Пьесы

Валентин Крымко

РАНЕНЫЕ

Драма в 2-х действиях

Действующие лица

Ш е в е л е в, военврач.

В а р я, военфельдшер медсанбата.

Р о г а т и н, санитар.

Д о р о н и н.

П л ю щ.

В а с я.

П о л и т р у к.

А н я.

Л е с н и к.

Ш о ф е р.

П л е н н ы й.

Действие происходит недалеко от линии фронта.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

Хмурые сентябрьские дни 1941 года. Остаток эвакуированного медсанбата расположился в заболоченном лесу, в избе лесника. Сама изба справа, видны ее крыльцо с перилами, одна из комнат с окном на улицу и дверью в смежную комнату. На полу наскоро сколоченные пустые нары. У забора, возвышаясь над ним, сложены бревна, предназначенные, по-видимому, для достройки дома. К крыльцу прислонены самодельные носилки — две жерди, к которым подшито одеяло. Слева сарай. На крыльце в одном сапоге сидит  Р о г а т и н, прибивает отвалившуюся подметку другого сапога. Возле него, слегка прихрамывая, ходит  Д о р о н и н. У сарая на бревне сидит  П л е н н ы й  н е м е ц  с перевязанной шеей. В отличие от остальных мундир его вычищен, сапоги еще сохранили блеск. На бревнах курит  П л ю щ. Военфельдшер  В а р я  выводит из избы прыгающего на одной ноге  В а с ю. Вторая его нога забинтована.

В а р я. Потерпи, миленький. Машина сейчас вернется. До Аникеевки доберемся, а там госпиталь, Липсо там. Через месяц на свидание поскачешь. Сестричку себе какую заведешь.

П л ю щ (поднимается, направляется к немцу). Они там, понимаешь, ночей не спят, ждут, когда Васька Локшин к ним на одной ножке прискачет. (Немцу.) Иди отсюда!

Пленный исподлобья смотрит на Плюща.

(Подталкивает немца.) Я кому сказал?! Дай человеку сесть.

Пленный нехотя поднялся, отошел в сторону.

В а с я. Я на бревнах могу.

П л ю щ. Сюда давай. Здесь посуше.

Невдалеке звучат взрывы. Все замерли, вслушиваются.

Р о г а т и н. Аникеевку бомбят.

П л ю щ. Проскочим. Везучий я. Варюха вон тоже скажет — везучий.

В а р я. А то нет? Две пули — оба ребра поцарапали.

Д о р о н и н. Лично у меня, напротив, хроническое невезение. Даже с осколком. В этакой туше не мог выбрать для себя более цензурную цель.

П л ю щ. Снайперское попадание. В самое угрожаемое Германии место. (Немцу.) Верно говорю?

Пленный не прореагировал.

Учти, тесно будет в машине — за борт вышвырну.

В а р я. Поместимся. Четверо лежачих, военврач да мы вот.

П л ю щ. Все одно. Таскать за собой этого гада…

В а р я. Заживает у него.

П л ю щ. Тебе-то что от того?

Р о г а т и н. Приказа такого не было — в расход. Ежели б приказ, тогда конечно.

В а р я (Рогатину). А ты чем занялся тут?

Р о г а т и н (показывает на сапог). Прохудились, видишь? По болоту все.

В а р я. Тебе что велено было?

Р о г а т и н. Так готовы носилки.

В а р я. Эти, что ли? На них и до машины политрука не дотащишь. А ну, марш в лес! Жердь сруби какую следует.

Р о г а т и н. Так прохудились, говорю.

Плющ поднимает лежащий у сарая топор, направляется к воротам.

В а р я. (Плющу). Куда?

П л ю щ. В лесок. А может, и ты со мной? Жердинку срубим. Заодно.

В а р я. Гляди, ожил. И ребрышки уже не болят.

П л ю щ. Что ребра? Голова не ополовинена и прочие важные органы тоже.

В а р я. Кобель! (Уходит в сарай.)

П л ю щ (вслед ей). Вчера вроде по-другому называла. (Направляется к воротам.)

Из избы доносится стон. Плющ остановился, прислушивается.

В а с я. Кто это?

Р о г а т и н. Савельев. Политрук.

П л ю щ. По живому его режет, гад.

Р о г а т и н. Шевелев-то? Да не, не режет он, куда ему? (Обувается.) Липсо — тот сразу б, конечно. У политрука-то, как фонтан, било. Вверх — вниз, вверх — вниз. Артерия называется, вот. Так нету ж Липсо. Уехал. Раненых увез. Тяжелых. А Шевелев какой хирург? В июне только кончил, бумажку в зубы — езжай, лечи. Повязки только и умеет.

П л ю щ (мрачно). Ничего, насобачатся они на нас. (Направился к крыльцу, принялся сбивать топором перила.)

Р о г а т и н. Зачем?

П л ю щ. Жердь выйдет. Для носилок.

Р о г а т и н. Тут люди живут.

П л ю щ. Переживут. (Оторвал перила, бросил их к ногам Рогатина.)

Из избы вышла  А н я  с ведром в руке. Остановилась, смотрит.

Р о г а т и н. Извиняюсь, пришлось, так сказать, реквизовать для вывезения раненых. Возвернемся — обязуюсь собственноручно восстановить.

А н я. Вернетесь, как же… (Идет к сараю.)

В а с я (Ане). А может, с нами ты?

А н я. Куда это с вами из своей избы? Отец во двор, а я с вами?

В а с я. Вернулся, что ли?

А н я. Вернется — мигом узнаете.

В а с я. Пять дней уже.

А н я. Иногда по неделям пропадает. Лес объезжает или по другим делам.

В а с я. Какие дела сейчас?

А н я. Нашел, значит. Не догадался, что к нему такие гости пожалуют.

Д о р о н и н. Что значит — гости? Это необходимость. Должна же у раненых быть крыша над головой?!

А н я. Ну и воюйте себе, где крыши. Место нашли… (Уходит за сарай.)

П л ю щ. Это еще разобраться надо, где ее батько гуляет в такую пору.

Р о г а т и н. На том свете во всех нас разберутся. (Потянул пальцем подметку сапога. Расстроенно.) Вконец прогнили, глянь! Третью неделю болотом.

Д о р о н и н. И главное, четвертые сутки никакой информации. Что на фронтах? Как Одесса? Ни единой газеты.

П л ю щ. А ты в почтальоны попросись, доцент. Всегда в курсе будешь. И зад опять-таки целее. Разве что мозоль в машине натрешь.

Д о р о н и н. Вы… Вы… (Взорвался.) Я не доцент, прошу вас это запомнить. Преподаватель. Обыкновенный преподаватель. Словесник. И именно поэтому понять юмор вашего предложения не могу.

Р о г а т и н (Плющу). Ну чего ты? Не повезло человеку, сказано тебе.

В а с я (Рогатину). Не знаете, а мать у нее, у Ани… она где?

Р о г а т и н. Мать? В лесу лежит. У тропинки.

В а с я. Убили? Немцы?

Р о г а т и н. Зачем? Давно было. В тридцать втором.

В а с я. У Ани спросили?

Р о г а т и н. О таком разве спрашивают. На кресте прочел.

В а с я. Так ей сколько было? Девчонка совсем.

Из-за сарая выходит  А н я  с наполненным водой ведром. Все молча смотрят на нее. Почувствовав на себе взгляды красноармейцев, Аня съежилась, заспешила в избу, неловко споткнулась о забинтованную ногу Васи. Вася не удержался, застонал.

А н я. А чего ты ее на весь двор раскинул? Не дома у себя.

Из избы, сдергивая с себя окровавленный халат, выходит  Ш е в е л е в. Пошатнулся, прислонился к стене.

Ш е в е л е в. Рогатин!

Р о г а т и н. Я!

Ш е в е л е в. Готовы носилки?

Р о г а т и н. Так точно.

Ш е в е л е в. Неси.

Рогатин несет носилки в избу. Шевелев вдруг опрокинулся на землю. Рогатин кинулся к нему.

Р о г а т и н (кричит). Варька!

Варя вытаскивает из сарая обтянутый брезентом ящик.

В а р я. Чего?

Р о г а т и н. Нашатырь тащи. Обморок у военврача.

Варя, быстро поставив ящик на землю, принимается что-то отыскивать в нем, звеня склянками. Рогатин кинулся к ведру, схватил его, плеснул воду в лицо Шевелеву.

А н я. Помер? (Испуганно схватила Васю за руку.)

Варя разыскала, наконец, бутылку с нашатырным спиртом, открывая ее на ходу, бросилась к Шевелеву.

В а р я (Рогатину). Расстегни!

Р о г а т и н (пытается расстегнуть гимнастерку Шевелеву). Петли! Тугие, заразы!..

В а р я. Рви!

Рогатин рванул ворот. Шевелев замотал головой, отворачиваясь от Вариной бутылки.

Чего? Чего носом вертишь? Дыши. Вот так. Умница!

Ш е в е л е в (мычит). Н-не надо!

В а р я. Еще чуток. И все. От крови это. Слабые мужики на кровь.

В а с я. А мне говорит — ногу резать… Дам я ему ногу…

Ш е в е л е в (садится на землю). Что? Зачем в нос суете?

В а р я. Прошло? Миленький!

Ш е в е л е в (вскакивает). В чем дело? (Рогатину.) Почему носилки до сих пор не в операционной?

Р о г а т и н. Иду. (Направляется в избу.)

П л ю щ (глядя за забор). Машина!

Все обернулись к забору.

В а р я. Выносить, товарищ военврач?

Ш е в е л е в. Что?

В а р я. Раненых, говорю, выносить?

Ш е в е л е в. Сейчас.

В а р я. Мы вдвоем. С Рогатиным.

Во двор входит  Ш о ф е р. Через его плечо перекинут немецкий автомат, в руке ведро.

Ш о ф е р. А ну, калечные, увечные, быстренько! Только со всей осторожностью через борт сигайте, чтобы старушку мою в целостности сохранить.

В а р я. Не мог тарахтелку свою во двор загнать? Сигайте, а?! Жеребцы тебе тут? Или раненые?

Ш о ф е р. Во баба! Самоходка! И чего полуторку впустую гонять? На себе всех вывезет. (Переливает воду из стоящего на земле ведра в свое.) Водички позаимствую. Радиатор прохудился.

Д о р о н и н (Шоферу). Скажите, у вас случайно нет газеты? Вчерашней, желательно. Или какой-нибудь. Посвежее.

Ш о ф е р. Изба-читальня, что ль, у меня?

Д о р о н и н. Простите… Да, а насчет Одессы. Не слышали… Сводку.

Ш о ф е р. Держится вроде. В Аникеевку прорвемся — услышишь.

П л ю щ. Это как понять — прорвемся? Отчего прорываться надо?

Ш о ф е р (не ответив Плющу, взбежал на крыльцо, распахнул дверь избы). Выползай, калечные! Карета подана. (Сбежал вниз.) Сейчас во двор загоню. Застряну — фельдшерица плечиком подтолкнет. (Ущипнул Варю.)

Варя мгновенно хлестнула Шофера по шее.

Самоходка, точно. (Бежит в ворота с ведром в руке.)

П л ю щ (на пути у Шофера). Гляди, руки обломаешь.

Ш о ф е р. Липсо запасные пришьет. (Убегает.)

Р о г а т и н. Подсоби связиста уложить.

Ш е в е л е в. Сначала политрука из операционной. И Рымбаева с поваром. (Варе.) Не забудьте перевязочный материал.

Рогатин и Плющ уносят носилки в избу.

В а р я (жест в сторону ящика). Собрала, как же… Только там того материалу…

Д о р о н и н (Шевелеву). Все-таки это упущение, согласитесь. Знать, что люди пятые сутки существуют безо всякой информации, и даже не дать шоферу газету…

Р о г а т и н  и  П л ю щ  выносят из избы носилки, на которых лежит без сознания  П о л и т р у к.

Р о г а т и н (Плющу). Аккуратней, эй!

П л ю щ. Так он вроде без соображения, Политрук.

Р о г а т и н. Крови-то нет. Вышла вся кровь. Где ж соображать?

В а с я (Ане). Скажи, если добираться к вам… ну когда войны нет… от Аникеевки лучше или от Ставрова?

Рев пикирующего бомбардировщика. Свист падающих бомб.

П л ю щ. Ложись!

Все попадали на землю. Последним — когда уже взорвалась первая бомба — упал немец. И только Вася, схватившись за стену сарая, поднимается, глядя в небо. Грохот взрывающихся рядом бомб. От взрывной волны падают бревна.

В а с я (кричит). Ну что, взяли? Спрятался?

Варя вскакивает, сбивает с ног Васю.

(Вырывается.) Пусти!

В а р я. Лежи, миленький! Лежи!

В а с я. Больно! Больно же, дура!

Еще несколько взрывов, уже в отдалении. Первым поднимается немец, носком сапога отодвигает валяющуюся на земле винтовку.

В а р я (поднимаясь). Чего орал? Глупый!

В а с я. А вы чего? На ногу прямо.

П л ю щ (Доронину). Здоров ты, а! Думал, фугаска у ног шлепнулась. Гляжу — ты.

Д о р о н и н. Споткнулся. Сбило. Взрывная волна… Вот.

В а р я. Рогатин-то… Рогатин! (Смеется.) Носилками укрылся. Зад торчит, а голова под одеялом.

Все, в том числе и Рогатин, смеются.

Р о г а т и н. Так закричали — ложись. Я и лег, раз приказывают.

П л ю щ (Шевелеву). Гляди — нос в земле. Траншею, что ли, носом рыл, доктор?

Шевелев вытирает нос тыльной стороной ладони. Новый взрыв смеха.

А н я. Гляньте… машина!

Все разом обернулись к воротам, застыли. Первой опомнилась Варя, кинулась в ворота. Следом за ней устремляется Плющ.

Как это она?.. Вверх колесами…

В а с я. Может, живой еще?.. Шофер…

Р о г а т и н. Откуда? Зад из-под капота торчал.

Д о р о н и н. Это из-за меня. Да, рок! Мне просто не могло повезти!

В а с я. А теперь что, товарищ военврач? Без машины как?

Шевелев не отвечает — на его лице полная растерянность.

Д о р о н и н (увидев состояние Шевелева). То есть что значит — без машины? Вышлют. Другую вышлют. Увидят, что нас нет — сразу же. Не могут же они оставить раненых.

Р о г а т и н. Если сами еще в Аникеевке остались.

Д о р о н и н. Знаете, как это называется? Паника! Да, да, именно так.

В ворота медленно входят  В а р я  и  П л ю щ. В руках у Плюща немецкий автомат и изрешеченное осколками ведро Шофера. Не глядя ни на кого, Плющ проходит к избе. Вдруг резко отбрасывает ведро в сторону, щелкнув затвором, направляет автомат на немца.

П л ю щ. К забору, сволочь! Ну! Встань! (Идет на немца.) Красный крест на кабине… Не углядели? Изрешечу! (Толкает немца к забору.)

Варя бросается к пленному, заслоняет его собой.

В а р я. Не дам. Раненый он. Нельзя раненого…

П л ю щ (Варе). Ты!.. Пожалела? Фрица? Может, юбку перед ним задерешь? Тебе ж все равно. Сука! (Отбросив в сторону Варю, вскинул автомат.)

Немец, с ненавистью глядя на Плюща, выбрасывает вперед и вверх руку. Хриплый звук вырывается из его рта. Вася, хромая, шагнул к Плющу, неловко размахнувшись, ткнул его кулаком в лицо. Плющ отшатнулся. Очередь. Немец стоит у забора с вытянутой рукой.

(Васе.) Ты?.. Меня?.. (Вскинул автомат.)

Оказавшийся рядом Доронин хватает автомат, вырывает его из рук Плюща и запускает в стену сарая.

Сговорились! Падлы! (Подхватив валяющуюся на земле жердь, идет на Доронина.)

Рогатин уцепился за жердь, не пускает. И тогда на носилках приподнялся только что пришедший в сознание Политрук.

П о л и т р у к. Прекратить!

И сразу же все замерли, словно только и ожидали этой команды. И только у забора хрипло, истерично хохочет Пленный.

Р о г а т и н (немцу). Водички попей. Холодной. Она от этих дел лучшее средство. (Сует немцу ведро.) Пей, кому говорят?

Пленный, захлебываясь, пьет из ведра.

В а р я. Что делать, товарищ политрук? Машину разбило. И шофера насмерть.

П о л и т р у к. Сколько до Аникеевки?

А н я. Верст пятнадцать, если по дороге.

