом произнесла я, – что Арджуманд не твоя дочь? – Он побледнел, а я неумолимо продолжала: – Думаешь, твой крючок способен заронить живое семя? Ты...

Взвизгнув, он нанес удар так быстро, что я даже не успела среагировать. Его кулак еще глубже рассек мою губу, я упала. Аурангзеб выругался и оттолкнул от меня Кхондамира. Но я еще не все сказала.

– Как же я хохотала, когда ты лежал на мне, – со злостью сказала я, брызгая кровавой слюной. – Ты же вонючий козел, ни больше ни меньше!

– Молчи, женщина! – Аурангзеб поднял руку. – Молчи, не то я...

– Что? – крикнула я, глядя на брата. – Убьешь меня на глазах у нашего народа, как Дару? Так наживешь себе еще тысячу врагов! Еще тысяча человек будет спать и видеть, как они вонзают нож в камень, что у тебя вместо сердца! Нет, Аурангзеб, ты не посмеешь! Потому что, если убьешь меня, тебя укусит моя кобра. И мы, блаженствуя в раю, будем слышать твой жалобный вой!

Аурангзеб кулаком ударил меня в живот. Я согнулась, хватая ртом воздух. Боль была до того жуткая, что я не могла вымолвить ни звука. Мой гнев быстро утих, сменившись умопомрачительной слабостью. Аурангзеб плюнул на меня, вытолкал из комнаты своих спутников и запер за собой дверь. Отец со стоном подполз ко мне, упал без сил. Мы лежали рядом, страдая от физической и душевной муки.

У меня было такое чувство, что я попала в ад.

– Отдыхай, дитя, – слабым голосом произнес отец.

Коран лжет, в полузабытьи думала я. В нем говорится, что ад для мертвых, а я еще дышу, но, несомненно, нахожусь в преисподней.

ГЛАВА 18

Проклятая жизнь

В тюрьме время останавливается. Пребывание в заточении сродни тяжелой изнуряющей болезни.

Первые дни в башне Мусамман-Бурдж меня не покидало чувство обреченности. По мере того, как рассветы сменяли один другой, я все больше падала духом, спала как можно дольше, часто вставала только тогда, когда нам приносили обед. Я перестала расчесываться и мыться каждый день. Вместо этого стояла у забранного решеткой окна и смотрела на Тадж-Махал, думая об Исе и Арджуманд. Анализировала каждое свое воспоминание, каждый разговор, который могла бы пересказать. И постоянно сокрушалась о тех случаях, когда была слишком занята, чтобы увидеться с дочерью, или слишком утомлена, чтобы тайком пробраться в дом Исы. И нещадно ругала себя за эти упущенные возможности.

Я всегда была деятельной женщиной, но тюрьма высасывала из меня силы как знойный день. Честно говоря, я превратилась в немощную старуху и, если бы не отец, вовсе увяла бы и угасла. Но он был болен и нуждался в моей помощи. Поэтому, собрав в кулак остатки воли, я все свои усилия сосредоточила на нем. Кормила его супом, купала каждый вечер, убирала за ним. И постепенно, так медленно, что это даже не было заметно, он пошел на поправку. Я сомневалась, что он когда-либо станет тем человеком, каким был прежде, но силы понемногу возвращались к нему, он начал набирать вес.

Спустя две недели, может чуть больше, после того, как нас лишили свободы, к нам в камеру опять явился Аурангзеб. Он был обескуражен, его губа дергалась от страха. Раскрыв мешок, он вывалил на пол мертвую кобру и, содрогаясь всем телом, ногой подвинул змею ко мне. Из его разъяренных криков я поняла, что кто-то подложил к нему постель живую кобру. Клыки у нее были вырваны, так что укусить его она не могла, но, когда вопли Ладли разбудили его, он позвал своих людей и велел им убить змею. Откровение Аурангзеба потрясло меня, но я притворилась довольной, словно это я лично его напугала. Я быстро сообразила, что Ладли, как это ни было поразительно, положила змею в свою постель, чтобы Аурангзеб поверил в мое предостережение и оставил меня в покое.

Аурангзеб стал угрожать мне мечом, но было видно, что он боится убить меня. Мучимый паранойей, он велел казнить всех своих телохранителей, заменив их другими, которым он доверял. Но он никому не смел приказать убить меня, так как был уверен, что если я умру, то он погибнет следом за мной.

Возможно, чтобы защититься от меня или из любви к войне, Аурангзеб покинул Агру и отправился походом на северо-запад – воевать с раджпутами. Эти воины обитали в пустыне Тар – на удаленной от Агры земле, издавна являющейся родиной кланов индийских воинов, из которых состояли царства раджпутов.

Как и деканцы, раджпуты в борьбе с нами отстаивали свою независимость и слыли самыми отчаянными воинами в Хиндустане. Они никогда не уклонялись от схватки и сражались насмерть в своих алых одеяниях. Они считали, что красный цвет – цвет святости. Если поражение было неминуемо, раджпуты глотали опиум и бросались на врага, а их жены и дети совершали ритуал джаухар – сжигали себя живьем, чтобы враг не взял их в плен и не обесчестил.

Аурангзеб повел в пустыню Тар двадцать тысяч воинов, бросив основные силы своей армии на усмирение персов, которые опять стали нам угрожать. На исходе лунного месяца до нас начали доходить слухи о победах Аурангзеба. Он потерял четверть своего войска, но сровнял с землей несколько крепостей раджпутов, возведя ужасающие горы из отсеченных голов. Пепел, оставшийся от их женщин и детей, сжегших себя, окрасил дюны в черный цвет.

Я часто задумывалась о том, чтобы последовать примеру раджпутских женщин. Смерть, даже такая страшная, в огне, была куда предпочтительнее, чем жизнь в заключении. Однако смерть не позволила бы мне воссоединиться с Исой и Арджуманд. И поэтому я жила.

Отец всячески старался поднять мне настроение, занимал меня чем-нибудь, когда мной уныние овладевало. К счастью, ум у него по-прежнему был ясный, и мы шептались обо всем на свете. Он делился со мной своими секретами, я с ним – своими. Даже рассказала ему о Ладли.

Однажды после обеда, когда я стояла неподвижно у зарешеченного окна и смотрела на Тадж-Махал, он сказал:

– Поначалу я боялся, что Аурангзеб разрушит Тадж-Махал. Теперь не боюсь. Наш народ сразу восстал бы против Аурангзеба.

Я продолжала смотреть на мамин мавзолей. Сезон дождей продолжался, за окном свирепствовала буря. Я отодвинула шторы, которые сшила сама, и подставила лицо дождю, напоминавшему мне о лучших временах. Припустила с плеч халат, чтобы брызги попадали мне на шею и плечи.

– Джаханара?

Я повернулась на голос отца, обвела взглядом нашу камеру, которая заметно преобразилась с некоторых пор. Теперь у нас были ковры, зеркала, одежда, подушки, умывальник, свечи и свежая еда на блюдах. Я украсила стены гобеленами и картинами и даже повесила на деревянную дверь портрет мамы.

Все это были подарки от влиятельных вельмож. Аурангзеб не был глупцом и понимал, что он не должен отказывать нам в определенных удобствах, ведь у нас часто бывали посетители, и этим людям вряд ли понравилось бы, что нас содержат в несносных условиях. В конце концов, у отца было много друзей из числа важных сановников, которые могли понять, почему сын сверг отца, но ни за что не простили бы сыну, что тот мучает человека, который дал ему жизнь.

– Ты слышишь меня, Джаханара?

– Да? – тихо отозвалась я, заморгав.

– Ты покинула меня, дитя. Где ты бродила?

Нигде, подумала я. Отсюда нет выхода.

– Насколько сильна империя? – спросила я, чтобы не отвечать на вопрос отца и хотя бы на время избавиться от безумия своих мыслей.

Отец кашлянул:

– Не сильнее, чем собака, у которой две лапы вместо четырех. Из того, что я слышал, следует, что Дара в сражении с Аурангзебом потерял двадцать тысяч человек, сам Аурангзеб – двадцать пять. – Отец сокрушенно покачал головой. – Сорок пять тысяч воинов погибли, а ни один перс не был убит.

– Они нападут на нас?

– А шакалы напали бы на олененка?

Я медленно кивнула. Как ни странно, судьба империи сейчас была мне безразлична. Я больше не хотела нести на своих плечах груз ее несчастий.

– Отец?

– Да, дитя мое?

– У тебя когда-нибудь возникало чувство, что ты устал быть правителем? Устал выполнять свой долг?

Он попытался сесть, и я подложила подушку ему под спину. Перемотала распустившийся синий тюрбан на его голове.

– Никогда – пока мама твоя была жива. – Я подоткнула под него одеяла, так как в комнате было сыро. – Но после того как она покинула меня и отправилась в рай, придворные баталии вдруг потеряли для меня всякий смысл. В любом случае, настоящим правителем всегда была она, как ты сама не так давно сказала. Она была бы куда более достойным императором, чем был я. Да и ты тоже.

С рассеянным видом я потянула нитку, выбившуюся из ткани моего халата, наблюдая, как распускается шов.

– Вряд ли.

– Почему же?

– Потому что настоящий правитель, тот, кто ставит свой народ превыше всего, давно бы убил Аурангзеба.

– Но ведь ты не убийца, Джаханара. Убив его, ты, возможно, спасла бы империю, но тебя бы это не спасло.

Я налила отцу китайский чай – его любимый напиток.

– Что он с нами сделает?

– Думаю, ничего. Я умру здесь. Но прежде помогу тебе бежать. Ты воссоединишься с...

– Я даже не знаю, где они, живы ли. – Мой голос дрогнул, я почувствовала, как в каждую клеточку моего существа закрадывается знакомый страх. – А я не могу без них жить.

Отец жестом попросил меня присесть рядом с ним. Я опустилась на колени и почувствовала тепло его тела.

– Они живы, дитя мое. И, обретя свободу, ты должна будешь увезти их как можно дальше отсюда. Поезжайте в Варанаси. Постройте там для себя новую жизнь.

– Мне от него никогда не убежать.

Отец кашлянул, потом улыбнулся:

– Не понимаю, дитя, как в кастрюле умещается целый океан.

– Какой же я океан? Мне кажется, я теряю рассудок.

– Успокойся, дитя. – Отец погладил мой лоб, подбадривая меня. – Мы что-нибудь придумаем, Джаханара. Слава Аллаху, время у нас есть.

* * *

ШЛИ месяцы. Я по-прежнему пребывала в мрачном расположении духа, но ради отца старалась быть сильной, а он в свою очередь всячески пытался подбодрить меня. Подумав, что цветы доставят ему радость, я попросила одного из посетивших нас вельмож принести семена и коробку с землей. Тот не ограничился обещанием и подарил нам фарфоровые вазы с луковицами ирисов и тюльпанов. Мы посадили эти луковицы и потом наблюдали, как они дали ростки, которые стали тянуться к солнцу.

Вскоре после этого мы получили еще один подарок. Неизвестный посыльный доставил нам серебряную клетку с соколом-сапсаном. На дне клетки, в ворохе свежих листьев, был спрятан крошечный клочок бумаги, на котором было написано: «Не забывай упражняться в сквернословии».

Я рассмеялась, от души рассмеялась впервые с тех пор, как был казнен Дара.

– Милая Ладли, – прошептала я, разрывая записку на мелкие клочки. – Как же я скучаю по твоему острому словцу.

Сокола мы назвали Акбаром, в честь деда отца, первого правителя, который считал индусов и мусульман равноправными народами. Я сшила кожаную перчатку, чтобы можно было держать птицу на руке. Акбар постепенно проникся к нам доверием и, казалось, даже понимал наши слова.

Красный форт был заполонен мышами, и наша комната не являлась исключением. Акбар с неослабевающим желанием охотился за этими надоедливыми грызунами. Наши охранники были люди незлые и порой заходили в нашу камеру, одобрительными возгласами подбадривая Акбара, когда тот гонялся за мышами или случайной крысой. Вскоре сокол перерос свою клетку; мы ее разобрали, а серебряные прутья сбросили беднякам, толпившимся далеко внизу у высокой стены Красного форта. По ночам наш пернатый друг отдыхал на стропилах.

Ход времени мы определяли по цветению наших комнатных растений, смене сезона дождей периодом засухи и размерам Акбара. Отец окреп, стал немного передвигаться по комнате. Иногда мы стояли у окна и смотрели на Тадж-Махал, любуясь его многоликостью: мавзолей был столь же непостоянен, как ребенок. На рассвете он был бледно-голубой, сразу после полудня – белее, чем слоновая кость. До вечера мавзолей искрился, а на закате начинал сиять, как позолота, и, когда солнце уходило за горизонт, окрашивался в цвет крови.

Эти дивные картины зачастую причиняли боль, потому что Тадж-Махал вызывал воспоминания о наших любимых, и тогда меня и отца охватывала неизбывная грусть. Я часто плакала, вытирала слезы и опять плакала. Отец плакал редко, чаще он уходил в себя, будто медитировал. Стоял у окна и немигающим взглядом смотрел на мамину усыпальницу. Мухи садились ему на лицо, муэдзин призывал мусульман на молитву, но отец ничего не чувствовал и не слышал.

Однажды, когда заточение нам особенно было невыносимо, мы решили отпустить Акбара на волю. Разве могли мы держать его взаперти, когда сами так мучились в тюрьме? И вот отец просунул сквозь прутья решетки руку в перчатке, на которой сидел Акбар. И тот вдруг оказался под открытым небом. Мы попрощались с ним, и отец дернул рукой. Наш сокол взлетел, стал парить над рекой, делая круги и взмывая все выше и выше. Он поднялся в облака, высоко-высоко, и мы подумали, что он, возможно, понес весточку маме.

Несмотря на нашу попытку распрощаться с ним навсегда, Акбар нашел дорогу домой. Утром следующего дня я проснулась с улыбкой на губах, потому что сокол опять сидел на своем излюбленном месте на стропилах. Я надела перчатку, вытянула руку, и он, явно довольный, опустился на нее и сидел до тех пор, пока я не устала его держать. Позже я кликнула двух охранников и попросила поймать для нас мышь. Они принесли крысу, и вчетвером мы наблюдали, как Акбар быстро с ней расправился.

Когда Акбар демонстрировал нам свои охотничьи навыки, я часто думала о Ладли. Моя подруга из года в год столько делала для меня, и что же я дала ей взамен? Что дали ей ее боги? Детей у нее не было, ей приходилось путешествовать с мужчиной, которого она ненавидела. Каково ей было сопровождать Аурангзеба во время военных походов против деканцев или персов? Одному Аллаху известно, что ей приходилось терпеть, ведя жизнь за пределами Агры, живя месяц за месяцем в продуваемом шатре.

Мы слышали много рассказов о войне, потому что в период нашего заточения велись яростные сражения. Иногда мы смотрели, как наше войско отчаливает на баржах на юг под звуки рогов и пение солдат. По прошествии нескольких месяцев это же самое войско, обычно значительно поредевшее, возвращалось, но фанфары не возвещали об его прибытии.

Навещавшие нас вельможи рассказывали о волнениях в Агре. Сам Аурангзеб давно уж не появлялся в нашем городе, но разрушительное присутствие правителя ощущалось всюду. Например, мы узнали, что он повысил налоги, чтобы оплачивать свои военные кампании. Народ постоянно выступал против войны, выходя на улицы, что было неудивительно, ведь вдовы просили милостыню на каждом углу, и зерно изымалось как у богатых, так и у бедных, чтобы кормить сотни боевых слонов. И все же, несмотря на непопулярные налоги, государственная казна продолжала неумолимо пустеть.

Более того, поскольку Аурангзеб всегда выказывал презрение к искусству и теперь проводил политику, направленную против всякого творчества, многие художники и мастера покинули Агру, перебравшись ко дворам более гостеприимных правителей. Мой брат не был обеспокоен их отъездом, а вот знать роптала. Интеллектуальная аура Агры, которую столь усердно пестовали отец и Дара, аура, прославившая наш город, исчезла.

Должна признаться, что по мере того, как шли месяцы, проходили годы, я все меньше и меньше тревожилась об усугубляющихся недугах империи. Мои мысли занимали только Иса и Арджуманд; я все время пыталась представить, какой стала дочь. Я никогда не думала о ней как о мертвой, потому что этого я бы не вынесла. Мне с трудом удавалось жить, не видя, как она взрослеет. Ведь было столько вопросов, которые мы могли бы задать друг другу, мы об очень многом могли бы поговорить.

И с Исой тоже.

Как же я скучала по нему. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как его ладони касались моего лица. Я пыталась оживить в памяти наши беседы, все до одной, но мне все труднее было вспоминать, как звучит его голос, и от этого я плохо спала по ночам. У меня даже не было его портрета, и я боялась, что забуду форму его резко очерченного подбородка, теплоту его неровной улыбки. Это были самые страшные из моих мыслей.

Некогда мне рассказывали про человека, который на протяжении многих лет употреблял опиум, а потом, когда его лишили этого удовольствия, утопился. В каком-то смысле я была похожа на него, ведь моя тоска была столь безмерна, что часто я сомневалась, что сумею прожить еще один день. Мне не давала покоя мысль, что я оказалась плохой матерью и плохой возлюбленной. Я никогда не смотрелась в зеркало, так как мне было стыдно той женщины, в которую я превратилась.

В конце концов, моя любовь спасла меня, потому что моя любовь дала мне силы. По ночам, когда сон не шел, я, скрипя зубами, предавалась своим самым приятным воспоминаниям. Днем, когда я не могла думать ни о чем другом, кроме Исы, я представляла, что мы будем делать вместе, когда воссоединимся. Я писала ему длинные письма, которые шепотом прочитывала сама себе и после уничтожала. Я даже пыталась посвящать ему стихи, хотя мой слог был лишен изящества моего сердца.

И в конце концов у меня хватило сил найти утешение в любимых мной людях, в будущем и в Господе. Ведь я молилась Аллаху денно и нощно на протяжении всего периода своего заточения. И вот, когда я проводила в своей камере уже пятый сезон засухи, мои молитвы были услышаны. Однажды после обеда к нам в комнату постучали, и я, ожидая одного из вельмож, откликнулась не сразу. Стражник широко распахнул дверь. В проеме стоял Низам. Я заморгала, не веря своим глазам. Но это был он! В бороде его серебрилась седина, щеку пересекал шрам, но в остальном он выглядел точно так же, как на поле боя, когда мы видели друг друга последний раз. На нем были кожаные доспехи с железными заклепками, на боку у него висел длинный меч.

– Низам! – воскликнула я, быстро подходя к нему. Акбар под потолком издал резкий звук, встревоженный моим возбужденным голосом.

– Моя госпожа, – с теплотой в голосе произнес Низам. – Давно я вас не видел.

Я затворила дверь и, взяв Низама за руку, провела его в комнату:

– Я думала, ты погиб!

– Чудом уцелел, – сказал он, коснувшись своей щеки.

И опять, позабыв про всякие приличия, я коснулась его лица. Шрам зажил недавно. Я внутренне содрогнулась, осознав, что Низам был на волосок от смерти.

– Слава Аллаху, ты жив, – сказала я.

– И я буду его всегда благодарить, – добавил отец, коротко кивнув. Низам смутился, ведь императоры никогда не снисходят до слуг.

– Рассказывай, как все было, – с нетерпением проговорила я. Низам сделал глубокий вдох, но начинать не спешил – медлил в нерешительности.

– В той битве, когда сражался Дара, – наконец сказал он, – меня сшибли с коня, потом заковали в кандалы, а после заставили воевать.

– А потом?

Низам избегал моего взгляда. И на отца тоже не смотрел.

– Все последние годы я был в Декане, сражался за Аламгира... – Он замолчал. Я видела, что он опечален. – Прости, моя госпожа, – сказал он после недолгой паузы, – я тебя подвел. Я пытался бежать... но... нас каждую ночь заковывали в цепи, и повсюду было много охранников.

– Ты никогда меня не подводил, мой друг! Ни разу! Проживи я с тобой еще сто жизней, ты всегда будешь верен мне. Но как тебе удалось бежать?

– Месяц назад, моя госпожа, мы участвовали в жесточайшей схватке. – Низам говорил медленно, так медленно, что мне хотелось его поторопить. – Я много народу убил в тот день, и, когда нас обратили в бегство, я притворился мертвым. Меня ранили в голову, и я весь был залит кровью... – Низам умолк, растерянно огляделся, как если бы сказал что-то лишнее.

– Продолжай.

– Не гони его, Джаханара, – с укором сказал отец.

Низам сжимал рукоятку меча.

– Деканцы решили, что я убит. Я выждал два дня, потом нашел коня и отправился на север.

– Какие вести с полей сражений? Есть...

Я взмахнула рукой, перебивая отца:

– Что с Исой? Слышал о нем что-нибудь?

– Ходят кое-какие слухи, моя госпожа.

– Какие?

– Когда Дара выступил против Аламгира и наши люди бежали на юг, многие попали в плен к деканцам. – Низам рассеянно почесал шрам, словно никак не мог к нему привыкнуть. – Говорят, будто бы в Биджапуре, самом великом из городов Декана, мечеть строит тот же самый человек, который создал Тадж-Махал. Говорят, что он закован в цепи и что, пока он строит, ему самому и его дочери гарантирована жизнь.

– Его дочери?

– Думаю, моя госпожа, это Иса. Я видел мечеть издалека, и она мне напомнила его.

Мой ум, притупившийся за годы заточения, мгновенно проснулся.

– Значит, они живы?

– Надеюсь, – ответил Низам. – Мечеть я видел год назад, а вот Ису – нет. Некоторые говорят, что он... некоторые считают, что его нет в живых.

Внезапно наша камера мне показалась могилой. Я не могла дышать. Грудь сдавило, лоб покрылся испариной.

– Я должна идти. Должна...

– Беги, – прошептал отец. – Беги и воссоединись с ними.

ОТЕЦ предложил подкупить охранников. Риска было бы меньше, если б Низам вернулся сюда с несколькими воинами и убил бы наших тюремщиков, но мы за годы, проведенные в заточении, прониклись к ним симпатией. При Аурангзебе, конечно, они обращались с нами сурово, но в его отсутствие вели себя вполне достойно.

Как я в очередной раз убедилась, отец хранил много секретов. Посоветовав подкупить стражу, он затем сообщил нам, что в Агре есть места, где скрытно хранится оружие и золото. Если Красный форт падет, что, собственно, уже и произошло, эти запасы будут необходимы, чтобы вернуть трон. Отец с воодушевлением поведал Низаму, в каких из его тайников находятся деньги, а в каких – другие запасы, которые нам понадобятся. Вскоре после этого он заручился поддержкой двух наших охранников из вечерней смены, пообещав каждому большую сумму денег, которых им хватило бы до конца жизни. Они выпустят меня из форта, а потом навсегда исчезнут вместе со своими семьями.

Спустя два дня, когда все было готово к побегу, с наступлением сумерек я попрощалась с отцом. Мне не хотелось покидать его, и я снова и снова спрашивала себя, правильно ли я поступаю. Нарушаю я клятву, данную маме? Будет ли кто-нибудь заботиться о нем в мое отсутствие? У меня не было ответов на эти вопросы, но я помнила, что, когда я последний раз стояла перед подобным выбором, я отказалась бежать вместе с любимым и дочерью. Второй свой шанс я упустить не могла. Да и отец настаивал, чтобы я бежала. Когда он говорил о моем побеге, его лицо сияло. Я знала, что ему, по крайней мере, нравится организовывать мой побег. За все время нашего заточения он никогда еще не выглядел таким окрепшим и радостным, как в течение нескольких последних дней.

Обняв отца и угостив Акбара кусочком сушеной говядины, я стала нетерпеливо ждать, когда сменится охрана. Когда наши сообщники наконец-то прибыли, я надела почти прозрачную сорочку, такой же просвечивающий халат, вульгарные украшения и ярко накрасилась. Потом брызнула на лицо вином и надушилась дешевыми духами. Женщины легкого поведения часто навещали господ и солдат в форте. Мне только нужно было убедить часовых у ворот, что я – одна из ночных визитерш.

Вскоре пришел Низам. На нем был наряд знатного господина: янтарная туника, два жемчужных ожерелья и инкрустированные рубинами меч и ножны. Бороду он сбрил, оставил одни усы. При его появлении наши стражи отперли камеру. Низам расплатился с ними, а я тем временем опять предложила отцу бежать вместе со мной. Он в очередной раз отказался, сказав:

– Я слишком слаб.

– Прошу тебя.

– Я подверг бы тебя опасности. К тому же мой побег повергнет империю в еще больший хаос, что сейчас совсем некстати. – Я хотела возразить, но он поднял руку, веля мне молчать. – Аллах оставил мне мало времени, дитя мое. И это время я уж лучше буду отдыхать, чем скитаться. И потом, мне нравится вид, что открывается отсюда, да и Акбар будет скучать без меня.

Я пытливо посмотрела в его воспаленные глаза:

– Спасибо, отец, спасибо за твою любовь.

– Она нетленна.

– Как и моя. – Я поцеловала его, стиснула его морщинистые руки. Слезы застилали мне глаза. – Если Аллах... заберет тебя, пожалуйста, прошу, обними за меня маму. – Отец кивнул, а я стала молиться о том, чтобы мы, мусульмане, оказались правы, веруя в то, что при вступлении в рай мы воссоединяемся со своими друзьями и возлюбленными. Пожалуйста, пусть это будет так, думала я.

– Прежде чем мы расстанемся, позволь попросить тебя кое о чем, – сказал отец. Я крепче сжала его руки. – Позаботься о том, чтобы меня похоронили там, – он движением головы указал на Тадж-Махал, – рядом с ней.

– Непременно, – пообещала я, обнимая его. – До свидания, отец.

– Прощай, дитя. Ты напоминаешь мне обо всем, что есть благого в этом мире.

Охранники поклонились, пропуская меня. Мне отчаянно хотелось помчаться на поиски Исы и Арджуманд, но расставание с отцом было мукой. Как можно покинуть такого человека, зная, что никогда больше не доведется увидеть его? Внезапно я почувствовала слабость. Казалось, ноги не желают подчиняться моей воле, вынудившей предать отца.

– Можешь понести меня? – робко попросила я Низама.

Он без лишних слов быстро поднял меня на руки. Пока Низам нес меня по лабиринту коридоров и лестниц Красного форта, я молилась Аллаху. Просила его, чтобы он помог нам отыскать моих любимых и затем тайком вернуться в Агру и найти отца живым. Я не могла допустить, чтобы он умер в одиночестве в холодной камере. Ведь он столько мне дал.

Молятся и сильные, и слабые, мысленно говорила я себе, но, когда мои ноги коснутся земли, я должна стать сильной. Я буду молиться и впредь, но тропа, которой я пойду, будет выбрана лично мной, и оглядываться я не стану.

Чем ближе мы подходили к часовым у главных ворот крепости, тем крепче я сжимала кулаки, заставляя себя сосредоточиться. Я не думала ни об отце, ни об Исе – только о том, что мне предстоит сделать. Стражники шагнули навстречу нам. Я притворилась пьяной, обняла Низама. Стала кокетничать с таращившими на меня глаза мужчинами, выгибая спину так, чтобы они видели мои груди. В общем, вела себя как охмелевшая куртизанка – водила языком по губам, гладила лицо Низама. Он старался улыбаться в ответ на мои заигрывания, однако он был воин, а не актер.