Р о г а т и н. Часа три, значит, ходу. (Спохватившись.) Это ежели при сапогах добрых.

П о л и т р у к. Рогатин!

Р о г а т и н. Чего Рогатин? Прохудились, говорю, сапоги. И с начальством тоже… голос сипнет…

П о л и т р у к (с трудом выдавливая каждое слово). Отставить разговоры!

Рогатин осекся, вытянулся.

Пленного в сарай, Рогатин. Запереть. Пока машина. Немец нужен. Шофер. В штабе. Повторить.

Р о г а т и н. Разобрался я, товарищ политрук. Беречь немца. (Немцу.) Рули-ка туда. (Жест в сторону сарая.) Ну! (Ведет немца в сарай.)

П о л и т р у к. Плющ!

П л ю щ. Я!

Рогатин закрывает за немцем дверь сарая, задвигает засов.

П о л и т р у к. Пойдешь в Аникеевку.

П л ю щ. Есть.

П о л и т р у к. Госпиталь не искать. Нет времени. Любую машину. Объяснить. Не поймут — заставить.

П л ю щ. Есть заставить. (Уходит в ворота.)

П о л и т р у к. Варенька!

Варя подходит к Политруку.

Иди. В избу иди. Раненых успокой. Скажи — будет машина. Через три часа будет.

В а р я. Скажу. Сейчас и скажу. (Направляется в избу, останавливается около Шевелева, негромко.) Как же через три? Нельзя ему через три. (Жест в сторону Политрука.) Не выдержит он.

Ш е в е л е в. Так нету ж Липсо. Нету.

В а р я. Ты есть.

Ш е в е л е в. Что я?

П о л и т р у к. Подойди, Шевелев!

Шевелев шагнул к Политруку.

Ближе, не бойся. Не забрызгаю кровью.

Ш е в е л е в. Я не боюсь. (Подходит к самым, носилкам.)

П о л и т р у к (Варе). Я тебя что просил? К раненым иди.

Варя уходит в избу.

(Шевелеву, негромко.) Паршивые у меня дела, да?

Шевелев сразу не ответил.

Не отвечай, ладно. Соображаю. Совсем, видно, паршивые. Ты не обижайся насчет крови.

Ш е в е л е в. Нормальные у вас дела. В Аникеевке жгут снимем, операцию сделает Липсо.

П о л и т р у к. Может, сам попробуешь? Здесь. Пока машина…

Шевелев отвел взгляд, молчит.

Не выдержу три часа. Да и три ли?

Ш е в е л е в. Успеет Плющ.

П о л и т р у к. Если немец быстрее его не успеет. Четвертый месяц прет. Ничего, обломаем, недолго теперь. Мне бы только увидеть, как мордой его в снег. Зимой это будет. Мне бы до зимы. Ты попробуй операцию. Не приходилось, что ли? На мне попробуй. Надо же тебе на ком-то. А я, как собака, живучий. Вдруг выйдет?..

Ш е в е л е в (не глядя на Политрука). Липсо сделает. Выдержите три часа.

П о л и т р у к. Ясно… Иди, ладно. К раненым иди. И не бросай их, если что. Это хоть сумеешь? Да иди же, воздух заслоняешь. (Откинулся на носилки, хрипло, тяжело дышит.)

Шевелев идет к избе. На его пути Рогатин.

Р о г а т и н. Пойду грузовик гляну. Вдруг сделать что можно. Маленько соображаю по этой части. Зять у меня в шоферах, копались с ним.

Ш е в е л е в. Что там сделаешь?

Р о г а т и н. Гляну я, позвольте.

Ш е в е л е в. Как хотите.

Рогатин уходит в ворота. Пауза.

Д о р о н и н (у носилок). Товарищ политрук!.. (Тревожно.) Савельев!.. Сергей Николаевич!.. (Кричит.) Сережа!

Шевелев бросился к Политруку, схватил его за руку, ищет пульс. На порог избы выбегает  В а р я.

Ш е в е л е в. В операционную! Быстро!

Варя и Рогатин берут носилки, несут их в избу. Вдалеке грохот.

В а с я. Что это?

А н я. Гроза.

В а с я. В сентябре гроза?

А н я. Теперь дороги размоет.

Д о р о н и н. Не везет.

Шевелев медленно идет в избу.

Затемнение.

Картина вторая

Спустя несколько часов. Смеркается. Пасмурно. В комнате на нарах лежит укрытый одеялом  П о л и т р у к. Он без сознания. Около него  В а р я. За забором слышны удары молотка по железу. Удары стихают. Во двор входит перепачканный мазутом  Р о г а т и н, жадно пьет из ведра. Подумав, отодвигает засов, открывает дверь сарая.

Р о г а т и н (Пленному). Выйди-ка! Сюда, говорю, иди. Не бойся, не в расход, дело есть.

В дверях сарая показывается  П л е н н ы й. Он уже не столь подтянут, как в первой картине. Мундир его расстегнут, сапоги перепачканы землей.

Не получается у меня ни хрена с полуторкой. Мотор вроде целехонький, молчит как проклятый. И кардан вышибло. Не соображу никак с карданом. Слушай, фриц, ты же шофер. Начальство возил, разбираться, значит, должен. Помоги, а? Соображаешь? Машину, значит, подлатаем с тобой и поедем. А то неизвестно, когда он вернется — Плющ. Подсоби, фриц. (Помогая себе жестами.) Машину, значит… Кардан…

Пленный усмехнулся, отрицательно мотнул головой.

Не желаешь, что ли, помочь? С тобой же по-людски, И тебе лучше — в сарае не сидеть, воздух свежий. А я и начальству доложу; трудящийся, мол, фриц, с машиной нам подсобил, обхождение будет соответствующее.

Пленный отрицательно мотает головой.

Да как же тебе втолковать? Соображение у тебя есть или нет? Застрянем тут — точно тебя в расход придется. Капут тебе будет, понял?

Пленный презрительно усмехнулся. Из избы, хромая, выходит  В а с я. Варя вытерла бинтом лоб Политрука, поднялась, ушла в другую комнату.

(Васе.) Во фриц упертый! И главное, глядит-то, глядит… как Гитлер на вошь.

В а с я. Чего это он?

Р о г а т и н. Подсобить попросил. С машиной.

В а с я. А он что?

Р о г а т и н. Не видишь? (Жест в сторону усмехающегося немца.)

В а с я (устремляется к немцу). Ты, гад, чего оскалился? Схлопотать хочешь?.. В рожу…

Р о г а т и н. Не положено. Раненый.

В а с я. А я — нет разве? У меня вон нога. Так что на равных с ним — кто кого.

Пленный, захлопнув дверь перед носом Васи, исчезает в сарае. Вася схватился за ручку двери. Из избы выходит  В а р я.

В а р я (Васе). Ты что бродишь, горе ты мое! Гангрену хочешь заполучить?

В а с я. Сидит уже.

В а р я. Тебе кто сказал?

В а с я. Книжка такая попалась. Врачебная. Перед тем как на фронт идти.

В а р я. Они понапишут…

Р о г а т и н (Варе). Политрук-то как?

В а р я (указывает взглядом на Васю). Нашел время спрашивать.

В а с я. Помирает политрук, непонятно разве?

В а р я. Тоже, что ли, в книжке своей вычитал? Тебя кто просил чужие книжки читать? По лбу тебя надо было той книжкой.

Во двор входит  А н я.

В а с я. Чего орать? Неправду, что ли, сказал?

В а р я (Рогатину). Пойдет твоя машина или нет?

Р о г а т и н. Куда пойдет? Кардан вышибло.

В а р я. А без него никак? Помаленечку. Пятнадцать километров всего.

Р о г а т и н. Меня, что ли, воткнуть вместо кардана? (Отхлебнув из ведра, уходит в ворота.)

В а р я (Ане). Перевязки пойдешь смотреть?

А н я (обрадованно). Возьмете?

В а р я. Все равно через щелку подглядываешь. (Уходит в избу.)

Пауза.

В а с я. Смешно будет: и эту машину починят, и другая явится. Сразу на двух покатим. Как на свадьбу.

А н я. Чью свадьбу?

В а с я. Сестра в мае замуж вышла. Жених в соседнем совхозе шоферил. Так ему председатель две полуторки дал. Сам на свадьбу прикатил.

А н я. Гляди, какой председатель добренький.

В а с я. У вас злой разве?

А н я. Над нами никаких председателей.

В а с я. Единоличники, что ли?

А н я. Лесник он. Десять лет уже лесником.

В а с я. Вдвоем все?

А н я. А нам и не нужен никто.

В а с я. Как же это — одни столько лет? Точно волки.

А н я. Волки людей не лютее. Хоть без надобности не кусают.

Вася удивленно смотрит на нее, не зная, что сказать.

Ты зачем вскочил тогда?

В а с я. Когда?.. А… Узнать хотел, трус я или нет.

А н я. Там, что ли, не узнал?

В а с я. Не успел. Нас только до траншеи довели. А тут как грохнет! И больно-то ничуть не было. Занемела просто нога. В кино так бывает — отсидишь. Особенно когда интересное кино. Ты больше про что любишь?

А н я. Кино-то? А чего его смотреть? Я больше книжки.

В а с я. Книжки у вас какие-то…

А н я. Какие?

В а с я. Про травки, цветочки.

А н я. Ну и что?

В а с я. А то, что не до цветочков, ясно? Столько всего творится. На Северный полюс летаем, нефть нашли под водой. Я даже Королеву письмо написал. В Бузовны.

А н я. Куда?

В а с я. Место такое. На Апшеронском полуострове. Вышку там монтажники собирают. А вокруг виноград. Только ответа не успел получить — война. А когда кончится, все равно поеду. Хочешь со мной?

А н я. Зачем?

В а с я. Как это зачем? Нефть всей стране нужна. Вот сколько машин понастроили, самолетов.

А н я. Что-то я ваших самолетов не больно много видела. Немецкие все летят и летят. А ваших нет.

В а с я. Наши на других участках фронта их бьют.

А н я. На каких это других?

В а с я. На всех. Газеты надо читать.

А н я. Ты немцам их дай почитать. Приедут сюда, а ты им газетку. Очень испугаются, в Германию свою побегут.

В а с я. Какие немцы? Не приедет сюда никто. Не пустим.

А н я. Не пустили уже. Вон они куда добрались.

Из-за дома появляется  Д о р о н и н. В руке его надкушенный огурец.

В а с я. Потому что вероломно, ясно? Зато мы воевать научились.

А н я. Ага, научились. В чужом огороде огурцы воровать.

Д о р о н и н (побагровев). Вам жаль огурца? Полусгнившего огурца?

В а с я (вторя Доронину). Для раненых?.. Которые заслонили…

А н я. Еще пару дней позаслоняете, и стен не останется. (Уходит в избу.)

Д о р о н и н. Типичная психология. И воспитание соответствующее. Весьма любопытно было бы взглянуть на ее отца. (Разламывает огурец пополам.) Желаете?

В а с я. Сдались вам те огурцы! Через полчаса машина…

Д о р о н и н. Как хотите. Я съем, пожалуй. (Откусил, демонстративно жует.)

В а с я. У меня сухарь есть. Вот. (Протягивает Доронину сухарь.)

Д о р о н и н. Не надо.

В а с я. Берите. Я, честное слово, сыт. Даже забыл о нем.

Д о р о н и н. Кусочек отломаю.

В а с я. Весь.

Д о р о н и н (отломил кусок сухаря). Все. Прячь. Прячь, я сказал. (Жует.) В общем-то, конечно, можно и без огурцов. Потерпеть можно. Один раз в жизни сорвал с чужой грядки огурец — и сразу же с поличным… Не везет.

В а с я. Пойду. Нога чего-то. Лягу.

Д о р о н и н. Помочь?

В а с я. Сам я. (Идет, хромая.) Словно пауков под кожу запустили.

Д о р о н и н. Не знаешь? Не легче Савельеву?

В а с я. Не пускают к нему. (Уходит в избу.)

Д о р о н и н. А я со своими огурцами… Довольно гнусно. (Уходит за сарай.)

В комнату входит  Ш е в е л е в. Опустился на пол возле Политрука, смотрит на его неподвижное лицо. В комнате появляется  В а р я.

В а р я. Все так же?

Ш е в е л е в. Дышит пока.

Пауза.

В а р я. Ты же не виноват, что рана у него такая. Если бы знал Липсо…

Ш е в е л е в. Рана?.. А сам я? Два часа копался. Руки дрожали.

В а р я. Все правильно делал. И дрожал не оттого. Ты и сейчас дрожишь. В гимнастерке одной. Замерз.

Ш е в е л е в. И ничего не сказал мне. Не успел. Если не будет машины?.. Выносить раненых? Как выносить? Идти тем, кто может? А остальные? Ждать? Чего ждать? Еще раз посылать за машиной? Кого? Шесть часов прошло. И потом этот лесник… Один вернется? С немцами? Не напрасно же он исчез на пять дней. Я врач, только врач… Да и не врач даже… Почему я должен решать?

В а р я. Кому же еще, миленький?

Шевелев, не ответив, поднимается, уходит в другую комнату. У забора появляется вымокший  П л ю щ. Хлопнув калиткой, входит во двор. Из избы, из-за сарая, из ворот выходят  Ш е в е л е в, Р о г а т и н, Д о р о н и н. Плющ молча стаскивает сапог, выливает из него воду. Пауза.

Д о р о н и н (не выдержав). Где машина?

П л ю щ. Машину тебе? Немецких танков не желаешь? В Аникеевке танки.

Пауза. В комнате Варя склонилась над раненым, смотрит на его лицо.

Р о г а т и н (Шевелеву). Что будем делать, товарищ военврач? Какой приказ будет?

П л ю щ. Какой тебе приказ? Танки, говорю. В Аникеевке. И неизвестно, сколько верст за нее прошли. Выбираться надо… Кто может. Идешь, доцент? Или будешь таксомотора дожидаться?

Д о р о н и н. Я? Позвольте, как же?.. А раненые? Я не доцент, сколько можно повторять?!

П л ю щ. Рогатин, со мною ты? Или поблизости порожнюю бабку присмотрел, под юбкой от немца припрячет?

Р о г а т и н. Я что?.. Я как все… При госпитале я.

Ш е в е л е в. Никто отсюда не уйдет.

П л ю щ. Ноги, что ли, отрежешь? Давай!

Ш е в е л е в (вытаскивает пистолет). Никто. Пока не вывезем раненых. Никто.

П л ю щ. С пушкой, значит, на нас? Ножичка мало — не дорезал? Пристрелить желаешь. Давай, милый, пали, сберегли немцу пульки. (Направляется к воротам.)

Шевелев выстрелил в воздух. Плющ дернулся, обернулся.

Ш е в е л е в. Еще шаг… Застрелю!

И так он сказал, что понял Плющ — сейчас действительно выстрелит в него Шевелев. И все это тоже поняли. Напряженная пауза.

Р о г а т и н. Да чего вы? О чем сейчас речь? Ночью, что ли, болотом идти? Утром решим. Утром — оно лучше.

Никто не смотрит друг на друга. Пауза. Варя в комнате укрывает одеялом голову умершего Политрука.

Затемнение.

Картина третья

Стемнело. В комнате на нарах теперь уже лежит  В а с я. Очнулся, застонал.

В а с я (в бреду). Не тряси!.. Не тряси, гад!.. Что ж ты, как бревна, везешь?

В комнату входит  В а р я.

В а р я. Потерпи, Васенька. Потерпи, миленький. Укольчик сейчас сделаю. (Метнулась в другую комнату, тотчас же появилась со шприцем в руке.) Вот. Приготовила уже. (Свободной рукой закатывает Васе рукав.) Дергает, да? Ты не стесняйся, ты говори. (Колет.) И все. И уснешь сейчас. Сон увидишь сладкий. Маму. Или девушку свою. Есть у тебя девушка? Будет. Утро придет, мы где-нибудь повозку с лошадью раздобудем — и к своим. А потом на поезде поедем. В госпиталь. А там знаешь какие хирурги? И не почувствуешь, когда резать будут.

В а с я (застонал). Небось самую тупую иголку выбрала? Знаю. Специально. Чтобы побольней. Нравится, когда другим больно, да? Для того только колете?

В а р я. Может, окно закрыть, а? Дует?

В а с я. Уйдите вы от меня!

В а р я. Сейчас, миленький. (Поправляет одеяло.)

В а с я (в забытье). Что он по кочкам? Грейдер вон. Да скажите вы ему!

В а р я. Сейчас, миленький. Сейчас скажу.

Вася затих. В комнату входит  Ш е в е л е в.

Ш е в е л е в. Спит?