Один из стражников стал что-то спрашивать у него. Я кашлянула.

– За нами следом идет моя младшая сестра, – заплетающимся языком сказала я. – Прошу... проводите ее через ворота. Она еще ребенок и совсем одна.

Солдаты встрепенулись, будто гончие на охоте. Глаза у них загорелись, и они, за исключением одного, мгновенно оставили свои посты. Я попрощалась с часовыми, лукаво улыбаясь, и Низам вывел меня за массивные ворота крепости. На одной из темных мощеных улочек Агры нас ждал привязанный к железному ограждению конь. Низам посадил меня на лошадь и сам сел в седло впереди меня. Я рассмеялась, обхватила Низама руками за шею, и он пришпорил коня.

Когда мы отъехали достаточно далеко от Красного форта, я убрала свои украшения в карман туники Низама. При обычных обстоятельствах я бы бросила беднякам неровные жемчужины, но они еще могли понадобиться нам, если вдруг придется кого-то подкупить. Мой полупрозрачный наряд был мне ненавистен, но снять его я не могла. Поэтому я прижалась к Низаму, гнавшему лошадь к реке.

Он не разговаривал, только все чаще подгонял коня. По дороге к Ямуне мы миновали Тадж-Махал. Пять лет прошло с тех пор, когда я последний раз видела мавзолей так близко, и мне на мгновение захотелось коснуться его роскошных стен. Но сейчас было не время потакать своим желаниям. Меня могли хватиться в любой момент, хотя отец уже разложил подушки под моим одеялом, чтобы тот, кто заглянет в нашу камеру, подумал, будто я сплю. Если нам повезет, о моем исчезновении станет известно спустя несколько часов после того, как у нашей камеры сменится караул.

Мы направились прямо к одной из нескольких рыбацких лодок, вытащенных на берег; в лодке вместо сетей и улова находились несколько деревянных сундуков. Возле лодки стоял на страже воин. Низам дал ему монету и, когда я ступила в лодку, помог столкнуть судно в воду. Находившиеся поблизости рыбаки оторвались от своих занятий, наблюдая за нами. Мне не нравилось, что вокруг так много глаз. Это означало, что пойдут слухи. Правда, к тому времени, когда Аурангзеб проследит наш путь до этого места, мы уже спустимся далеко вниз по реке.

Низам запрыгнул в лодку, следом за ним – какой-то рыбак, вероятно, хозяин лодки, так как он сразу же прошел к румпелю и уверенно повел суденышко вниз по реке. Стоял сезон засухи, Ямуна обмелела, текла лениво, но берег все равно проплывал мимо по мере того, как мы двигались на юг. Зачерпывая в ладони воду, я стала умываться, чтобы смыть с лица краску и избавиться от запаха духов и вина. Ночь становилась темнее, и оставалось только удивляться тому, как хозяину лодки удается благополучно обходить препятствия в темноте. Плеск воды, облизывающей борта лодки, и точечки света над головой напомнили мне другую ночь, много лет назад, когда я, возвращаясь из Дели на барже, сидела вместе с Исой на самом верху сложенных друг на друга мраморных плит.

– Спасибо, Низам, – тихо произнесла я, – за то, что освободил меня.

– Мне это было в радость, моя госпожа. – Он покинул свое место в передней части лодки и сел рядом со мной, спиной прислонившись к мачте. – Ты здорово сыграла свою роль.

– По-твоему, слишком хорошо?

– Мне в жизни много чем приходилось заниматься, моя госпожа, но судить тебя – не мое дело.

Я глотнула подслащенного лимонного сока из бурдюка:

– Некогда раб. Потом строитель. Потом воин. Чем теперь займешься, мой добрый друг?

Низам пожал своими могучими плечами:

– Тебя буду сопровождать. – Ветер свежел. Низам, заметив, что я ежусь, дал мне более плотное одеяние, сказав: – Мы закроем глаза.

Я быстро переоделась, довольная тем, что он захватил для меня простую тунику, сшитую для мальчика. Я также нашла полотнище легкой ткани и обернула его вокруг головы, сделав тюрбан:

– Эта роль мне больше подходит?

– Спроси после того, как мы проведем в седле несколько дней, – ответил Низам. Я протянула ему бурдюк с лимонным соком. Он стал жадно пить. – Это будет нелегкое путешествие, – предупредил Низам, утолив жажду. – Нам придется быстро ехать на протяжении многих дней – будем пересекать бескрайние пустыни, переплывать реки, переходить горы.

– Сколько продлится наше путешествие?

– Две недели. Меньше, если Аллах улыбается нам. Больше, если наткнемся на деканцев или солдат Аламгира. И те, и другие могут вовсе положить конец нашему путешествию.

– Я не буду тебе помехой, Низам.

Он посмотрел мне в глаза:

– Ты никогда ею не была.

Проведя в заточении несколько лет, я теперь была ошеломлена широтой ночи. Я видела безграничное пространство над головой, река казалась бесконечной. Поэтому Акбар каждую ночь возвращался к нам? Потому что чувствовал себя ничтожно маленьким? Неужели мы так глупы, что думаем, будто Аллаху есть дело до наших несчастий?

Я верила, что Аллах слышит мои молитвы, но в эту ночь чувствовала себя столь незначительной, что мне трудно было представить, что Аллаха как-то волнует моя судьба. Ведь я была как песчинка в море. Перекатывалась рядом с подобными себе песчинками, но течения, приливы и время будут швырять меня из стороны в сторону, пока ветер не подхватит меня и не унесет прочь.

– Низам?

– Да, моя госпожа?

– Спой, как тогда, давно.

У него был великолепный голос, то наливавшийся силой, то постепенно затихавший. Слова его песни успокаивали меня, и, говоря по правде, я нуждалась в утешении. Я боялась этой ночи, боялась того, куда занесет меня ветер. Я не могла жить без Исы и Арджуманд. Я уже потеряла братьев и маму, скоро потеряю отца. Я знала, что с годами становлюсь сильнее, но, если мир утратит краски, сумею ли я это пережить?

Я тихо подпевала Низаму. Наши голоса сливались, и я чувствовала облегчение, следуя мелодии. На некоторое время я забыла об одиночестве, но потом наступила тишина, хотя это было не полное безмолвие, так как я слышала стоны собственных мучительных мыслей.

– Прошу тебя, Аллах, – прошептала я. – Пожалуйста, сделай так, чтобы они были живы.

Я вслушивалась, всматривалась в темноту, надеясь увидеть падающую звезду или услышать рычание леопарда – знак того, что Господь меня услышал. Но он не подавал никаких знаков. А я все ждала, до крови кусая ногти.

ГЛАВА 19

В пути

Спустя два дня мы прибыли в Аллахабад, где на золото отца купили четырех жеребцов. Это были хорошие персидские лошади, некрупные, но быстрые. Нехитрые пожитки, что у нас были с собой, мы сложили во вьюки, которые поместили за седлами. Я думала только об Исе и Арджуманд, и потому особо не рассматривала город. Мне он показался унылым. Дворцов и мечетей здесь было гораздо меньше, чем в Агре.

На рассвете мы покинули Аллахабад и по разбитой дороге направились на юго-запад. Низам вновь оделся как воин, да и выглядел он как воин. К седлу его были прикреплены ремнями мушкет, лук, колчан, щит, ятаган и два копья. Его туника и тюрбан были светло-коричневого цвета, что позволяло ему сливаться с окружающим пейзажем. Я была одета так же, хотя из оружия у меня был только кинжал. К жеребцам, на которых мы ехали, были привязаны запасные кони, тоже песочной масти. Низам сказал, что в таком путешествии без запасных коней не обойтись. Вряд ли нам удастся одолеть бандитов, если мы вдруг подвергнемся нападению, но оторваться от них мы, возможно, сумеем.

Аллахабад исчез позади нас. За городом простирались огромные рисовые поля. Сотни, если не тысячи лягушек жили на этих полях, и их кваканье заглушало все другие звуки, пока мы двигались на запад на конях, которые шли рысью. Над зелеными рисовыми стеблями высотой по щиколотку порхали бабочки, прыгали кузнечики и кружились комары. Среди аккуратных зеленых рядов крестьяне устанавливали бамбуковые шесты с чучелами соколов, которые, как я слышала, отпугивали ворон и крыс. Я также знала несколько фермеров, которые в этих целях использовали рогатки. Поля зорко охраняли обнаженные по пояс мужчины.

Едва мы отдалились от рисовых полей и Ямуны, что их питала, пейзаж резко изменился. Мы поехали по равнине, где не было ни высоких деревьев, ни журчащих ручьев. До самого горизонта виднелись одни лишь пучки жесткой травы и хилые кустарники. Тропа, довольно широкая, – мы вполне могли ехать по ней рядом, а не друг за другом, – прорезала бесплодную землю словно шрам. Пыль, вылетавшая из-под копыт наших коней, окрашивала нас в коричневый цвет.

Мы ехали быстро, не останавливаясь. Взошло солнце. Было безветренно, только воздух колыхался вокруг нас. В Агре, благодаря близости реки и густым садам, жара в сезон засухи чувствовалась не так остро. Здесь же я изнывала от зноя. Даже в своей легкой тунике, которая отяжелела от пота, беспрерывно струящегося по моему телу. Ощущение было незнакомое, утомляющее. С головы до ног липкая, я самой себе была противна.

От жгучего солнца мое лицо защищал тюрбан, но мне в нем было неудобно: казалось, он очень громоздкий. Я спросила у Низама, можно ли мне снять свой головной убор, но мой друг взял с меня слово, что я не стану обнажать голову. И подобных обещаний я уже дала немало. Например, мне хотелось умыться, но я отказалась от этого, так как воды с собой у нас было столько, чтобы только напоить лошадей и самим напиться.

Значит, вот она какая, солдатская жизнь, думала я. Переходы через пустыни, смерть на чужбине.

В то утро мы встретили мало путников. Миновали торговый караван, а также группу паломников, направлявшихся в Мекку, которым мы пожелали доброго пути, ведь долг каждого мусульманина хотя бы раз в жизни посетить святыню. Паломничество представляет религию как путешествие и объединяет путников, делящих вместе тяготы пути. Многие мусульмане совершают хадж в Мекку, однако люди, стоящие у кормила власти – в том числе, увы, и мой отец, – зачастую не находят времени на столь долгое путешествие.

Когда жара стала невыносимой, мы свернули с дороги, проехали немного на юг и остановились у валунов. Тени здесь не было, но Низам воткнул в землю два своих копья, привязал к ним кусок шелка за два конца и растянул его, придавив другие концы мелкими камнями к валунам. Мы разделись, насколько это позволяли приличия, и расположились на отдых на тонком коврике под шелковым навесом. Правда, Низам по-настоящему не отдыхал. Свой длинный мушкет он держал под рукой и постоянно всматривался в горизонт.

– Всегда так жарко? – спросила я, смазывая маслом его меч так, как он чуть раньше мне показал.

Низам огляделся:

– Нет, моя госпожа. Когда наступает сезон дождей, идут сильные ливни. – Он был обнажен до пояса, и я видела, как при каждом его движении под его кожей бугрятся мускулы. Я также заметила, что брошь, которую я ему подарила, он переделал в медальон. У него на груди висел портрет мамы. – Утонуть можно в этих ливнях, – добавил он.

Я отерла со лба пот и грязь, вспоминая, каким он был в юности, когда прислуживал в гареме. В тот день, когда я впервые увидела его, мама обрабатывала на его ногах раны, оставленные кандалами.

– Как тебе, Низам, служилось у моей мамы?

Он стал чистить ружье, стирая пыль и песок с разобранного замка.

– Поначалу я думал, она такая же, как и все остальные, – ответил он. – Но вскоре понял, что она другая.

– В чем же она была другая?

– Она была добрая. – Движения его рук замедлились. Он перестал чистить ружье, указательным пальцем рассеянно потирая выемку на стволе. – Она хотела, чтобы я был счастлив.

– Тебе ее не хватает?

Он кивнул и вновь собрал мушкет.

– Знаешь, моя госпожа, как мы тебя называли? – неожиданно спросил он.

Придя в замешательство, я перестала смазывать его меч:

– Называли?

– Ты всегда так много вопросов задавала, – с теплотой в голосе произнес Низам. – Даже в детстве. Поэтому слуги прозвали тебя Бельчонком, ведь эти зверушки постоянно о чем-то щебечут между собой.

– Меня причислили к грызунам?

Низам хмыкнул:

– Похоже на то.

– Разве нельзя было назвать меня как-то иначе? Тигры, например, тоже постоянно рычат друг на друга.

– Ты всегда была Бельчонком, моя госпожа. Это прозвище тебе очень подходило.

Я изобразила недовольство, хотя Низам знал, что я притворяюсь. Он улыбался, а я вспоминала свое детство. Да, возможно, я и впрямь вела себя как белка, но ведь я была ребенком, который всегда старался угодить своим родителям. Поэтому мне приходилось проявлять такой же интерес к их миру, какой они проявляли к моему.

– И все же, Низам, ты по ней скучаешь?

– Очень. Хотя я вижу ее в тебе.

– Ее или белку?

– Пожалуй, обеих.

Тяжело вздохнув, я легла на спину. Низам проверил состояние своего лука, дернул тетиву так, будто она была струной ситара. Потом осмотрел меч, проверяя, хорошо ли я смазала клинок.

– Низам, можно задать тебе личный вопрос?

– Можно.

– Ты когда-нибудь любил женщину? – спросила я; это не давало мне покоя уже много лет.

Как я и ожидала, Низам ответил не сразу. Сняв сандалии, он сел подле меня на ковер. Я знала, что этот маленький предмет роскоши он взял с собой только ради меня. Сам бы он спал на голой земле.

– Такому человеку, как я, нелегко любить, моя госпожа.

Мне он казался воплощением мужественности, поэтому поначалу я неверно истолковала его ответ. Потом опечалилась, догадавшись, что он говорит о своем увечье. При этой мысли я прикусила губу. Что он должен чувствовать, зная, что никогда не сможет быть с женщиной, никогда не сможет стать отцом?

– Я не стану тебя убеждать, будто понимаю, как тебе тяжело, – сказала я. – И все же, может, какая-то женщина завоевала твое сердце?

– Да, такая женщина есть.

Я резко села, взволнованная его откровенным ответом:

– Кто она? Могу я тебе как-то помочь?

Моя реакция вызвала у Низама улыбку.

– Не скажу. Сама догадайся.

– Ну же, Низам, не дразни меня! Просто шепни ее...

Он отодвинулся от меня и вытянулся на хлопчатобумажном одеяле:

– Отдыхай, моя госпожа. Ночь будет длинная.

Взволнованная, я легла на ковер. У меня голова шла кругом. Я была рада за Низама и надеялась, что мне как-нибудь удастся свести моего друга с его возлюбленной. Отец помог мне соединиться с Исой, а я помогу Низаму и его...

Так и не сообразив, к кому он мог питать нежные чувства, я попыталась заснуть. Мне снилась Арджуманд, и, когда я пробудилась, Низам уже варил рис, а солнце садилось за горизонт. Вскоре мы поели рис с сушеной рыбой, потом свернули свой лагерь и вновь сели на коней.

В темноте я не видела дороги и потому немного отстала от Низама, позволив своему коню следовать за его жеребцом. Ночь была не холодная, но и не жаркая. Теперь мне стало ясно, почему Низам предпочел ехать в ночное время суток: темнота умиротворяла и скрывала нас. И дорога, как ни странно, действовала на меня успокаивающе – во всяком случае, сейчас я чувствовала себя более непринужденно, чем в лодке, когда мы плыли по реке. Возможно, потому что мы, как я надеялась, приближались к Исе и Арджуманд. Я их не чувствовала, но во мне крепла уверенность в том, что они живы. Низам считал, что они живы, и минувшим днем неоднократно мне это говорил. Каждый раз, когда я спрашивала его о них, он повторял, что скоро я их увижу.

Над нами висел полумесяц, мы ехали под его взглядом. В какой-то момент мы увидели, что с южной стороны к нам приближаются огни факелов. Низам быстро увел коней с дороги, уложил их на землю, и мы издалека наблюдали, как мимо проехали двадцать человек на боевых конях. Низам не мог определить, были то люди Аурангзеба или деканцы. Но ни с теми, ни с другими встреча для нас не была желательна.

Когда огни факелов исчезли в ночи, мы опять вернулись на дорогу. Кони шли размеренной рысью, и за ночь мы остановились только два раза – чтобы поменять коней. Я думала, мы ляжем спать, когда взойдет солнце, но Низам, не сказав ни слова, продолжал ехать вперед. Я натерла о седла внутреннюю сторону бедер, ягодицы тоже горели. И все же я не просила о передышке, хотя отчаянно нуждалась в отдыхе, так как каждый шаг моего коня отзывался во всем моем теле жгучей болью. Я попыталась поменять положение в седле, но это лишь усугубило мое состояние.

Палящее солнце почти поднялось в зенит, когда Низам наконец-то съехал с дороги, направляясь к трем засохшим пальмам в восточной стороне. Когда мы добрались до деревьев, он спешился, а я почти сползла со своего коня. Все тело болело, и я, еле передвигая ноги, дошла до деревьев, где Низам уже натянул навес. Кусок шелка он привязал к стволам низко над землей – наверно, для того, чтобы нас труднее было заметить со стороны дороги. Мне было все равно, что он делает и зачем. Я валилась с ног от усталости, думать на жаре не могла и только тупо смотрела, как он моим кинжалом обрезает кусты и ветки укладывает между нашим лагерем и дорогой. Стреножив лошадей, он рухнул подле меня. Я быстро помолилась за Ису, Арджуманд и отца и провалилась в сон.

Так мы путешествовали еще десять дней – отдыхали с полудня до заката, ехали всю ночь и все утро. Говорили мы мало. Низам считал, что, двигаясь по дороге, мы подвергаем себя опасности, и хотел как можно скорее добраться до южных гор. Он не зря беспокоился: еще пять раз по дороге проезжали военные отряды. И хотя эти отряды, в отличие от того, который мы повстречали в первую ночь, ехали без факелов, Низам всегда слышал их приближение, и мы заблаговременно уходили с дороги.

Мы также объезжали стороной деревни, состоящие из домов из глины и ветхих постоялых дворов; это были селения, где находили временный приют торговцы, кочевники, лазутчики и бандиты. Обычно вокруг этих открытых всех ветрам селений стояли на привязи верблюды, над которыми вились стаи пустынных птиц, выклевывавших насекомых из клочковатой шерсти животных. Сразу же за деревнями начинались пыльные поля, на которых работали селяне, погонявшие тощих волов и собиравшие урожай. Пока мужчины возделывали землю, женщины стряпали, ткали или собирали верблюжий навоз. Навозу требовалось много. В каждой деревне стояла каменная башня, где ночью жгли навоз, чтобы привлечь заблудившихся путников и людей, совершающих дальние путешествия.

Однажды утром мы обнаружили место недавнего сражения. На залитой кровью равнине лежали сотни разлагающихся мертвых тел. День выдался безветренный, и тяжелый запах гниющих трупов едва не выбил меня из седла. Я невольно зажала рукой нос.

Большинство погибших воинов были деканцы, хотя среди мертвецов мы увидели и трупы наших людей. Для битвы было выбрано странное место, так как поблизости не было крепости. Низам предположил, что два отряда просто случайно натолкнулись друг на друга ночью. Почти все погибшие были зарублены мечами, и это тоже говорило о том, что оба отряда встретились неожиданно.

При виде последствий недавнего побоища я испытала тошноту, как и тогда, когда армия Аурангзеба захватила нас в кольцо. Хищные птицы клевали лица солдат, горстка деканцев, молодых и старых, снимала с трупов все более или менее ценное. На нас они почти не обратили внимания – слишком были заняты грабежом. Все они выглядели изможденными, большинство были без обуви и абсолютно все – одеты в лохмотья. Вероятно, Аурангзеб сжег их продовольствие, подумала я, вдруг охваченная чувством вины. Даже если эти люди наши враги, все равно дети и старики не должны голодать.

Наконец тяжелый запах смерти остался позади, однако образы изувеченных тел не выходили у меня из головы. Ударив пятками по бокам коня, я заставила его идти быстрее, нагнала Низама и спросила:

– Как ты думаешь, Низам, весь мир такой же жестокий, как Хиндустан?

Он высматривал свежие следы на дороге:

– Нет, вряд ли, моя госпожа.

Я повернулась в седле, глядя, как птицы кружат над мертвыми. Подобные зрелища повергали меня в уныние.

– Я не хочу никого убивать, чтобы освободить Ису и Арджуманд.

– Знаю. Но, возможно, придется.

– Что? Найти их и освободить с помощью твоего клинка?

– Я освобожу их ночью. К тому времени, когда их хватятся, мы будем...

– Возможно, их охраняют десять человек, – сказала я, не дав Низаму договорить. – Допустим, ты убьешь нескольких, но при этом сам погибнешь? Или тебя ранят? Как тогда быть? – Низам хотел ответить, но я добавила: – Нет, есть вариант получше, хотя тоже рискованный.

Он отмахнулся от огромной мухи:

– Что ты предлагаешь?

– Все очень просто. Мы придем к султану Биджапура и скажем ему, кто мы такие.

– И он нам перережет глотку!

– Нет, не перережет. Я предложу ему кое-что в обмен на их свободу.

– У нас ничего нет, моя госпожа.

– У нас есть все, – возразила я. – Я выдам ему Аурангзеба, которого он наверняка ненавидит больше всех на свете.

Низам резко кашлянул и сплюнул грязную слюну, ибо у каждого из нас горло было забито пылью.

– Ты предашь своего брата?

– Он мне брат только по крови. Во всем остальном – враг. И я еще ни разу ему не навредила. Я давно могла бы его убить или позволить ему умереть на моих глазах.

– А в Биджупаре, значит, ты его предашь?

– У меня нет выбора, – сказала я, облизывая потрескавшиеся губы.

– Тише, – вдруг тихо сказал Низам, глянув назад. В низине взлетели птицы, подняв облако пыли, и быстро полетели в нашу сторону. – Меняем коней! – резко произнес Низам, спрыгнув с седла.

Я судорожно пыталась забраться на одного из наших запасных жеребцов. Низам схватил наиболее ценные из наших вещей и ударил по крупу каждого из коней, на которых мы ехали, отправляя их навстречу приближающемуся отряду.

– Что ты...

– Если повезет, они погонятся за лошадьми, – оборвал он меня, оседлав коня. – Теперь скачи! Во весь опор!

Отчаянно вцепившись в поводья, я ударила пятками по бокам коня. Спустя несколько мгновений наши кони уже мчались галопом с умопомрачительной быстротой. Ветер сорвал с меня тюрбан, волосы затрепетали у меня за спиной. Седло больно ударяло по моим ягодицам. Раздались ружейные выстрелы.

– Быстрее! – вскричал Низам.

Как я ни боялась вылететь из седла, я опять ударила пятками по бокам коня. Тот заржал, побежав еще быстрее. Оглянувшись, я увидела, как Низам вытащил из чехла свой лук и повернулся в седле. Меня объял отчаянный страх. Низам пустил стрелу, исчезнувшую в облаке людей и коней у нас за спинами. В нас опять стали стрелять из мушкетов; воздух затрещал от выстрелов, но пули нас не задевали. Вероятно, не имея возможности на скаку перезарядить ружья, наши преследователи стали стрелять в нас из луков. Низам тоже пустил очередную стрелу, а потом заметил, что я смотрю на него.

– Скачи! – крикнул он. Я опять повернулась лицом вперед. Дорога, всегда казавшаяся прямой, когда мы ехали медленнее, теперь извивалась; земля проносилась мимо сплошным бурым ковром. Я криком подгоняла своего коня, пятками неустанно ударяя в его бока. Вновь заржав, мой жеребец помчался еще быстрее. В землю передо мной вонзилась стрела. Я оглянулась и увидела, как один из преследователей с воплем упал со своей лошади. Низам опять натянул тетиву, и еще один из преследователей упал.

– Нас нагоняют! – крикнул Низам, и он был прав, так как дорога становилась каменистой. Если мой конь споткнется, мы наверняка погибнем.

И вдруг, словно по волшебству, жажда жизни вытеснила страх, и из головы исчезли все мысли, кроме тех, которые могли бы спасти нам жизнь.

– Золото! – крикнула я в свою очередь. – Брось им золото!

Низам не колебался. Он опустил лук, сунул руку в переметную суму и стал горстями вытаскивать золотые монеты и подбрасывать их высоко в воздух, чтобы они искрились на солнце. Сотни монет падали в пыль позади нас. Я думала, Низам остановится на одном мешочке, но он быстро опустошил и второй. Вскоре за нами тянулся шлейф из золотых монет, на которые могли бы безбедно существовать до конца жизни сто человек.

Воины доскакали до монет, и я стала молиться, чтобы они остановились. Наверно, Аллаху было скучно в тот день, так как при виде сверкающего золота солдаты остановили коней и спешились, издавая торжествующие крики. Большинство бросились на землю и стали рыться в пыли, словно мангусты; другие, обнажив мечи, стали драться друг с другом.

– Не замедляй ход! – снова крикнул Низам.

Я продолжала гнать коня, и вскоре наши преследователи исчезли из виду. После мы еще долго мчались без остановки, пока я не начала бояться за наших коней. Жара стояла обжигающая, у моего коня изо рта капала белая пена. Я стала постепенно замедлять его ход и только тогда осознала, как гулко стучит мое сердце. Низам тоже поравнялся со мной и поехал медленнее. Он обливался потом и был весь покрыт пылью.

– Оторвались? – задыхаясь, спросила я.

– Возможно, – ответил Низам. – Но лучше не останавливаться. – Он пустил коня рысью, но часто поворачивался в седле, глядя назад. – Это ты хорошо придумала, моя госпожа, – добавил он.

Прикрыв ладонью глаза от палящего солнца, я сказала:

– Знаешь, это было так странно, Низам. Внезапно мое сознание прояснилось. Страх, конечно, остался, но мысль работала четко.

– У некоторых в бою так бывает. Они видят то, что не доступно восприятию всех остальных. Пусть это не самые сильные воины, но они способны повести за собой других. Твой брат, увы...

– Именно такой человек, – закончила я за Низама. – Но я все равно его предам.

– И правильно сделаешь. Но как?

Погоня измотала меня, так что обдумывать план у меня не было сил.

– Может, отдохнем, Низам? – сказала я, глядя вдаль. На горизонте поднималась гряда гор. Я знала, что мы уже недалеко от деканской крепости, так как Низам сегодня утром сказал, что нам осталось только пересечь реку и горы, сразу за которыми стоит Биджапур.

Близился полдень, и Низам, думаю, тоже был не прочь отдохнуть. Он свернул с дороги и направил коня вдоль русла высохшего ручья. Через некоторое время мы выехали на широкое пространство, покрытое песчаником, миновали выбеленный солнцем скелет верблюда. Низам вновь вывел нас к ручью и, к моей великой радости, нашел наполненную водой впадину в земле, заслоненную кустами и нависающим каменным выступом. Мы стреножили наших лошадей и устроили лагерь.

Низам устремил взгляд на север:

– Наверно, они уже поубивали друг друга либо напились в ближайшем селении.

– Это были деканцы?

Он кивнул, разматывая свой пропитавшийся потом тюрбан, и сказал:

– Люди твоего брата более дисциплинированны. Они не погнались бы за нами.