В а р я. Пантопон влила.

Шевелев приподнял одеяло, взглянул на ногу Васи. Вася застонал во сне.

Ш е в е л е в. Если бы хоть противогангренозная сыворотка…

В а р я. Откуда же?

Пауза.

Ампутация, значит?

Ш е в е л е в. До госпиталя довезем — тогда.

Варя посмотрела на него, тотчас отвела взгляд.

По-твоему, не довезем? Бросить их, да? Пусть сами выползают?

В а р я. Почему сами? Я от них никуда. И ты тоже. Операцию ему сделаем сегодня. Надо же — сам говоришь.

Ш е в е л е в. Савельеву тоже надо было.

В а р я. Ну, не сумел ты с Савельевым. Рана такая. Вася-то при чем?

Невдалеке залп.

Ш е в е л е в. Не могу я. Неужели не понимаешь? (Выходит.)

В а р я. Господи, все израненные, всех изуродовала война эта проклятая. Стрелять раньше, чем жить, выучились.

В распахнутые ворота с лопатами в руках молча входят  Д о р о н и н, П л ю щ  и  Р о г а т и н, только что похоронившие Политрука. Не глядя друг на друга, бросают лопаты к сараю, разбредаются по двору. Доронин присел к светящемуся окну, достал из-за пазухи книгу, листает. Рогатин взял доску, что-то мастерит. Достал из кармана кисет, рваный клочок бумаги, пытается свернуть самокрутку. Плющ скрывается за домом.

Р о г а т и н (убедившись, что самокрутку смастерить не удается). Гляжу, с книжкой все. Ценная, видно, книжка?

Д о р о н и н. Кант.

Р о г а т и н. Чего?

Д о р о н и н. Написал Кант.

Р о г а т и н. Еврей, что ли?

Д о р о н и н. Немец.

Р о г а т и н. Это как немец? Что ж на нее смотреть тогда? Вон он какой — немец. (Жест в сторону сарая.) С ним по-людски, по справедливости. Картошки отварил, понес ему, раз глядеть за ним приставлен. Ну, подгнившая малость картошка, так нету ж другой, едим, не давимся. А он, подлюга, миску эту в навоз конский.

Д о р о н и н. Разные есть немцы.

Р о г а т и н. Это да, разные. Жил у нас в поселке один. Лискоф. Фамилия вроде русская, только на немецкий манер — фэкать надо в конце. Цветочки вокруг дома посадил, сына на инженера выучил. Умный немец. Справедливый. За табачком или за газеткой придешь — всегда сыщет. Некурящий сам?

Д о р о н и н. Бросил. Одышка.

Р о г а т и н. Не по-русски вроде написано.

Д о р о н и н. В окопе подобрал. В немецком.

Р о г а т и н. Вон оно что… Бумажка, смотрю, очень пригодная. А то у лесника старые больно книжки. Листки толстые. Не годятся для курева.

Д о р о н и н. Пробовали?

Р о г а т и н. Как можно? Книжки ведь. Чужие. Старые. Столько лет в хозяйстве держит. Умные, значит, мысли в них. У вас тоже, видно, от книжек умные? Про Одессу свою небось думаете?

Д о р о н и н. Почему про свою?

Р о г а т и н. Не оттуда разве сам?

Д о р о н и н. Я? И не был никогда. Собирался только.

Р о г а т и н. Отчего ж все спрашиваешь про нее?

Д о р о н и н. Держится ведь.

Р о г а т и н. Это да, держится. Нас бы с вами туда.

Д о р о н и н. Нет, нет, только не меня. С моим-то невезением!.. И слава богу, что без меня.

Р о г а т и н. Вы не горюйте. Это, может, по-перву только. А потом наладится. Главное, живым отсюда выкарабкаться. (Осмотрелся вокруг.) Не видать Шевелева?

Д о р о н и н. Нет вроде.

Р о г а т и н (пошарил за бревнами, достал фляжку). Хлебни-ка.

Д о р о н и н. Что это?

Р о г а т и н. Хлебни, разберешься. Только не дыши, чтоб горло не пожечь. Погоди, дай я сначала. Пробу сниму, не выдохся ли. (Отпил глоток, крякнул.) Во шибанул! В яблочко. Давай! Глоток, он не повредит. Медицинский.

Доронин берет фляжку.

Воздух в себя вбери и туда его.

Доронин пьет.

Вот так. А теперь выдохни.

Доронин пьет.

Эй!.. Ты чего, чего присосался? Ты чего ж это делаешь с продуктом? Отдай! Добром прошу, отдай! (Вдруг вскочил, вытянулся.) Здравия желаю, товарищ военврач!

Доронин только тогда оторвал фляжку от губ. Рогатин вмиг выхватил ее.

Тебе из бочки надо, понял?

Д о р о н и н. А этот где? Военврач…

Р о г а т и н. А… Спутал. Оказывается, ворона летела. А ты поймал. (Отпил пару глотков, крякнул.) Хорошо! Теперь бы дымком горло ополоснуть. Бумажка вся вышла.

Д о р о н и н (протянул ему книгу). Рвите.

Р о г а т и н. Я что? И потерпеть могу. Ежели умные мысли…

Д о р о н и н. У меня весьма. Прикидываю, можно ли завернуть в листок бутерброд с ветчиной. Одним бутербродом больше, меньше — какая разница?

Р о г а т и н. А где ветчина-то?

Д о р о н и н. В буфете. В институтском. Великолепная, должен вам сказать, ветчина.

Р о г а т и н. А… (Оторвал листок, отделив от него кусочек, запасливо прячет остаток в карман, сворачивает самокрутку.) Я больше сальце. Сам солю, бабу до этого дела не допускаю. Беленькое выходит, во рту тает. (Затягивается.) Хорошо! В самый раз теперь по болоту.

Д о р о н и н. Куда?

Р о г а т и н. К своим, куда?.. Чего тут высидишь? Немца дождешься, а так чего? А он какой — немец? Картошку отварную — в навоз… Каких только приказов мне ни давали, а такой кары не было, чтобы фрица стеречь, когда он и от пищи рожу воротит и до ветру не просится, а глянет на тебя — точно два булыжника в башку летят. Уходить вам надо.

Д о р о н и н. А вам?

Р о г а т и н. При госпитале я. Не положено мне. Если бы раненый был, как вы, тогда другое дело. Или, скажем, нужда у вас такая явилась — к своим выйти. Тогда и я, значит, при вас. Раненых сопровождать — у меня служба такая. Вы в случае чего и подтвердить можете, что раненого сопровождаю, верно?

Д о р о н и н. А остальные как? Раненые. Кто идти не может?

Р о г а т и н. Уж я ли для них не крутился? И таскал, и обмывал, и с ложки кормил. С машиной вон… пальцы поотбивал. Да что пальцы — и руки бы подложил, если бы помощь от того была. Так какая теперь с меня для них помощь? Ну, крестик вон Савельеву сколотил. (Показывает сколоченный им во время разговора с Дорониным крест.) Добрый крестик, верно?

Д о р о н и н. Выходит, решили откупиться крестиком?

Р о г а т и н. Это как?

Д о р о н и н. Решили… А мне чем прикажете? Какое мне оправдание придумать? Что не я первый бросил — меня прежде бросили, забыли меня в болоте? Что от обреченных ушел, что не я их обрек? Что в живом во мне больше смысла, чем в мертвом? Да был ли он — этот смысл? Был ли он, если ада этого до того, как начался он, не разглядел?

Р о г а т и н. Ты что мучаешь себя? Разве ж ты мог? Разве тебя послушал бы кто?

Д о р о н и н. Слушали меня. В том-то и дело — слушали. Каждый день по четыре часа — два курса. А я им о немецкой романтической поэзии. Пылал праведным гневом, когда на лекциях читали газеты со сводками из Испании. Тоска какая, Рогатин! Прожил как бездарно! Делал не то, любил не тех…

Р о г а т и н. Ты что хоронишь-то себя? Впереди у тебя все. К своим только выбраться надо. Может, и для раненых-то лучше, если выберешься. Может, наши за Аникеевкой стоят. Расскажешь им как есть, а они десант сюда или с наступлением. Ты ж не я, ты сумеешь, послушают тебя.

Д о р о н и н. Вы думаете?

Р о г а т и н. А то!

Д о р о н и н. Значит, надо идти. Немедленно. Самое отвратительное — это бездействие. Нельзя же в самом деле отсиживаться, словно ритуальные бараны перед закланием. Идем же!

Р о г а т и н. Сейчас прямо?

Д о р о н и н. Разумеется.

Р о г а т и н. Крестик вон смастерил. Савельеву. Поставить надо.

Д о р о н и н. Крестик? Политруку?

Р о г а т и н. Звезду надо, соображаю. Только звезду сейчас никак нельзя. Лесник увидит или кто другой — надругательство могут учинить. А я и фамилию напишу, и звание мелкими буковками. Глядишь, и не затеряется могилка. Бери-ка его. (Передает Доронину крест.) Поставим и пойдем себе. Пока Шевелев не застал.

Д о р о н и н. Может быть, лучше поставить в известность Шевелева? Объяснить…

Р о г а т и н. Шевелеву-то? Ему и до утра не объяснишь.

Д о р о н и н. Может быть, лучше утром?.. Зрение, видите ли… Что-то врожденное. Почти не вижу в темноте.

Р о г а т и н. Чего там смотреть? Дорога ровная. А ежели в обход придется — болотом, за мной пойдешь, след в след.

Д о р о н и н. Болотом?.. Честно говоря, я ни разу болотом. Может быть, лучше вам одному? Или с кем-нибудь еще?.. Видите ли, мне не везет здесь. С самого начала.

Р о г а т и н (неприязненно). Отчего ж тебе везти должно? Болтаешь только, людей в заблуждение вводишь. А что у тебя на уме, сам черт не разберет.

Д о р о н и н. Собственно, я не против. Мы можем отправиться. Прямо сейчас.

Р о г а т и н. Когда ж еще? До утра к Аникеевке надо добраться. Иначе не проскочить.

Д о р о н и н. Значит, идем — о чем речь?

В ворота входит А н я.

Р о г а т и н. Крест отнеси. К Савельеву. Догоню.

Доронин уносит крест в ворота.

(Ане.) Ты чего это среди ночи как по белу дню гуляешь?

А н я. Вас не спросила.

Р о г а т и н. Отца, что ли, выглядываешь?

Аня, не ответив, идет в избу.

Ты бы к Ваське зашла, а?

А н я. Не звал.

Р о г а т и н. Как позовет? Нога у него… Не поднимается. Ты вот что… Ты ягодок ему набери. Брусники. Или без них. Мучается парень. Зайди, а?

А н я. Больно надо. (Уходит в избу.)

Рогатин берет топор, потягивая самокрутку, идет к воротам. Остановился, подошел к сараю, открыл дверь.

(В дверь немцу.) Спишь, что ли, вражина? Чего не спишь? Может, тебе по нужде требуется? Так ты иди, постерегу я тебя. Не желаешь? Может, поесть принести? Только чтоб наземь не кидать. Да ты погляди на себя, ты ж за день на человека не стал похож, отощал от злобы своей. Чего мы тебе сделали, чтобы злиться на нас? И рану перевязали, и пулю Колькину отвернули, валялся бы ты сейчас у забора с его пулей. Чего глядишь? Покурить, что ли? Бери, бери.

П л е н н ы й  наконец показался в дверях сарая. Он осунулся, мундир сидит на нем неряшливо, весь перепачкан известкой. Помедлив мгновение, немец берет протянутый Рогатиным окурок, жадно затягивается.

Кури, может, подобреешь. Между прочим, бумажка из вашей книжки вырвана. Умный человек написал. Кант — фамилия. Слыхал, нет? А у нас в поселке Лискоф есть — тоже умный немец. Говорит, по-людски друг к другу надо. Мы к вам, а вы к нам. Особенно, если раненые. У нас вон лежачие есть, не выбраться им. Ежели что, ты заступись за них, а, фриц?

Из-за дома выходит  П л ю щ. Пленный, увидев его, скрывается в сарае.

(Обернулся к Плющу, раздосадованно.) Чего бродишь? Поговорить нельзя с человеком.

П л ю щ. Курить дай.

Рогатин оторвал полоску бумаги, отдал ее Плющу, сыплет табак из кисета.

Не жмись.

Р о г а т и н. Сыплется вон с краю.

П л ю щ. Жалко тебе, что сыплется? Фрицу не жалко было?

Р о г а т и н. Так то ж для курева — не в землю.

Из избы на улицу выходит  В а р я. Увидев Плюща и Рогатина, остановилась на крыльце.

П л ю щ (увидев Варю, Рогатину). Мотай отсюда!

Р о г а т и н. Это вместо спасибо. За табачок-то мой… Люди… (Задвигает засов на воротах, берет топор и уходит.)

Пауза.

П л ю щ. Уходить надо, Варюха.

В а р я. Уходи.

П л ю щ. Вдвоем надо.

В а р я. Нам с тобой?

Плющ кивнул.

Я-то тебе зачем?

П л ю щ. А кому ты нужна? Шевелеву, что ли? Ему другое надобно. Ему что? Врач он, какой ни есть — врач. Знает, фрицы его не прикончат.

В а р я. Ты чего несешь-то?

П л ю щ. Может, обиделась? Что наорал? Так я ж от тоски. Думал — раз пошла со мной, с каждым, значит, можешь. Потом понял: не так все, не знаешь ты ничего, не умеешь, не нужны тебе мужики — значит, не потому со мной. Не потому, Варь?

В а р я. Не потому.

П л ю щ. Уйдем, Варя.

В а р я. Господи, война всюду. Время ли?

П л ю щ. Я от войны не бегу, к ней иду. Ты не бойся, Варюха. Везучий я, выживу. Мне бы только знать — ждет меня кто-то. Меня, никого больше.

В а р я. Неужто не ждет никто?

П л ю щ. Некому. Была одна. Клялась… Некому. Выбираться надо, Варюха.

В а р я. Раненые же.

П л ю щ. Легче им будет, если нас вместе с ними прикончат? Со мной не пощадят, я не доцент, не умею по-ихнему. Патроны кончатся — зубами в глотку вопьюсь. Уйдем, Варюха!

В а р я. Нельзя мне без них.

П л ю щ. И не спросит никто. Вон что творится всюду. Кто как может выбирается. Лишь бы к своим.

В а р я. Нельзя.

П л ю щ. Значит, в плен собралась? На фрицевские харчи?

В а р я. С ними я. А ты уходи. Ты к нашим добирайся.

П л ю щ. Один?

В а р я. Зачем я тебе? Зажило у тебя. Не нужна вовсе.

П л ю щ. Не для того ты нужна мне.

В а р я. Показалось тебе. Всем кажется.

П л ю щ. Кому всем?

В а р я. Всем. Раненым.

П л ю щ (выдавил из себя). Су-ка! (Решительно уходит в ворота.)

Варя постояла еще немного и ушла в избу. В комнате, где лежит  В а с я, появляется  А н я  с ведром в руке. Отжала тряпку, принялась вытирать пол. Вася пошевелился, застонал.

А н я. Может, окошко открыть?

Вася молчит.

Сырость, правда? Я печку могу протопить. (Открывает окно.) Проветрю, а потом печку… Не дует так?

В а с я. Нет.

А н я. Сильно болит? Ты что молчишь? Обиделся, да? Ну и обижайся себе. Полы мне все равно надо домыть.

Вася вытаскивает из кармана гимнастерки клочок бумаги.

В а с я. Возьми.

А н я. Чего это?

В а с я. Возьми.

А н я (взяла листок, смотрит). Адрес какой-то.

В а с я. Если твой отец не вернется, ты уходи.

А н я. Чего это не вернется?

В а с я. Мало ли? Это рядом совсем. Ты доберешься. Мама там. Только ты ей не говори. Про ногу не говори.

А н я. А чего говорить?

В а с я. Ничего не надо.

А н я. Зачем тогда к ней?

В а с я. Как же ты одна?

Аня растерялась, отвела взгляд. В комнату входит  Ш е в е л е в.

А н я (поймала на себе недовольный взгляд Шевелева). Полы вон… Пылюка такая!..

Ш е в е л е в. Спрашивать надо.

А н я. Интересно! Вы у меня спрашивали, когда в дом ворвались? (Берет ведро и демонстративно уходит.)

В а с я (кричит). Аня!

Ш е в е л е в. Тише нельзя? Один, что ли, в госпитале? Еще трое раненых. Не легче тебя. (Приподнимает одеяло над ногой Васи.)

В а с я. Нечего там смотреть.