– Почему?

– Потому что мы могли бы заманить их в ловушку.

Мы наполнили водой наши бурдюки, потом подвели к озерцу коней. Низам не позволил им выпить слишком много, оттащил их от воды, едва они успели утолить жажду.

– Если хочешь, моя госпожа, можешь искупаться. Я помоюсь позже.

Я очень устала и хотела одного – лечь спать, но мысль о том, чтоб окунуться в прохладную воду, была заманчива. Как только Низам натянул навес и лег, я быстро разделась. Сидя на корточках на камне, ополоснула свою одежду и повесила ее сушиться на кусте. Потом осторожно вошла в воду и, издав сладостный стон, села на дно. Я не купалась две недели и теперь песком стала стирать грязь со своего тела. Я отметила, что сильно похудела за время нашего путешествия, хотя и раньше была сухощавой. Меня это мало удивило, зато было неприятно, что мое тело начало стареть. Кожа не была уже такой упругой, как прежде, местами обвисла. Мне шел тридцать седьмой год, и я знала, что красота женщины недолговечна. Возможно, моя красота уже увяла.

Рассерженная, я домылась, потом надела влажную тунику. Когда я села рядом с Низамом, он открыл глаза.

– Ну, как, хорошо покупалась? – спросил он.

Я пожала плечами, пальцами расчесывая волосы.

– Я думала не о купании. – Низам из вежливости не стал осведомляться, чем были заняты мои мысли, и потому я спросила: – Можно задать тебе один вопрос? Правда, он глупый.

– Как сказать...

Я вздохнула, засмущавшись, будто девчонка. Почему на поле брани, где мне совсем не место, я уверена в себе, а когда дело касается любви, вся моя уверенность улетучивается без следа?

– Как ты находишь, я все еще привлекательна? – робко спросила я. Низам вздрогнул, и я, не дожидаясь его ответа, продолжила: – Понимаешь, мы не виделись с Исой пять лет. А вдруг он нашел кого-то моложе и привлекательнее? Почти все мужчины так делают. Почему он должен отличаться от них, тем более что меня не было рядом с ним все эти годы?

– Почти все мужчины глупцы, – сказал Низам с серьезным видом.

– Почему же? Ведь куда приятнее проводить время с молодыми женщинами, красота которых еще не начала увядать...

– И которые настолько глупы, что от них в сон тянет.

– Разве мужчинам есть дело до того, глупая женщина или умная? Моему мужу, например, все равно. Да и почти все вельможи имеют любовниц вдвое моложе себя. Вероятно, эти девушки дают им нечто такое, что не можем дать мы. Возможно, рядом с юными красавицами мужчины чувствуют себя моложе. Или мужчинам нравится, когда их видят вместе с юными красавицами.

Низам сел, обвел взглядом наш лагерь:

– Что на уме у других мужчин, я не знаю. Но я знаю себя. И знаю Ису. Он любит тебя и никогда не потеряет к тебе интерес.

– Но ведь он любит все прекрасное, Низам. Вспомни Тадж-Махал, другие творения Исы. Зачем такому мужчине старая вещь, если он может приобрести что-то новое?

– Ты не вещь, – возразил Низам. – И возможно, этим как раз мы и отличаемся от других мужчин. Большинство воспринимают женщину как вещь, а мы... – он умолк, смутившись. – Я не поэт, моя госпожа, не умею красиво говорить. Но мне кажется, что для нас вы... как белые слоны. Мы ищем вас всю жизнь и прикипаем к вам всей душой, когда наконец находим.

За все годы, что я знала Низама, я впервые слышала, чтобы он так говорил. Он стал более уверен в себе или я наконец-то научилась обращаться с ним как с равным? Я надеялась, что верно мое первое предположение. Я взяла Низама за руку, думая, что, пожалуй, не могла бы любить его сильнее, будь он моим братом.

– Спасибо, мой добрый друг, – сказала я. – Я тебя не достойна. Правда. – Низам покачал головой, но я не стала ни в чем убеждать его, а вместо этого спросила: – И кто же, мой воин-поэт, твой белый слон?

Низам рассмеялся, хотя смеялся он редко.

– Она, скорее, пурпурная. Во всяком случае, другой такой женщины уж точно не найти.

И я вдруг ее представила.

– Ладли! – воскликнула я, хлопая в ладоши. – Ты любишь Ладли!

Низам оторопел:

– Как... как ты догадалась?

– Лучше спроси, как я раньше не догадалась. Как можно быть такой слепой. – Я прикусила губу, погружаясь в воспоминания. Я очень давно не видела Низама и Ладли вместе, но в наши юные годы, когда Ладли была влюблена в Дару, я ведь столько раз замечала, как Низам на нее смотрит. – Давно ты ее любишь? – взволнованно спросила я.

– Пожалуй, приготовлю я обед, – проговорил Низам.

Я по-дружески хлопнула его по плечу и повторила вопрос:

– Давно?

– Очень, – произнес он, отводя глаза.

– Она знает?

– Если б и знала, что ей до того? – с нотками горечи в голосе ответил Низам. – Я никогда не буду ей ровней. – Он встал и принялся собирать хворост.

– Вздор! Полная ерунда!

– Нам нужно поесть и отдохнуть, моя госпожа.

Я пропустила его слова мимо ушей, потому что уже думала о том, как мне увести Ладли у Аурангзеба и заново познакомить ее с Низамом. Я знала, что моя подруга презирает мужчин, но надеялась, что она сумеет посмотреть на Низама моими глазами и увидеть в нем человека, который будет беззаветно ее любить. Я обязана свести их, думала я, так же, как отец когда-то свел меня с Исой!

– О, Ладли, – с задором прошептала я, но так, чтобы слышал Низам, – ты будешь очень счастлива.

ГЛАВА 20

Шиваджи[28]

Мы проспали всю вторую половину дня и всю ночь, в путь тронулись незадолго до рассвета. Низам сказал, что в горах прохладнее и путешествовать в темноте нет необходимости. Да и тропа, добавил он, вскоре станет очень коварной, так что даже нашим коням, хоть они и твердо стоят на ногах, лучше идти при свете. Так мы открыто пересекли вброд неглубокую реку и подступили к подножию гор. Пики величественно высились над нами, и я то и дело невольно устремляла взгляд к небесам. Горы напоминали мне зеленые волны. Окутанные туманом, они поднимались от земли к самым облакам.

Не знаю почему, но в предгорьях земля была более плодородной, чем на всей остальной территории Хиндустана. Воздух здесь был свежий, насыщенный влагой. Вместо кустов теперь вдоль тропы высились густые деревья. Я никогда еще не видела столько зелени. Конечно, я слышала про джунгли, где дождь льет каждый день, но мне еще ни разу не доводилось бывать в настоящем лесу, и я была очарована местной природой. Здесь преобладали самые разные оттенки зеленого. На мшистых лианах раскачивались обезьяны, среди листвы сидели на ветках красные попугаи размером со щит. Иногда птицы покидали насиженные места и огромными стаями поднимались в воздух. И тогда небо окрашивалось в алый цвет.

Три дня мы ехали через горы по узкой каменистой тропе. Низам выказывал беспокойство, потому что из-за густых деревьев на нас в любое мгновение могли неожиданно напасть недруги. Мой спутник держал меч на коленях, а мне показал, как заряжать мушкет, и привязал ружье к моему седлу, чтобы оно находилось у меня под рукой. Мушкет был длинный и тяжелый, но я решила, что при необходимости сумею прицелиться и выстрелить.

Несколько раз на пути нам встречались маленькие группы деканцев. Они, как правило, шли пешком и нас не тревожили. Иногда мы видели женщин, собирающих ягоды, и мужчин, с копьями охотящихся на кабанов. У одной девушки я обменяла сушеную рыбу на горсть ягод, и мы впервые в течение нескольких недель полакомились свежей растительной пищей.

Чем ближе мы подходили к Биджапуру, тем чаще видели приметы войны. В горах было много укреплений. Эти сооружения из каменных плит представляли собой стены, зачастую с башнями на обоих концах, возведенные на каждой стороне какого-нибудь кряжа. На стенах стояли воины, молча обозревавшие лежащую внизу округу.

Мы также встречали военные отряды числом от нескольких сотен пеших воинов до горстки конников. Избежать с ними встречи было невозможно, но деканцы, как ни странно, не доставляли нам неприятностей. Иногда они интересовались, откуда мы держим путь, и мы лгали не задумываясь. Мы выглядели как они, говорили на их наречии, и потому нам верили. У воинов вид был изнуренный, многие были ранены, и все неловко обращались с оружием. Однажды Низам, набравшись смелости, спросил про отряды Аламгира. Ему ответили, что они проехали через долину неделю назад. Они пытались захватить высотные укрепления, но их атаки были отбиты, хотя эти победы достались деканцам дорогой ценой. Некоторые считали, что войска Аламгира отступили на север, в свои города, другие утверждали, что они продвинулись еще глубже на юг. Я и Низам осмысливали эти сведения, испытывая сходные чувства. Нам было грустно слышать про сражения, но, по крайней мере, войска Аламгира находились далеко от Биджапура.

Через день мы достигли главного оплота деканцев. Биджапур почти ничем не отличался от других городов: здесь были мощеные улицы, базары, дворцы. И все же это был город, в который пришла война. Всюду были заметны следы недавних сражений: сожженные дома, разрушенные укрепления, ряды изувеченных мертвых тел, которые еще не успели похоронить или предать огню. В центре Биджапура стоял форт – круглое по форме прочное сооружение из камня, скрепленного известковым раствором. На стенах были установлены пушки, возле которых дежурили воины в шлемах. За высокими стенами крепости виднелись примерно два десятка крыш.

Мы оставили лошадей в находившихся поблизости конюшнях и зашагали к форту. Крепость была построена на каменистом возвышении, и солдаты сверху наблюдали, как мы поднимаемся. Стражники, стоявшие на скате, ведшем к главным воротам, ни о чем нас не спросили, но внимательно следили за каждым нашим движением. Они были в доспехах и в руках держали копья. Вдоль стены над воротами стояли еще десять воинов; дула их мушкетов были нацелены вниз.

– Думаешь, это мудро? – шепнул Низам, когда мы миновали ворота.

Теперь, когда мы были так близко к Исе и Арджуманд, я отказывалась тратить время на обдумывание новых шагов. Сейчас это было исключено, ведь каждое промелькнувшее мгновение приближало меня к горячо любимым мной людям и мне хотелось только одного – сбросить сандалии и бежать к ним, обнять их и никогда не отпускать. Поэтому, хоть меня и грызли сомнения, я сказала, постаравшись придать уверенность своему голосу:

– У нас все получится.

И добавила:

– Должно получиться.

Прежде всего, я полагала, что нам удастся беспрепятственно пройти к султану. Я думала, что тот будет восседать на троне в окружении своих советников. Но, едва войдя в форт, мы тут же столкнулись с трудностью: почти все здания вокруг были со шпилями и мало отличались одно от другого. Султан мог находиться в любом из них.

Из одного здания вышел солдат, и я направилась к нему. При моем приближении он нахмурился, но, когда я улыбнулась и сдержанно поклонилась ему, сердитое выражение исчезло с его лица.

– Простите, господин, вы не подскажете, где можно увидеть султана? – спросила я.

Рукой без кисти он показал на одно из сооружений с балконом.

– Только он женщину не примет. У него сейчас Шиваджи, – ответил воин и пошел прочь.

Я не сразу вникла в смысл его слов. Отец несколько раз говорил о Шиваджи, военачальнике индийских маратхов – еще одного заклятого врага империи. Маратхи обитали в горном районе, окружающем Биджапур. Выходцы из самой низшей индийской касты, они стали мощной военной силой под командованием Шиваджи, молодого человека, умевшего вести за собой.

Подозревая, что Шиваджи и султан Биджапура теперь союзники, я прямиком направилась к указанному зданию со шпилем. Как ни странно, вход в него охраняли всего два стражника. Они загородили нам дорогу, но я вложила в их огрубелые руки неровные жемчужины. Они без задержки пропустили нас в здание; внутри него было прохладно. Мраморный пол и увешанные гобеленами стены вызывали ощущение комфорта. Тут и там стояли и сидели мужчины в нарядных туниках, при виде которых я устыдилась собственного пыльного, потрепанного платья. Слуги в белом холщовом одеянии разносили свежие фрукты, сыр из козьего молока и дичь. От запаха жареного мяса мой рот наполнился слюной, но я, не позволяя себе засматриваться на блюда с едой, решительным шагом направилась к гранитной лестнице, которая вела на балкон, где я надеялась найти султана и Шиваджи. На ступеньках лестницы стояли несколько воинов. Они ни о чем не спрашивали нас, но не убирали рук с эфесов своих мечей.

На следующем этаже размещалась роскошная спальня. Убрана она была так же, как и наши спальни: повсюду были ковры, одеяла, толстые подушки. В конце коридора, за спальней, находился балкон; я увидела там растения в горшках, столы и возвышение с балдахином, на котором сидели двое мужчин. Перед троном собрались представители знати и воины. Женщин не было.

– Еще не поздно уйти, освободим их с помощью моего меча, – шепнул Низам, когда мы зашагали к балкону. – Деканцы – вероломный народ.

Я замедлила шаг, подумав, что, возможно, Низам прав. Разве мама явилась бы прямо в логово врага, прежде не позаботившись о мерах предосторожности? Разумеется, она придумала бы более подходящий план. А я вот здесь и совершенно не готова к тому, что меня ждет. Пришла сюда, вопреки совету друга, который знает врага хорошо.

У меня задрожали колени, я стала поворачивать назад. Но какой-то мужчина на балконе заметил нас, увидел страх в моих глазах и жестом велел нам подойти ближе. Я медлила, он повторил свой жест. Я пыталась прочесть по его лицу, друг он нам или враг. Однако он был пожилой человек и умел скрывать свои чувства. Едва я шагнула на балкон, голоса стихли. Все повернулись в нашу сторону, и я опять пожалела, что на мне нет более пристойного наряда. Слава Аллаху, Низам стоял у меня за спиной, и я чувствовала, что все присутствующие, среди которых было много воинов, наблюдают за ним, как наблюдают леопарды за тигром.

Двое мужчин под балдахином с любопытством смотрели на нас. Один был воин с грудью колесом; его лицо, казалось, было высечено из камня. На нем были кожаные доспехи с металлическими заклепками, на боку висела кривая сабля. Второй мужчина был гораздо меньше, ростом не выше женщины. Его наряд состоял из рубашки красновато-коричневого цвета и облегающих штанов. За спиной у него висел большой лук. Черты лица у него были тонкие, голову его покрывала необычная шляпа с загнутыми вверх полями. Более рослый мужчина харкнул, сплюнул с балкона. Смотрел он только на меня.

– Помещения для слуг на улице, – грубо сказал он. – Если проситесь в услужение, приведите себя в порядок и отправляйтесь туда.

Я сдержанно ему поклонилась, предположив, что это и есть султан, раз он нанимает слуг.

– Я не служанка, мой повелитель, – сказала я, еще раз поклонившись.

Присутствующие заговорили шепотом.

– Мне плевать, рабыня ты или потаскуха, – резко сказал султан. – Вон! – Он начал поворачиваться, но я не шелохнулась. Когда он сообразил, что я не двинулась с места, его лицо исказилось от ярости. – Если ты потаскуха, сначала иди помойся и избавься от своей нелепой туники! Потом придешь, и я проверю твой товар.

Мужчины тихо засмеялись, но тот, кого я приняла за Шиваджи, внимательно меня разглядывал.

– Я приехала издалека, мой повелитель, – объяснила я, надеясь, что мой голос не дрожит. – Из самой Агры.

При этих словах султан нахмурился. Вельможи стали перешептываться между собой, воины устремили взгляды на север.

– Неужто могольские потаскухи ездят так далеко?

– Нет, – ответила я, начиная злиться на этого болвана. – Но могольские принцессы ездят.

– Единственная такая потаскуха сидит в тюрьме вместе со своим недоноском-отцом. Там они предаются блуду и плодят новых ублюдков.

Услышав такое оскорбление, Низам выхватил меч и выступил вперед.

– Нет! – крикнула я, хватая его за руку, в которой он держал меч. – Я сказала, нет! – Со страхом я наблюдала, как деканские воины обнажили свои клинки. Солдаты зашумели, но не набросились на нас. Если мы еще раз оскорбим султана или если он велит своим людям убить нас, мы погибнем мгновенно. Низам хоть и тигр, но с двадцатью воинами ему одному не справиться. – Простите нас, мой повелитель, – взмолилась я, заставляя Низама убрать меч в ножны. – Мы устали с дороги и потому ведем себя не так, как подобает воспитанным людям.

– Ты и в самом деле принцесса Джаханара? – осведомился невысокий мужчина; у него оказался неожиданно густой голос.

– Да, Шиваджи.

Если его и удивило, что я знаю его имя, он никак этого не показал.

– Что привело вас в это логово?

– Мы могли бы поговорить без посторонних? – спросила я. Мне не терпелось увидеть Ису и Арджуманд, и любая задержка вызывала у меня раздражение. – Мои слова не предназначены для ушей всех и каждого.

Два властителя шепотом посовещались.

– Если твой пес тоже уйдет, – сказал султан.

– Низам останется, – невозмутимо произнесла я, – но отдаст свое оружие твоим людям.

Крякнув, султан жестом велел Низаму положить меч и кинжал на пол. Одноглазый воин забрал его оружие, и балкон опустел. Остались только мы вчетвером. Султан и Шиваджи сошли с возвышения и встали перед нами.

– Зачем оскверняете мою землю своим присутствием? – спросил султан. – Почему вы решили, что я не повешу вас на ближайшем дереве?

– Мы пришли с миром.

– Мира ищут глупцы.

– Глупцы? – повторила я, пытаясь выиграть время, чтобы разгадать этого человека. Я молилась, чтобы он обладал хотя бы каплей здравого смысла. – А тебе известно, мой повелитель, что мой брат Аламгир пытался убить меня? И что он убил моих братьев?

– Мы слышали, – кивнул Шиваджи.

– А вы слышали, что мой старший брат Дара был казнен потому, что он поддерживал индийцев и был против войны с вами?

– Слабые всегда умирают, – бросил султан.

Я вспомнила казнь Дары, но быстро изгнала из воображения эту картину.

– Аламгир так же слаб, как гранит, – сказала я. – И вы не сможете воевать с ним вечно.

– Возможно, сможем, – возразил Шиваджи, так как он командовал грозной армией, равно как и султан.

– Возможно. – Я протяжно вздохнула, понимая, что сейчас мне представился мой единственный шанс. – Но, скажем, если его убьют? Ведь для вас это более предпочтительный исход, чем трата золота и потеря людей в нескончаемой войне? В этом я могла бы вам помочь, и с его смертью вы наконец-то обретете свободу.

– Мы уже пытались убить его, – заметил Шиваджи. – Раз десять, наверно, десятью разными способами. Это невозможно.

– Конечно, если не знать, как это сделать. А я знаю. Это будет легко.

– Легко! – воскликнул султан. – Ты принимаешь нас за дураков?

Шиваджи махнул рукой, прося его помолчать:

– Давай выслушаем ее, Ахмед.

Султан раскрыл свой гнилой рот, но я быстро произнесла:

– Есть потайной ход, ведущий в Красный форт...

– Она лжет...

– ...прямо в царские покои. Убийца может пробраться по нему и убить Аламгира. Никто не догадается, кто его убил и как.

– Ты веришь ей? – с изумлением сказал султан. – Веришь блудливой сестре нашего врага?

– Лучше быть блудливой сестрой, чем недоумком, – пробормотала я, больше не в силах сдерживаться. Путешествие измотало меня – и физически, и душевно. И вот теперь, стоя в том самом городе, где находились Иса и Арджуманд, я едва могла дышать. – Я предлагаю тебе бесценный дар, о котором ты и твое никчемное царство могли бы только мечтать, а ты в ответ только и делаешь, что оскорбляешь меня! Думаешь, я стала бы предавать Аламгира, если бы не хотела получить кое-что взамен? То, что только ты можешь дать!

Шиваджи расхохотался. Его громогласный смех удивил нас всех.

– И что же это? – спросил он.

– Я хочу, чтобы он отпустил моего мужчину и мою дочь, которых захватили в плен пять лет назад. Теперь они, в качестве его рабов, строят мечеть где-то в этом прогнившем городе. Отдайте мне их, и я отдам вам Аламгира!

Продолжая посмеиваться, Шиваджи посмотрел на султана:

– Кажется, Ахмед, ты не привык к таким речам. За словом она в карман не полезет.

– Выпороть ее нужно.

– Вздор, – возразил Шиваджи. – Ей нужно искупаться и переодеться. А вот пороть ее не надо. Иначе однажды она удушит тебя тем же самым кнутом.

Султан не отреагировал на его слова. Он смотрел на меня.

– Мужчина, о котором ты говоришь, жив, и девочка тоже, – все так же грубо, но уже менее грозным тоном произнес он.

У меня подкосились колени, и Низам поспешил меня поддержать.

– Благодарю, благодарю тебя, Аллах, – прошептала я.

– Ты меня должна благодарить, – заявил султан.

Я пыталась взять себя в руки, хотя от радости, объявшей все мое существо, даже не знала, что сказать. Мне хотелось бежать к любимым мной людям, мчаться со всех ног.

– Прости, прости, мой повелитель, за... мои прежние слова. Я благодарю тебя. Благодарю от всего сердца.

– Я не презираю этого человека, – неохотно признался султан. – Он достоин уважения, и он делает то, что я велю. У него талант от Бога.

– Ты освободишь его, мой повелитель, если я открою тебе, где находится потайной ход?

– Возможно.

– Смерть Аламгира положила бы конец войне, – вмешался Шиваджи.

Султан сердито глянул на своего тщедушного союзника, но того это не впечатлило.

– Пусть достроит мою мечеть и идет на все четыре стороны, – сказал султан. – Но это должна быть самая красивая мечеть во всем Декане, и я, Аллах свидетель, не расстанусь с ним, пока не будет уложен на место последний камень.

– И сколько времени это займет, мой повелитель? – со страхом спросила я.

– Немного. Пять лет. Может, три.

– Пять лет? Я не могу...

– Предпочитаешь, чтоб я продал его с торгов? – перебил меня султан. – Он – раб, а рабов продают.

– Тогда я останусь с ними.

Шиваджи выступил вперед:

– Это исключено. Слишком много наших людей видели тебя и слышали, кто ты такая. Если останешься, ты будешь в большой опасности. И жизни тех, кого ты любишь, тоже будет угрожать опасность.

– Что же мне делать?

– Мой друг, – сказал Шиваджи, – не такой уж неблагоразумный, каким он может показаться. Но, боюсь, от своего решения он не отступит. Я видел эту мечеть и знаю, как много она для него значит. И для его народа тоже. Война очень многое у них отняла. Все хотят, чтобы мечеть была построена. – Шиваджи внимательно смотрел на меня, словно оценивал мой характер. – Почему бы не дать им несколько дней, Ахмед? Отправь их в какое-нибудь тихое место, под охраной, и, когда они вернутся, она уедет... – он пожал плечами, – куда боги ее поведут.

– А моя дочь?

– Она останется, – ответил султан. – О строительстве она знает больше всех, не считая своего отца.

Я пришла в замешательство. Была несказанно рада, что разыскала живыми Ису и Арджуманд и нашла, что предложить для того, чтобы их отпустили на волю, но неминуемая разлука повергала меня в уныние. Как я буду жить без них еще пять лет?

– Что ты думаешь? – спросила я Низама, зная, что от его внимания ничего не укрылось.

– Время быстро пролетит. Лучше будет воссоединиться с ними через пять лет, чем вовсе не воссоединиться.

– А у тебя, мой добрый друг, хватило бы терпения столько ждать?

– Я терпелив, моя госпожа. Мне все время приходится ждать.

Я поблагодарила его и повернулась к султану и Шиваджи.

– Я скажу, где находится потайной ход, – сказала я. – Но выход из него будет закрыт до тех пор, пока любимые мной люди не получат свободу. И вход тоже.

– Но ты обещала мне его голову! – вскричал султан.

– И ты ее получишь. Но если я должна ждать, значит, и тебе придется. Или отдай мне их прямо сейчас.

Шиваджи опять рассмеялся:

– Справедливое требование, Ахмед.

– Мечеть должна быть достроена! – твердо сказал султан. – Кроме нее, война нам ничего не дала.

– Война прекратилась бы, если б...

– Они останутся! – отрезал султан.

– Тогда и война твоя будет продолжаться, – сказала я, думая, что Низам был прав. Пожалуй, следовало просто убить охранников и освободить Ису и Арджуманд. Тогда я не стояла бы сейчас здесь, не тратила бы драгоценное время, пререкаясь с упрямым ослом, вместо того чтобы готовить побег моим любимым, которые были уже так близко от меня. – Тайный ход, – продолжала я, – берет начало в доме возле старого кипариса. Но что это за дом, вы не узнаете, пока не вернутся мои любимые. Когда они получат свободу, я оставлю для вас знак возле дома: у кипариса будет стоять на привязи черный жеребец. – Я объяснила султану, как убийце пройти в подземный коридор, как обойти разрушенную ловушку. Султан с жадностью расспрашивал меня, и я с готовностью отвечала на все его вопросы.

– Два дня, – в конце концов сказал султан. – Проведешь с ними два дня. Потом уезжай. Как только они выполнят свою работу, их отправят к тебе. И когда брату твоему выпустят кишки, считай, что наше с тобой перемирие окончено.

– Пусть будет так.

Султан ушел. Еще несколько мгновений назад он вызывал у меня страх, но я знала, что он не причинит вреда ни мне, ни Исе, ни Арджуманд. От этого он ничего бы не выиграл, а потерял бы много.

Шиваджи усмехнулся, качая головой:

– У моголов все женщины такие, как ты?

– Если б Аллах хотел сотворить меня никчемной, он не наделил бы меня разумом.

– Я рад, что мы воюем с вашими мужчинами. Войну с такими женщинами, как ты, мы бы проиграли.

– Обстоятельства вынуждают меня проявлять настойчивость, – сказала я. – Думаешь, что мне приятно иметь дело с шайтанами вроде него? Что мне это доставляет радость? – Я покачала головой, подумав, что радость мне приносят те, кого я люблю. – Ведь многие из ваших богов – женщины. Парвати, Сарасвати, Лакшми[29]. Вы верите в этих замечательных богинь, но почему-то удивляетесь, когда женщина открыто высказывает своего мнение.

Шиваджи внимательно слушал меня.

– Мне хотелось бы, – наконец произнес он, – как-нибудь встретиться с тобой еще раз. Возможно, когда это безрассудство закончится.

– В Агре тебе всегда будут рады. Приезжай, мы покажем тебе Тадж-Махал. Это такое зрелище, какого ты никогда не забудешь.

– Может быть, как-нибудь в другой жизни.

– Лучше уж в этой.

Шиваджи поклонился мне, потом, к моему удивлению, поклонился Низаму.

– Пойдем поищем твоих любимых, принцесса, – сказал он. – Мне очень хочется посмотреть, как вы воссоединитесь.

Я улыбнулась. Я нашла друга в стане врага и скоро опять прикоснусь к Исе.

ГЛАВА 21

Возрождение

Я и Низам шли за Шиваджи по узким улицам Биджапура. Я с трудом заставляла себя не бежать. На город я даже не смотрела, в душе моей бушевал ураган. В разлуке с любимыми я провела пять ужасных лет, и чувства, так долго подавляемые, теперь переполняли меня. С каждым шагом мое сердце стучало быстрее. Мои ноги едва касались земли. Я могла бы, как Акбар, расправить крылья и полететь к Исе и Арджуманд, и все равно, наверно, мне казалось бы, что я слишком долго до них добираюсь!

– Где мечеть? – с нетерпением спросила я.

Шиваджи усмехнулся:

– Я веду тебя не к мечети, а к себе домой.

– Почему?

– Чтобы никто не видел вашей встречи. – Заметив, что я собираюсь запротестовать, он быстро добавил: – Скоро я приведу их к тебе. – Индийский военачальник свернул на какую-то улочку и быстро зашагал к дому из песчаника, единственным украшением которого были ажурные каменные решетки на четырех окнах. В самом доме убранство было довольно богатое, жилище вызывало ощущение комфорта. – Я вернусь с ними, – пообещал Шиваджи.

Несколько последних ночей я почти не спала, но сейчас и не думала о том, чтобы откинуться на подушки, как сделал Низам.

– Без тебя я никогда не добралась бы сюда, – сказала я, меряя шагами комнату.

– Это не так. Но я рад был помочь.

Я кружила по комнате, словно ребенок. Подбегала к окну, выглядывала на улицу. Сгущались сумерки. По улицам сновали солдаты; женщины, которых в военном городе, казалось, было гораздо больше, чем мужчин, возвращались с невидимых базаров, неся покупки или толкая перед собой тележки. Одежда на них был потрепанная, драгоценностей я увидела очень мало.

– Ну что же они так долго?! – с нетерпением проговорила я, судорожно расчесывая волосы гребнем из слоновой кости, который я нашла на подоконнике.

– Терпение, моя госпожа, никогда не было в числе твоих достоинств.

– У меня нет времени на терпение!

Низам тихо рассмеялся:

– Ну, может, в старости найдешь.

– Вряд ли. С годами времени остается все меньше, а дел не убавляется.

Мы улыбнулись друг другу, и я, поддавшись порыву, нагнулась и поцеловала Низама в лоб. Мой друг замер. Неужели он впервые ощутил прикосновение женских губ? Я надеялась, что это не так.

– Однажды, Низам, я отблагодарю тебя. Да, я всегда это говорю, и пока еще ни разу не выполнила своего обещания, но, Аллах свидетель, я вознагражу...

– Ты уже меня отблагодарила.

– Нет.

– Ты подарила мне Тадж-Махал, моя госпожа. Ты позволила мне дать совет императору. Большего мне не нужно.

Слова Низама согрели меня. Для меня они были настоящим подарком.

– Спасибо, мой друг.

– Это я, моя госпожа, должен тебя благодарить.

Откуда-то извне доносился неумолчный стук кузнечного молота – раздражающий звук, с каким металл ударялся о металл.

– Низам, у них что, камни вместо ног?

– Наверно, стройка далеко отсюда.

Едва Низам произнес последнее слово, как в комнату кто-то постучал. Я без промедления распахнула дверь. В комнату быстро вошел Шиваджи, следом за ним, слава Аллаху, Иса и Арджуманд. Увидев меня, Иса застыл как вкопанный. Попытался что-то сказать, но ни единого звука не слетело с его губ.

– Мама? – неуверенно вымолвила Арджуманд, столь же изумленная. – Это в самом деле ты?

Я бросилась к ним, обняла их, стала целовать. Слезы катились из моих глаз. Иса издал ликующий возглас, обнял меня и Арджуманд и, чуть отклонившись назад, приподнял нас над полом.

– Я боялся, что ты погибла! – вскричал он в радостном изумлении.

– Нет, нет, нет! Я была в заточении!

Наконец Иса поставил обеих своих женщин на ноги, но продолжал обнимать. Все было как в сказке. Вот я вновь с Арджуманд и Исой! Недавние воспоминания вдруг утратили какую бы то ни было важность; главное, теперь мы были вместе. Столько всего пережили, но остались прежними.

– Как же я люблю вас обоих! – воскликнула я, обнимая их.

Иса вновь издал торжествующий возглас. Он всегда был весельчаком, а сейчас просто светился от счастья. Наша радость была заразительна. Шиваджи и Низам смеялись, наблюдая, как мы втроем танцуем в обнимку.

– Дайте-ка посмотреть на вас! – наконец выговорила я, отстраняясь от дочери и возлюбленного. Я прижала ладони к щекам Исы, впилась взглядом в его лицо. В его волосах и бороде, некогда таких же черных, как мои волосы, теперь серебрилась седина. Черты его были все такие же четкие, но вокруг глаз и в уголках рта залегли морщинки.

А Арджуманд заворожила меня. Когда я видела ее последний раз, она была еще ребенком. Теперь передо мной стояла молодая женщина – выше, чем я, красивее. Ее щеки утратили детскую пухлость, лицо стало худощавым, с заостренным подбородком, как у Исы. А вот губы были полные, как у меня. И глаза у нее тоже были мои.

– Красавица! – выдохнула я. – Какая ж ты красавица, моя девочка!

Она рассмеялась, и я отметила, что голос у нее тоже изменился, стал более уверенным.

– Как ты нашла нас? – спросила Арджуманд.

– Позже расскажу. Сейчас я хочу просто на вас смотреть.

Иса, не в силах больше сдерживаться, вновь обнял меня и закружил. Комната завертелась перед моими глазами.

– Ты потрясающая женщина!

– Несомненно, – подал голос Шиваджи, напомнив о себе. – Я распоряжусь, чтоб вам принесли еду и напитки. Позвольте предложить вам погостить в этих стенах? – После того как я поблагодарила его, он учтиво поклонился Арджуманд, сказав: – Доброй ночи. – Затем направился к выходу, но у двери остановился. – Низам, если желаешь составить мне компанию сегодня вечером, милости прошу. Я вернусь утром.

– Почту за честь, мой господин.

Я пожелала Низаму спокойной ночи. Он улыбнулся и закрыл за собой дверь. Я все еще была слишком возбуждена, чтобы сидеть, и потому мы разговаривали стоя. Я стала рассказывать о том, что произошло в империи за пять последних лет. Иса и Арджуманд слушали меня внимательно. Они мало знали Дару, но весть о его гибели на время стерла улыбки с их губ. Правда, Иса и Арджуманд опять заулыбались, когда я поведала про свой побег.

Иса, в свою очередь, рассказал, как их захватили в плен. Судьба моего возлюбленного и нашей дочери сложилась бы гораздо хуже, если б Иса не убедил их тюремщиков, что султан найдет применение его таланту. Поначалу Арджуманд хотели продать с торгов, но Иса поклялся, что не будет строить мечеть, если дочь не станет его учеником. С тех пор они жили в доме, дверь которого всегда была заперта снаружи. Мечеть, которой Иса не особо гордился, строилась медленно, поскольку султан выделял ему в рабочие только стариков и мальчиков. Предполагалось, что это будет сооружение с огромными куполами и просторными внутренними дворами, но, так как Иса был ограничен в средствах, строительство велось суматошно.

– Слава Аллаху, что у нашей дочери острый глаз, – с любовью произнес Иса, – а то на мечеть и вовсе было бы жалко смотреть. Я проектирую стены и потолки, она следит, чтобы рабочие строили строго по чертежам. Более того, она теперь показывает мне свои собственные чертежи – смелые проекты, которые вызывают удивление у всех нас.

– Правда, макеты, что мы создаем по ним, почему-то всегда падают, – застенчиво добавила Арджуманд. Вне сомнения, ей льстило внимание отца, и я была рада, что они стали так близки.

– Возможно, когда-нибудь, Арджуманд, ты спроектируешь дом для нас с отцом, – сказала я.

– Непременно. Только в бурю вам придется молиться, чтобы ваш дом устоял.

Иса подмигнул ей, и мы рассмеялись. Какое счастье, думала я, что у меня выросла такая дочь! Многие девушки впали бы в уныние, находясь в плену. А Арджуманд выглядела даже счастливее, чем в детстве. Возможно, потому, что она приобретает навыки, которыми не обладала ни одна девушка. Или она, как и я, просто расцвела рядом с Исой.

Какова бы ни была причина, я быстро поблагодарила Аллаха и еще раз помолилась, когда нам принесли ужин. Двое слуг поставили перед нами два серебряных подноса с жареной уткой, маринованными овощами и рисовым вином. Мы попросили, чтобы они от нашего имени поблагодарили Шиваджи, и затем Иса запер дверь. Впервые в течение нескольких недель мне представилась возможность отведать свежего мяса, и я заставляла себя есть медленно. Иса вообще не ел – только пил вино и смотрел на меня.

– Ты приняла правильное решение, Джаханара, – наконец произнес он.

– Остаться в Агре?

– Да. Теперь я это понимаю.

Я не ответила, и мое молчание насторожило Ису. Он понял, что я чего-то недоговариваю.

– Возможно, – нехотя сказала я. – Но я не смогла спасти Дару, и... и мне опять придется покинуть вас.

– Что? – вскрикнула Арджуманд и поставила чашу с вином.

Я рассказала им про договор с султаном. Иса не смог сдержать стон.

– У меня не было выбора, – объяснила я. – Иначе он просто никогда не отпустит вас. И мне пришлось пообещать ему кое-что взамен.

– Мне безразлична участь твоего брата. Меня волнует наша судьба, – сказал Иса. – Уйдет еще...

– Строй быстрее, – прервала я его. – Пусть мечеть простоит не десять столетий, а всего одно.

– Нет, ты не можешь уехать.

– Ты наверняка сумеешь ускорить строительство. Султан говорит, нужно три года, а ты дострой за два.

– Почему ты должна уехать?

– Как ты думаешь, Иса, много ли деканцев отказались бы убить сестру Аламгира?

Наступила тишина. Я знала, что мои слова причинили им боль, и жалела о том, что открыла правду так скоро. Пожалуй, лучше было бы подождать до последнего дня. Возможно...

Арджуманд резко выпрямилась, нарушив ход моих мыслей.

– Мы вечно ждем мрамор, отец, – решительно заговорила она, и мое сердце преисполнилось гордости за дочь. – Мы зря выбрасываем плиты с повреждениями, нужно использовать их для облицовки потолков и тех мест, где не будут заметны глазу изъяны материала. Также мы могли бы песчаник частично заменять древесиной. Мы могли бы...

– Много чего сделать, – добавил Иса, стараясь улыбаться. – Да, пожалуй, мы могли бы достроить мечеть за два года. Но разве нет другого выхода?

Я покачала головой:

– Этот самый лучший. Даже если мы сбежим отсюда, до Агры мы не доберемся. Султан схватит нас и... – Я умолкла, взяла одной рукой руку Исы, другой рукой – руку дочери. – Мы жили в разлуке пять лет. Потерпим еще два года, а уж потом никогда не расстанемся.

– Обещаешь? – спросила Арджуманд.

– Обещаю, дитя, обещаю.

Иса потянул себя за бороду – по старой привычке, которую я позабыла.

– Тогда его любимая мечеть будет не более чем красивым зеркалом, которое приятно взять в руки, но легко разбить.

– Султан ничего не понимает в архитектуре, – с уверенностью сказала Арджуманд. – Быка и то труднее обхитрить, чем его.

Мы рассмеялись. Несмотря на близость неминуемой разлуки, настроение у нас улучшилось. Стремясь положить конец разговору о расставании, я сказала:

– Мне кажется, Арджуманд, ты понравилась Шиваджи.

– Понравилась?

Я вздохнула, глядя на ее озадаченное лицо. Возможно, в строительстве она и разбиралась, а вот о мужчинах, увы, ничего не знала.

– Нам надо о многом поговорить, – добавила я.

Иса вновь наполнил вином наши чаши, мы вместе выпили. Вино согревало нас. Мы ели, смеялись, не думая о том, как уже поздно. Мы беседовали так, как только могут беседовать люди, связанные крепкими семейными узами: внимательно слушали друг друга, если требовалось, выражали одобрение или сочувствие. Перед самым рассветом Арджуманд поцеловала нас, желая спокойной ночи, и поднялась во вторую спальню. Я и Иса, долго сдерживавшие свои чувства, обнялись. В присутствии Арджуманд я была обязана сохранять самообладание, но теперь, в объятиях любимого мужчины, заплакала. Иса тоже перестал сдерживать слезы.

– Как же я тосковала по тебе, – прошептала я. – Это было... почти невыносимо.

– Для нас тоже.

– А Арджуманд? У нее все хорошо?

– Она молодец, Ласточка. Первый год, конечно, было очень тяжело. И хотя сам я думал, что ты погибла, ей клялся, что ты жива. Она каждый вечер заставляла меня это повторять. И я клялся, клялся, клялся, пока она со временем сама в это не поверила. Она ободрилась, я учил ее строить, наблюдая, как она превращается в женщину.

– А ты сам? Как ты сам жил?

Шершавой подушечкой большого пальца он провел по моей щеке.

– А я не жил, – тихо признался он. – Разве что внешне. Но, взглянув на мечеть, ты поймешь, что часть меня умерла, когда ты оставила нас. Эта мечеть не вдохновляет. Я не видел тебя, когда строил ее, и потому ее стены безликие. В них нет изящества, нет любви.

– Из нашей тюремной камеры в Красном форте, – сказала я, блаженствуя в его тепле, – виден Тадж-Махал. Я смотрела на мавзолей, пока у меня не начинали дрожать ноги. Думаю, Аурангзеб специально поместил нас в помещение с видом на мамину усыпальницу – надеялся, что мы сойдем с ума. Но он недооценил нас. Отец, глядя на мавзолей, испытывал не боль, а удовлетворение, а я улыбалась, иногда смеялась. Потому что Тадж-Махал напоминал мне все то хорошее, что было в моей жизни, все то, за что я должна быть благодарна судьбе. – Губы Исы коснулись моих губ. Коснулись нежно, будто он заново меня изучал. Он хотел еще раз поцеловать меня, но я отстранилась и спросила: – Я постарела?

– Что?

– Мужчин... все старое утомляет.

– Мы взрослеем вместе, моя Ласточка. Не стареем, а просто взрослеем.

– Но моя красота увядает.

– Твоя красота? Красота – это чувство, а чувства вечны.

– Так бывает?

Иса в упор посмотрел на меня. Взгляд его темных глаз пронизывал душу.

– Далеко отсюда есть горы. Листва деревьев на самой высокой из них меняет окраску в зависимости от времени года. Это поразительное явление. Из зеленых листья становятся золотыми, потом багряными. И знаешь, осенние листья красивее, чем весенняя листва. – Он наклонился, вновь целуя меня. – Твоя красота, Джаханара, как те листья. Она только становится богаче.

– Вот почему мне так не хватало тебя, – пробормотала я. – Ты видишь то, что все остальные не замечают.

Иса улыбнулся, снял с меня тунику, упавшую на пол к нашим ногам. В наших ласках не было исступления, присущего молодости; мы исследовали тела друг друга, будто в первый раз. И Иса, как всегда, оказался прав: мы все еще были прекрасны.

Когда мы наконец насытились друг другом и просто лежали в обнимку, отдыхая, я сказала:

– Ты должен показать мне те деревья.

– Мы вместе поднимемся на гору, – пообещал он. – Но смотреть ты будешь одна, любовь моя, ибо только в одиночестве сумеешь ты постичь их истинную природу.

* * *

СЛЕДУЮЩЕЕ утро началось с сюрприза.

– Вас ждут четыре лошади, – весело сообщил Шиваджи мне и Арджуманд. Я с дочерью доедала завтрак, а Иса и Низам о чем-то беседовали на верхнем этаже. – Садитесь на них и выезжайте из города по отдельности, парами, – продолжал он, – потом встречайтесь и вместе следуйте строго на запад, до Гоа. Это на побережье. Там полно иезуитов, но место очаровательное. Доехав до Гоа, следуйте на север. За городом, на берегу моря, стоят домики. Вы можете пожить в одном из них за мизерную плату.

– На берегу моря? – спросила я.

– Это всего два дня пути, – ответил Шиваджи, вручая мне деньги.

– Но ведь султан дал мне всего два дня.

Маленький индус пожал плечами:

– Ахмед, конечно, не подарок, но и не такой уж он плохой, каким представляется. Я попросил, чтобы он дал вам неделю. Он наотрез отказался. Но потом я выпил с ним бурдюк вина, и султан согласился. – Шиваджи рассмеялся и добавил: – Ну, может, два бурдюка.

– Почему вы помогаете нам? – спросила Арджуманд.

– Потому что я хочу, чтоб мы были друзьями, а не врагами. Я убрала в карман монеты, что мне дал Шиваджи:

– Что помешает нам сбежать?

– Если сбежите, Ахмед лишит меня головы, независимо от того, хорошее было вино или плохое.

– И все же вы решили рискнуть?

Шиваджи едва заметно поклонился:

– Я становлюсь глупцом, когда рядом красивые... нет, умные женщины. Тем не менее лошади вас ждут. По возвращении, надеюсь, вы окажете мне честь и попрощаетесь со мной. – Военачальник бросил взгляд на Арджуманд и повернулся, собираясь уйти.

Я тронула его за плечо:

– Я буду молиться, чтобы мы с вами были друзьями.

– Пусть царства воюют, моя госпожа, а мы будем дружить.

Мы попрощались, и я поспешила наверх, чтобы поделиться радостной вестью с Исой и Низамом. Немного времени нам понадобилось на то, чтобы сложить наши скудные пожитки и покинуть Биджапур. Я и Низам тронулись в путь первыми, но сразу же за городом остановились. Ожидание было утомительным, и, охваченная беспокойством, я уже хотела вернуться в город за своими любимыми, когда они наконец-то появились. Ни Исе, ни Арджуманд не доводилось часто ездить верхом, так что трудно сказать, кто из них более неловко сидел в седле. Однако Иса и Арджуманд радостно закричали, когда увидели нас, и вскоре мы все вчетвером, пустив лошадей рысью, двигались на запад.

Почти все утро мы ехали через предгорья, окружающие Биджапур. С грустью я смотрела, как они исчезают из виду, но мысль о том, что скоро мы будем на берегу океана, пьянила. Никто из нас никогда не видел моря, и нам не терпелось добраться до Гоа. Низам двигался немного впереди. И все время внимательно осматривал округу, даже когда беседовал с Исой. Я и Арджуманд без умолку болтали. Я сто лет ни с кем так не разговаривала, да и вообще презирала сплетни, но, признаюсь, мне нравилось пересказывать дочери истории о жителях Агры, слышанные от посетителей, навещавших нас в заключении.

К вечеру мы почувствовали едва ощутимый запах моря. Для нас это был чужеродный запах. Создавалось впечатление, что где-то рядом находится огромная кухня, где пекут нечто ароматное. Поначалу я думала, мне это кажется, но мои спутники подтвердили, что их ноздри щекочет соленый воздух. Запах моря взбодрил нас, и, хотя Иса и Арджуманд морщились, сидя в своих седлах, мы все погнали лошадей быстрее.

После того как солнце закатилось за горизонт, мы еще некоторое время продолжали путь, а потом остановились и устроили лагерь. На ужин приготовили кичри – простое блюдо из чечевицы и риса. Долгих разговоров мы не вели, так как все устали, а нам предстояло и весь следующий день провести в седлах. Я и Иса легли рядышком на спальном ковре, согревая друг друга теплом своих тел.

На следующее утро мы рано тронулись в путь, подгоняя своих коней. Холмистый рельеф сменился равнинным, дорога стала шире. Ветер доносил до нас морской запах, и мы вдыхали его с наслаждением, будто дивные благовония. Деканцы, встречавшиеся нам на пути, нас не беспокоили. Они выглядели более довольными людьми, чем их братья, обитающие на востоке, и я подумала, что военные отряды Аурангзеба, возможно, пощадили эту землю.

Пообедали мы на ходу. Пока Низам расспрашивал Ису о строительстве, я с Арджуманд шепталась о мужчинах. Я заново сближалась с дочерью и, чем больше узнавала ее, тем больше ею гордилась. Несмотря на тяготы, выпавшие на ее долю, она не утратила бодрости духа. Часто шутила и смеялась и была менее серьезна, чем ее вечно что-то замышляющая мать. Рядом с ней я чувствовала себя моложе. Интересно, все родители забывают о возрасте рядом со своими детьми?

Тропа разматывалась перед нами. К вечеру вдалеке показались окраины Гоа. Этот город лежал между покатыми холмами, скрывавшими его от глаз путников, но мне кое-что все же удалось разглядеть и сделать вывод, что ничего подобного прежде я не видела. Над зелеными холмами возвышались минареты невидимых мечетей, а также колокольня того, что Низам назвал христианской церковью. Еще дальше тянулись к небу мачты португальских торговых кораблей. Я жадно высматривала между этими высокими столбами море – интересно, какого оно цвета? – но видела, увы, один лишь горизонт.

Как и предупреждал Шиваджи, вскоре мы оказались на развилке дороги. Мы повернули направо, на север, и, зная, что цель уже близка, подогнали своих лошадей. Мы пустили их галопом, и они скакали так до тех пор, пока у меня не стали гореть бедра. Иса и Арджуманд, я знала, мучились еще сильнее. Но они не просили о передышке. Мы гнали лошадей вперед, проносясь мимо огромных песчаных дюн, мимо кокосовых пальм и людей, сколачивающих решетки для сушения рыбы. Потом пересекли мелкую речку.

Над головой у нас кружили белые птицы, и это было чудесное зрелище. Низам назвал их чайками. Они беспрестанно издавали необычные звуки, так же, как стрекочут женщины в гареме. Дорога, теперь уже полностью песчаная, вновь повернула на запад, перекатываясь по дюнам.

И вдруг перед нами раскинулось море!

Оно простиралось будто огромная шелковая простыня цвета индиго. Еще более безграничная, чем бескрайние пустыни Хиндустана. Вдалеке море сливалось с небом, но границу между ними я не могла различить. Синева моря просто постепенно бледнела, переходя в голубизну горизонта.

Когда мы подъехали ближе к морю, я увидела катящиеся к берегу пенистые волны. По синей шири вдалеке скользили лодки – маленькие коричневые скорлупки с белыми парусами. Как же, должно быть, глубока вода под этими лодками! И кто только не живет в этих морских глубинах! Я слышала про акул и китов, но, представляя, как они плавают в море, я трепетала от страха.

Вслед за Низамом мы стали спускаться по песчаному склону. Неподалеку справа от нас тянулся ряд хижин с соломенными крышами. На первый взгляд они все казались пустыми. Я не обратила внимания на домики. Моя лошадь несла меня на берег. Даже она, казалось, была взволнована: фыркала громче, чем обычно, ее ржание сливалось с нашими криками. Жеребец Низама мчался вдоль кромки воды, наши лошади скакали по его глубоким следам. Ветер обдавал меня брызгами. Я ощущала вкус соли на губах, чувствуя себя как ребенок вблизи моря, вне сомнения, одного из удивительнейших творений Аллаха.

Мы неслись по границе моря и суши, длинной и изогнутой, как полумесяц, и такой же мерцающей. Морская вода будто смыла все мои напасти, я чувствовала себя свободной. Казалось, даже мир еще не родился. Существовала только эта полоска песка, во всем ее великолепии. Низам немного повернул коня и галопом погнал его к росшей недалеко от воды пальме. Возле дерева он остановил коня, приподнялся в седле и спрыгнул, как это делают воины. Привязав своего жеребца к стволу пальмы, он помог спуститься с лошади Арджуманд.

Всю свою жизнь я следовала рутинным удушающим правилам, придуманным другими людьми. Но сегодня я отвергла эти правила. Скинула сандалии, закатала штаны. Я не бегала, по-настоящему не бегала уже много лет. И теперь бежала, и это было восхитительно! Иса мчался рядом со мной и хохотал. Как же радостно мне было слышать его смех! Предложив, чтоб я поймала его, он устремился в воду. Я погналась за ним, зашла в воду сначала по лодыжки, потом по икры, потом по бедра. Волна накрыла меня, и я вдруг оказалась под водой. Вынырнув, я облизала с губ соленую пену, почувствовав сильный вкус.

Арджуманд и Низам присоединились к нам, и я вместе с дочерью стала брызгать на Ису водой, пока он не взмолился о пощаде. Потом мы стали плескаться. Море доходило мне до груди, и, когда волны поднялись вокруг меня, я испытала незнакомое ощущение невесомости. Я могла бы лежать на волнах, и море весело швыряло бы меня из стороны в сторону, будто игрушку. И я отдалась на волю волн, которые подхватили меня, подбросили. Изумленная, я широко улыбалась, чувствуя, как волны одна за другой возносят меня к небу.

Непонятно – почему дети резвятся в реке, а взрослые отказываются смотреть на мир их глазами? Почему мы не можем воспринимать простые радости жизни? Конечно, с годами становясь мудрее, мы вынуждены решать множество жизненных вопросов, но неужели при этом мы теряем способность ощущать радость и блаженство?

Огромная волна, гора среди холмов, накатила на нас, смела, и я вдруг почувствовала, что меня несет к берегу. Разбившись о берег, волна выбросила меня на песок. Я взвизгнула. При падении я ушибла ладони, но, откашливая соленую воду, я невольно улыбалась.

– Берегись! – крикнул Иса. Я оглянулась и увидела, что на меня катит еще одна волна. Она ударила меня, утянула под воду. Я барахталась, не понимая, где верх, а где низ. Когда мне уже казалось, что мои легкие лопнут, мне удалось наконец-то коленями упереться в песок. Я хорошо плавала, но сейчас вдруг мной овладела неуверенность – столь непривычна я была к таким волнам. Где тут можно стоять или плавать?

– Иди сюда! – крикнул Иса.

Я подошла к нему и, не спрашивая позволения, запрыгнула к нему на спину.

– Волны такие сильные! – воскликнула я, когда Иса подпрыгнул вместе с очередной волной.

– А ты их перепрыгивай, – сказал он с озорной улыбкой.

– Легко сказать! У тебя вон какие длинные ноги!

Арджуманд подкралась сзади к своей старой матери и, когда волна приподняла нас, забралась мне на спину. Волна ушла, и вдруг оказалось, что на Исе сидят верхом обе его женщины. Он покачнулся, и мы опрокинулись назад.

– Исааааааа!

Море поглотило мой голос. Очередная волна швырнула меня к берегу. Моя туника казалась невероятно тяжелой, и, хотя я все еще пребывала в повышенно-радостном настроении, у меня хватило благоразумия вернуться на мелководье. Дойдя до того места, где вода едва доходила мне до колен, я села, довольно наблюдая, как Иса кидает Арджуманд на волны, а Низам плывет в синюю даль. Я спросила Аллаха, есть ли такие моря в раю, и, не получив ответа, заключила, что они наверняка должны быть. Какой же тогда это рай, если там нет морей?

В исторических книгах говорится, что европейцы плывут в Хиндустан через бескрайние моря. Я покачала головой, восхищаясь подвигами мореплавателей. Если Ладли права, думала я, и человек проживает много жизней, возможно, я в своем следующем воплощении буду путешественником. Я стала бы называть острова в честь тех, кого я люблю, и, может быть, один земной уголок нарекла бы своим именем. Почему нет? В конце концов, все великие путешественники оставляют на карте свой след.