Ш е в е л е в. Потому что прыгать не надо было. Тебе сколько раз говорили — лежать, лежать!

В а с я. Плохо совсем, да? Резать надо?

Шевелев молчит.

Поупражняться решили? Политрука мало показалось, так на мне? Для того только и ходите за мной среди ночи?

Ш е в е л е в. Слушай, ты!.. Попросишь даже, помирать будешь… близко не подойду.

В комнату врывается  В а р я  со шприцем в руке.

В а р я (Шевелеву). А ну, шагай, шагай отсюда!

Ш е в е л е в. Ты слышала, что он!..

В а р я. Слышала, слышала, шагай! (Бросилась к Васе.) Болит, миленький? (Быстро закатала юноше рукав, воткнула иглу в кожу.) И все. И пройдет сейчас.

Вася вдруг уткнулся лицом в ее ладонь, громко, совсем по-детски всхлипнул. Шевелев постоял еще несколько секунд и вышел на улицу, остановился на крыльце. Варя прикрутила фитиль в лампе. Комната затемняется. В ворота входят  Р о г а т и н  и  Д о р о н и н. Не замечая Шевелева, проходят во двор. Рогатин кладет к бревнам топор.

Р о г а т и н (Доронину, негромко). Ты не сомневайся, доцент. Я в Аникеевку позавчера с Липсо ездил, дорога мне известная. И без света выведу. Чего тебе тот свет? Да что ты за человек такой?

Ш е в е л е в. Алексей Петрович!

Д о р о н и н. Саша? Не спите?

Ш е в е л е в. Считаете — пора? Савельева закопали — могу и выспаться?

Д о р о н и н. Не считаю, нет. Наоборот, слушаю вас, кажется — только что проснулись. Этак с тысячу лет проспали — с той самой поры, когда к колеснице, с гробом покойника привязывали врача. Зачем вы так к себе, Саша? Среди всего, что происходит. Даже с нами, не только вокруг.

Ш е в е л е в. Алексей Петрович! Прошу вас. Пожалуйста!.. Надо идти в Аникеевку. Больше некуда. В Аникеевку. Достать лошадь. Какую-нибудь. И кого-нибудь, кто знает дороги в этом болоте. Должен же кто-то знать?!

Д о р о н и н. Я? Мне идти? Если надо, я попытаюсь, конечно. Чуть рассветет — и сразу же.

Ш е в е л е в. Сейчас. Нет времени ждать. Совсем нет. Кончились медикаменты. Нечем делать перевязку. Если до завтра Локшину… если ампутацию не сделаем… Сейчас!

Д о р о н и н. Но видите ли, Саша… Вы уверены, что я не заблужусь?

Ш е в е л е в (отпрянул). Не уверен. Выпили, что ли? Не уверен.

Р о г а т и н. Никак нет, товарищ военврач. Глоток всего один. Только разрешите доложить, одного его посылать никак нельзя.

Ш е в е л е в. А кого? Кого можно? Вас? К утру вам надо сделать повозку.

Р о г а т и н. Так это полчаса всего. Колеса от машины открутим — и полчаса. Только его одного никак нельзя. Невезучий он — сам говорил. Да на него все деревенские псы бросятся.

Ш е в е л е в. Может, и не бросятся. Может, протрезвеет до Аникеевки.

Р о г а т и н. Нельзя же так, товарищ военврач. Ну, выпили маленько, был грех. Это и доцент — ему много ль надо?

Д о р о н и н. Мне много надо. Мне очень много надо, Рогатин. Не хватит вашего спирта. Не поможет. Я иду, Саша. Идти должен именно я, только я. Если человеку долго не везет, когда-то должно повезти. Почему же не там, не в Аникеевке? Предупреждаю вас, я все равно пойду. Даже если вы раздумаете. Все равно.

Р о г а т и н. Нельзя ему одному, товарищ военврач. Меня с ним надо. Или меня одного пошлите.

Ш е в е л е в. Идите. Вдвоем идите.

Р о г а т и н (просияв). Век буду помнить, товарищ военврач. А повозку я мигом, и в голову не берите. Лишь бы лошадка в деревне сыскалась. А ежели не будет лошадки, тогда как?

Д о р о н и н. Будет. Обязательно будет. Мне повезет, увидите.

Ш е в е л е в. Если не будет… (Вдруг совсем по-мальчишески.) Лучше не возвращайтесь без лошади. (Уходит в избу.)

Р о г а т и н (вслед ему). Есть не возвращаться.

Д о р о н и н (он уже у ворот). Долго вы там?

Р о г а т и н. Иду, иду. (Вытащил из-за бревен фляжку, отпил глоток, подумав, оставил ее на крыльце и направился за Дорониным.)

Оба скрываются в лесу. Тишина. Только мечется на носилках Вася да слышно, как где-то в избе стонет раненый. В ворота тяжело входит  Л е с н и к. На плече его хомут. Лесник отодвигает засов сарая. В дверях  П л е н н ы й.

Л е с н и к. И сюда уже притащились?

Пленный проходит во двор. Лесник вносит хомут в сарай. Немец осмотрелся, увидел, что вокруг никого нет, направился к забору, схватился за жердь, готовый уже перемахнуть через забор. Из сарая выскакивает Лесник, бросается к немцу.

Ты чего ж это натворил? Ты чего стены обмочил? (Схватил немца за шиворот, волочит к сараю.) Носом тебя, носом, как кота паршивого.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвертая

Утро. В комнате на нарах спит  В а с я. Л е с н и к  во дворе молча складывает разбросанные бревна. В ворота понуро входит  П л ю щ.

П л ю щ (увидел Лесника). Что еще за чучело?

Лесник, едва взглянув на него, продолжает работать.

Ты чей, дед?

Л е с н и к. Это вас надо спросить, чьи вы такие в чужом хозяйстве, как у тещи в бане расположились.

П л ю щ. Лесник, что ли? Отец Анькин?

Л е с н и к. Тебе-то что?

П л ю щ. Ясно. (Чуть помедлив.) Табачком богат?

Л е с н и к. Зелье это поганое не потребляю.

П л ю щ. Желаешь жить до ста лет?

Л е с н и к. Чужих годов не проживу. (Забрасывает бревно на аккуратно сложенный у забора штабель бревен.)

П л ю щ. Баррикаду, что ли, строишь? Или до неба желаешь добраться?

Л е с н и к. Вы и на небе достанете. Реки уже испоганили, леса гусеницами побили.

П л ю щ. Нашел о чем горевать.

Л е с н и к. У каждого свои болячки. О ваших сами слезы лейте.

П л ю щ. Суровый ты, дед.

Из избы выходит  Ш е в е л е в. Взгляды Плюща и Шевелева встретились, Лесник продолжает работать.

Чего глядеть? Вернулся, видишь? (Отвел взгляд.) Лейтенанта встретил. Сапер. Местный сам. Говорит, в Ставрово отсюда тропинка имеется. А оттуда к востоку посуше места. Выбраться к своим можно.

Ш е в е л е в. Что ж не ушли с лейтенантом?

П л ю щ. Не лезь ты мне в душу, военврач.

Л е с н и к. Не добраться вам до Ставрова.

Ш е в е л е в. А куда? Куда можно?

Л е с н и к. В Аникеевку пойдете — не заблудитесь.

Ш е в е л е в. Немцы в Аникеевке.

Л е с н и к. Они теперь всюду — немцы. Что ж — будете до конца войны в чужой избе отсиживаться?

Ш е в е л е в. Уйдем, не беспокойтесь. Лошадь вот приведут, и уйдем.

Л е с н и к. Ваша, что ли, лошадь?

Ш е в е л е в. Почему наша? Возьмем у кого-нибудь. В Аникеевке.

Л е с н и к. Понятно. (Усмехнулся.) Застреножили ее для вас, ждут, когда явитесь за ней.

П л ю щ. Дед, а дед! А свою кобылу ты в каком овраге припрятал?

Л е с н и к. Ишь, быстрый какой! Только вот беда — попроворнее тебя сыскались. Не знали, что вам понадобится, раньше вас выпрягли.

Ш е в е л е в. Наши?

Л е с н и к. Наши… ваши… Разве разберешь? Справку мне не давали. Отойди! (Подносит бревно к штабелю, укладывает его сверху.)

Из избы выходит  В а р я.

В а р я. Товарищ военврач! Рымбаеву повязку сняла. Может, глянете?

Ш е в е л е в. Плохо?

В а р я. Подживает вроде.

Шевелев направляется в избу.

Полдень уже скоро.

Ш е в е л е в (обернулся). И что же?

В а р я. Перевязку Доронину надо бы.

Ш е в е л е в. Вернется — перевяжем.

В а р я. Нельзя было его посылать.

Ш е в е л е в. А кого? Кого можно?

В а р я. Раненый он.

Шевелев не ответил, ушел в избу. Варя направляется за ним.

П л ю щ. Куда это отправился доцент?

В а р я. В Аникеевку послали. За лошадью.

Плющ скептически хмыкнул.

Не один он пошел. Рогатин с ним.

П л ю щ. Ясно.

В а р я. Думаешь, не найдут лошади?

П л ю щ. Я тут одного сапера чуть не пришил. Говорю: раз найти дорогу можешь, хоть ходячих с собой заберем, что ж им пропадать зазря? Догадливей меня сапер оказался. Сообразил — не пропадут.

В а р я. Вернутся они. Живы будут — вернутся. (Направляется в избу.)

П л ю щ. Не договорили мы с тобой.

В а р я. Некогда мне. Рымбаеву повязку сняла. (Уходит в избу.)

Л е с н и к. Ваш, что ли, лежит? (Жест в сторону ворот.)

П л ю щ. Где?

Л е с н и к. Земля на могиле свежая.

П л ю щ. Наш. В ногу его.

Л е с н и к. В ногу? Что ж не выходили?

П л ю щ. Это ты у врача спроси.

Л е с н и к (кивнул в сторону избы). Этот, что ли, врач?

П л ю щ. Этот.

Л е с н и к. Молодой шибко. Откуда ему про раны знать? Ему про девок — то в самую пору. (Смотрит за забор.) Аньку не видел?

П л ю щ. У болота бродила, в траве ковырялась. Одна, что ли, дочка у тебя?

Л е с н и к. Других не завел.

П л ю щ. А у меня никого… Шел вот ночью, болотом шел… Мысль такая: увязну — словно и не было. И словом некому вспомнить.

Л е с н и к. Может, будет еще кому.

П л ю щ (зло). Утешить, что ли, решил? Да не нужен мне никто, понял? Одному ведь как? Обрыдло тут — иди куда душа просит. Не по нутру что — схлестнись до смерти. Да только не убьют меня, понял? Везучий я. (Кричит.) Я, может, потому и везучий, что нету у меня никого.

Л е с н и к. Может, и потому. (Берет небольшую доску, молоток и уходит в избу.)

Плющ наскреб в кармане остатки табака, свернул самокрутку, закурил. Уходит за избу. В комнату, где спит на нарах  В а с я, входит  Л е с н и к. Едва взглянув на раненого, примерил доску к подоконнику, приставил к ней гвоздь, ударил молотком. Вася застонал. Лесник обернулся, посмотрел на него, отложил доску в сторону, подошел к Васе, приподнял шинель над его ногой, покачал головой, укрыл Васю, достал из сундука два небольших мешочка, положил их в карман, вышел во двор. Снова принялся складывать бревна в штабель, который уже поднялся выше забора. Из избы выходит  В а р я. Направляется к воротам, смотрит на дорогу.

Л е с н и к (Варе). Своих дожидаешься?

Варя кивнула.

С лошадью?

В а р я. Может, добудут.

Л е с н и к. Кто вам даст-то ее? Или среди людей не жили? Они ведь какие — люди? И без войны друг дружке готовы в глотку вцепиться из-за того, что у одного есть та лошадь, а другой не нажил ее. Не будет вам лошади. А если и будет — пришибете кого ради нее, — куда повезете калечных своих? К немцу? Или в болото? Чтоб не от ран померли — в трясине утопли?

В а р я. Неужто и тропинки никакой нет?

Л е с н и к. Может, и есть. Только ведь тропинки не в рай ведут — к людям. А люди — они какие?

В а р я. Что делать-то нам?

Л е с н и к. Что делать? Уходить поскорей. Может, налегке и выберетесь к своим.

В а р я. Это как налегке? Без раненых?

Л е с н и к. Полегче которые, тех с собой прихватите. А кто совсем обезножел, остается пусть. Из избы не гоню. И с голода, думаю, не помрет.

В а р я. А если немец?

Л е с н и к. Ежели все будете здесь толкаться, еще скорей его наведете. А так, может, и обойдется. Сюда и в другое-то время раз в году кто появится.

В а р я. Без помощи их оставить?

Л е с н и к. Велика от вас помощь… Вон, ногу у мальчонки раздуло. Куда глядите?

В а р я. Операцию надо делать.

Л е с н и к. Может, и надо. Этому я не обучен. (Вытаскивает из кармана мешочки.) Возьми-ка.

В а р я. Что это?

Л е с н и к. Отсюда на ногу надо класть. А это в кастрюльку на полчаса. В кипяток. И поить по полчашки шесть раз на день.

В а р я. Поможет?

Л е с н и к. Кто знает? Больно раздуло ногу. И запах. Врач-то твой не умеет, видно, операцию?

В а р я. Не приходилось ему.

Л е с н и к. Иди вари. А врачу скажи: ежели те, кто на ногах, не уйдут до вечера, мы с дочкой уйдем. Потому как головы класть из-за вас не согласные.

В а р я. А если я с ними останусь. С ранеными. Не объем я вас. А поднимутся — вместе и уйдем.

Л е с н и к. Поднимутся — и без тебя отправлю. Нечего им делать тут.

В а р я. Вы оставьте меня с ними. Я вам и стены побелю, я умею все…

Л е с н и к. Жених, что ли, среди них? Или сродственник?

В а р я. Нет.

Л е с н и к. Тогда и нечего тебе колготиться возле них.

В а р я. Сами-то тоже с ними не в родстве.

Л е с н и к. Я не по вашим законам живу.

В а р я. По чьим — по нашим?

Л е с н и к. Шагай. И чтоб узелки не перепутала.

В а р я. Нельзя мне без них.

Л е с н и к. Два раза говорить об одном не приучен. (Отодвигает засов, скрывается в сарае.)

Варя, постояв еще несколько секунд, уходит в избу. Л е с н и к  вышел из сарая, распахнул дверь.

Сюда, сюда ее тащи. Куда по стене лупишь?

В дверях сарая показывается  н е м е ц. На его спине лестница-стремянка.

Под крышу ставь. (Показывает.)

Немец, пыхтя, устанавливает стремянку у стены сарая. Из избы выходит  Ш е в е л е в. В руках у него мешочки, отданные Лесником Варе.

Ш е в е л е в. Что это?

Л е с н и к. Трава.

Ш е в е л е в. Хотите травой вылечить гангрену?

Л е с н и к. Может, и не вылечу. Шибко долго до меня лечили.

Ш е в е л е в. Главное, виноватых найти? А потом как выйдет? Знахарь какой, а! Может, еще пошепчете над ранами?

Л е с н и к. Шептать не обучен. От трав вреда не будет.

Ш е в е л е в. Что-то я не слышал на лекциях о ваших травах.

Л е с н и к. Ты другое слушал. Как на старших орать да по живому резать. Да еще в чужой избе на чужих харчах от войны отсиживаться.

Ш е в е л е в. Уйдем, не беспокойтесь. Лошадь приведут, и уйдем. И вылечим всех. Без травок ваших. (Бросил на крыльцо мешочки и ушел в избу.)

Во двор входит  П л ю щ.

Л е с н и к. Лошадь они найдут… Погибель, а не лошадь.

Пленный кинулся к мешочкам, поднял их, несет Леснику.

П л ю щ. Гляди-ка!.. Приспособил зверюгу.

Л е с н и к (забирает у немца мешочки). Какой он зверюга? Пес приблудный. Вишь — хвостом виляет.

П л ю щ. Ты гляди, дед. Собака сбесится — всех зверей покусает.

Л е с н и к. Вылечитесь. У вас доктор ученый шибко. (Немцу.) Пошел на место!

Пленный мигом оказывается в сарае. Плющ усмехнулся, ушел в избу. Лесник закрывает дверь сарая, задвигает засов. В ворота входит  А н я. В руке у нее кружка.

(Ане.) Ягод, что ли, набрала?

А н я. Ага, брусника.

Л е с н и к. Дай-ка. (Подставляет ладонь.)

А н я (чуть помедлив, отсыпает несколько ягод на ладонь отцу, тут же отводит кружку). Тут мало совсем.

Л е с н и к. Кому набрала?

Аня молчит.

(Сдерживая гнев.) Врачу, что ли?

А н я. Васе. Жар у него.

Л е с н и к. Малец, что ли? У которого нога?

Аня кивнула.

Брусника жару не помощник. Забыла, чему учил?

А н я. Так ведь осень. Больше и нет ничего.

Л е с н и к. Ладно, отнеси, раз набрала. Потом мешок возьми потихоньку, сапоги туда брось, фуфайку, сало забери. Впрочем, нет, сало не трожь, на видном месте сало положи, пусть едят — добудем мы себе. Шагай, чего встала?

А н я. Уйдем, что ли? Вдвоем?

Л е с н и к. Придется, видно. Шагай. Да в разговоры с ними не вступай. У болота буду ждать.

А н я. Ягоды только отдам. (Уходит в избу.)

Лесник, проводив ее взглядом, уходит. В комнату входит  В а р я.

В а р я. Не спишь? (Поправляет одеяло.)

В а с я. У вас руки холодные. И костлявые.

В а р я. Жар у тебя. Горишь.

В а с я. Нога моя вам понадобилась? Может, голову сразу?

В дверях появляется  П л ю щ.

П л ю щ (Васе). Ты! Чего орешь на нее?

В а р я (Плющу). Иди отсюда! Иди! (Пытается вытолкать Плюща.) Нечего тебе тут.

В а с я. Впусти его. Слышишь?

П л ю щ. Не трону. Пусти.

В а р я (пропускает Плюща). Смотри у меня!

П л ю щ (Варе). Чего встала? Поговорить дай. По-мужски.

В а с я (Варе). Просят же вас…

Варя уходит. Пауза.

П л ю щ. Как баба визжишь. В рожу мне дал — кожа вон треснула. А у меня крепкая кожа, на северном ветерке дубленная. Думал, мужик, а ты…

В а с я. А я — нет, по-вашему?

П л ю щ. Выходит, что нет.

В а с я. И пусть. Я все равно не боюсь вас. Ничуть. Даже сейчас… с ногой.

П л ю щ. Зря. Меня и на двух ногах побаивались.

В а с я. И радостно вам от этого было?

П л ю щ. Мне-то? Нормально.

В а с я. Неправда. Тоскливо вам было. Пусто. Всегда один были.

П л ю щ. Не понадобился никому. Обошелся, видишь?

В а с я. Как это никому? В вас, знаете, сколько всего? Помните, рану вам Липсо разрезал, а вы шутили с ним. Я слышал, слышал, шутили. Меня после вас перевязывали, думал, тоже получится, не вышло… И потом, когда к машине бросились шофера спасать… Никто не догадался. Вы только. И Варя. А вы на нее…

П л ю щ. Мертвый был шофер.

В а с я. Ну и что — мертвый? Никто, кроме вас. Да я, может, и ударил вас только потому, что вы… Если бы другой был, пусть… А вы…

П л ю щ. Чего я? Ты погоди. Ты ж не знаешь ничего, Васька. Я же ночью уйти от вас надумал. Да что надумал — ушел уже.

В а с я. Но ведь вернулись, вернулись! (Неловко повернулся, застонал.)

П л ю щ. Может, подложить что? Оно полегче, когда повыше нога. Было у меня раз. Бревном садануло. Отлежался в бараке. (Скатывает валиком одеяло, подкладывает под ногу Васе.) Тихонько я. Вот так. И не почувствовал даже, верно? У меня руки такие. Умнее головы, видно.

Дверь в комнату приоткрывается. На пороге  А н я  с кружкой в руке.

(Ане.) Чего надо?

А н я (протянула кружку). Вот… принесла.

П л ю щ. Брусника, что ли? На кой она? Будешь, Васька?

В а с я. Буду.

П л ю щ (Ане). Побольше не могла собрать? (Васе.) Я сейчас. Мигом я. Полную каску нарву. (Перемахнул через подоконник и скрылся за сараем.)

Пауза.

А н я. Ты бери. Хорошо, когда жар. Ты только зубами их не кусай, языком дави. Прохлада тогда во рту.

В а с я. Прислали тебя, да?

А н я. Кто?

В а с я. Шевелев. Утешить велел?

А н я. Не Шевелев вовсе.

В а с я. Ясно.

Пауза.

Ну? Чего молчишь? Утешай.

А н я. Это как?

В а с я. Обыкновенно. Это ничего, что калека. Зато тебе ягоды будут носить. В кружке.

Аня вдруг расплакалась.

Ты чего?.. Перестань!.. Эй!

А н я. На коленях в болоте ползала. Чулок вон разодрала. А ты…

В а с я. Ну и что — чулок? Зашить можно. Новый купить.

А н я. Купить… Где их купишь-то? (Плачет еще горше.)

В а с я. Подумаешь, чулок!.. Стоит из-за него… Давай! Ягоды, говорю, давай. (Берет несколько ягод, отправляет их себе в рот.) Ух ты! И правда, прохлада.

А н я. Ты языком?

В а с я. Языком.

А н я. По одной только. Тогда больше вкусу.

В а с я. Ты тоже возьми.

А н я. Не.

В а с я. Возьми. Иначе и я не трону.

А н я. Одну только.

В а с я. Вот эту. (Достает ягоду из кружки.)

А н я. Хитрый какой! Самую крупную вытянул.

В а с я. Тут еще есть.

Аня вдруг рассмеялась.

Ты чего?

А н я. Усы намазал. Брусникой.

В а с я (притронулся к губе). Здесь?

А н я (схватила его за руку, оторвала ото рта). Не стирай. Тебе хорошо с усами. Когда они вырастут у тебя, ты их не сбривай, ладно?

В а с я. А то что? Разревешься, да?

А н я. Я редко реву. Нет, правда. И не увидишь больше ни разу.

В а с я. Я?

А н я. А кто же? Больше и не видел никто. Как маму схоронили, с тех пор. Ты ешь, ешь.

Вася потянулся губами к лицу девушки.

(Отстранилась.) Ты чего?

В а с я. Тебя что, не целовал никто?

А н я. Мама.

В а с я. А потом?

А н я. Потом? Кот. У нас такой кот был. Черный, а мордочка белая. На колени прыгал и прямо в нос целовал. Ты тоже хочешь?

В а с я. Я не кот.

А н я. Обиделся, что ли?

Вася молчит.

(Растерянно.) Обиделся… Сказала чего-то не так, да? У меня часто бывает. В прошлом году тетка к себе забрала, в школу отдала, в пятый класс. А там девчонки все младше на три года, а чего говорят промеж себя, не пойму. Я месяц потолкалась среди них, а потом пешком сюда, к отцу. Ну, он, конечно, отстегал маленько, а потом ничего. Ему ведь тоже одному как? И сготовить, и прибрать…

В а с я. Так у тебя четыре класса всего?

А н я. Ага, четыре. Только ты не думай, я и книжки всякие читаю, и по дому могу, и с детьми малыми тоже. У меня их много будет.

Вася вдруг отвернулся от нее.

Ты чего?

В а с я. Пусть будет. Мне-то что?

А н я. Как это что? Как это? Все вы мужики такие. Понаделаете детей, а потом носом к стенке.

В а с я (обернулся). Это тебе кто сказал?

А н я. Кто?.. Тетка, кто же еще?

В а с я. Дура!

А н я. Тетка?

В а с я. Ты дура. Мне ногу хотят отрезать, поняла?

А н я. Ну и что?

В а с я. Да мне… мне лучше умереть, чем так.

А н я (вскочила). А сам… За нефтью со мной давай!.. К маме поезжай… Ты зачем меня звал к ней?

В а с я. Так я думал… думал… если умру.

А н я. Ну и умирай себе на здоровье. (Выбегает в другую комнату и тут же показывается на крыльце.)

В а с я. Аня! (Кричит.) Аня!

Из-за сарая выходит  Л е с н и к.

Л е с н и к. Что делала там?

А н я. Да иду я, иду.

Л е с н и к. Ты как с отцом говоришь? Мешок где?

В ворота вваливается  Р о г а т и н, вымокший, грязный. Из избы выходит  Ш е в е л е в, следом за ним — В а р я. Из-за сарая показывается  П л ю щ  с наполненной ягодами каской.

Ш е в е л е в. Доронин где?

Р о г а т и н. Нету Доронина.

Затемнение.

Картина пятая

Прошло несколько минут. Р о г а т и н  продолжает начатый рассказ. Во дворе  Ш е в е л е в, В а р я, П л ю щ, Л е с н и к  и  А н я.

Р о г а т и н. Старик среди ночи стол накрыл. Картошечка в маслице, волнушки меленькие с лучком, сало в четыре пальца. «Куда, — спрашивает, — отправляться надо?» Доронин ему: «К леснику. Знаете где?» — «Как же, — говорит, — встречались. Ешьте, я тем временем корма коню задам». Я Доронину: «Что-то уж шибко добрый да скорый он. Присмотреть за ним надо». А Доронин: «За собой надо смотреть, за собой. Видишь, — говорит, — услышал про раненых — сразу согласился на помощь идти. Это я, — говорит, — с мозгами своими оплывшими сто раз передумывать буду, а он — сразу». — «Ты ешь, — говорю, — ешь, раз поставили». Только он попробовать не успел — слышу, мотоциклы у избы… Раму табуреткой вышиб, вытолкал Доронина, сам за ним. Бегу, слышу — пыхтит он за мной. К болоту уже подбегали, оглянулся — у куста он свалился. Я к нему: «Вставай, — кричу, — мать твою!» Гляжу, штаны в крови — то ли зацепило, то ли рана открылась. В куст его заволок. «Лежи, — говорю, — как травинка, не шевелись». — «Старик, — бормочет, — старик…» — «Что тебе тот старик? Молчком лежи. Покручу их в болоте, заскочу за тобой». С полста метров пробежал, а он… а он… стрельбу он открыл. И главное, мимо они уже проскочили, лежи себе… Так нет же… Попалил чуток, а потом… Я ж ему говорил: «Как травинка лежи».

Л е с н и к. Старик часом не кривой был?

Р о г а т и н. Кривой, ага. Кривой. Слушает — один глаз на тебя, другой — в окошко.

Л е с н и к. Ясно. (Уходит в избу.)

Р о г а т и н. Как же это? Я ж ему говорил: приемов реть надо за стариком.

П л ю щ (Ане). Знакомый, что ли, старик?

А н я. Ага, знакомый. Штрафовал его папка весной, Живности много капканами попортил.

Л е с н и к  выносит из избы котомку, охотничье ружье.

Л е с н и к (дочери). Сапоги прихвати. За остальным забредем на досуге, заберем. Ежели не подпалит немец.

В а р я. А они как же? Раненые…

Л е с н и к. Мое слово вы слышали, не понадобилось вам оно. Теперь у кривого спрашивайте, когда немца с полицаями с собой приведет. (Дочери.) Догоняй! (Перекинул котомку через плечо и скрылся в лесу.)

А н я. Сейчас я. Мигом. (Бросилась в избу, тотчас появилась в комнате, где лежит в забытьи Вася, кинулась к сундуку, вытащила из него сапоги, ринулась к дверям.)

Вася застонал. Аня застыла в дверях, обернулась, смотрит на мечущегося в бреду раненого.

Р о г а т и н. Я ж ему сразу сказал: присмотреть надо за стариком.

П л ю щ. Что будем делать, военврач?

Пауза. А н я  медленно выходит на крыльцо.

Что делать будем?

В а р я (Шевелеву). Миленький! Отпусти их. За что же им такое? Может, повезет. Может, выберутся. Отпусти. И сам с ними. А я уж тут буду.

Ш е в е л е в. Ты будешь? А я? Считаешь, без толку я? Совсем уже не врач, считаешь?

В а р я. Да врач ты, миленький, врач. Выучишься всему. Поможешь еще многим. Только уходи.

А н я. Как это уходи? Ему же операцию надо. Вы ж сами сказали. У него вон губы за день спалило и глаза уже открыть не может. Вы сделайте ему операцию, а? Хотите, сапоги вам отдам? Они новые совсем, сапоги, два раза только надеваны. И нога у меня большущая. У матери, как у мужика, была, и у меня тоже. Возьмите, а? И шубу заберите. Она в сундуке — шуба. Только сделайте ему…

Ш е в е л е в. Ты что прицепилась ко мне? Что надо? Тебе что отец сказал? «Догоняй!» Вот и беги. И нечего цепляться.

А н я. А вот и не побегу никуда, ясно? Покуда операцию не сделаете.

Р о г а т и н. Да что ему та операция теперь? Что его мучить — немец завтра придет. Ему, может, и лучше так — хоть знать про то не будет.

П л ю щ. А если не придет, тогда как?

А н я. Да что ему — придет, не придет?.. Нога у него… Сделайте, а?!

Ш е в е л е в. А если не сумею? Если хуже будет?

В а р я. Некуда хуже.

Пауза. Слышно, как Пленный стучит в ворота сарая.

Ш е в е л е в (Варе). Инструменты вскипяти. (Уходит в избу.)

Варя, чуть помедлив, направляется за ним.

В а р я (проходя мимо Ани). Ты догоняй отца-то.

А н я. Сказала — не пойду.

В а р я. Сделают ему, слышала? Незачем тебе тут.

А н я. Это вам, может, незачем. Потому что для вас что один, что другой, что тридцатый — одинаковые все.

В а р я. Разве плохо это?

А н я (жест в сторону Плюща). У него спросите.

В а р я (растерянно). Дура! Вот дура-то! (Сердито.) Тебе что отец сказал? А ну, марш отсюда!

А н я. Раскомандовалась, гляди!.. Не дома у себя.

Варя отвела взгляд, идет в избу. Наткнулась на Плюша, задержалась на мгновенье, обошла его и скрылась в избе. Громкий, требовательный стук в дверь сарая.

Р о г а т и н. Черт! Не сидится ему. (Отодвигает засов.)

П л е н н ы й  пулей вылетает из дверей. На ходу расстегивая брюки, устремляется за сарай.

П л ю щ (усмехнулся). Выдрессировал лесник.

Аня опустилась на крыльцо, замерла. Пауза.

Р о г а т и н. Я ж знал — невезучий он. Впереди себя ему не дозволял. Один разок только и было по его — когда старика без присмотра пустили. Так ведь старик что сказал? «Корма кобыле задам». И стол накрыл. Грибочки. Сало в четыре пальца. А доцент сияет весь. «Вон, — говорит, — какой человек!» Это про падлу эту кривую — человек!.. А тут… Тише!

П л ю щ. Что?

Р о г а т и н. Послышалось.

П л ю щ. Ты мне объясни — ты-то для чего вернулся?

Р о г а т и н. Я? Как же? При госпитале я. Не велено было одному уходить.

П л ю щ. Теперь велели. Чего сидишь?

Р о г а т и н. Так это… Повозку приказано было. (Берет доски, топор, идет в ворота.)

П л ю щ. Погоди. Подсоблю.

Рогатин и Плющ уходят. Из-за сарая появляется  П л е н н ы й. Оглянувшись вокруг, направляется к Ане.

П л е н н ы й (ткнул пальцем б сторону). Аникеевка?

А н я. Не, Ставрово там, Аникеевка туда. (Показывает.)

Во двор входит  Л е с н и к.

Л е с н и к. Чего надо от девки?

Пленный мгновенно исчезает в сарае.

(Ане.) А ты чего топчешься тут? Стою у болота, жду.

А н я. А куда идти-то?

Л е с н и к. Что? Ты о чем спрашиваешь? Кого? Погляди-ка сюда! Ты с кем связалась? Кто? (Наотмашь ударил дочь по лицу.) Говори, сучка! (Еще раз ударив дочь, оттолкнул ее, шагнул к двери.)

А н я. Куда вы?

Л е с н и к. К врачу твоему. (Снимает с плеча ружье.)

А н я. При чем тут он? Не он вовсе.

Л е с н и к. Кто?

А н я (выдавила из себя). Вася.

Л е с н и к. Что? Малец этот?

Аня всхлипнула.

У тебя что было с ним?

А н я. С собою звал. Нефть, говорит, поедем добывать. Война кончится, и поедем.

Л е с н и к. Дура! Вот дура! Какая нефть? Калека он.

А н я. И что? Он, может, в техникуме выучится. Инженером.

Л е с н и к. Очумела девка. Какой тебе техникум? Неколи мне дурь твою выслушивать. Пошли!

А н я. Нет.

Лесник хватает ее за руку, волочит к забору.

Крикну сейчас.