Однако эти приключения подождут, решила я, ведь мне еще жить и жить. У меня есть дочь, которой я должна найти мужа, и есть мужчина, которого я должна сохранить для себя. Довольно! – сказала я себе, понимая, что уже опять начинаю строить далекоидущие планы.

– Мама, иди к нам! – крикнула Арджуманд.

Я покачала головой, хотя слова дочери согрели меня. Повезет тому мужчине, которому она достанется в жены, думала я. Моя мама была совершенством, но я, в отличие от нее, намеревалась позаботиться о том, чтобы моя дочь вышла замуж только по любви. И не важно, кто будет ее избранник – слизняк или герой. Если он будет обращаться с ней пристойно, я помогу ей завоевать его.

– Я люблю тебя, дитя мое, – прошептала я.

Уже стемнело, когда мы наконец ушли с моря. Низам с Арджуманд отправились за нашими лошадьми, а я с Исой побрела к хижинам. Должно быть, мы странно выглядели, но хозяин постоялого двора оказался добрым человеком и встретил нас радушно. Мы заплатили за три комнаты, и он пригласил нас разделить с ним ужин. Конечно же мы согласились.

Его жена, простая женщина, сутулившаяся из-за того, что ей всю жизнь приходилось чинить сети, приготовила нам густой суп с диковинными существами, имевшими множество конечностей, – креветками и кальмарами. Мне казалось, что они сейчас начнут плавать прямо в моей миске!

Из Биджапура мы привезли с собой вино, которое пили вместе с хозяевами постоялого двора. И хотя Коран наше Священное Писание и его тексты для меня – путеводная нить, я не согласна с теми его строками, в которых говорится о запрете употребления вина. Ведь благодаря вину оживляется беседа. Вскоре мы смеялись и болтали с этими незнакомыми людьми так, будто знали их с детства.

Когда мы благополучно съели кушанье со странными маленькими существами, а небо и море потемнели, мы расстались с хозяевами и разошлись по своим комнатам. В постели я крепко обняла Ису. И его прикосновение, о котором я так долго мечтала, было невероятно реальным.

* * *

ТРИ следующих дня мы проводили так. Ездили верхом или подолгу гуляли по берегу. Смеялись, болтали, даже спорили. Однажды после обеда увидели дивных прыгающих рыб, которых наш хозяин назвал дельфинами. Мы бросились в море, гоняясь за ними, и дельфины не поспешили уплыть прочь, а резвились рядом, плавая кругами.

Мы столько всего нового открыли для себя, собирая витые ракушки, охотясь на крабов и строя города на песке. В какой-то момент Низам – а мы-то думали, что он спит, – показал нам миниатюрный Тадж-Махал, который он сам создал. И пусть его башни падали, сам мавзолей имел совершенные пропорции и нам очень понравился. Низам был открытый человек, я легко читала его мысли и видела, что он гордится собой. Мне это было приятно. Я знала, что участие в строительстве Тадж-Махала – важнейший период его жизни. Любой может воевать или прислуживать, а вот творить красоту из камня – это достижение, которое стоит помнить.

Каждый день после обеда наш хозяин вывозил нас в море на рыбацкой лодке, и мы учились ставить ловушки и забрасывать сети. Как ни странно, Исе это занятие пришлось по душе. Он не мог бросать сети так далеко, как Низам, но броски его были более точными: сети всегда падали на стаи рыб, поедавших хлеб, который мы специально крошили в качестве приманки. В его сети попадала самые разные рыбы – длинные, толстые, коричневые или пятнистые. Некоторых мы готовили на ужин, других отпускали в море.

Вернувшись с рыбалки, мы купались, когда смеркалось, так как именно в сумерках начинался отлив и море успокаивалось. Я и Арджуманд снимали халаты и, оставаясь в сорочках и штанах, одежде мальчиков, резвились как сестры. Мы плавали. Дочь рассказывала мне о своей работе на стройке, доставлявшей ей огромное удовольствие, я рассказывала ей об Агре и ее дедушке.

Меня поражало, сколь много в ней общего со мной и Исой. Она была похожа на нас обоих не только внешне, но и по характеру. Арджуманд была умна, и я считала, что это качество она унаследовала от нас обоих. Более того, она была неугомонна, как и я, и обладала таким же юношеским энтузиазмом, как у Исы. Этот несгибаемый оптимизм крепко их связывал. Я знала, что со своим отцом моя дочь всегда будет более близка, чем со мной, и ничуть не сожалела об этом.

Никто из нас не заговаривал о скором расставании. Только настоящее имело значение, и мы стремились сполна насладиться каждым его мгновением. И наслаждались – смеялись до рези в животе, плавали, пока руки не наливались свинцом.

Конечно, последний вечер был другим. Допив вино, все вчетвером мы развели костер на берегу. Говорили мы мало – просто смотрели на огонь. Волн мы не видели, но рокотали они громче, чем обычно, и я вдруг осознала, что мне очень будет не хватать шума моря.

– Мы обязательно вернемся к морю, – сказала я. Мужчины и Арджуманд молчали, и я добавила: – Два года – не такой уж долгий срок. Вы, главное, стройте быстрее и берегите себя. Когда мой брат умрет, мы встретимся в Дели.

Арджуманд бросила в костер ветку.

– Послушать тебя, все так просто, – сердито произнесла она. – А что, если твой совершенный план провалится? Вдруг султан не сдержит своего слова?

– Сдержит, дитя мое.

– А если нет? Ты опять оставишь нас ради дедушки?

Я молчала. Мне не приходило в голову, что Арджуманд так глубоко обижена, хотя вряд ли ее можно было в этом винить. Я испытала боль, увидев, насколько расстроена дочь, поэтому попросила ее поставить себя на мое место:

– Как бы ты сама поступила, Арджуманд, если бы твой отец умирал? Ты бы бросила его и бежала или осталась и ухаживала за ним, пока он не поправился бы? – Я смотрела на дочь, но она избегала моего взгляда. – Ведь дня не проходило, чтоб я не думала о вас, находясь взаперти.

Иса кашлянул:

– Нам всем было тяжело, Арджуманд. Но твоя мама поступила правильно. Когда-нибудь ты это поймешь.

– А сейчас это выше моего понимания, потому что я ребенок, да?

– Ты не ребенок.

– Но вы обращаетесь со мной как с ребенком!

– Напротив, – возразила я. – Я смогла остаться в Агре только потому, что ты сильная девочка. Если бы ты была слабой, мне пришлось бы бросить отца и брата. Да, со мной, наверно, тебе легче было бы переносить тяготы, но в это время без поддержки оставались бы мой отец и мой брат. Смерть Дары была не столь мучительной, потому что я была рядом с ним. И отец поправился, потому что я не бежала на юг. Так что твоя сила, Арджуманд, это твой дар мне. И им.

– Разве сильные... плачут по ночам целый месяц кряду? – тихо проговорила она.

– Если им это нужно. – Я стиснула ее руку. – Женщин, Арджуманд, женщин убеждают, что в наших слезах нет силы. Но почему же слезы бессильны, если они ведут к прозрению или даруют ощущение покоя?

– Но я не хочу, чтобы ты уезжала, мама. Что, если...

– Твой отец не обманул тебя, верно? Он поклялся тебе, что я жива, – и я действительно жива. И я тоже сдержу свое обещание. Через два года мы вновь будем вместе.

– Мы должны быть вместе.

– Знаю, дитя, – сказала я, поглаживая ее руку. Низам осторожно положил в костер еще одну ветку. Интересно, о чем он думает? – Я горжусь тобой, Арджуманд, – добавила я, – потому что ты сильная девочка. И свободная. – Она отвела глаза, я сжала ее локоть. – Люди – и враги, и друзья – попытаются отнять эту свободу. Но ты никогда, никогда им не поддавайся.

– Я буду скучать по тебе. – Арджуманд обняла меня. – Будь осторожна в Агре. Твой брат вряд ли доволен тем, что ты сбежала.

Я старалась сохранять невозмутимость:

– Аурангзеб все равно что оса без жала.

– И все же он может ужалить.

– Меня не раз жалили. И подозреваю, твою старую мать еще не раз ужалят. – Я поцеловала ее в лоб. – Уже поздно, дитя мое, а завтра нам предстоит долгий путь в седле. Иди спать.

Арджуманд пожелала всем спокойной ночи и в сопровождении Низама направилась к хижинам. Иса подсел ко мне, поцеловал меня в ухо:

– Твой брат, Ласточка, гораздо страшнее любого насекомого. И он не утратил своего жала.

– Он меня не найдет.

– Но почему, почему ты должна вернуться в Агру? – спросил Иса. – Для тебя будет безопаснее жить в Дели или Лахоре. Навести своих сестер в Дели. Тебе же наверняка у них было бы хорошо.

– Конечно.

– Тогда езжай к ним.

Я подумала о своих младших сестрах. Жаль, что судьба разбросала нас в разные стороны.

– Я слышала, их недавно выдали замуж. У них теперь свои семьи, и я не могу злоупотреблять их гостеприимством. По крайней мере, сейчас.

– Я понимаю, тебя гложет чувство вины за то, что ты оставила отца, но...

– Со мной все будет хорошо. А отец нуждается во мне... сейчас я нужна ему не меньше, чем в первые дни его заточения.

– Да, ты нужна ему, но хочет ли он, чтобы ты так рисковала собой? – Я молчала, и Иса задал еще один вопрос: – Тогда почему ты рискуешь?

– Почему? Потому что он подарил мне тебя. Не будь этого дара, я никогда не знала бы любви, никогда не стала бы матерью. И как я отплатила ему? Бросила его одного в ужасной камере, покинула вместо того, чтобы убедить его бежать вместе со мной.

– Джаханара, его боль будет нестерпима, если ты пострадаешь. Тебе следует...

– Если б это было возможно, – сказала я, перебив Ису, – я осталась бы с вами. Но, поскольку с вами я быть не могу, я поеду к нему.

Иса сник.

– Думаешь, тебя одну мучит чувство вины? – проговорил он. Его голос тонул в рокоте прибоя. – Мой отец мечтал, чтобы я стал архитектором, это было его последнее желание. И я учился. Я учился, а он тихо боролся со смертью, учился, когда он умер.

– Зато сколько радости ты ему подарил.

– Я пытался. – Иса отвел взгляд от огня и посмотрел на меня. – Но ведь ты тоже наполнила счастьем сердце отца. Тебе больше не нужно ничего доказывать. Ни ему. Ни кому бы то ни было еще.

– Я не могу оставить его умирать одного в заключении. И я буду осторожна, очень осторожна. Навещать его буду редко и в таком наряде, в котором меня не узнают.

– Но зачем так рисковать?

Сидя на одеяле, я поменяла положение:

– Однажды я дала обещание... маме, когда она умирала.

– Какое обещание?

– Что я буду заботиться об отце в ее отсутствие.

– И ты заботишься. Ты отдала ему пять лет своей жизни. Пять лет, Джаханара. Остальное посвяти себе.

С неба упала звезда. Я села прямо, не желая весь последний вечер говорить о долге и смерти.

– Почему звезды падают? – спросила я.

Иса не сводил с меня взгляда:

– Мы не все глина в твоих руках.

– Зачем, зачем, Иса, ты требуешь, чтобы мы терзали себя разговорами о завтрашнем дне? Что это нам даст? Утешение? Поверь, я сама только об этом и думаю. И если сейчас, сидя здесь, мы будем говорить с тобой о завтрашнем дне, то потом, оставшись одна, я буду горько сожалеть о потерянном вре мени.

Иса вздохнул, глянул вверх, на мерцающее небо. Но я смотрела только на его лицо.

– Возможно, они просто устают, – наконец ответил он на мой вопрос о звездах. – Говорят, что одни и те же звезды светят над нами из века в век. Мне кажется, со временем они просто изживают себя и гаснут – как огонь или свечи.

– Но огонь никогда не падает. И свечи тоже.

– Может быть, небо – это черный халат Аллаха, а звезды – алмазы, которыми он расшит. Когда Аллах движется, алмазы сверкают. А порой, когда он бежит, они отрываются и падают.

– И куда они падают?

– В море, – сказал Иса, обнимая меня за плечи. – Там так много алмазов, что рыбы возводят из них для себя дома и дворцы.

– И Аллах не возражает?

– У Аллаха драгоценных камней хватит на целую вечность.

Похолодало, и мы придвинулись ближе к костру. Ветер доносил до нас морские брызги. Мы глубоко вдыхали морской воздух.

– Я хочу, чтоб однажды мы вернулись к морю, – сказал Иса после паузы.

– И до старости вместе жили на берегу?

Он кивнул:

– До глубокой старости.

Я подобрала коралл необычной формы и протянула его Исе:

– О чем ты мечтаешь, Иса, когда наступает ночь и ты остаешься один?

– О будущем. О том, как это будет, когда ты вернешься.

– Ты часто обо мне думаешь?

Он показал на еще одну падающую звезду. Она сверкнула и исчезла.

– Иногда, Джаханара, я рисую углем твое лицо. Рисую и предаюсь воспоминаниям. Твое лицо печально, когда я вспоминаю нашу первую встречу. И радостно, когда я вспоминаю рождение Арджуманд. – Кораллом в форме пальца Иса стал водить по песку, вычерчивая изогнутые линии на зернистом полотне. Появился набросок моего изображения. – Я часто рисую твое лицо. Потому что тогда мне кажется, что ты рядом со мной.

Я поцеловала его и сжала губы, чтобы побороть слезы.

– Иса?

– Да, любовь моя?

– Ты нарисуешь свое лицо? Я хочу увезти его с собой в Агру. – Не дожидаясь ответа, я добавила: – Только оно должно быть счастливым, ибо твоя жизнерадостность вдохновляет меня.

– Даже не знаю...

– Нарисуй себя вместе с Арджуманд. Всего один набросок. Это все, что я прошу.

Он провел ладонью по моим волосам, которые в этот вечер не были прикрыты покрывалом.

– За это я попрошу кое-что.

– Что?

– Выполни обещание, что ты ей дала. – Я поклялась, что сдержу свое слово. Иса кивнул: – Что ж, тогда наши лица поедут с тобой в Агру.

Костер угасал. Под рукой у нас больше не было хвороста, и мы сидели, наблюдая, как слабеет пламя. И хоть выбора у меня не было, мысль о разлуке с любимым мужчиной и дочерью причиняла мне нестерпимую боль, более острую, чем всякая телесная боль, которую когда-либо мне пришлось испытать. Я старалась скрывать эту боль ото всех, в том числе от самой себя. Но не от Исы. Сейчас, когда он обнимал меня, я плакала.

– Строй скорее, – произнесла я сквозь слезы. – Нам столько всего еще вместе нужно увидеть. Я устала терять годы.

– Я тоже, – прошептал Иса и добавил: – В полнолуние, Джаханара, сядь напротив Тадж-Махала и смотри на небо. И знай, что я тоже смотрю на это же самое небо. – Он нежно поцеловал меня. – И когда Аллах стряхнет один из своих алмазов в море, каждый из нас увидит его падение, и наши мысли соединятся.

ЧАСТЬ IV

Знай, что у Господа,

у Всевышнего,

имен не счесть,

и они непостижимы.

«СЛИЯНИЕ ДВУХ ОКЕАНОВ»

Близится вечер, в лодках вокруг нас бьет хвостом рыба. Глаза у меня уже не те, что прежде, и мне трудно определить, что это за рыбы. Я вижу только, что они все бурые и умирают от удушья – пренеприятное зрелище. Я вспомнила те восхитительные существа, что мы вытаскивали из моря, и пришла к выводу, что, наполняя морские глубины, Аллах, наверно, был более вдохновленным, чем тогда, когда создавал реку Ямуну.

– И ты вот так просто взяла и уехала? – с изумлением сказала Рурайя.

– Ей пришлось уехать, Рурайя, – ответила за меня Гульбадан. – Ты же слышала.

Я очень сильно люблю своих внучек, потому что в их лицах я вижу Арджуманд, а также немного себя и Ису, от которого они унаследовали форму скул и подбородка.

– Нет, Рурайя права. Мне не следовала уезжать. С моей стороны это было глупо.

Гульбадан теребит свое покрывало.

– Тогда почему ты все-таки уехала? – осведомляется она.

Я склоняюсь к ней, поправляю покрывало на ее голове, так же, как когда-то давно поправляла на моей голове покрывало моя мама.

– Иса понимал, что я стараюсь заслужить одобрение отца. Но он не знал, чем было вызвано это стремление. Да и сама я до недавнего времени точно не понимала.

– И чем же? – снова спрашивает Гульбадан.

– В юности я была убеждена, что я не... что мне никогда не сравниться с моими братьями. Что в глазах знати, воинов и художников я всегда буду слабой женщиной. Что ко мне никогда не будут относиться так, как к ним, никогда меня не будут ценить и поощрять так, как мальчиков. И поэтому я пыталась, всю жизнь пыталась доказать отцу, что я воистину достойна его любви. И он очень любил меня и уважал мое мнение. Он постоянно меня хвалил. Но порой я сомневалась, что заслуживаю его похвалы. Вот почему я вернулась к нему – чтобы доказать себе, что я достойна его любви и уважения, что в отношении меня прав он, а не мой брат, не мой муж и многие другие.

Мои внучки молчат. Их глаза вдруг наполняются мукой, и я беру их за руки.

– Вы никому, в том числе самим себе, ничего не должны доказывать. Это главное, что вам следует усвоить из моего рассказа.

Гульбадан медленно кивает. Рурайя переплетает свои пальцы с моими.

– А что было потом, Джаха? – спрашивает она.

– Мы все вернулись в Биджапур. Оттуда я и Низам отправились в Агру.

– Тебе довелось еще раз встретиться с Аурангзебом? – спрашивает в свою очередь Гульбадан.

– Разве кошка в итоге не находит своих блох? – отвечаю я, думая о Ладли. – Много ужасного произошло после того, как я вернулась в Агру. – Я гоню от себя тяжелые воспоминания. Лучше б их вовсе не было. – Я, дети мои, заточила себя в тюрьму и освободила Низама.

ГЛАВА 22

Аллах нас оставил

Путешествие в Агру продлилось целый месяц. Необходимость возвращения повергала меня в уныние, но я знала, что любимые мной люди в безопасности, что я вновь увижу их, и это утешало. Я арендовала комнату далеко от Красного форта и на несколько золотых монет, что еще оставались в переметной суме Низама, купила дорогой халат большого размера и длинное жемчужное ожерелье. С помощью косметики я состарила себя, даже волосы выкрасила в цвет седины. Потом отправилась в Красный форт, ведя себя как женщина благородных кровей – игнорируя нищих, не отвечая на вопросы стражей. Я с тревогой возвращалась в камеру отца, но мои страхи смягчали слухи о том, что Аурангзеб находится на севере, сражается с персами.

Я зашагала прямиком к восьмиугольной комнате, в которой провела несколько лет. Ступив в коридор, ведущий к нашей тюремной камере, я с удивлением отметила, что количество охранников увеличилось втрое. Они спросили, что привело меня сюда, и я, чувствуя, как гулко бьется сердце, представилась знатной дамой из Лахора, приехавшей навестить свергнутого императора. Охранники, вероятно привыкшие грубо обращаться с женщинами, загородили мне проход и распахнули передо мной дверь только тогда, когда я вручила их командиру серебряную монету.

Я вошла внутрь, затворила за собой дверь, ожидая найти комнату в том же состоянии, в каком я ее покинула. То, что я увидела, потрясло меня до глубины души. Я закрыла ладонями рот, заглушая невольный крик. За два месяца моего отсутствия комната пришла в крайнее запустение. Со стропил свисала паутина, на мебели лежал толстый слой пыли. Я обвела взглядом помещение, ища отца, и охнула, увидев его, в грязной тунике, лежащим у окна. Высохший, бледный, с клочковатой белой бородой, он походил на мертвеца. Отец не повернулся ко мне.

– Нет! – с ужасом вскричала я и кинулась к нему, шурша халатом. – Отец!

Он застонал, открыл глаза. Мне показалось, что отец не узнал меня, но потом он едва слышно пробормотал:

– Ты жива. Слава Аллаху, ты жива.

Я сунула руки ему под голову, приподняла ее, положила к себе на колени. На его лице была испарина.

– Что стряслось?

Он попытался храбро улыбнуться:

– Болезнь... вернулась. Но...

– Но здесь не было никого, кто бы помог тебе.

– Акбар пытался.

Я глянула вверх. Сокол сидел на своем месте под потолком. При обычных обстоятельствах это зрелище порадовало бы меня, но сейчас я была изнурена. Голова гудела, руки и ноги будто одеревенели.

– Прости меня, – прошептала я.

– Не извиняйся, Джаханара, – сказал отец. – Разве Акбару есть за что прощать ветер? – Он закашлялся. Подолом своего халата я вытерла грязь с его лба. – Уходи, дитя. Здесь... опасно.

– Знаю.

– Что с Исой и Арджуманд?

– Они в плену. Но скоро будут свободны. – Коротко я поведала ему об их мытарствах, в конце сообщив о том, что султан обещал их отпустить. О своей сделке с ним я не обмолвилась ни словом.

Отец подмигнул мне.

– Надеюсь, ты ему не переплатила, – сказал он и кивком указал на окно. – Я всегда сплю здесь. Иногда, когда чувствую в себе силы... приподнимаюсь и смотрю на нее. Наблюдаю, как Акбар прилетает и улетает. – Он опять закашлялся, на этот раз сильнее. Слыша его громкие стоны, я поняла, что он сильно мучается.

– Что говорит врач? – осведомилась я.

– Ничего. Он... – И опять все его существо сотряс душераздирающий кашель. Взмокший, отец содрогнулся, успокаиваясь, и затих. – Он ничего не говорит, потому что его ко мне не пускают.

– Не пускают? Но ты же император!

– Тише, дитя.

– Ты... ты столько сделал для них. – Мой голос звенел от гнева.

Отец попытался ответить, но кашель снова стал его душить. Во мне вспыхнула ярость при виде его мучений, ярость, какой я не знала со дня казни Дары. Я понимала, что должна сохранять спокойствие, но уже не могла себя сдерживать. Ярость кипела во мне, затмевая разум. Я оставила отца у окна и поспешила к выходу. Отворив дверь, я шагнула к охраннику. Тот вздрогнул от неожиданности.

– Почему нет врача? – требовательно спросила я. Бессердечность тюремщиков вызывала у меня отвращение.

Начальник стражи выступил вперед. Тощий, как палка, он впился в меня жестким взглядом:

– Узник выглядит вполне здоровым.

– Как куча навоза! Только осел не заметил бы, что он нуждается в помощи!

Я думала, командир охранников спасует, но тот, видя, что солдаты столпились у него за спиной, бросил презрительно:

– Придержи язык, женщина!

– И не подумаю!

– Нет?

– Твое имя? – приказным тоном произнесла я, пытаясь его запугать.

– Здесь я задаю вопросы!

– По какому праву?

– По праву, данному мне императором! – Он усмехнулся, сверкнув железным зубом. Что-то знакомое сквозило в его цепком взгляде и ухмылке. – Не помнишь меня? – спросил он, намереваясь схватить меня за руку.

Я отступила на шаг:

– Мы не знакомы.

– Богатые не помнят бедных, – прошипел он, подступая ко мне. – Мы для вас ничто.

– Я тебя не понимаю.

– Не понимаешь? Зря. Я ведь работал на строительстве мавзолея. И уж тебя никогда не забуду. Узнаю даже такую, как сейчас, постаревшую, с седыми волосами. Я ведь следил за тобой изо дня в день. И докладывал Аламгиру обо всем, что ты делала.

У меня внутри все сжалось.

– Ты... ты ошибаешься. Я просто пришла навестить императора.

Охранник плюнул мне под ноги:

– Лжешь!

– Нет, ты перепутал.

– Ничего я не путаю, принцесса. Свинья в том хлеву – твой отец. Аламгир специально запретил лечить его – чтобы заманить тебя. Только дочь проявила бы такое беспокойство.

– Его дочери в Дели, – сказала я, судорожно думая, как бы мне сбежать.

– Ты утомляешь меня, женщина, хотя могла бы и согреть.

Смеясь, солдаты окружили меня. У меня участилось сердцебиение, ноги задрожали. Командир охранников провел пальцем по моему халату. Я отпрянула от него, но он придвинулся ближе.

– Поостерегись, – срывающимся шепотом произнесла я. – Может, Аурангзеб и ненавидит меня, но он убьет того, кто помешает ему насладиться собственной местью.

– Это верно. – Командир охранников втолкнул меня в камеру, я упала на колени. Дверь захлопнулась за моей спиной, заглушив хохот, раздавшийся в коридоре. Прикусив губу и закрыв глаза, я боролась с объявшей меня паникой. Страх и презрение к самой себе владели мной. Какое безрассудство! Какая наивность! Как можно было не увидеть расставленной ловушки?! Своей необоснованной самонадеянностью и опрометчивостью я предала Ису и Арджуманд. Если бы только я послушалась их!

– Что я наделала? – вскричала я. – Нет! Только не это!

– Джаханара?

Я открыла глаза и увидела, что отец поднял голову.

– Да?

– Что случилось? – немощным голосом произнес он.

Я подумала о том, что Иса ждет меня, и смахнула с глаз слезы.

– Меня узнали, – беспомощно проговорила я.

– Твоя вспыльчив... – Он закашлялся, со стоном уронил голову на подушку и вдруг затих.

Я ринулась к нему, испугавшись, что у него началась предсмертная агония. Его лицо горело в моих ладонях, подбородок дрожал.

– Не умирай, отец. Пожалуйста, прошу, не умирай.

Он попытался отозваться, но от боли не смог произнести ни слова. Крик протеста сорвался с его губ, когда он непроизвольно опорожнил свой кишечник. Комнату заполнил тяжелый запах, но, как ни странно, он отрезвил меня. Все еще дрожа, я нашла в ворохе одежды на полу шарф, смочила его в холодной воде и влажную ткань положила отцу на лоб. Потом принялась раздевать его. Он пытался возражать, но с его языка срывались лишь нечленораздельные звуки. Я пришла в смятение, увидев, что по его тунике изнутри ползают вши. Я скомкала тунику отца, просунула ее сквозь решетку на окне и сбросила вниз. Потом застыла перед окном, глядя на Тадж-Махал. Вид мавзолея придал мне силы. Понимая, что мне нужно сосредоточиться на отце, я ухватилась за железные прутья решетки, вытесняя из головы все другие мысли. И стояла так, пока не уняла дрожь во всем теле.

Потом я помыла отца. Среди вещей, принесенных вельможами, я нашла медный кувшин, наполнила его водой и нагрела над пламенем свечей. Держать кувшин над свечами пришлось так долго, что у меня заболели руки. Когда вода потеплела, я осторожно вылила ее на отца и куском пеньковой материи стала обтирать его гноящееся, искусанное вшами тело. Вымыла мылом его волосы и бороду, подстригла ему ногти, сбрызнула его духами.

Одев отца в самую чистую одежду, которую мне удалось отыскать, я занялась его постелью. Заполоненные вшами ковры и одеяла тоже полетели из окна. К счастью, я нашла чистые спальные принадлежностей и постелила ему свежую постель прямо под окном, рассудив, что свежий воздух пойдет ему на пользу.

Отец больше не пытался говорить, пока я приводила его в порядок. Глаза его были закрыты, время от времени он кашлял, морщился, хватался за бока. Мне горько было видеть, как он мучается, поэтому – хотя я ругала себя за то, что позволила заманить себя в ловушку, – я была рада, что могу ему помочь. Вскоре после того, как он лег на чистую постель, дверь отворилась, и угрюмый охранник внес поднос, на котором стояла миска жидкого супа с рисом и кукурузой и лежали два почерневших банана и кусок наана.

К тому времени, когда я накормила отца, уложила его спать и заставила себя съесть банан с хлебом, стали сгущаться сумерки. Акбар издал визгливый крик и, расправив крылья, полетел к окну. Несколько мгновений он сидел на подоконнике, потом протиснулся сквозь железные прутья и взмыл в темнеющую высь. Я наблюдала за ним, пока он не исчез из виду, потом легла.

Я тоже устала, хотя утомление мое было вызвано не физическим напряжением, а душевными муками. Я ожидала увидеть отца в хорошем расположении духа и более крепким, чем два месяца назад, когда я покинула его. Я намеревалась, не подвергая себя опасности, обеспечить ему в неволе сносное существование. А что в итоге? Я снова здесь, в заточении, и теперь вряд ли сумею исполнить обещание, данное дочери.

В камере темнело, а я думала об Исе и Арджуманд. Их общий портрет, как и все мои остальные вещи, остался в арендованной мною комнате. Низам, когда поймет, что меня схватили, уничтожит рисунок, чтобы оградить от опасности Ису и Арджуманд, а потом, вне сомнения, снова попытается устроить мне побег. Но я не позволю ему в одиночку рисковать жизнью, ведь ему пришлось бы сражаться с множеством солдат.

Мне было холодно в постели, и я обняла подушку, думая об Исе и Арджуманд. Мне было так же одиноко, как в тот день, когда я чуть не утонула в реке. Прижимая к себе подушку, я пыталась заснуть. Но Аллах отказывался даровать мне отдохновение. Видимо, он исполнил уже слишком много моих желаний, потому что больше не отвечал на мои молитвы. И я продолжала мучиться.

Спустя некоторое время, когда я все еще старалась заснуть, дверь в нашу камеру открылась. Я услышала шаги и различила во тьме приближающийся ко мне силуэт. Сначала я подумала, что это Низам пришел на помощь, но потом увидела, что поздний визитер полнее, чем мой друг, и ступает тяжело. К ужасу моему, это был Кхондамир. Более пяти лет прошло с тех пор, когда я последний раз была вынуждена терпеть его присутствие. Время не было к нему благосклонно. Он стал вдвое тучнее, кожа на его лице висела, как слоновьи уши.

Я приподнялась:

– Мой господин...

Ногой в сандалии он пнул меня в живот; я согнулась от боли. Он схватил меня за шею и рывком поставил на ноги.

– Значит, это правда, – прошипел он. – Мой человек оказался прав.

Я попыталась вздохнуть:

– Аурангзеб... Он...

Кхондамир наотмашь ударил меня по лицу.

– Молчать, женщина! – убийственно проскрежетал он. – Еще слово, и я вырву твой поганый язык. – Я попыталась кивнуть, но он лишь сильнее сдавил мое горло. – Твой брат, блудница, воюет с персами далеко отсюда. И я твоих угроз не боюсь. Думаю, с коброй ты взяла его на испуг, я ему так и сказал. Но он верит тебе. Уж что-что, а лгать ты горазда. – Его следующая пощечина была более увесистой, и я не сдержала вскрика. – Сегодня ночью тебя никто не спасет, – пообещал он. – Охрана пьет за мой счет, а больше никто не знает, что ты здесь.

Кхондамир глянул на отца, и я в то же мгновение попыталась выцарапать своему мужу глаза. Мои ногти впились в его щеки, сдирая кожу с его лица. Он взвизгнул, будто раненый пес. Кулаком со всей силы ударил меня в лицо, так что у меня закружилась голова. Я застонала и выплюнула кровь.

Кхондамир ударил меня еще раз:

– Будешь сопротивляться, прирежу твоего старика.

Он сорвал с меня одежду. Господи, дай мне силы, молила я. Дай мне пережить эту ночь.

– Помнишь, блудница, что ты сказала мне в последний раз? – спросил он, тиская мои груди. Я кивнула. Он стал щипать мои соски, пока я не застонала от боли. Я заплакала. – Ты сказала, что у тебя есть любовник – я непременно его убью, – и посмеялась над моим мужским достоинством. Тебе и сейчас смешно? – спросил он, раздеваясь. Я мотнула головой, но это ничего не меняло. Ничто не могло усмирить его гнев. – Зря ты вернулась, хотя как уж я этому рад! Сегодня я отомщу тебе сполна. – Он дышал на меня перегаром. – А теперь встань как сука во время течки. Сука ты и есть сука.

Я хотела воспротивиться, но тогда он убил бы отца. И я повиновалась: встала на четвереньки. Что ж, не первый раз, такое бывало и раньше, глотая слезы, убеждала я себя. Но, да поможет мне Аллах, я заблуждалась, так как Кхондамир использовал отверстие, предназначенное для других целей.

Боль, мгновенная, жуткая, удушающая, пронзила все мое существо. Я вся сотрясалась с каждым толчком. Стиснув зубы, я старалась сдерживать стоны, а он вонзался все яростнее и быстрее. Он хотел помучить меня. И я терпела невыносимую муку. Кхондамир был пьян, и потому, думаю, его семя не могло извергнуться быстро. Наконец он начал содрогаться, рухнул на меня. Я упала на постель. Он лежал на мне, а я, изнемогая под его тяжестью, хватала ртом воздух и пыталась подавить всхлипы, чтобы не разбудить отца. Я бы не вынесла, если б он увидел это зрелище.

Кхондамир захрипел и наконец поднялся с меня.

– Только заикнись об этом брату, – прошипел он, – и я приду еще раз. – Мне было так стыдно, что я не смела на него взглянуть. Закрыв глаза, я попыталась отползти в угол. Но внутри меня полыхал огонь, жгучая боль пригвоздила меня к месту. – Знай, что твой любовник – мертвец, – заявил он. – Когда я буду резать его на куски, я расскажу ему о том, что сейчас сделал с тобой. – Стон сорвался с моих губ. Кхондамир наклонился ко мне: – Кто он, Джаханара? Назови его, и я вызволю тебя отсюда.

– Его нет в живых, – прошептала я.

– Лжешь. Впрочем, это неважно. У меня тоже есть шпионы, я сам скоро узнаю. И про то, где прячется твоя дочь, тоже. Я позабавлюсь с ней, потом продам в бордель. За нее, я уверен, дадут кругленькую сумму. Гораздо больше, чем за тебя.

Несмотря на боль и унижение, я повернулась к Кхондамиру.

– Ты никогда их не найдешь, – произнесла я слабым голосом. – И когда ты умрешь... а умрешь ты скоро, я возблагодарю Аллаха, ибо семя твое навсегда исчезнет с этой земли.

Он ударил ногой меня еще раз, потом оделся и ушел. Призвав на помощь всю силу воли, я переоделась в чистую одежду и поправила постель, потом, разбитая болью и горем, прислонилась к стене и заплакала. Все мои внутренности по-прежнему горели, но я знала, что на самом деле душа моя пострадала сильнее, чем тело. Телесная боль вскоре уйдет, но эту ночь я не забуду никогда.

Я стояла до тех пор, пока не выплакала все слезы. Занималась янтарная заря. Я медленно подошла к отцу, легла рядом, придвинулась к нему вплотную. Дышал он неглубоко, но все еще спал.

В то утро я не стала молиться. Впервые в жизни я чувствовала, что Аллах меня покинул. В моем мире его больше не было. Там, где некогда находился он, теперь властвовала тьма. В этом месте небытия я больше не ощущала ни тепла отца, ни собственной боли.

В этом месте даже моя любовь не существовала.

ГЛАВА 23

Возмездие

В течение следующего года мой мир из черного постепенно превращался в серый.

Стараясь не думать о том, что со мной случилось, я все усилия направила на то, чтобы выходить отца. Болезнь отступала неохотно, медленно, как остывают раскаленные угли. Полностью отец так и не окреп, но пришло время, когда он смог самостоятельно, без поддержки, стоять у окна. К счастью, к нему вернулась ясность ума, он стал интересоваться тем, что происходит в империи. Если он и подозревал о том, что случилось со мной, свои подозрения он держал при себе. Порой он спрашивал, что за печаль меня одолевает, но я неизменно отвечала, что тоскую по Исе и Арджуманд.

Только самой себе я шептала о совершенном надо мной надругательстве. Пожалуй, один лишь Низам догадывался о том, какому мерзкому унижению я подверглась. Мой старый друг часто меня навещал, и, хотя говорил он мало, я чувствовала, по паузам, возникавшим между его словами, что он понимает мою боль. С течением дней я все больше убеждалась, что Низам обнаружил причину моего горя. Возможно, кто-то из охранников проболтался. Или Кхондамир кому-нибудь похвастался. Низам старался не показывать, что ему что-то известно, но свои чувства выражал открыто, и мне было ясно, что его тревожит.

Я подумывала о том, чтобы поручить Низаму убить Кхондамира, но, прежде чем я набралась смелости, мой муж отправился в Персию. Ходили слухи, что Кхондамир на севере должен встретиться с Аурангзебом, но с какой целью, наши осведомители не знали. Если б я боялась, что он приведет в исполнение свои угрозы относительно моих любимых, я велела бы Низаму ехать вслед за мужем и убить его в пути. Но, честно говоря, я не опасалась, что Кхондамир сумеет их найти. Он удивительно мало знал о Декане. И что более важно, Низам на золото из тайников отца подкупил шпионов Кхондамира, имена которых отец давно узнал. Этим людям он заплатил вдвое больше, чем мой муж, и пообещал, что в конце года заплатит еще, если они будут снабжать Кхондамира ложными сведениями.

Само собой разумеется, Низам хотел освободить меня. Но сейчас я на такой риск пойти не могла. Если б я сбежала, отец наверняка пострадал бы. Не исключено, что Аурангзеб даже наказал бы его за мой побег. К тому же я никак не могла простить себе, что своим предыдущим побегом довела отца до того состояния, в котором нашла его по возвращении. Я знала, что если снова покину его, то он быстро зачахнет и умрет в одиночестве и грязи. И потому я сказала Низаму, чтоб он не беспокоился обо мне, а все свои силы и внимание сосредоточил на Тадж-Махале. Как отец и предполагал, Аурангзеб боялся разрушить мавзолей, но все говорили, что усыпальница пребывает в крайнем запустении. Мой брат всегда ненавидел творение отца и потому совершенно не выделял средства на его содержание. Само сооружение находилось в хорошем состоянии, но сады увядали. Вельможи рассказывали о заросших водорослями водоемах, загубленных цветниках и высохших деревьях.

Сады символизировали здоровье империи, а Хиндустан, по общему мнению, был серьезно болен. Аурангзеб опустошал казну, ведя войны с соседями, на насущные нужды страны денег почти не оставалось. Дороги и мосты нуждались в ремонте. Бедняки тысячами умирали от голода. И наша армия продолжала слабеть: оружие устаревало, а воевали теперь совсем юноши.

За упадок в стране Аурангзеб винил всех, кроме себя. Он все изощреннее унижал индусов и до небывалых высот превозносил мусульман. Пренебрегал советами блестящих умов Агры, презрительно отвергая их мирные инициативы. Он высмеивал сторонников этих идей, которых с каждым военным поражением становилось все больше. Вельможи, некогда поддерживавшие Аурангзеба, теперь устраивали заговоры против него. При дворе процветали изменнические настроения. Совершались предательства.

Должна признать, что теперь судьба империи волновала меня куда меньше, чем когда-то, но эти безрадостные вести удручали не меньше, чем отца. Рассказы о страданиях нашего народа напоминали нам о наших просчетах. Столько хиндустанцев зависело от нас, и из-за наших ошибок многие из этих храбрых граждан погибли.

Мы сокрушались, но сделать ничего не могли. Чем можно было объяснить нашу слабость? Только тем, что неволя подорвала наши силы и решимость. Я упивалась своим чувством вины, своим гневом и скорбью. Отец готовился к смерти и порой сетовал, что я не даю ему умереть. Как-никак он провел в заточении почти семь лет. Ему казалось, говорил он мне, что с каждым минувшим годом он все больше отдаляется от мамы.

Я не давала ему умереть отчасти из эгоистических соображений. Я слишком сильно любила отца, чтобы отдать его в лапы смерти. Навещавшие нас вельможи просили меня, чтоб я выходила отца ради империи, но сама я заботилась о нем потому, что он всегда заботился обо мне. К тому же вельможи были правы. Возможно, скоро отец и впрямь понадобится империи. И мама была бы против того, чтоб он свел счеты с жизнью, тем более что оставался шанс, пусть даже крошечный, что Аурангзеб будет свергнут с престола. Если б отец вновь возглавил империю, он сумел бы восстановить мир в Хиндустане. Он накормил бы бедных, исправил бы прежние ошибки.

– Я должен быть рядом с ней, – прошептал он мне как-то глубокой ночью, когда я рядом с ним стояла у окна.

Светила полная луна, и я смотрела на ее лик. В полнолуние я всегда смотрела на ночное светило, и глаза мои при этом всегда наполнялись слезами, потому что я думала об Исе, который где-то за горами в это самое мгновение тоже смотрел на луну. И сегодняшняя ночь не была исключением.

– Знаю, отец.

– Перед смертью мне хотелось бы навестить ее могилу.

– А ты смотри на нее, – прошептала я. – Разве есть во всем мире что-либо подобное?

Омываемый сиянием полной луны, Тадж-Махал был ослепителен.

– Нет. Мавзолей неповторим. Как и твоя мать. – Отец попытался улыбнуться. – Ты похожа на нее, дитя, но ведь даже жемчужины, взятые из одной раковины, имеют различия.

– Мне многое передалось от нее? – тихо спросила я. Этот вопрос давно не давал мне покоя, с тех пор, как я себя помню.

– Разве жемчужины образуются не из одного и того же песка?

С неба упала звезда, и я подумала, что Иса в Декане сейчас тоже наблюдает за ее падением.

– Сейчас Иса, должно быть, думает обо мне, – вслух произнесла я.

– Через год он закончит, – сказал отец. – И вы воссоединитесь.

Воссоединимся ли? Когда станет известно, что Иса и Арджуманд свободны, будет ли Аурангзеб убит вскоре после этого? Или султан по какой-то причине не пришлет своих людей в Красный форт? В этом случае сумею ли я сбежать с отцом, даже если он не захочет бежать со мной? Или мне придется уйти одной? Подобные вопросы часто меня тревожили. Хоть я была полна решимости сдержать слово, данное Исе и Арджуманд, мысль о том, чтобы бросить отца, лишала меня сна почти каждую ночь.

На следующее утро, к моему удивлению, к нам в камеру пришли Аурангзеб, Ладли и Кхондамир. Мои глаза невольно округлились от потрясения. Я уже много лет не видела подругу и брата. Ладли немного раздалась в бедрах, у нее появился небольшой животик, но в целом она мало изменилась: лицо было молодым, волосы – черными. На ней был кремовый халат из ткани с узором в виде китайских драконов, на шее висела золотая цепочка.

Зато Аурангзеб выглядел так, будто время высосало из него жизненные соки. Он сильно похудел. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, которые появляются не от смеха, а от раздражения. Борода седая, волосы на голове поредели. Он хромал. Где его ранили?

Отец встретил посетителей стоя, я осталась сидеть на полу.

– Рад видеть тебя, сын, – сказал отец, ибо в глубине души он хотел простить Аурангзеба.

Лицо Аурангзеба задергалось. Мне показалось, что он раздражен.

– Я тебе не сын, или ты забыл? – резко сказал он, хватаясь за рукоятку меча.

Последовало неловкое молчание. Потом Кхондамир посмотрел на меня и с улыбкой проговорил:

– А ты постарела, женщина. Что тебя беспокоит?

– Твое зловоние.

Аурангзеб шумно выдохнул. Я посмотрела ему в глаза. Они казались безжизненными.

– Зря ты вернулась. Это ошибка, – сказал он.

– Похоже на то, – ответила я. Ладли, стоявшая за спиной Аурангзеба, часто заморгала, предупреждая меня об опасности.

– Тебе известно, грешница, что на прошлой неделе меня опять пытались убить? – Прежде чем я успела что-либо сказать, он добавил: – На этот раз хотели отравить ядом. Кто-то пустил в мой шатер отравленную стрелу, и она поразила моего лучшего телохранителя.

– Жаль...

– Что не меня? – докончил Аурангзеб. Было видно, что он взбешен.

Отец, с трудом передвигая ноги, шагнул вперед:

– Сын мой, мы понятия не имели, где ты был неделю назад. Неужели ты думаешь, что покушение устроила Джаханара?

– Она угрожала мне коброй, грозилась подослать убийцу! – вскричал он. Его голос грохотал, как гром. – Теперь, когда ее поймали, она хочет разделаться со мной!

– Но Аурангзеб...

– Зови меня Аламгир, во имя Аллаха!

– Она ни при чем! – твердо сказал отец и закашлялся.

Не обращая на него внимания, Аурангзеб подступил ко мне. Я выпрямила спину, глядя ему в лицо.

– Ты говорила про змею. Хвасталась, что твой человек подбросит мне в постель кобру. Ты угрожала мне! Своему брату! Из-за тебя я уничтожил несчетное число предателей.

– Они предали только Дару.

– Опять перечишь? Глупая, никчемная женщина. Не будь твоего убийцы, мне бы дела до тебя не было. А из-за него я теперь здесь, а не там, где мне нужно быть. Потому что я верю, что он все еще жив.

– Он жив. Ты убил не тех.

– Как ты думаешь, что произойдет, если я узнаю, кто он? Что если ты назовешь его и я с ним расправлюсь? И что мы тогда будем иметь? Куда денется вся твоя власть надо мной, если он умрет?

– Я никогда его не выдам.

– Нет? – саркастически произнес Аурангзеб. Его лицо опять задергалось. – Охрана! – Четыре тюремщика быстро вошли в камеру, и в ней стало тесно. – Держите старика, – велел он двум солдатам. Те схватили отца. – А вы двое напоите грешницу.

– Прошу тебя, сын мой, она ни в чем не виновата, – взмолился отец.

Аурангзеб кивнул, и двое охранников надели на отца наручники. Два других стражника грубо схватили меня и подтащили к фарфоровой раковине, наполненной водой.

– Я не виновата! – громко сказала я.

– Пей! – гаркнул Аурангзеб.

Солдаты силой поставили меня на колени и окунули мою голову в воду. Я сопротивлялась, но с таким же успехом могла бы бороться с морским приливом. И все же я боролась, несколько раз ударилась головой о раковину. Когда я уже была не в силах задерживать дыхание, мою голову выдернули из воды. Я резко вздохнула, икнула, опять вздохнула.

– Кто он? – требовательно спросил Аурангзеб, хватая меня за волосы и рывком поднимая с колен.

– Оставь ее! – умолял его отец.

Аурангзеб махнул свободной рукой:

– Уберите его отсюда!

Стражники поволокли отца из комнаты. Я посмотрела на Ладли, взглядом прося ее о помощи. Как она ни пыталась скрыть свои чувства, ужас явственно читался на ее лице. Кхондамир, как ни странно, тоже был напуган. Очевидно, он недооценил гнева Аурангзеба.

– Говори! – снова крикнул тот.

Я молчала, и меня опять окунули в воду. На этот раз я почти не сопротивлялась, но, когда начала терять сознание, стала вырываться. Воображение нарисовало мне Ису и Арджуманд, и я попросила Аллаха даровать мне ответ.

Тюремщики выдернули меня из воды и швырнули на пол. Я жалобно скулила, заставляя себя обвести взглядом комнату. Ладли кусала губу. Кхондамир обливался потом. Я не молилась с той ночи, как он надо мной надругался, но сейчас опять спросила Аллаха, что мне делать. Смерти я не боялась, но мне было страшно умереть, не повидавшись с моими любимыми.

На этот раз меня держали под водой дольше. Охранники, вцепившись мне в волосы, пригибали меня к самому дну раковины. Я едва ли могла сопротивляться. Открыв глаза, я увидела свет вокруг меня. Наконец легкие мои расширились, и я хлебнула воды. Содрогаясь, я резко дернулась – откинулась назад, сумев перевернуть раковину. Я не сознавала, что она падает, чувствовала только, как сама откашливаю воду и валюсь на каменный пол.

Постепенно, невероятно медленно, комната и все, кто в ней находился, начали принимать более четкие очертания. Аурангзеб, обнажив меч, высился надо мной.

– Отвечай, Джаханара, или я отрублю тебе руку. – Голос его смягчился, будто он теперь пытался говорить со мной как брат.

Я едва заметно кивнула, молясь так, как никогда еще не молилась. От боли и ужаса я оцепенела, но сознание мое, как ни странно, было ясным. Я представила Ису и Арджуманд, строящих мечеть. Увидела маму. А потом пришел спасительный ответ.

– Прошу тебя, брат, – произнесла я надтреснутым голосом. – Я люблю его. – Слезы мои были искренними, так как я думала об Исе, даже в это мгновение тоскуя о его теплых объятиях. – Наша любовь – для всех тайна. Пожалуйста, прошу тебя, пощади его.

Аурангзеб опустил клинок. Его острие коснулось одного из моих пальцев. Я ничего не почувствовала, но увидела, как на коже проступила кровь. Лицо Аурангзеба опять задергалось. Казалось, он не способен контролировать лицевые мышцы.

– Имя! Скажи, кто он, и будешь жить.

– Но я его люблю!

– Держите ее руку!

– Подожди! Подожди! – произнесла я прерывающимся от рыданий голосом. Я попыталась подняться, но ноги меня не держали.

– Имя!

Я сделала вздох. Аурангзеб занес надо мной меч.

– Я скажу! – пронзительно крикнула я, видя, как опускается клинок. Меч застыл в воздухе, но потом мой брат вновь приставил острие к моей руке.

– Говори, – тихо сказал он, – или я отрублю тебе руку.

Я издала стон горечи и обратила взгляд в ту сторону, где стоял Кхондамир:

– Прости, любовь моя.

На мгновение возникло замешательство. Казалось, никто не понял моих слов. Как ни странно, Кхондамир первым оправился от потрясения.

– Да она с ума сошла! – пробормотал он.

– Мой муж, прости меня, пожалуйста! – со стоном сказала я.

– Лживая потаскуха! Это все вздор, Аламгир. Ты же знаешь, эта стерва ненавидит меня!

Я притворилась оскорбленной:

– Что? Как... как ты можешь?

– Коварная блудница! – крикнул Кхондамир, брызгая слюной.

– Прошу тебя, не говори так! – Я плакала навзрыд. – Мы... мы ведь столько пережили вместе.

Кхондамир хотел что-то сказать, но мой брат сердитым жестом велел ему молчать.

– Что вы пережили? Говори! Говори, во имя Аллаха!

– Помнишь... золотое кольцо? – Аурангзеб кивнул, и я продолжала якобы против желания: – Это была идея моего господина. Он предложил, чтобы я разыграла то представление с кражей.

– Что?!

– Это произошло сразу же после того, как я узнала, что Ладли предала меня и перешла на твою сторону.

– Она лжет! – взвизгнул Кхондамир.

– Прости, супруг. У меня нет выбора.

– Не слушай ее, мой повелитель!

Аурангзеб стремительно подскочил к Кхондамиру и, не говоря ни слова, эфесом ударил его по огромному животу. Мой муж упал на колени, ловя ртом воздух. Он задыхался, из глаз его текли слезы.

– Пожалуйста, не тронь его. Прошу тебя! – вскричала я, протягивая руки к Кхондамиру.

– Так что с Ладли?

– Мой муж предложил, чтоб я сказала Ладли, будто я украла его кольцо. Он рассчитывал, что она тебе это передаст. А он знал, что ты ненавидишь меня.

– И что же?

– Как мой господин и предполагал, Ладли рассказала про кражу тебе, ты – ему. Он якобы избил меня, поскольку знал, что ты обрадуешься моим страданиям. А сам он заслужит твое доверие и особое расположение.

– Так ты меня использовала! – вскричала Ладли, да так пронзительно, что Акбар сорвался со стропила и вылетел в окно. – Лживая псина!

Я скривила губы в презрительной усмешке:

– Жаль, что не я это придумала.

– Ну и что он выиграл от моего особого расположения? – скептически проговорил Аурангзеб.

– Что выиграл? – повторила я, зная, что Кхондамиру недолго осталось жить, так как в моих следующих словах заключалась абсолютная правда. – Разве ты не даровал ему особые привилегии и права на снабжение армии? Разве он не стал еще богаче благодаря тебе? Потому что ты ненавидел меня и был доволен тем, что меня избили. И в тот первый день, когда я сказала тебе про кобру, он был здесь. Кто еще мог бы устроить так, чтобы тебе в постель подбросили змею?

– Но ведь он хотел продать тебя в бордель. И ты сказала ему, что твой ребенок не от него.

– Все это обман!

– Ради чего?

– Да потому что он любит меня! – сказала я, всхлипывая. – Он понимал, что только твой страх перед местью может сохранить мне жизнь. Поэтому он подложил змею тебе в постель, а сам тем временем постоянно представлялся твоим другом и советником. И рассказывал мне все про твои дела! Все!

– Не может быть!

– Он намеревался убить тебя! Застрелить на охоте! Но я ему всегда запрещала! Взяла с него слово...

Аурангзеб зарычал, издал жуткий яростный крик, от которого, казалось, весь Красный форт задрожал. Он двинулся так стремительно, что я даже не успела среагировать.

– Стой! – крикнула я, но он уже подскочил к Кхондамиру, занося над головой меч.

Мой муж выпучил глаза и поднял руки, заслоняясь от удара. Попытался что-то сказать, но только стон сорвался с его губ. Меч Аурангзеба со свистом прорезал воздух и отсек Кхондамиру его толстую левую руку, словно кусок сливочного масла. Снова взмах – и клинок вонзился ему в шею, разрубив плоть и кость. Раздались два глухих стука: тело и голова Кхондамира упали на пол.

Аурангзеб резко повернулся ко мне. Я даже не шелохнулась, чтобы уклониться от его клинка. Обратив лицо в сторону Мекки, я молила Аллаха, чтобы он даровал мне легкую дорогу в рай. Почувствовав прикосновение металла к своей груди, я закрыла глаза.

– И тебя следует убить! – Аурангзеб сильнее прижал клинок к моей груди.

– Сделай милость.

– Нет! – выдохнул он.

– Прошу тебя, – взмолилась я, надеясь, что он, как всегда, сделает наоборот.

– Нет, лучшее наказание для тебя – оставить тебя в живых! Посмотрим, как ты сможешь жить, предав не только меня, но и собственного мужа. – Аурангзеб плюнул мне в лицо, острием меча приподнял мою голову за подбородок.

– Отправь меня в рай, – просила я.

– Ты не женщина, грешница, ты – тварь, что вползает в сердца людей и пожирает нашу плоть. Такая гадина не заслуживает смерти, она должна жить и страдать! – Я стояла на коленях. Он пнул меня, и я упала. Охранники потащили к выходу останки Кхондамира. Аурангзеб стремительно вышел из комнаты, Ладли сразу последовала за ним.