Л е с н и к. Дура, а! (Зажимает ей рот, тут же отдергивает руку, изумленно глядит на ладонь.) Укусила… Отца родного укусила… Звереныш!

А н я. Звереныш, да? Звереныш? А кто меня в лес уволок — от людей подальше? И злые они — люди, и жадные, и в горло готовы вцепиться — не с голоду, так оттого, что у тебя малость поболе, чем у них имеется…

Л е с н и к. Не так разве? Не тому учил? Да что ты знать можешь? Ты ж девчонкой была, соплюшкой, когда тебя с матерью из Ставрова сюда перевез. Злые и есть. Поодиночке каждый человек вроде, а вместе — злее стаи волчьей.

А н я. Неправда! Вон они какие!.. Гнилую картошку на всех делят.

Л е с н и к. Это да, делят. Чужую делить — рука не дрожит.

А н я. Гнилой картошки пожалели?

Л е с н и к. С собой не унесем — пусть едят. Только им по дурости ихней, может, до утра всего и есть-то ее осталось. Думаешь, тебя немец пожалеет? Или кривой выручит?

А н я. Не уйду я без него.

Л е с н и к. Да кто он такой — Васька твой? Чем заколдовал? Ты в зеркало на себя взгляни. Вон какая ты, в мамку вся. И глядишь как мамка.

А н я. Вам все не так.

Л е с н и к. Да как хочешь гляди. Только забудь ты о Ваське своем. Годок-другой пройдет, десять васек за тобой поскачут. Получше его — на двух ногах. Ты и людей-то не видела, не забредали в избу к нам. Хочешь — в село с тобой жить переберемся? Войне-то не век быть, уйдет война. В ту ли, в другую сторону — уйдет. За что ей тебя-то уносить? Света белого не видела, греха не изведала.

А н я. Не уйду я без него никуда. (Уходит в избу.)

Лесник неподвижно стоит у крыльца. Во двор торопливо входит  Р о г а т и н. Устремляется к сараю, распахнул дверь.

Р о г а т и н (Пленному). Сидишь? (Вздох облегчения.) У-уф!.. А я-то, голова дырявая, и позабыл про тебя. Как штаны снимал, видел, а дальше-то и позабыл. Ну, думаю, теперь только в Аникеевке наденет. Без штанов оно вернее драпать.

Л е с н и к. Этот, что ли, удерет? Куда ему? Словно щенок у ног вертится.

Р о г а т и н. Приказа такого не было — без присмотра держать. Так что извиняюсь, дед, запереть придется сарайчик твой.

Л е с н и к. Какой я тебе дед?

Р о г а т и н. И то верно. Я, может, и постарше тебя выйду.

Л е с н и к. Ты?

Р о г а т и н (снимает пилотку). Плешина видишь какая?

Л е с н и к. Они всех подметают. И плешивых, и хромых. Или ты добровольцем?

Р о г а т и н. Зачем? По повестке я. Со всеми вместе. Потом, правда, документ разглядели, говорят — домой отправляйся, ошибочка вышла. Я им: как же так? Проводили честь честью, две бутыли петроградской употребили — теперь домой? В санитары определили. Давно лесником тут?

Л е с н и к. Лет десять, считай. С коллективизации вашей.

Р о г а т и н. Небось все дороги в лесу, как тропинку до сортира?

Л е с н и к. Все они и лешему не ведомы.

Р о г а т и н. И в Ставрово дорогу знаешь?

Л е с н и к. Какие дороги нынче? Болотом.

Р о г а т и н. Штаны и просушить не труд. Носилки-то тем болотом никак не пронести?

Л е с н и к. Четверо, что ли, носилок? Вчетвером?

Р о г а т и н. Одни донесем до кочки, за другими вернемся. По очереди.

Л е с н и к. Какая тебе очередь? По пояс там. Это тому, кто ходить по болоту умеет. Коли нужда такая есть, могу провести. И одного прихватить с собой можно. Мальца. Нога у которого. Полегче он других. Ну, двух. Только мальца непременно.

Р о г а т и н. А остальные как же?

Л е с н и к. Я, понимаешь, не ангел с крылышками. И не аэроплан.

Из избы выходит  В а р я. Остановилась, слушает.

Летать над болотом не умею.

Р о г а т и н. Как же это двоих только? Двое-то еще останется. Что им скажем? Ты придумай что-нибудь. Всех надо.

Л е с н и к. Всем только помирать приходится. И то не сразу. Или у вас и это за компанию? Колхоз! Тех-то двоих, кого вынести можно, спросили, согласны они помирать?

Р о г а т и н. Может, в Ставрово с тобой сходим? За лошадью?

Л е с н и к. Ты уже сходил разок. В Аникеевку. Думаешь, в Ставрове другой народ живет?

Р о г а т и н. Что ж ты к ним раненых нести собрался?

Л е с н и к. Двоих только. Двоих у сестры можно пристроить. Втихую занесем, ночью, чтобы и не слышал никто. Люди — они какие? Что не по них — не то что немца на тебя наведут — своими руками удавят.

В а р я. Что ж вы на людей-то так злы?

Л е с н и к. Добрым к ним быть? Это за какие такие дела? Что зверей потравили? Что леса палят? Что друг друга, как утят на болоте, стреляют? Может, за то, что, двадцать лет в батраках прогорбясь, кобылу себе завел, а она председателю понадобилась? Что сынка своего, Пашку, к фершалу на ней повез, загнал да прикончил у правления? Или за то, что жену мою одни без ведома моего в колхоз записали, а другие подстерегли да вожжами — до полусмерти?.. Может, зато, что без меня вы в избу мою как к себе на печку забрались? Что сердце скрепил, раненых ваших выходить взялся, траву вам отдал?.. Десять лет в болоте по травинке собирал, а вы мне в рожу той травой!.. Нет моей вины ни перед кем. Чист я. Перед богом чист.

Р о г а т и н. Что он у тебя за бог такой, что судить тебя поставил? Что он за бог, что только твою беду и углядел, от чужих мук глаза отворотил?

П л ю щ. Не людской он — твой бог.

Л е с н и к (кричит). Не трожь!.. Не трожь бога, нехристь!

В а р я. Помоги, отец!

Лесник встретился с молящим взглядом Вари и вдруг отвел глаза. Появляется  П л ю щ.

Помоги. В Ставрово пойди. За лошадью. Послушают тебя люди.

Л е с н и к. И на порог не пустят.

П л ю щ. Вдвоем пойдем. Меня пустят.

Л е с н и к. Попробуй, что ж… (Направляется к ворогам.) Догоняй. Ночью по болоту не шибко. (Уходит.)

П л ю щ (Варе). Ты вот что… Ты Ваську береги… И сама…

Рогатин, почувствовав, что он лишний, уходит за сарай.

В а р я. Иди, Коля.

П л ю щ. Догоню. До болота одна тропинка. Не договорили мы с тобой.

В а р я. Иди.

П л ю щ. Война кончится — увезу я тебя. Мало ли что до меня было? Ты мне еще трех пацанов родишь. Четырех. Везучий я. И девку, если захочешь.

В а р я. Лесника потеряешь. Иди, везучий.

Плющ быстро уходит, В комнату входит  Ш е в е л е в. Склонился над спящим  В а с е й. В а р я  прошла в избу, тоже появляется в комнате.

Ш е в е л е в. Инструменты собрала?

В а р я. Кипят.

Ш е в е л е в. Знал бы я, что война впереди…

В а р я. Ты не бойся, получится у тебя. Я ведь видела, как ты Липсо помогал. Все получится. Руки у тебя такие — чего не знают, все одно почувствуют. Ты не бойся.

Ш е в е л е в. Только сама ему скажи. Хоть от этого избавь. (Уходит.)

В а р я (не сразу). Скажу. Проснется и скажу. Привычная я. Столько насказано уже. Про то, что без ног по земле ходить, без рук жен своих обнимать. Не у милосердия я сестра — у смерти. Милосердные в тылу, в госпиталях их выхаживают. А мне говорить, говорить… (Поправляет на Васе одеяло.) Немца, что метил в вас, в лицо не видели. Мое запомнится. А я и не помню лиц ваших. Война окончится — по костылям да по пустым рукавам узнавать буду — мои. Спи, миленький, спи… И не обогреть-то мне тебя.

Затемнение.

Картина шестая

К вечеру того же дня. В комнате на нарах лежит в забытьи  В а с я. Около него на полу  В а р я. На крыльце молча сидят  А н я  и  Р о г а т и н. У дверей сарая пристроился на земле  П л е н н ы й. Форма его перепачкана, помята. На коленях миска. Он жадно ест, искоса поглядывая на Рогатина.

Р о г а т и н (Пленному, брезгливо). Ну что ты точно шавка голодная озираешься? Не отбирает у тебя никто, беречь тебя приказано.

Пленный замер, слушает. Но Рогатин замолчал и немец, обождав еще пару секунд, снова принялся набивать рот.

А н я (вдруг). Как он кричал!

Р о г а т и н. Васька? Живой ведь… (Немцу, зло.) Слушай, вали-ка ты в сарай! Иди с моих глаз от греха. Я ведь забуду насчет приказа.

Пленный, опасливо озираясь, вместе с миской уходит в сарай.

А н я. А потом тише стал кричать. Сил уже не было.

Р о г а т и н. Сил-то много было. Руку схватил, зажал вон… Синяк, глянь. В этой руке лампа была, а эту — Васька. А Шевелев, душа железная, словно и не слышит крика его, пилит, пилит…

Пауза. Дверь в комнату распахнулась. На пороге  Ш е в е л е в.

Ш е в е л е в. Что?

В а р я. Тише!

Ш е в е л е в. Не звала разве?

В а р я. Я?

Ш е в е л е в. Приснилось. Представляешь, уснул. А во сне все то же. Разве разберешь? (Приподнял одеяло, взглянул на повязку.)

В а р я. Хорошо все. Не мокнет.

Ш е в е л е в. Не просыпался?

В а р я. Три пантопона влила.

Шевелев подходит к окну, смотрит.

Не вернулись они?

Ш е в е л е в. Успеют, думаешь?

В а р я. Не знаю.

Ш е в е л е в. А если нет, зачем тогда все? Зачем Доронина на смерть посылал? И операция эта… Зачем?

Застонал Вася.

В а р я. Что, миленький? Ты не дергайся, не надо. У меня уже и уколов-то нету. Последний. Спишь? И хорошо, и правильно. Лошадь скоро приведут, на повозку тебя положим — и к своим.

Шевелев непонимающе смотрит на Варю.

Знаешь, какую повозку Рогатин смастерил? Колеса с машины снял — и не почувствуешь, когда повезем. И лошадь спокойную ведут, мирную. Не старая вовсе лошадь, сильная знаешь какая? Спокойная просто, понимает, что раненых везет, не дернет ни разу.

Шевелев тихо выходит.

Ты спи, миленький, спи. Сил набирайся.

Шевелев появляется на крыльце. Аня вскакивает. Варя в комнате прикручивает фитиль в лампе.

Ш е в е л е в (Ане). Спит он… Иди, ладно. Брусника осталась еще?

А н я. Цельный кувшин нарвала.

Ш е в е л е в. Проснется — попить дашь.

Варя выходит на крыльцо.

А н я. Я ему травяного сбора отварю. Можно?

Ш е в е л е в. От боли есть что-нибудь?

А н я. А как же? Узелок полный. И от жара тоже.

Ш е в е л е в. Иди, вари.

Аня вдруг поцеловала Варю, кинулась в избу.

Посмотрю. (Уходит вслед за Аней.)

Варя смотрит им вслед. Улыбка коснулась ее губ.

Р о г а т и н. Долгонько что-то твоего нет.

В а р я. Не мой он.

Р о г а т и н. Война кончится — твой будет. Детей ему нарожаешь.

В а р я. Не будет у меня детей.

Р о г а т и н. Не век войне идти.

В а р я. Застудилась я. На финской еще. Мороз, ползком все… Да и меня-то после войны не будет.

Р о г а т и н. Ты брось это.

В а р я. Не будет. После войны мне-то и делать нечего. Видишь я какая?

Р о г а т и н. Какая?

В а р я. Некрасивая. Счастливым да радостным в тягость и смотреть на меня.

Р о г а т и н. Отчего ж в тягость? Есть в тебе… Добрая ты, вот…

В а р я. Все мое добро давно спеклось от ненужности. На войне только и расправилось чуток. Одним раненым и хватило его. А он перепутал, слов всяких наговорил. Это хорошо, что в нем эти слова явились, только не ко мне они, не разобрался он. (Улыбнулась.) Смешное сейчас подумала. Сказать? Кончится война, разбредутся, кто уцелеет. Горе все кончится. Только и счастья такого тоже не будет.

Р о г а т и н. Я и не сообразил сразу, отчего он в куст завалился. Кричу: «Вставай, мать твою!» — «Старик, — бормочет, — старик…» Что ему тот старик? (Только сейчас взглянул на улыбающуюся своим мыслям Варю, вздохнул, поднялся.) Передок маленько закреплю. А то повезем — кочки одни, разболтается повозка. (Направляется к сараю.)

В а р я. Не запирай. Я здесь побуду.

Р о г а т и н. Слышь, а может, я тебе ключи от сарая сдам? Попросим Шевелева, чтоб ты его стерегла. Сил моих больше нет. Из Аникеевки вернулся, увижу его — в голове тут точно жаром шибает, и пальцы сами к затвору лезут. Я уж к нему и винтовку не беру — никакого сладу с пальцами нету.

В а р я. Раненый же он.

Р о г а т и н. Понимаю я все, как же… И потом приказ. Сберечь фрица требуется. Доцента не сумели и ногу Васькину тоже, а падлу эту…

В а р я. Может, не по своей воле он.

Р о г а т и н. Я, что ли, по своей? По повестке я. Ты попроси Шевелева.

В а р я. Попрошу.

Рогатин уходит. Пауза. П л е н н ы й  выходит из сарая. Увидев, что Варя, занятая своими мыслями, не смотрит в его сторону, оглянулся, осторожно, стараясь остаться не замеченным, крадется к забору.

(Подняла голову, увидела Пленного.) Ты чего ж это нацепил на себя одеяло? И повязка сбилась. Иди-ка, подправлю. Иди! Не понимаешь? Горе ты мое. (Идет к нему.) Замоталась я, забыла про тебя, швы пора снимать.

Пленный пятится от Вари к забору.

Через неделю голос появится, песни петь сможешь. Ты петь-то умеешь, а?

Рука Пленного, вылетев из-под одеяла, с силой бьет в живот Варю. Варя вскрикнула. И только когда он отдернул руку, в руке его Варя разглядела нож.

Как же это?.. Не понял ты… Я ведь повязку только…

Пленный пятится к забору.

Куда же ты? Уйти хочешь?.. К своим?.. Ты же немцев приведешь. Не ушли еще раненые. Нельзя. Не пущу! (Обхватила пальцами забинтованную шею немца.)

Нож выскользнул из ладони Пленного. Варя и Пленный падают на бревна.

Пауза.

В комнату входит  А н я  с кружкой в руке, смотрит на лежащего с закрытыми глазами Васю.

Из-за бревен поднимается  В а р я. Подносит к глазам ладони, с удивлением разглядывает их.

Как же это? Перевязывала… И руками теми же…

А н я (Васе). Ты прости меня. Я глупость сказала. Вчера. Ты не умирай, ладно?

В а р я. Никогда, миленький. Пожалуйста! (Медленно оседает на землю.)

Затемнение.

Картина седьмая

Раннее утро. Р о г а т и н  и  Ш е в е л е в  выносят из избы носилки, на которых лежит  В а с я. Рядом с носилками  А н я. Л е с н и к, не глядя на них, приводит в порядок двор.

А н я. Тихонечко только. Пожалуйста!

Р о г а т и н. Мы что? Мы можем. Только ты потом кобыле про это говори.

В а с я. Бревно, что ли, тащите?

Р о г а т и н. Гляди, ругается. Ожил.

Все четверо скрываются за избой. Ш е в е л е в  и следом за ним  Р о г а т и н  возвращаются.

Л е с н и к. Версты две по болоту, потом проселком. В болоте уж никто не нагонит. Считай, вышли.

Ш е в е л е в. Думаете, пройдет повозка?

Л е с н и к. Куда денется? Вы не глядите, что пацана совсем из Ставрова привел. Пашка — мужичок приметливый, болотом, видно, не впервые идет. Да и где других возьмешь? А в Ставрове по избам раненых пристроите. Пашка договорится кого куда.

Р о г а т и н. Пашка? Председателев сынок, что ли? Которого отец на лошади твоей?..

Л е с н и к (посмотрел на Рогатина, отвел взгляд). Он самый.

Р о г а т и н. Ясно. (Шевелеву.) Товарищ военврач! Погрузились все. Трогать самое время.

Ш е в е л е в. Пусть едут. Догоним.

Рогатин уходит.

И не окликнул Плющ? Не позвал?

Л е с н и к. Не глухой я вроде.

Ш е в е л е в. Куда ж он деться мог?

Л е с н и к. Из болота вместе вышли. А там дорог много. Разные есть дороги.

Ш е в е л е в. Ушел, думаете? Один?

Л е с н и к. Вам лучше знать, что у него на уме было.

Ш е в е л е в. Не мог он уйти.

Л е с н и к. Так ведь уходил уже. Прошлой ночью. Не добрел маленько до Ставрова.

Ш е в е л е в. Вернулся.

Л е с н и к. Раз на раз не приходится.

Ш е в е л е в. Не любите вы людей.

Л е с н и к. Мне люди добра не делали.

Ш е в е л е в. Это и не любовь вовсе — за добро любить. Просто так… Как Варя… Потому что люди.

Л е с н и к. Немец, которого своими руками удавила, разве не человеком был?

Ш е в е л е в. Человеком, говорите? После всего… ножом ее… насмерть… По-вашему, человек?

Л е с н и к. Может, и нет. Может, и не заслужила она моих слов.

Ш е в е л е в. За могилами хоть присмотрите?

Л е с н и к. Жив буду — отчего ж не присмотреть?

Ш е в е л е в. А про травы переписал я кое-что из ваших книжек. (Уходит.)

Лесник смотрит ему вслед. Во двор входит  А н я.

Л е с н и к. Простилась?

А н я. Я?.. Ага, простилась.

Л е с н и к. Ты не горюй, присмотрят за ним, выходят. Голова у него есть — у врача этого. А маленько погодя сходим мы с тобой в Ставрово.

А н я. Чего ходить-то? Орет на меня. Чего ходить?

Л е с н и к. И то верно. Свое дело сделали, грех на душу не взяли. А Васька такой у тебя еще не один будет. Получше его найдем.

Аня, не дослушав, уходит в избу. Из-за избы  Р о г а т и н  выносит сколоченные перила для крыльца.

Р о г а т и н. Ты это… приколоти. Выстругал на досуге. Позаимствовали для носилок… должок, так сказать. (Прислонил перила к ступенькам.) А может, с нами, а? Чего вам тут?

Л е с н и к. Куда это с вами?

Р о г а т и н. Думаешь, кривой штрафы тебе не вспомнит?

Л е с н и к. Да уж не забыл бы.

Р о г а т и н. Я и говорю. Чего тебе поджидать его тут? Да еще с дочкой.

Л е с н и к. Так ведь не придет он.

Р о г а т и н. Это отчего же?

Л е с н и к. Не придет. Нету его. Подстрелили его в болоте.

Р о г а т и н. Кто? Кто подстрелил?

Л е с н и к. Ежели не ты, дружок твой. С которым у кривого грибками угощался.

Р о г а т и н. Тебе кто сказал?

Л е с н и к. Люди сказали. В Ставрове.

Р о г а т и н. Вот он чего старика-то вспоминал. А я-то, дурья башка… как травинка лежи… Эх! (Бредет к сараю.)

Л е с н и к. Не туда направился.

Р о г а т и н. К Варюхе зайду. Проститься. (Уходит.)

Из избы выходит  А н я. На ней телогрейка, сапоги.

Л е с н и к. Куда?

А н я. Я? Тут я… Только вон до телеги добегу. До болота провожу. И все, и назад. (Вдруг — как в омут головой.) Ухожу я. С ним ухожу.

Л е с н и к. Что?

А н я. С ним. Слабый он совсем. Болит у него. Знаете, болит как? Даже глаза потемнели. У него раньше голубые были совсем, а теперь нет, теперь не поймешь. И кричит на всех, потому что болит. Только не думайте, довезем мы его. Я ему под ногу подушку положила. Мамину. И отвара вашего целую фляжку дала. (Улыбнулась.) Люблю я его.

Л е с н и к (сурово). Ты над чем смеешься?

А н я. Не смеюсь я, нет. Это оттого, что сказала про это первый раз. Раньше думала: как же говорить про такое? Даже если не видит никто, нельзя, нехорошо. Люблю…

Л е с н и к. Да кого ты любишь? Кого?

А и я. Это сейчас он только беспомощный, оттого что израненный весь. Заживет рана. Заживет. Это ничего, что Вари нет, я уже научилась немножко. Рымбаеву утром повязку подправляла — бинт сполз маленько… Говорит: руки у меня такие… дотронусь — боль уходит. Как у Вари руки.

Л е с н и к. Ты послушай меня, дочка. Держать я тебя не могу. Вижу: материн характер в тебе — только тебе на беду удержишь.

А н я. Побегу я. А то не догнать. И подушка, наверно, сбилась.

Л е с н и к. Бог с тобой, дочка. Бог с тобой.

Аня направилась к воротам, обернулась, поклонилась отцу в пояс и убежала. Пауза. В ворота, опираясь на палку, входит  П л ю щ.

П л ю щ. Ушли?

Л е с н и к (не сразу). Тебя не дождались.

П л ю щ. Ногу вон в болоте покалечил.

Л е с н и к. Что ж не окликнул?

П л ю щ. Светало уже. Не успел бы ты со мной до Ставрова. Думал, на обратной дороге перехвачу.

Л е с н и к. Одна, что ли, дорога там?

П л ю щ. Ваську-то живого увезли?

Л е с н и к. Могил тут без него хватает.

П л ю щ. Это чьих могил?

Л е с н и к (отвел взгляд). Ты поторопись. С ногой-то твоей нелегко догнать.

П л ю щ. Прощай, дед. (Направляется к воротам.)

Л е с н и к. Погоди.

Плющ обернулся.

Что вы за люди такие? У каждого тропка своя. С другой не пересечется, из леса не выведет. Не так разве?

П л ю щ. Может, и было так.

Л е с н и к. Что ж вы теперь одной дорогой зашагали? Что она есть — дорога ваша?

П л ю щ. Так ведь война, дед.

Из-за сарая, глядя куда-то вдаль, пятится  Р о г а т и н. Лесник и Плющ обернулись к нему. Рогатин предостерегающе поднял руку. Слышится далекий лай собак.

Немец?

Р о г а т и н. Успел все-таки кривой… Эх, минуток на двадцать бы попозже… Тогда все, тогда в болоте наши — собакам не пронюхать. (Направляется к бревнам.) Ты уж прости, слышишь? Хозяйство твое повредить придется маленько. (Снял с плеча винтовку, устраивается у бревен возле стремянки, приставленной к крыше сарая.)

Л е с н и к. Это зачем собаки? Для каких нужд?

П л ю щ. Представление перед тобой устроят. Цирк.

Р о г а т и н (Плющу). Догоняй повозку, Коля.

П л ю щ. Не могу я. Нога вон… Не успею.

Р о г а т и н (Леснику). Беги, а? Не уйдут в болото — всех кобелями потравят.

Л е с н и к. Это как кобелями? Люди же.

Р о г а т и н. Беги!

Л е с н и к. Безвинные.

Р о г а т и н (вытаскивает из кармана кисет). Отдай. Раненым отдай. Табачок.

Лесник повернулся, скрылся в избе. Лай собак приближается.

П л ю щ. Выстрелы услышат — поймут. Догадливая Варька. (С автоматом наготове устраивается на штабеле.)

Р о г а т и н. Кто?

П л ю щ. Варюха. Шевелев — тот, может, и не сообразит, а она…

Р о г а т и н (чуть помедлив). Она — да. Догадливая она. Раненых везет. Догадается, значит.

Из избы с двумя охотничьими ружьями в руках выходит  Л е с н и к. Рогатин и Плющ обернулись к нему, смотрят.

Л е с н и к (подходит к стремянке. Рогатину). Посторонись. Не дома у себя разлегся. (Поднимается по стремянке на крышу сарая.)

Р о г а т и н. Слышь, Коля! А насчет Одессы не слыхал в Ставрове?

П л ю щ. Держится, говорят. Оттуда, что ли, сам?

Р о г а т и н. Зачем? У меня другие места.

Лесник поднялся на крышу сарая. Глядя вдаль, вгоняет патрон в ствол.

Вот беда, а?! Пропадет табачок.

Лай собак все ближе и ближе.

Александр Кравцов

НОВОСЕЛЬЕ В СТАРОМ ДОМЕ

Двадцать седьмое января

Лирическая драма в 2-х действиях

Действующие лица

Д а р ь я  В л а с ь е в н а  К л а д н и ц к а я, 55 и 65 лет.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  Н и к о д и м о в а, 30 и 40 лет.

О л е с ь  в детстве, 12 лет.

М а р и а н н а  в детстве, 9 лет.

О л е с ь  в юности, 22 года.

М а р и а н н а  в юности, 19 лет.

Н и к о л а й  Г а в р и л о в и ч  М а н е ж н и к о в, 40 и 50 лет.

И г о р ь  Л о г у н о в, 19 и 29 лет.

К а т я, 20 и 30 лет.

Е л и з а в е т а, 25 и 35 лет.

И н с п е к т о р, 40 и 50 лет.

Действие происходит в одной из коммунальных квартир в Ленинграде, в 1946 и в 1956 годах, 27 января. Между первым и вторым актами проходит десять лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Кухня в коммунальной квартире. Все здесь случайное: стулья, столы, табуреты, полки — все собрано из уцелевших в блокаду вещей. 27 января 1946 года. Шумят примусы  Д а р ь и  В л а с ь е в н ы  и  Е л и з а в е т ы — обе готовят. А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  Н и к о д и м о в а  готовит на керосинке. М а н е ж н и к о в  моет посуду в раковине. К а т я  убирает места общего пользования. Четыре звонка в прихожей.

Д а р ь я (Никодимовой). Чего ты ему ключей не даешь? Здоровый парень — не потеряет… Ладно, не суетись, сама отворю. (Идет в коридор, ворча.) Звонют и звонют — полная голова звонков!

Е л и з а в е т а. Цветы жизни пожаловали.

К а т я (убирая). И что? И — цветы!

Е л и з а в е т а. А я что говорю?

Входят  О л е с ь  и  М а р и а н н а  с портфелями и чернильницами в мешочках. Одеты неважно, но опрятно. Из-под пальтишка Олеся виден пионерский галстук с зажимом. Дети подбегают к Никодимовой, здороваются с ней с особенной какой-то трепетностью, прижимаясь к матери всем телом.

Н и к о д и м о в а (сдержанно). Мойте руки. Будем обедать.

О л е с ь. Я ей говорю: поживей, Марианна, а то мама опять все сама таскать будет. Давай кастрюлю, мама, и что там еще…

Н и к о д и м о в а. Спасибо. А тебе — чайник, Марианна. Возьми через тряпочку — он горячий.

М а р и а н н а. Мы сахар не ели — домой несли. Вот это есть сахар.

Она говорит с сильным и непонятным акцентом, вынимая из кармана грудку сахарного песка, завернутого в носовой платок, — сто граммов на двоих.

Н и к о д и м о в а. Нет, так не пойдет. Школьный завтрак надо съедать в школе. Мы условились.

М а р и а н н а. Но в школе нет чай!

О л е с ь (поправляет). Чая… Нет чая…

М а р и а н н а. Нет чая!

Е л и з а в е т а (Манежникову). Николай Гаврилыч, протрете насквозь.

М а н е ж н и к о в (засмотрелся на Никодимову с детьми, задумался). Э, ничего… Я… э-э… люблю идеально чистую посуду.

Д а р ь я. И с чего всякий день моете? Чтоб готовили, так этого никто не видит.

М а н е ж н и к о в. Готовлю у себя. Много ли мне одному надо?

Д а р ь я. Я вот тоже одинокая женщина. Елизавета покамест живет без мужа… Катя… (Обращается к Кате.) Эй, Катя, на одном-то месте не толкись! Общественные места еще не убраны. Ты уши не развешивай, веселей работай, с фронтовым задором!

К а т я. Я успею.

Д а р ь я. Ты-то успеешь — тебе куда спешить. А другие?

Н и к о д и м о в а. Зачем придираться? Все все делают, все в порядке.

Д а р ь я. А что в порядке? Вон — профессор… кислых щей! Слыхали — он у себя готовит? А ты как врач обязана меня поддержать: тут не особняк у него — квартира коммунальная, и у государства — лимит на электричество! Что значит «у себя готовлю»? Это значит — «плитку жгу»! Электроплитка у него работает — вот что! А спроси у любого пацана в Ленинграде — всяк назубок знает: «Кто тратит лишний гектоватт, тот перед фронтом виноват»! Факт!

М а н е ж н и к о в. Я так редко бываю дома. Вы лучше подсчитайте. Хотите, я вам помогу? Перерасхода нет — зачем же беспокоиться!

Д а р ь я. Ишь ты какой! Грамотностью своей меня уесть хочешь! Считать он умеет! Подсчитает он! Счетовод нашелся, смотрите-ка!

К а т я. Не шумели бы при детях, а?

Д а р ь я. Сопи в две дырочки — и молчи. Молода еще.

М а н е ж н и к о в. Вам бы поспать, Дарья Власьевна.

Д а р ь я. Это вы — к чему?

М а н е ж н и к о в. Просто — совет.

Д а р ь я. Вижу, как просто! Эх, доведете вы меня!

Н и к о д и м о в а. Идите в комнату, дети.

Дети идут и несут кастрюлю и чайник.

О л е с ь (по дороге). У Марианки — пятерка. По чистописанию.

Н и к о д и м о в а. А тебя не спрашивали?

О л е с ь. Спрашивали… (Мнется). Ну, дома скажу, ладно?

Н и к о д и м о в а. Понятно… Что ж, дома так дома.

Никодимова с детьми уходит.

Д а р ь я. И умелась, докторица хренова. Все норовят чистенькими обернуться! А помойку — Дарье Власьевне! Свет за вами в сортире гасить — Дарья Власьевна! С управхозом лаяться — тоже! Она же у нас ответсьемщица, как же!

Е л и з а в е т а. Удивительная вещь: дети на мать — ну, нисколечко… Понятно, что от разных прижиты, но все же! Эта Марианка черт знает с какими акцентами говорит — сразу с тремя… Люди воевали, а эта Никодимова все по заграницам таскалась… Говорят, она и у немцев в докторах ходила…

М а н е ж н и к о в. Зачем вы так? Она ведь вас не трогает.

Е л и з а в е т а. Да уж слова лишнего не выскажет — насобачилась, а сразу видно, что не наш человек. И дети какие-то… не наши…

К а т я. Мало ли что. К чему вам знать об этом? Дети — и дети. Хорошо, что в нашей квартире есть дети.

Е л и з а в е т а. Господи! С каких это пор? Без году неделя как вселилась и уже — «в нашей квартире», и уже порядочки свои…

Д а р ь я. Ну, ты, знаешь, тоже не очень задирайся: сама всю войну по эвакуациям слонялась.

Е л и з а в е т а. Я здесь жила — это мой дом, факт.

К а т я. Никто и не отнимает — живите на здоровье.

Е л и з а в е т а. Ты кем на фронте-то была?

К а т я. Радисткой. И что?

Е л и з а в е т а. Ну, это ладно! Звание меня интересует.

К а т я. Старший сержант.

Е л и з а в е т а. Вот и замри. Мой полковник вернется — тут другие порядки будут! Он крикнуть не крикнет, а посмотрит — и точка. У нас только так. Спроси у Дарьи Власьевны. Еще неизвестно, согласится ли муж жить под одной крышей с этой германской…

М а н е ж н и к о в. Прекратите, Елизавета! Пожалуйста…

Е л и з а в е т а. Ох-хо-хо! Интеллигентские сопли…

К а т я. Да что же это такое?!

Д а р ь я. Порядки тут будут советские! Понаехали — и тащите каждый на свой бок. Там он, может, и полковник, а по квартире я — генерал. И квартиру эту никому в обиду не дам… Эй, подполковница, молоко льется!

Е л и з а в е т а (быстро снимает кастрюлю). С чего это я — подполковница?

Д а р ь я. Раз муж — полковник, ты, значит, теперь под полковником. (Хохочет.)

М а н е ж н и к о в. Что это вы себе позволяете, Дарья Власьевна?

Д а р ь я. А что такого? Смешно говорят — я повторяю. Не по-вашему, простите, конечно. Я — баба заводская: мужскую работу делаю — по-мужицки и разговариваю…

М а н е ж н и к о в. Я бы не стал этим гордиться. (Уходит.)