Все случилось не так, как я представляла. Месть не принесла мне ни удовлетворения, ни радости.

Я чувствовала только пустоту.

* * *

– ТЫ ПОСТУПИЛА правильно, – сказал отец на следующий день, когда его вернули в камеру и я поведала ему о случившемся.

– Правильно?

– Ты осталась жива, дитя мое. Или ты предпочла бы, чтоб Арджуманд стала сиротой? Или чтобы Кхондамир, грязь под твоими ногами, по-прежнему жил припеваючи?

– Он...

– Заслуживал более мучительной смерти, – изрек отец. – Забудь о нем. Его больше нет, и слава Аллаху. От этого спокойнее и тебе, и твоим близким. – Отец надел кожаную перчатку и протянул Акбару его завтрак. Сокол перелетел на его руку и проглотил кусок жирного мяса. – Долго ли проживет наш друг? – задумчиво произнес отец. – Когда меня не станет, ты отпустишь его на волю?

– Он и так свободен, – пробормотала я. А что такое свобода, есть ли она на свете?

Отец поднял сокола повыше, чтобы тот увидел мир за окном.

– Один он здесь жить не захочет. Забей окно, пусть найдет себе подругу.

Я кивнула, глядя на Акбара. Тот в свою очередь рассматривал меня. Вдруг сокол встрепенулся, предупреждая меня, что кто-то приближается к нашей тюремной камере. Он повернул голову к двери и, когда та начала отворяться, перелетел на стропило. Я ожидала увидеть Аурангзеба или кого-то из наших тюремщиков и охнула, узнав во входящей фигуре Ладли. Она была одета в черное одеяние – как персиянка. Все ее лицо, кроме глаз, скрывало плотное покрывало.

Едва дверь за Ладли закрылась, она поспешила ко мне. Я целую вечность не держала в объятиях Ладли и сейчас, когда она крепко обняла меня, заплакала. Мы молча прильнули друг к другу – так обнимаются только самые близкие подруги. Нас связывали иные чувства, нежели моя любовь к Исе и Арджуманд, но не менее глубокие.

Я убрала покрывало с лица Ладли и поцеловала ее в щеку. И только тогда заметила, что под глазом у нее синяк, а губы распухли.

– Он тебя избил, – прошептала я, жестом попросив отца последить за дверью.

– Он был в бешенстве, Джаханара. – Ладли опять опустила покрывало на лицо. – Безмозглый трус обвинил меня в том, что меня одурачил Кхондамир.

– А на самом деле это он остался в дураках!

– Я уйду от него, навсегда покину Агру. Больше не могу. Он... он изменил меня, я уже не та, какой была прежде. Я стала боязливой, слабой. – Из ее глаза скатилась слеза. – Прости.

– Простить? За что?

– За то, что бросаю тебя.

– Сколько раз ты спасала мне жизнь, Ладли? Два? Три раза? Ты меня не бросаешь. А если он снова причинит тебе боль, я умру.

Из коридора донесся какой-то шум. Ладли вздрогнула.

– Если он узнает, что я здесь, мы все погибнем. – Она быстро глянула на дверь. – После поражения от Шиваджи он утратил последние остатки разума.

Я склонилась ближе к подруге:

– От Шиваджи?

– Твой вшивый брат угодил в западню, преследуя Шиваджи. Тот заманил его в долину среди гор, которые были напичканы взрывчаткой. Говорят, горы сами рухнули на наших солдат. Мы потеряли четыре тысячи лучших воинов, и Аурангзеб, хромой, вернулся домой с позором.

– Шиваджи удалось уйти?

– Да. А вот султану Биджапура повезло меньше.

Мне понадобилось всего лишь мгновение, чтобы осмыслить ее слова.

– Султан погиб?

– Пушечное ядро снесло ему голову.

Я взволнованно захлопала в ладоши. Для меня это была самая радостная новость за многие годы. Ладли озадаченно на меня смотрела. Я быстро рассказала ей, как попали в плен Иса и Арджуманд.

– Его смерть все меняет, – прошептала я, постукивая пяткой об пол в возбуждении.

– Но кто же их отпустит? Деканцы нас ненавидят.

– Но не Шиваджи! – сказала я и затем поведала подруге про свой уговор с ним. – Он индус, Ладли. И хороший человек! Он освободит их, потому что только в этом случае сможет воспользоваться подземным туннелем, чтобы убить Аурангзеба.

– Значит, тебе снова придется каким-то образом бежать и пробираться на юг.

Я решительно тряхнула головой, ведь теперь все становилось на свои места. Я пошлю на юг Ладли, с Низамом.

– Нет, подруга. Туда отправишься ты. Прежде всего, ты индианка, поэтому Шиваджи будет доверять тебе больше, чем мне.

– Но что я ему скажу?

– Скажи, что туннель будет открыт. Ты сама отопрешь его перед отъездом из Агры. Объяснишь Шиваджи, что туннель берет начало в доме Исы. Сообщишь все, что ему нужно знать. А потом, когда он выполнит свои обязательства, с Исой и Арджуманд отправляйся на север!

– Но я же не могу ехать в Биджапур одна!

– Ты поедешь не одна. Тебя будет сопровождать мужчина – самый сильный воин и сердечный человек. Он бывал там много раз. Доставит тебя в целости и сохранности. – Ладли хотела возразить, но я выставила вперед ладонь. – Ты ведь все равно собралась уезжать, Ладли. Так какая разница, куда тебе ехать? Почему не на юг? Там горы, реки. И море. Если повезет, искупаешься в нем. Это незабываемое впечатление.

– Но я...

– Отправляйся в путь, Ладли. Ты сказала, что стала слабой и боязливой. В пустыне ты вновь обретешь себя, восстановишь душевные силы. Позжай в Биджапур и возвращайся на север прежней Ладли. – Я глянула на отца. Он стоял, прислонившись к двери, стараясь нас не замечать. – А я не могу еще раз бросить его, – прошептала я.

– Знаю, – кивнув, сказала Ладли.

– Прошу, сделай это ради меня.

– А что дальше? Что ты предпримешь после того, как я открою Шиваджи секрет и уеду вместе с Исой и Арджуманд?

– Как только убийца, подосланный Шиваджи, сделает свое дело, я получу свободу.

В ее глазах зажегся лукавый огонек.

– Где же мы встретимся, хитрая заговорщица?

Я задумалась, чувствуя, как от переполнявшего все мое существо волнения у меня едва не разрывается сердце. С Исой я договорилась встретиться в Дели, но ведь это так близко от Агры. Одному Аллаху известно, какая суматоха поднимется в обоих городах после смерти Аурангзеба.

– Думаю, вам лучше двинуться на восток от Биджапура, к другому побережью. Говорят, Калькутта – хороший город. Мы могли бы встретиться там, а потом отправимся, куда пожелаем.

– В Калькутте... а где именно?

Я опять задумалась, кусая ногти.

– В самой большой мечети. Пусть Иса приходит туда молиться каждый вечер в сумерки. Я его найду.

– План довольно опрометчивый.

– А у тебя есть лучше?

– Нет, но будь осторожна, Джаханара, – прошептала Ладли. – У Аурангзеба не все в порядке с головой. Он на всех бросается.

– Он всегда был таким.

– Это верно. Но в последнее время совсем обезумел. Дергается от малейшего шороха, как девственница в борделе.

– Теперь он должен успокоиться. Ведь Кхондамир мертв, а значит, он может не бояться, что я подошлю к нему убийцу.

– Этот выродок обложил новым налогом каждого, кто не исповедует его веру, Джаханара. Всех неверных, как он нас называет. Тех, кого Аурангзеб не может заставить принять ислам, он наказывает, забирая у них половину урожая. Половину! Нашим зерном он кормит своих боевых слонов, а наш народ умирает с голоду. И когда доведенные до отчаяния люди поднимают бунт, он посылает против них этих же самых слонов. Каждую неделю гибнут десятки людей. А еще, как будто недостаточно одного налога, он запретил индийцам строить новые храмы. И даже восстанавливать те, что нуждаются в ремонте. А если храм тайком отремонтировали и Аурангзеб об этом узнал, его сподвижники оскверняют десять других храмов.

Я поражалась безрассудству брата. Упомянутый Ладли налог, джизья*, в старинные времена взимался, но был отменен несколько десятилетий назад.

– Сколько раз на него покушались? – спросила я.

– У него врагов больше, чем прокаженных, хотя он устраняет каждого, в ком подозревает угрозу для себя. Ты жива лишь потому, что он думает, будто победил тебя. Он тебя подавил, убил твоего мужа, а тебя оставил в живых лишь для того, чтоб ты напоминала ему о его победе.

– Что же мне делать?

– Твои страдания доставляют радость этому червяку. Продолжай тешить его самолюбие. Пусть думает, что ты предпочла бы умереть, чем жить. Делай вид, что ты пала духом, и, когда стражники доложат ему, что ты совсем сдалась, он будет трубить, как слон во время спаривания.

– Умница, Ладли! – воскликнула я, довольная тем, что наш разговор вернул Ладли ее прежний пыл.

– Я не шучу, Джаханара. Ты сможешь одолеть его только в том случае, если он будет считать тебя побежденной.

* Джизья – подушный налог, взимавшийся с немусульманского населения стран мусульманского Востока.

Я кивнула. Мы снова обнялись. Я шепотом сообщила подруге, где и когда она должна встретиться с Низамом. Разумеется, его имя я от нее утаила: хотела сделать сюрприз им обоим. Сегодня вечером я посвящу Низама в свой план, и завтра он будет на седьмом небе от счастья, когда узнает, что ему предстоит отправиться в путешествие вместе с Ладли.

Я поправила покрывало на ее голове и сказала:

– Спасибо, моя подруга.

– Благодарить будешь в Калькутте, хитрая лисица. – Она игриво, как в детстве, ущипнула меня за щеку. – Лучше молись, чтоб я на обратном пути не увела у тебя твоего мужчину.

– Не уведешь, – сказала я, подавив смех.

– Это почему же?

– Тебя ждет другой.

– Вот еще, – саркастически хмыкнув, произнесла Ладли.

– Я тебя люблю, – сказала я, целуя подругу в лоб. Она хотела что-то сказать, но я продолжала: – Будь осторожна в Декане. И до встречи в Калькутте. Скоро мы снова будем вместе, снова будем молоды.

ГЛАВА 24

Пути-дороги

Я последовала совету Ладли и довела себя до жалкого состояния. Целую неделю после ее отъезда я ничего не ела – только пила сок и воду. Я сильно похудела, едва держалась на ногах. Перестала ухаживать за лицом и волосами. Ходила босиком, в грязной одежде. Словом, всячески старалась показать, что я сломлена и пребываю в глубокой печали.

Я не позволяла себе впасть в бредовое состояние, но меня часто посещали видения, когда я не спала. Картины моего детства, строительства мавзолея, ночей, проведенных с Исой. Со временем я научилась ценить эти видения. Они переносили меня из моей камеры в более счастливую пору моей жизни.

Я и отец угасали вместе. Он не хотел, чтобы я в своем ослабленном состоянии ухаживала за ним, иначе наши тюремщики непременно заподозрили бы, что я притворяюсь. В конце концов, как я могу ухаживать за ним, если не способна позаботиться о самой себе? При обычных обстоятельствах я отговорила бы отца от его решения, но я сама была обессилена – едва поднималась с пола, у меня начинала кружиться голова. Мы оба знали, что ему лучше находиться с мамой в раю, чем со мной в этой камере. И отец чахнул.

Через месяц после побега Ладли к нам явился Аурангзеб. Увидев меня, он ухмыльнулся, обозвал меня жалким ничтожеством и попросил Аллаха простить мне мои грехи. Я не отреагировала на слова брата, вела себя так, будто вообще не сознаю, что он стоит передо мной. Но в тот день все мое существо обратилось в слух и зрение. Лицо Аурангзеба дергалось, видно было, что чувствует он себя плохо. Вероятно, по-своему он любил Ладли, и ее предательство глубоко его ранило.

Если бы я стала дерзить, он убил бы меня. Если б улыбнулась, он ударил бы меня. Но моя подруга оказалась права. Пришел Аурангзеб совсем мрачный, а уходил немного повеселевшим. И хоть все то время, что он был у нас, он не убирал руки с эфеса меча, словно боялся, что на него вот-вот нападет убийца, думаю, он торжествовал, глядя на нас с отцом. Ну как же! Вот они, двое заклятых врагов, сломлены и находятся на пороге смерти.

Шли месяцы, я с нетерпением ждала вестей об убийстве моего брата. Увы, тщетно. Молчание терзало меня, я опасалась, что мой план провалился. Неужели мои друзья не добрались до Биджапура? Или я ошиблась в Шиваджи? С каждым днем меня все больше охватывало отчаяние, потому что я не находила ответов на свои вопросы. В самые мрачные мгновения безысходности я молила Аллаха о смерти Аурангзеба, полагая, что только с его кончиной я смогу вернуться к настоящей жизни.

Правда, время, проведенное в тюрьме, подарило мне отца, и это был бесценный дар. Я всегда были близка с отцом, но за долгие годы заточения наша связь стала крепче во сто крат. Когда я голодала и была слишком слаба, чтобы играть в игры и даже смотреть в окно, мы шепотом беседовали. Отец рассказывал мне все, что он помнил о маме. Я развлекала его рассказами об Исе и Арджуманд, о том, что мы делали, когда я видела их в последний раз, делилась с ним предположениями о том, чем они занимаются сейчас. Я и отец, мы многому научились друг у друга. Я научилась прощать, верить, познала поэзию. Он узнал про горести женщин Хиндустана, узнал про море.

В последнюю ночь, что мы провели с ним вместе, мы говорили о маме. Потом он почувствовал острую боль и, должно быть, понял, что скоро покинет меня. Он попросил вина, к которому мы не прикасались вот уже целый год. Вино было ароматное, как и инжир, который мы жевали.

– Как ты думаешь, какой она предстанет предо мной, Джаханара? – слабым голосом спросил отец. – Как при нашей первой встрече или такой, какой была в минуту смерти?

Я приподняла на подушке его голову, чтобы он мог в окно увидеть звезды.

– Возможно, – отвечала я, – она явится к тебе такой, какой была в день вашей свадьбы.

Отец глотнул из чаши, которую я поднесла к его губам:

– Это было бы замечательно. Хотя мне кажется, что свет... мне кажется, что свет материнства придал блеск ее красоте. – Все его существо опять пронзила резкая боль, он схватился за бока. Когда приступ наконец миновал, он снова попросил вина. – Не плачь обо мне, – прошептал он, хотя в его глазах стояли слезы. – Мне всегда везло, я был счастлив, как лодка на волнах твоего моря.

И слезы вдруг потекли по моим щекам. Я не стала их сдерживать.

– Но мне будет тебя не хватать.

– У тебя будут Иса и твоя прекрасная дочь.

Пальцами я провела по его морщинистой ладони:

– Пожалуйста, передай маме, что я люблю ее, что я пыталась жить так, как она меня учила. Старалась не опозорить ее память.

– И ты не опозорила ее, Джаханара. Не опозорила. И она – не воспоминание, дитя мое, ибо она живет в тебе. Я вижу ее. Я говорю, а она прикасается ко мне.

– Она любит тебя, отец. Она любит... – Я умолкла, спрашивая себя, что он хотел бы услышать. – Она любит тебя, как слова любят поэта.

Уголки его рта приподнялись.

– Возможно, в тебе я тоже живу.

– Конечно.

Отец опять глотнул вина:

– Не знаю... какой отец мог бы больше любить свою дочь. Кроме тебя, в этой жизни меня уже давно ничто не держит, и мне жаль тебя покидать.

Я заплакала навзрыд, он взял меня за руку. Даже умирая, он старался меня утешить.

– Что еще я могу сделать для тебя, отец? – спросила я едва слышно.

– Пообещай мне кое-что, – сказал он, – чтобы я мог покоиться в мире.

– Все что угодно, отец.

– Обещай, что будешь вести счастливую жизнь. Отправляйся на свое море... и живи там как дитя. Купайся, ешь, пей, мечтай. Делай все это ради меня, и я буду счастлив в раю.

Он опять застонал и попросил вина. Но на этот раз он не отпил немного, как обычно, а сделал большой глоток.

– Выпусти на волю Акбара, – пробормотал он, кивком указав на своего молчаливого компаньона. – Он – добрый друг.

– Как и ты.

Лицо отца просияло. Я увидела радость и сожаление в его улыбке. И что-то еще. Нечто такое, чего он не знал много лет. Думаю, это была надежда.

– Я очень тебя люблю, дитя мое, – прошептал он.

Я сказала, что тоже его люблю, и придвинулась ближе к нему. В его объятиях мне было тепло, и я перенеслась в то время, когда я была ребенком, а он был самым главным человеком на земле. Он утешал меня тогда, утешал и сейчас.

Мы говорили, плакали, раз или два улыбнулись, а гораздо позже наблюдали, как с неба падает алмаз.

Отец угас вместе с алмазом, и когда я вновь повернулась к нему, он уже не дышал.

* * *

ПОЗЖЕ я узнала, что весть о смерти отца распространилась по Агре как пожар. На следующий день все жители города – будь то индусы или мусульмане, мужчины, женщины или дети – облачились в траур. Всякая работа была прекращена, никто не ссорился, не сквернословил. Казалась, сама Агра скорбит. В городе царила тишина. Улицы, обычно заполоненные слонами, лошадями и торговцами, были пусты.

Аурангзеб решил устроить пышные похороны в Тадж-Махале. На церемонию погребения, которая должна была состояться в сумерках, были приглашены вельможи всех рангов, влиятельные и не очень. Предполагалось, что после того, как народ попрощается с отцом, его положат рядом с мамой в усыпальнице, где они вдвоем и будут покоиться вечно.

Поначалу великодушие брата меня озадачило, ведь я знала, что он предпочел бы закопать отца в могиле для нищих – как Дару. Но, поразмыслив, я поняла, что у Аурангзеба просто нет выбора: он обязан отдать дань уважения отцу. Выказав презрение бывшему императору, на которого, вследствие последних бед, обрушившихся на Хиндустан, опять стали взирать как на спасителя, Аурангзеб лишился бы той малой поддержки, которой еще пользовался у знати.

Мои гнусные тюремщики сообщили мне, что я должна буду присутствовать на похоронах и Аурангзеб желает, чтобы я стояла рядом с ним, выглядела как принцесса и улыбалась. Вероятно, он думал, что мое присутствие смягчит напряженность, вызванную заточением отца и его смертью. Я принялась проклинать охранников, сообщивших мне эту новость. Проклинала и брата, пока один из стражей не приставил мне к шее холодный клинок. Поскольку я была слаба и самостоятельно идти не могла, люди Аурангзеба посадили меня на носилки и понесли в императорский гарем. У ворот они передали меня хранителям гарема, приказав, чтобы к обеду меня привели в порядок, постригли волосы и ногти, искупали, расчесали, нарядили в самые лучшие одежды.

Четыре служанки понесли меня в самое сердце гарема. В глубине этого лабиринта находилась общественная купальня, где меня и оставили одну. Купальня искрилась как огромный драгоценный камень. Стены и потолок украшали тысячи миниатюрных зеркал. Окон не было, дверь была плотно закрыта. Светила единственная лампа, но ее сияние, отражавшееся от зеркал, слепило. По мраморному каналу в купальню поступала свежая речная вода. Лежа на гранитной скамье в полубессознательном состоянии, я смотрела, как порхают на водной ряби звездочки.

Дверь отворилась, и меня окружили немолодые женщины; этих женщин я не видела много лет. Это были танцовщицы, некогда развлекавшие моих родителей, но, по всей видимости, позабытые Аурангзебом. Самые старшие по возрасту и положению наложницы хорошо меня помнили. Я никогда не думала, что они симпатизируют мне, но сейчас они суетились возле меня так, будто я была их собственной дочерью. Мой вид привел их в содрогание, ведь я сильно постарела, была худа и грязна.

Эти женщины спросили меня про отца, и я сказала, что он умер в покое. Потом последовали вопросы о том, чего бы я желала, и я заплакала, зная, что после похорон Аурангзеб вновь отправит меня в камеру. А ведь свобода была так близко. Я не представляла, как выдержу заточение в одиночестве.

То, что произошло потом, прямо-таки ошеломило меня. Эти женщины, которых я никогда не воспринимала всерьез, стали планировать мой побег. Они раздели меня, стали намыливать и тереть мочалками, а сами говорили о взятках, тайных тропах, лодках, лошадях, каких-то верных людях. Говорили быстро, я едва поспевала за ходом их мыслей.

Женщины облачили меня в простую, но чистую одежду. Я вглядывалась в лицо каждой из них по очереди. Все они, насколько я помнила из детства, редко покидали гарем. Они никогда не обсуждали вопросы политики и власти, а только смеялись, отдыхали и совершенствовались в своих искусствах. Когда-то я считала их слабыми и теперь просила у них прощения. Как же неправа, как глупа я была! К моему удивлению, наложницы отмахнулись от моих извинений. Они квохтали по-старушечьи – непринужденно разговаривали и никого не слушали. Я спросила, почему они готовы так рисковать ради меня.

– Многих из нас, живущих в этих стенах, когда-то спасла твоя мать, госпожа, – объяснила самая прямодушная из женщин. У нее было жутко обезображенное лицо, напоминавшее начавшую плавиться восковую маску.

– Она вас спасла? – едва слышно вымолвила я.

– Моя мама когда-то шила тебе одежду, – ответила она, бережно расчесывая мои волосы. – И твоим братьям тоже.

– Я ее знала?

– Ты тогда была совсем маленькой. Я и сама была не старше тебя, когда наш дом загорелся и в пожаре погибли мои родители. Я умерла бы на улице, если бы твоя мама не привела меня сюда. Она заплатила за то, чтобы меня обучили музыке. И я стала играть на музыкальных инструментах. Конечно, из-за своего уродства я не могла играть для знатных господ, но со временем я стала обучать своему искусству юных девушек. И иногда выступала перед вашей семьей.

– Я помню, – проговорила я, вспоминая вечера на берегу Ямуны, восхитительные вечера, когда мы слушали, как чудесно играет на ситаре девушка с обезображенным шрамами лицом. Пока я все глубже погружалась в свое прошлое, в купальню вошли два тщедушных евнуха. Они быстро скинули с себя свои нарядные халаты и надели грязную одежду. Одна из женщин обмазала жиром лицо каждого евнуха.

– Любая из нас могла бы рассказать подобную историю, – добавила наложница, которая была моложе.

– Но вы сильно рискуете, – сказала я. – Мой брат...

– Мы его не боимся, госпожа, – перебила меня музыкантша. – Ведь он ничего не знает о нашем мире. А твоя мать будет счастлива, если ты обретешь свободу. Это – дань ее памяти.

Прежде чем я нашлась что сказать, евнухи вновь положили меня на носилки и понесли из купальни. Я несколько раз поблагодарила наложниц, и те скрылись из виду. Потом появился старый евнух. Он накинул на мое тело и лицо тонкое одеяло, положил у меня между ног зловонный окровавленный мешок, вероятно с разлагающейся плотью, и сверху накрыл меня грязным ковром.

В окутавшей меня темноте я слышала только шаги. Я задыхалась от тяжелого запаха, но старалась об этом не думать. Дыша ртом, я отчаянно молила Аллаха, чтобы он защитил моих спасителей, говоривших о распространяющихся по гарему слухах – десятках версий моего побега. Рассказывали, что я лишь притворялась немощной и, как только оказалась в гареме, тотчас же убежала. Говорили, что мне помогла бежать какая-та служанка или наложница, которую никто не знал. Если женщины создадут суматоху, а я подозревала, что именно это они и собирались сделать, Аурангзеб никогда не узнает правды. Разумеется, он будет в бешенстве, но, не имея доказательств, вряд ли накажет тех, кто устроил мне побег. Трон под ним шатался; маловероятно, что он решился бы расстроить представителей знати, покровительствовавших женщинам из гарема.

Меня несли довольно долго. Потом, должно быть, мы наткнулись на караул, так как мои носильщики резко остановились, услышав зычный окрик.

– Что тащите? – спросил кто-то из стражников.

Ответа не последовало, и у меня участилось сердцебиение. Кто-то кашлянул. Я напряглась, задрожала. Меня охватил страх: я была уверена, что стражи заметили, как я шевельнулась. Мне хотелось соскочить с носилок и помчаться прочь от своих преследователей. Подавив этот сильный порыв, я замерла в неподвижности. Аурангзеб убьет меня за попытку к бегству, так как он сразу поймет, что я, притворяясь сломленной, в очередной раз его обхитрила.

– Что несешь, парень? У тебя что, уши заложило? Я спросил...

– Это прокаженный, господин. Мертвец... весь в волдырях. Его нужно предать огню.

Стражник крякнул, я услышала, как он шагнул к носилкам. Ковер над моими ногами подняли, и свет проник в мой темный кокон. Я закрыла глаза – не могла смотреть на человека, который пошлет меня на смерть.

Прости меня, Арджуманд, в отчаянии думала я, чувствуя, как моей ноги коснулась чья-то рука в кольчужной перчатке. Прости...

– Ну и вонь! – вскричал стражник. – Заодно и себя сожгите вместе с ним! Вам платят за то, чтоб вы вовремя очищали форт от этой дряни!

– Только сегодня нашли, господин.

– Судя по запаху, он гниет уже десять дней, если ни дольше! Уходите быстрее, пока нас не заразили!

Носилки подо мной качнулись, и мы продолжили путь. Евнухи несли меня молча. Мое сердце забилось ровнее только тогда, когда голоса стражников окончательно стихли вдали. Я заплакала от облегчения и горя. Шепотом объяснила своим носильщикам, где спрятан еще один клад отца. Сказала, чтоб они поделились золотом с наложницами и заплатили всем, кого нужно подкупить. Тогда моему брату будет труднее выяснить, что произошло.

Вскоре я услышала стук сандалий по дереву, потом почувствовала, как носилки, на которых я лежала, опустились на твердую поверхность. Рядом плескалась вода, дул ветер.

– Вставайте, госпожа, – произнес хриплый голос. Я с трудом села, сбросив с себя ковер и одеяло, и полной грудью вдохнула свежий воздух. Подо мной была широкая палуба торгового судна. – Здесь вам нечего бояться, – сказал морщинистый мужчина.

Я заморгала на солнце:

– Куда мы направляемся?

– На юг.

– В Калькутту?

– Как пожелаете.

Я обратила взор на Тадж-Махал, медленно уменьшавшийся в размерах. Течение все быстрее несло нас вперед. На сверкающей платформе мавзолея уже собирались небольшими группами представители знати. Вскоре начнется церемония погребения.

– Прощай, отец, – тихо сказала я.

Я ждала, надеясь услышать его голос. Но не дождалась.

* * *

ПУТЕШЕСТВИЕ было долгим, но спокойным. Капитан судна оказался порядочным человеком и делал все возможное, чтобы поставить меня на ноги. Он кормил меня рыбными супами, которые на мой вкус были все одинаковы, хотя он утверждал, что они приготовлены по разным рецептам. Я почти год голодала, и аппетит у меня был плохой.

Десять следующих дней мы плыли на юго-восток. Людей на берегах Ямуны почти не было. Однажды утром я заметила в бамбуковой роще тигра, который на кого-то охотился. В другой день мы видели огромный баньян – свидетель далекого прошлого. Сотни, если не тысячи летучих мышей спали на его толстых ветвях. Летучие мыши издавали жуткие крики, и вся земля под деревом была усеяна белым пометом. Воды Ямуны тоже изобиловали жизнью. Там водились и хищники – крокодилы; однажды днем мы их увидели. Там благоухали цветы – целые поля лотосов, раскинувшиеся на водной глади.

Я смотрела на все эти творения Аллаха, в том числе на немногих людей, обитавших на глинистых берегах реки, без особого интереса. Конечно, я была благодарна Аллаху за эту красоту. Но разве могла я по достоинству оценить коварство крокодила, даже самого хитрого, когда судьба дочери и любимого мужчины была неизвестна?

Почти все время я проводила в молитвах. Если не молилась, то думала о родителях, об Аурангзебе, представляла, как воссоединюсь со своими близкими. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда я последний раз обнимала Ису и Арджуманд. Мне столько всего хотелось о них узнать. Полюбила ли наша дочь кого-нибудь? Иса все такой же оптимист? Нашла ли их Ладли, сообщила ли им то, о чем я ее просила?

Когда наконец мы прибыли в Калькутту, я уже достаточно окрепла и теперь могла стоять и ходить без посторонней помощи. Идя по городу, который занимал гораздо меньше места, чем Агра, я вновь ощутила запах моря. Здания в Калькутте, расположенные хаотично, казалось, громоздились одно на другое. Дворцов и садов здесь было меньше, чем на севере, и те, мимо которых я проходила, пребывали в запустении. Коричневый лишайник покрывал стены большинства сооружений, по ним бегали орды обезьян.

Улицу, по которой я шла, занимал базар. Выяснив, как добраться до самой большой мечети Калькутты, я поспешила вперед, едва замечая горы рыбы, фруктов и мяса на бесконечных прилавках. Торговцы предлагали мне свои товары, но я не обращала на них внимания. Я заставляла себя идти, хотя у меня от усталости подкашивались ноги.

Когда я нашла мечеть – узкую постройку, поддерживаемую четырьмя одинаковыми арками, – до сумерек было еще далеко. Расположившись под кипарисом, я наблюдала, как одни мусульмане входят в святое для них здание, другие его покидают. Сидя перед мечетью, я молилась, прося Аллаха о благополучном воссоединении с любимым мужчиной и дочерью. Я молилась и просила до самого вечера, и перед самым закатом мои молитвы были услышаны.

Передо мной возник Иса; он был в белых одеждах, его лицо раскраснелось. Отбросив всякие условности, я кинулась к нему, обняла его. И он не стал обуздывать мой пыл, а крепко обнял меня, и я почувствовала, как его мускулистые руки сжимают мои плечи. Я не помнила себя от радости, не знала, что сказать. Только поэт мог бы точно описать те чувства, что овладели всем моим существом. Вокруг были люди, и я не стала целовать Ису – сумела сдержать свой порыв, но прижалась губами к тыльной стороне его ладони.

– Уведи меня отсюда, – сказала я, желая остаться с ним наедине.

Иса улыбнулся, и я последовала за ним по запруженным народом улицам Калькутты. Мы пришли на конюшню, нашли его лошадь. Иса помог мне сесть в седло, потом взял поводья и повел коня навстречу заходящему солнцу. Я спросила про Арджуманд. Он ответил, что наша дочь, а также Низам с Ладли живут у моря, меньше чем в четверти дня пути от Калькутты.

– Они любят друг друга? – с горячим любопытством спросила я.

– Как будто любили всю жизнь.

Я захлопала в ладоши, довольная тем, что наконец-то сумела сделать хоть что-то для своих друзей.

– А что Арджуманд? Здорова?

– У нее все хорошо, Джаханара. Не тревожься.

– Легко сказать. – Я радостно улыбнулась. – Этому мне еще предстоит научиться.

Мы быстро добрались до окраины города. Едва мы вышли за пределы Калькутты и скрылись от глаз ее обитателей, Иса вскочил на коня и вплотную придвинулся ко мне, грудью прижимаясь к моей спине. Я повернулась и поцеловала его – страстно, так что ощутила соль на его губах. Наш жеребец шел медленной рысью, и я правила им твердой рукой, не позволяя ему ускорять шаг.

Я стала шептать Исе о своей любви, о том, как тосковала по нему. Он тоже сказал, что любит меня, что скучал по мне, и я опять возблагодарила Аллаха за то, что он привел меня к любимому. Говоря со мной, Иса водил ладонями по моему телу, будто заново его познавая. Он погладил мое лицо, обхватил меня за талию.

– Ты похудела, моя Ласточка, – тихо сказал он.

Я кивнула, глядя на море, уходившее на восток, будто зеркальное отражение неба.

– Отец умер, – прошептала я, думая о том, что есть много такого, о чем Иса никогда не узнает. Какой смысл рассказывать ему про Кхондамира? Или про то, как Аурангзеб чуть не убил меня? Зачем?

– Мне очень жаль, любовь моя, – печально произнес Иса. – Он был человек редких достоинств.

– В ту ночь, когда отец умер, он попросил меня дать ему обещание. – Иса поцеловал меня в шею, а я продолжала: – Пожелал, чтобы я жила как ребенок. По-твоему... – Я умолкла. Разве глаза, столько всего видевшие, смогут когда-либо снова понимать простоту? – Смогу ли я исполнить его желание?

– Не знаю, – ответил Иса, крепче обнимая меня. – Ну-ка, держи крепче поводья, Джаханара. Подгони как следует коня, и мы посмотрим, осталось ли в тебе что-нибудь от ребенка.

Кивнув, я ударила пятками по бокам коня. Тот громко заржал, пригнул голову и пустился вскачь.

– Быстрее, Джаханара! Быстрее! – кричал Иса.

Свободной рукой я хлопнула коня по загривку и подогнала его криком. Могучий жеребец повиновался моей команде. Земля полетела из-под его копыт, кусты по краям дороги слились в сплошную стену.

– Быстрее!

И я ощутила вкус свободы. Я смеялась и кричала. И мои тревоги не просто улеглись. Они исчезли!

– Быстрее!

Крики Исы сливались с тяжелым стуком копыт. Я кричала вместе с ним, так как я вдруг поняла, что держу в руках не только поводья коня – у меня в руках моя собственная жизнь.

Наконец-то я обрела подлинную свободу.

ГЛАВА 25

Ясный закат

Последующие годы были самыми счастливыми в моей жизни.

Мы обосновались в деревне южнее Калькутты. Иса всегда был экономным и сумел скопить достаточно денег, на которые он купил небольшие дома на побережье для Низама с Ладли и для меня с ним и Арджуманд. Наши домики находились недалеко друг от друга, и мы все дни проводили вместе – как друзья. Соседям мы ничего не рассказывали о своем прошлом, а они ни о чем не спрашивали.

Иса с Низамом пробовали заняться рыболовством, но селяне, узнав, что они искусные каменщики, предложили им, чтобы они не ходили в море, а делали то, что умеют лучше всего. Мы с Ладли чинили сети вместе с другими женщинами, а Иса, Низам и Арджуманд ремонтировали ветхие постройки, – это нужно было делать после каждой бури. Мои близкие никогда не брали за работу денег, но каждый вечер селяне приносили нам свежую рыбу, овощи, фрукты, хлеб.

Вскоре наша дочь влюбилась. Ее избранником был простой рыбак, но я даже не пыталась внушить дочери, что ей нужен муж из более высокого сословия. Ибрагим был добрый юноша, он души не чаял в Арджуманд. Они поженились возле развалин старой мечети. Ибрагим, конечно, не догадывался, что берет в жены внучку бывшего императора. Позже она откроет ему правду, но в тот славный день это казалось абсолютно несущественным. С течением времени у Арджуманд с Ибрагимом родились сын и две дочери. Сын умер на первом году жизни, а дочери окрепли и росли здоровыми. Гораздо позже у них родился еще один сын, быстро ставший объектом неустанного внимания своих сестер.

Наблюдая за Арджуманд в роли матери, я испытывала безграничную радость. Когда-то я покинула ее, и, если б она была несчастна, я себе этого никогда бы не простила. Я очень сильно любила свою дочь – возможно, еще и потому, что она сумела простить меня. Видя, как она со смехом резвится на песке с Гульбадан и Рурайей, я каждый раз благодарила Аллаха.

Ладли с Низамом в детях не нуждались. Они любили друг друга, скорее, как друзья, а не той любовью, что воспевают поэты. Главой их семьи была Ладли, всегда руководившая Низамом. Каждое его слово она сопровождала десятью замечаниями. Когда я наблюдала за Ладли и Низамом, мне часто казалось, что моя подруга разговаривает сама с собой. Низам кивал, иногда смеялся, слушая ее бесконечные разглагольствования. С возрастом она и вовсе перестала сдерживать свои порывы. Условности она чтила еще меньше, чем я, а ее речь, всегда и без того грубая, теперь сплошь состояла из вульгарных выражений. Низам, немалую часть своей жизни проведший в изысканной обстановке гарема, время от времени журил ее. Но, как сказал бы отец, разве может орел заставить сороку не болтать?

Я с Исой наконец-то получили возможность жить как муж и жена, и, к своему удивлению и к радости, мы обнаружили, что с годами любим друг друга все сильнее. Его безудержное счастье очищало меня от моего мучительного прошлого. Естественно, неприятные воспоминания порой тревожили меня, но рядом с Исой у меня хватало сил воспринимать их как часть моей жизни. Они по-прежнему причиняли мне боль, но я поняла, что должна просто их принять, а не отвергать. Да, Кхондамир с Аурангзебом истерзали мое тело и мою душу. Но разве эти раны, пусть и очень глубокие, можно сравнить с тем восторгом, какой я испытывала, играя с внуком или гуляя по берегу с Исой? Мои родные стали моим триумфом, затмившим все прошлые трагедии.

Гульбадан было десять лет, когда мы решили построить в нашей деревне мечеть и индуистский храм. В числе наших друзей были и мусульмане, и индусы, но ни у тех, ни у других не было храма для молитв. А не молиться они не могли, ведь море – жестокая стихия и немало мужчин гибло во время штормов.

Мы решили, что храм и мечеть будут иметь общий двор, что это будут сложенные из песчаника небольшие сооружения, без каких-либо украшений. Те, кто не ходил в море, помогали нам закладывать фундамент и возводить стены.

Во время строительства храмов и мечетей происходят чудеса – от прикосновения к камням возникает чувство умиротворения. Мне кажется, это относится к любым творениям, к любому созиданию. Такой же покой я испытала, когда Арджуманд вышла из моего чрева. Такое же спокойствие ощущала возле Тадж-Махала. И даже при виде наших маленьких святых построек не один раз глаза мои увлажнялись от радости.

Возможно, этот покой дает сознание того, что после смерти на земле останется твое творение. Ведь мне, хоть я и была уверена, что попаду в рай, приятно было сознавать, что я, женщина, рожденная в Агре, оставлю свой след на земле. Моя кровь течет в Арджуманд и в ее детях. И камень, что я глажу, будет гордо стоять под солнцем, радуя людей, которые будут населять совершенно иной мир. Заслужила ли я все эти дары, которыми Аллах столь щедро меня осыпал? Может, да. Может, нет. Но если на земле останутся следы моей борьбы, значит, я боролась не зря.

Храм и мечеть были возведены, когда мне шел пятьдесят пятый год. Наша деревня отметила это событие послеполуденной молитвой. Конечно, мусульмане молились не в храме, а индусы – не в мечети, но мы уважали религию друг друга и после молитвы встретились на общем дворе и вместе полили цветы. Моя камни под розовыми кустами, я думала о Даре и надеялась, что в эту минуту он нас видит и радуется нашему единению.

В тот вечер индусы и мусульмане праздновали вместе. Мы сидели в лодках и смотрели, как мужчины пускают в небо китайские шутихи, которые, взрываясь в воздухе, осыпали волшебными искрами купола наших творений. Низам, Ладли, Иса и я сидели в одной лодке. Мы пили вино и встречали радостными рукоплесканиями каждый новый фейерверк. Глядя на снопы искр в небе, я вспоминала другой, давний вечер, когда мы праздновали завершение строительства Тадж-Махала. Вот это было зрелище!

Сколько таких прекрасных мгновений было в моей жизни? Немного. Пожалуй, не больше трех. Ночь на Ганге, когда я и Иса впервые познали близость в объятиях друг друга. Торжества в честь открытия Тадж-Махала. И сегодняшний вечер, в компании моих друзей и близких, – мгновение полнейшего счастья, когда больше ничего не нужно от жизни.

– Какой чудный вечер, – прошептала я, окуная ладонь в море.

– А другие разве хуже? – спросил Иса.

Я кивнула:

– Этот особенный.

Об лодку разбилась волна, обдав нас градом брызг. Низам, сидевший на веслах и управлявший нашим суденышком, повел лодку дальше от берега.

– Совсем ослеп на старости лет, – произнесла сердитым голосом Ладли. Низам только хмыкнул, и тогда Ладли обратилась ко мне: – Он всем хорош, хитрая моя подружка. Всегда помалкивает, слушается меня, как любимый песик.

– Когда-нибудь он тебя удивит, – сказала я, зная, что Ладли любит Низама больше жизни. – Я-то знаю, на что он способен.

– Способен? Он медлительнее мула, и соображает мул, пожалуй, быстрее него.

– Не слушай ее, госпожа. У нее язык без костей, – сказал Низам.

Мой старый друг назвал меня так только для того, чтобы позлить Ладли.

– У нее имя есть, несносный мусульманин! – резко сказала Ладли. – Неужели нельзя запомнить? Или у тебя тыква на плечах вместо головы?

В заднюю часть лодки, где сидела Ладли, ударила волна. Мы все знали, что Низам специально развернул лодку так, чтобы Ладли окатила вода. Так и получилось. Она набросилась с бранью на Низама, а я придвинулась ближе к Исе. Он тихо посмеивался над нашими друзьями.

– Брак, свершившийся на небесах, – весело проговорил Иса.

В воздухе взорвались три шутихи. Я улыбнулась:

– Мы уже и до небес добрались?

Иса меня поцеловал, и его поцелуй был мне ответом.

* * *

ДАЖЕ самый могучий баньян не может зеленеть вечно. Он умирает, давая жизнь молодым деревцам.

Умерла и Ладли. Однажды она пошла купаться, и, когда море вернуло ее, она уже перенеслась из этого мира в другой. По индийской традиции мы сожгли ее тело, а пепел развеяли над водой. К тому времени мы уже все состарились, и ее смерть никого не удивила. И все же нам ужасно ее не хватало, без нее наш мир опустел. Без своей возлюбленной Низам стал еще тише, но духом не пал, ведь Ладли подарила ему частичку себя.

Я часто думала, что должна была умереть раньше Ладли. Она стольким жертвовала ради меня, полжизни посвятила тому, чтобы меня защитить. Она должна была пережить меня, своим бурчанием должна была смешить Низама до глубокой старости. Во многих отношениях Ладли была мне роднее, чем все мои братья и сестры. Так же, как это было со мной после кончины мамы, а потом после ухода отца, после смерти Ладли я каждое утро просыпалась, ожидая услышать ее голос. Но он звучал только в моих снах и воспоминаниях.

По прошествии нескольких месяцев Арджуманд со своей семьей уехала от нас. Они перебрались ближе к Агре, поселившись в рыбацкой деревне на берегу Ямуны. Моя дочь не хотела уезжать, но однажды море чуть не отняло у нее мужа. Почти все пожилые женщины в нашей деревне были вдовами, а Арджуманд не мыслила жизни без Ибрагима. Мне было горько расставаться с дочерью, но я настояла на том, чтобы она уехала, так как ее счастье было для меня превыше всего.

С отъездом Арджуманд время для меня полетело быстрее – так представляется, должно быть, любой матери. Но у меня был Иса. И наша любовь с годами не тускнела. Напротив, она расцветала, хотя встречать старость, даже вместе, не всегда легко. Пришло время, когда Иса уже не мог поднимать камни, не мог строить здания. Мне нередко приходилось лечить его травмы и ушибы. У него стали случаться провалы в памяти. Сама я стала больше спать, меньше ходить и все реже плавала в море. Но несмотря на наши болячки и недуги, мы были счастливы. Мы были вместе, и одного этого было достаточно.

Но в один ясный солнечный день и нашему счастью пришел конец. Мы стояли на берегу, и вдруг голову Исы пронзила острая боль. Он вскрикнул, упал на песок. К рассвету следующего дня он уже не владел своим телом, даже его чудотворные руки превратились в плети. Он прожил еще три дня, и все это время я ни на минуту от него не отходила. В последнюю ночь я легла рядом с ним и крепко его обняла. Сам он обнять меня не мог, но глаза его лучились любовью. Мы лежали и плакали.

Как попрощаться с тем, кого сильно любишь? Может ли какое-либо слово, или взгляд, или прикосновение смягчить боль в сердце? За свою жизнь я много чего узнала, но не прочла ни одной книги, которая подготовила бы меня к вечной разлуке. Я хотела быть сильной, потому что не женские всхлипы Иса должен был слышать в последние мгновения своей жизни. Но мне трудно было сдерживать свои чувства.

– Останься со мной, не уходи, – бормотала я, – прошу тебя.

– Ты найдешь меня, – прошептал он. – Ты всегда... меня находила.

Я чувствовала, что жизнь уходит из него, и обняла его крепче, словно мои руки могли удержать его на этой земле.

– Возьми меня с собой, пожалуйста, – просила я, целуя его лицо, увлажненное слезами. – Возьми с собой, возьми.

– Ты... со мной. Ты всегда со мной.

Голос Исы слабел. Я наклонилась к нему.

– Тебе холодно, любовь моя? Жарко? Скажи, что сделать для тебя?

– Поцелуй меня.

И я его поцеловала, жалея, что нельзя вернуться на тридцать лет назад, нельзя вновь стать молодыми. Я гладила его волосы, теперь полностью белые.

– Спасибо, любовь моя, что подарил мне счастье.

– Ты сама счастье.

– Возможно. Но без тебя есть только я, а с тобой – это мы, – прошептала я. Мои слезы капали на подбородок Исы. Его веки затрепетали, он что-то пробормотал. – Я найду тебя, – сказала я. – Найду тебя, усыпанного каменной крошкой, и помогу тебе строить дворцы в раю.

– Обещаешь?

– Обещаю. И мы снова будем вместе.

Иса остановил на мне взгляд, сказал:

– Я люблю тебя, Ласточка.

И после этого покинул меня.

* * *

К тому времени, когда я закончила свой рассказ, уже стемнело. Мои внучки плачут, засыпают меня вопросами. Спрашивают про Шиваджи, погибшего во время обвала спустя всего два месяца после того, как он освободил моих близких. Подозреваю, что наша тайна умерла вместе с ним, хотя однажды до меня дошел слух об убийцах в Красном форте. Мои внучки спрашивают, не боюсь ли я, что Аурангзеб меня найдет.

– Я пробуду здесь всего два дня, – отвечаю я. – Завтра уеду к морю.

– Уже завтра? – говорит Рурайя, вытирая мокрые щеки. Я киваю, и она добавляет: – А нам можно к тебе приехать? Папа тоскует по морю. И мама ужасно по тебе скучает.

– Что ж, приезжайте.

Гульбадан смотрит на Красный форт.

– Джаха, почему ты не отомстила брату?

– Потому что месть – мелочное чувство, – говорю я. – Я победила – он проиграл. Его империя рушится, народ его ненавидит, страх перед убийцами лишает его сна. Он слабеет в своей ненависти, а моя любовь придает мне силы.

Последовали новые вопросы.

Но мои мысли были уже далеко.

Возможно, индусы правы: мы и впрямь проживаем много жизней. Но не каждую в отдельности, как они считают, а одновременно, как единое целое. Мои жизни были просты. В детстве я училась. В юности познавала мир на собственном опыте. Став женщиной, страдала и любила.

Теперь, в старости, я понимаю, что прожила несколько жизней. Они разные, как камни, и все же в них есть нечто общее. Порой, оглядываясь назад, я думаю, что все они мне лишь приснились.

Я целую внучек, желаю им доброй ночи, и Низам везет нас к берегу, где Рурайу и Гульбадан ждет отец. Я прощаюсь со своим другом, хотя он следует за мной к Тадж-Махалу. Мавзолей все такой же, каким я его помню. В его арках я вижу грациозность мамы и в каждой линии – гениальность Исы.

В детстве меня учили, что, согласно верованиям мусульман, людские души не остаются на земле. После смерти нас переносят в рай, где мы гуляем со своими друзьями, вкушаем любимые блюда и обретаем вечное счастье. Но сейчас, когда я сижу у мавзолея, поглаживаю мрамор, которого некогда касался Иса, меня не покидает ощущение, что часть его существа осталась здесь. Мне кажется, я чувствую его присутствие.

Любовь ли это? Или некое единение, по силе превосходящее даже любовь? Ведь любовь – человеческое чувство, а то, что я ощущаю сейчас, несравнимо ни с чем, что есть на земле. Это выше разумения простых смертных. Потому что я чувствую: Иса со мной, – и мое лицо морщится, глаза наполняются слезами. Я вижу только его. Он смеется. Он плачет. Он обнимает меня, и мы шепчемся в сиянии догорающих свечей.

– Мне так тебя не хватает, – говорю я камню. – Ты навестишь меня в моих снах?

Ответа я не слышу, но знаю, что Иса придет. Пусть Аллах забрал тело Исы, но сам он не покинул меня. Иногда мы беседуем по ночам, говорим о Тадж-Махале, о нашей дочери. Иса по-прежнему называет меня Ласточкой.

Мои ладони трогают мрамор, и я снова чувствую присутствие Исы. Он здесь. Мама сидит рядом с ним, здесь же Дара и отец. Они веселы и молоды, как весна. Скоро и я присоединюсь к ним.

Смерти многие боятся. А меня смерть не страшит. Потому что я познала то единение, что зовется любовью. Смерть ее не отнимет. И не умерит.

Нет, свою любовь я возьму с собой, в любые странствия.

И моя любовь будет жить.

О повелитель Шах-Джахан, прославивший Восток,

Ты знал, что золото и жизнь уносит времени поток,

И захотел запечатлеть печаль своей утраты...

Алмазов и рубинов красота,

Как семицветной радуги цвета,

Исчезнет, расточится во Вселенной,

Зато останется нетленной

На лике времени, как ты мечтал,

Слеза твоя – сияющий кристалл —

Твой Тадж-Махал[30].

РАБИНДРАНАТ ТАГОР

Примечания

1

Слова Амира Хосрова Дехлеви (1253 – 1305; настоящее имя Абу ль-Хасан Ямин ад-Дин Хосров), индо-персидского поэта, ученого, музыканта.

2

Аламгир (Аурангзеб) (1618 – 1707) – правитель Могольской империи в 1658 – 1707 гг.

3

Шах-Джахан (1592 – 1666) – правитель Могольской империи в 1627 – 1658 гг.

4

Пайджама – широкие или узкие штаны, которые на Востоке носили и мужчины, и женщины.

5

Хиндустан – историческое название Северной Индии.

6

Катхак – один из четырех основных стилей индийского танца (остальные: бхарат-натьям, катхакали и манипури). Главную роль в нем выполняют музыка и ритм, содержание танца носит вторичный характер. Исполняется на полу (не на сцене) в окружении сидящих зрителей.

7

Хумаюн (1508 – 1556) – правитель Могольской Индии.

8

Табла – индийский парный барабан с регулируемой высотой звучания. Сопровождает игру на ситаре.

9

Акбар Великий (1542 – 1605) – правитель моголов в Индии. Укрепил и расширил границы Могольской империи.

10

Абу-л Фазл Аллами (1551 – 1602) – визирь Великого Могола Акбара, автор «Акбар-наме», переводчик Библии на фарси.

11

Наан – пшеничная лепешка, блюдо индийской национальной кухни.

12

Бетель – вечнозеленое многолетнее растение, листья которого имеют лекарственные свойства.

13

Декан – область на юге Индии.

14

Махаут – погонщик слона.

15

Камаргах – загонная охота.

16

Бурханпур – город в Индии (штат Мадхья-Прадеш), на границе со штатом Махараштра. В XVI в. относился к княжеству Хандеш.

17

Коран, сура 2 (62). Перевод В. Пороховой.

18

Раджпуты – многомиллионная этнокастовая общность Северной Индии, имеющая иноземные этнические корни. Причисляют себя к потомкам кшатриев, то есть сословию воинов в древней индоарийской Индии. В индуистской иерархии каст следуют за брахманами. До начала новейшего времени играли исключительную роль в общественной и политической жизни страны.

19

«Упанишады» – древнеиндийские трактаты религиозно-философского характера. Являются частью «Вед» и относятся к священным писаниям индуизма. Считается, что в «Упанишадах» изложена основная суть «Вед».

20

Коран, сура 102 (1, 2). Перевод В. Пороховой.

21

Коран, сура 5 (16). Перевод И. Ю. Крачковского.

22

Джуз – одна тридцатая часть Корана.

23

Коран, сура 22 (39). Перевод И. Ю. Крачковского.

24

Коран, сура 107 (1 – 5). Перевод И. Ю. Крачковского.

25

Варанаси – главный город одноименной области в Северо-Западной Индии, расположен на левом берегу Ганга. Для индусов имеет такое же значение, как Ватикан для католиков. Самый священный город индуизма и средоточие браминской учености.

26

Коран, сура 21 (40 – 41). Перевод И. Ю. Крачковского.

27

Коран, сура 4 (34). Перевод И. Ю. Крачковского.

28

Шиваджи (1630 – 1680) – национальный герой Индии, после столетий мусульманского господства на западе Декана поднявший восстание против мусульманских властителей и к 1674 г. создавший на территории штата Махараштра государство маратхов.

29

Сарасвати (в переводе с санскрита «богатая водами», буквально «текущая река») – в индуизме богиня мудрости, знания, супруга Брахмы.

Лакшми – в индуизме богиня изобилия и процветания.

Парвати – «дочь гор», в индуистской мифологии одно из имен супруги бога Шивы. Является благой формой Дэви, шакти (т. е. женской творческой энергии) Шивы.

30

Из стихотворения «Шах-Джахан». Перевод С. Мар.

Content

Джон Шорс
Под мраморным небом

ЧАСТЬ I

ГЛАВА 1 Мое пробуждение

ГЛАВА 2 Первое предательство

ГЛАВА 3 Детство прошло

ГЛАВА 4 Мрак

ГЛАВА 5 Обещание

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 6 Мечты сбываются

ГЛАВА 7 Боль и тоска

ГЛАВА 8 Аллах улыбается

ГЛАВА 9 Ощущение любви

ГЛАВА 10 Братья

ГЛАВА 11 Рассвет

ГЛАВА 12 Преданность друзей

ГЛАВА 13 Карма

ЧАСТЬ III

ГЛАВА 14 Слеза на щеке времени

ГЛАВА 15 Руки Исы

ГЛАВА 16 Последствия

ГЛАВА 17 Смерть и бесчестье

ГЛАВА 18 Проклятая жизнь

ГЛАВА 19 В пути

ГЛАВА 20 Шиваджи

ГЛАВА 21 Возрождение

ЧАСТЬ IV

ГЛАВА 22 Аллах нас оставил

ГЛАВА 23 Возмездие

ГЛАВА 24 Пути-дороги

ГЛАВА 25 Ясный закат

* * *

Примечания