К а т я. Зря хорошего человека обидели, Дарья Власьевна. Вы же не такая.

Д а р ь я. Почем тебе знать, какая я?

Е л и з а в е т а. Подумаешь, какие нежности при нашей бедности. Я вон не обиделась. В самом деле смешно. А ты не завидуй чужому счастью.

К а т я. С чего вы взяли, что я завидую?

Е л и з а в е т а. Не видно, что ли? Другие девки с фронта генералов везут, а ты — вон какая смазливенькая. Видать, не в коня корм — не по характеру и красота.

К а т я. Что вы обо всех судите? Своих забот нет? (Уходит.)

Д а р ь я. Всё. Чисто. Всех поразогнали. А тебе вот что скажу, Лизавета. Ума у тебя большого никогда не было — так ты меня послушай. Докторицу эту не лай. И детишек ейных не трогай. Они — сиротки, детишки эти. У Гитлера в плену родителей схоронили — вот она их и прихватила…

Е л и з а в е т а. Может, загораживается? Дети — сила надежная.

Д а р ь я. А вот это не нашего с тобой ума дело! Мальчик у ней — не то поляк, не то из белорусов, а может, с Украины. А девчонка — чистая испанка. Достоверно говорю. Вот знай, как я знаю, и притулись к стеночке — дай детям дорогу. Она им мать — пускай так и пойдет. Понятно, что ли?

Е л и з а в е т а. А мне что? Пусть идет как надо. Я сама по себе.

Д а р ь я. Я тебе, барынька моя ненаглядная, так скажу: с твоими привычками ты в блокаде и месяца б не протянула — сразу бы хвоста откинула. Так что боговать не приходится. А я вот на заводе управлялась за троих, и на огородах у Исакия гнулась — и такое было. И девушку в ледяной могиле видела. Была такая могила — красавица в глыбе замерзла. Да разве одна? Вон, говорят, на Литейном человек вмерз в воду да так и оставался до самой весны…

Е л и з а в е т а. Вы что это, назло все говорите? Знаете же, что не люблю. И незачем теперь.

Д а р ь я. А ты не люби, не люби, да почаще взглядывай! Иначе у тебя никакого права нет ленинградкой называться. С того и на детей у тебя глаз недобрый.

Е л и з а в е т а. Не пойму, Дарья Власьевна, ты мне угрожаешь, что ли?

Д а р ь я. Да на хрена ты мне сдалась сто лет — угрожать тебе! Я предупреждение делаю. Нарушишь — в толчке утоплю.

Е л и з а в е т а. Ну, и язык у вас! Особенно когда поддадите!

Д а р ь я. Я — поддам?.. Я так поддам, что и твой полковник со всей дивизией не поможет! Всю рожу набок сверну!

Е л и з а в е т а. Правильно профессор посоветовал: проспитесь. (Уходит.)

Дарья остается одна.

Д а р ь я (воет). А-а-а, окаянные! Скорей бы — в смену!.. Ходите тут, а человеку, может, жить не хочется… (Плачет.) Куда ж ты катишься, старая?!

Звонок в квартиру, долгий, требовательный.

Кто еще там? (Быстро отирает лицо платком и идет в коридор.) Вам кого?.. У нас все дома… Батюшки! (Открывает и отступает перед вошедшим Игорем.)

И г о р ь  в военной форме, с медалями, с чемоданом в руке и вещмешком за плечами.

Хоть этот живой!

И г о р ь (с трудом). Все знаю, тетя Даша… Ничего… Мое горе — я и понесу его. Зачем же вы так убиваетесь?

Д а р ь я. Так ведь оба мы с тобой, как пень в степи… Мои-то гаврики — тоже…

И г о р ь. Все трое?

Д а р ь я. Все… Витька тебя на кубиках азбуке учил! Помнишь?

И г о р ь. Помню, тетя Даша.

Д а р ь я. Готово. Нет его. Под Ростовом не стало. Еще в сорок втором, летом… Федька все в шахматы от тебя набирался. И это не забыл?

И г о р ь. Не забыл.

Д а р ь я. Нету Федьки. Кончился под Новороссийском. А Гришенька… Был грех: все он тебя к девкам звал и курить учил тайком — я знала.

И г о р ь. Значит, и Гриша…

Д а р ь я. Всех под корень сняли. Тот шестьдесят километров до Берлина не дошел. В письме у меня все описано… На мине его… Что осталось, схоронили… Мне замена подойдет на заводе — ко всем троим съезжу. Зарок такой дала… Ты не гляди, что плачу. Я приняла немного… Как приму, слезы подходят, а без этого — сушь, Игорек. (Разрыдалась.) А твоих… вот этими руками… на Смоленское свезла. Мама хорошо держалась, может, и дотянула бы, но отец… Легочный ведь он был у тебя… А я все на заводе… Пришла, а он уж третий день как… Вместе с мамой его и везли… Потом уж я одна, когда и ее пришлось… Вишь, сколько жизни во мне осталось? А я ничего — еще сил хватает с жильцами лаяться. Только что всех поразогнала… Ты что это, Игорек?

И г о р ь (отвернувшись). Сейчас… Пройдет… Ключ у меня где-то. Не то в шинели, не то в гимнастерке…

Д а р ь я. Я и гляжу — военный! Ты ж молодой еще!

И г о р ь. Я немного повоевал. Всего год.

Д а р ь я. На такой войне — год за десять… Ты сразу же не заходи — там жиличку вселили. Но как в суд пойдешь, ей выделят другую площадь. Теперь так делают.

И г о р ь. Жиличку? Это нехорошо.

Д а р ь я. Куда денешься! Девка, правда, неплохая, не скажу. Тоже фронтовичка. Ей быстро дадут. А ты уж не покидай меня, Игорек! Все не один — я ж тебя нянчила!

И г о р ь. Помню.

Д а р ь я. Ну, где тебе! Ты еще малой был. Пойдем ко мне, пойдем-ка.

Входит  К а т я.

Катя! Вот — хозяин явился. Живой-здоровый. Так что тебе надо устраиваться. А пока что он у меня…

К а т я. Так это ваши комнаты? Там все как было — я не трогала. Идите, живите. У меня подруги — я побуду у них, пока не определят. Сегодня же и перееду.

И г о р ь. Не тревожьтесь, Катя. Вы — в дальней, я — в проходной, а там увидим. Суды и всякое такое — не странно ли? Как это фронтовик с фронтовиком станут судиться из-за угла? Плохо придумали.

Д а р ь я. Не надо обсуждать: кто думал — тому и знать.

К а т я. Идите. Там все как было.

И г о р ь. И скрипка?

Д а р ь я. А ты как думал? Я все свое стопила, а чужого не брала. Хотели тут некоторые из шестого номера, но я поперла — взяла грех на душу… Ты погоди! (Выходит.)

К а т я. Все-таки удобно ли? Языки, знаете, злые.

И г о р ь. Будьте выше, Катя. Не торопясь подыщите квартиру. А языки всюду достанут, если захотят.

К а т я. Спасибо.

И г о р ь. Как вам не стыдно?!

Входит  Д а р ь я  со скрипкой.

Д а р ь я. Держи. Все в аккурате… И эта… касипаль…

И г о р ь. Канифоль…

Д а р ь я. Я и говорю… Может, раньше ко мне зайдешь? Чтоб не сразу-то.

И г о р ь. Лучше — сразу… Простите, Дарья Власьевна, я один пойду. А вы — через полчасика. И вы, Катя. Добро?

Д а р ь я. Тебе видней.

Игорь уходит. Дарья идет в кухню и садится на табурет.

Ступай куда-нибудь, Катерина. Я сама уберусь. Руки зудят без работы… Не перечь — ступай! Вон картина новая в «Титане» идет. Сходи. Трофейная, про королеву какую-то. Голову у ней отняли. Народ бежит, и чего бежит: крови мало, что ли…

Проходит  Е л и з а в е т а  в добротной шубе.

Е л и з а в е т а. Если что, я через два часа вернусь. В кино иду. На Зару Леандр.

Д а р ь я. Это которой голову рубить станут?

Е л и з а в е т а (смеясь). Вот-вот. Красивый, говорят, фильм. Про королеву Марию Стюарт.

Д а р ь я. Ты ж боишься, когда про войну да про смерть.

Е л и з а в е т а. Там — другая война.

Д а р ь я. Вон как! Не своя, значит, рубашка… Ну, давай, давай, утешайся! Придет твой — к себе не заманю, не бойсь.

Е л и з а в е т а. За вас я спокойна. Другие бы не загляделись. (Уходит.)

Д а р ь я. Ты что, расстроилась никак?

К а т я. Да нет. Жалкая она какая-то, честное слово.

Д а р ь я. Жалкая — это верно: жалить любит. Она и до войны такая была: из грязи — в князи, техникум едва одолела — и в майорши подалась. Я думала: война из нее эту глупость выжмет. Куда там! Совсем уж под ноги глядеть перестала… Ну, значит, ты ступай в другое кино — тебе с ней не по пути.

К а т я. У меня шинель в комнате.

Д а р ь я. Тогда — посиди со мной. (Начинает убираться в коридоре, говорит громко, на всю квартиру.) Ты вправду в библиотеку устроилась?

К а т я. Да.

Д а р ь я. Значит, ты у нас образованная девушка?

К а т я. Да нет, не очень. Пока устроилась разнорабочей, буду учиться, а там, наверное, и поступать…

Д а р ь я. А поступать куда?

К а т я. Тоже — в библиотечный. У меня мама работала в Публичной библиотеке, там и умерла.

Д а р ь я. Известно, книжкой сыт не будешь. Игоревы родители, бывало, тоже — в холоде коченеют, а книги, понимаешь, берегли. Другие топили — и ничего. Плакали, а топили…

К а т я. Книгами топили? Ужасно.

Д а р ь я. Э, милая, это какие ужасы? Ужасы вы, кто не был в блокаде, знать не хотите. Лизавета — та уши затыкает, чуть я вспомню…

К а т я. Я не затыкаю. Но сколько мне ни рассказывали, не могу привыкнуть. Говорят: тишина — и смерть за смертью, вот — говорит, вот — замолчал — и нет его! В разум не укладывается.

Д а р ь я. Сама бы не поверила… Голод — он тихий. Голос отнимает. И смерть от него совсем тихая. Глаз только застекленел — потому и угадаешь, что помер… (Остановилась.) Слушай, а ведь и не станут верить этак лет через пятьдесят-то! Скажут: брехня — быть того не могло… Или, еще хуже, кино сделают — все и побегут, как на эту Сарру, у которой голову срубили… Неужто снова сцепятся?

К а т я. Нет, тетя Даша, теперь никто воевать не хочет.

Д а р ь я. Верно знаешь? Ты же там у них была — за границами!

К а т я. Не будет больше войны, Дарья Власьевна. В этом я уверена.

Д а р ь я. Ну, спасибо на добром слове хоть. А то мужиков послушаешь — не война была, а развеселье какое-то. Вспомнят что и ржут, как жеребцы, словно Гитлер не по ним стрелял.

К а т я. Люди так устроены: плохое в себе прячут, а хорошим делятся. Это понятно. Вы их не корите.

Д а р ь я. Может, и мои бы так ржали… Знаешь, я всю войну к одной ходила — мастерица она на картах врать. Вижу, что врет, а складно. Все три короля у нее выпадали! Я похоронку за похоронкой получаю, а три короля — вот они, один к другому. Напоследок я ей и говорю: «Хоть и брешешь ты, как сука дворовая, а спасибо и на том, что помогла на свете задержаться». Знаешь, что она мне ответила? «Никакой неправды здесь нет, тетя Даша: все три короля пребудут с тобой вечно: для дома и для сердца». Опять соврала — четыре короля у меня на сердце, но все равно — складно. Я ее, бреховку, добром поминаю…

Слышно, как Игорь играет на скрипке.

Тихо… Теперь тихо, Катюша… (Прислонилась к притолоке, тихо плачет.)

К а т я. Он учился?

Д а р ь я. Все на Крюков канал ходил. Маленький, а скрипка большая. В консерваторию готовили. Они люди-то какие были, знала бы ты! Таких людей поискать…

К а т я. По нему видно.

Д а р ь я. Лапушка ты мой… (Выпила.) Вот на фронте его совсем не представляю.

К а т я. Я много хороших ребят там видела.

Д а р ь я. Что ж одна приехала?

К а т я. Не знаю. Был один — обещала подумать.

Д а р ь я. Убили?

К а т я. Нет. Он от подполковника до генерал-майора поднялся. И только тогда мне предложение сделал: «Прошу вас, старший сержант, украсить собой мой очаг»… А я не могу украшать собой…

Д а р ь я. Так и осталась?

К а т я. Да.

Д а р ь я. Не жалеешь?

К а т я. По-разному.

Д а р ь я. Теперь злые языки треплют: «Баба на фронте — распутство одно. На позиции — девушка, а с позиции — мать». Слыхала?

К а т я. Да.

Д а р ь я. А ты им в глаза наплюй.

К а т я. Я стараюсь не обращать внимания.

Д а р ь я. Это только так говорится. А на душе погано, разве я не понимаю! Ты режь их под корень! Я заметила: чуть кто выдвинется — умом ли, красотой ли, — так и начнут языками мазать. Не все конечно, а некоторые…

К а т я. Мещанство всегда было.

Д а р ь я. По носу мало били — вот и было. Надо изводить. Человек человеком только и радуется… Смотри, как играет! Изголодался.

В передней раздаются два звонка.

К Лизавете. Никак дела начинаются! (Спешит отворить. Возвращается с конвертом.) Письмо. Откуда — не разберу. Почерк его — это достоверно. Прочти-ка по штампу.

К а т я. Неудобно.

Д а р ь я. Мы же туда не лезем, а сверху — все читают, на то и конверт. Где он сейчас-то?

К а т я. Здесь на всех штампах — Ленинград.

Д а р ь я. Ну, это приняли. А послал откуда?

К а т я. Из Ленинграда.

Д а р ь я. Дай-ка! Где?.. (Вертит конверт.) И тут — тоже… Должно быть, передал оказией, а тот зайти поленился, да в ящик-то и бросил. Ступай, сунь ей под дверь. Заслужился полковник — не всех же отпускают.

Катя уходит. Возвращается  Е л и з а в е т а.

Е л и з а в е т а. Варвары какие-то — не люди. Кассу штурмом берут. Нахал какой-то прямо на головы прыгнул, по людям полез, и — в окошко. Я так не могу! Пойду с утра и посмотрю спокойно. До чего людей распустили!

Д а р ь я. Письмо там — от твоего.

Е л и з а в е т а. Где? Какое?

Д а р ь я. Катя понесла.

Е л и з а в е т а. Почему — Катя? Кто это пилит на скрипке? Что происходит вообще?! (Бежит в глубь квартиры.) Что вцепилась? Читать умеешь? Не тебе это! Не тебе, понимаешь? (Выбегает с письмом, разрывая на ходу конверт. За ней — растерянная Катя.) Это — не фронтовая землянка! Здесь — не все общее!.. (Разворачивает письмо.) Ну, что вы хотите узнать? Говорите!.. Пожалуйста… Вот — «Дорогая Лиза!..» Интересно? «Дорогая Лиза! Я тебе писал о женщине, которая вырвала меня из рук смерти»… Вот — женщина его вырвала из рук смерти! Интересно?.. «Я много думал и понял, что моя жизнь теперь принадлежит только ей, в первую очередь»… (Упавшим голосом.) Интересно?

Д а р ь я. Теперь, я думаю, тебе одной должно быть интересно. (Забирает с собой Катю и выходит.)

Е л и з а в е т а (читает и перечитывает письмо). Не пили ты! Всю душу перепилили!.. (Делает несколько шагов и кричит, вцепившись в косяк двери.) Сволочи, пэ-пэ-жэ проклятые! Кто же вас выдумал… на наши головы!.. Не надо мне вас! Не на-а-а-до!

Быстро входит  Д а р ь я, за ней — К а т я.

Д а р ь я. Лиза! Лизавета, остынь!..

Входит  И г о р ь  со скрипкой.

Е л и з а в е т а. О-ох! Я знала… Я чувствовала… Еще тогда, в сорок третьем, — не зря она его выхаживала!.. Все он оставляет, видели такого? Все, все на свете он мне оставляет!..

И г о р ь. Лиза…

Е л и з а в е т а. А? Что?.. Ах, это ты, мамин сын? Вернулся? Ну, гляди, радуйся: ты ж меня на дух не переносил — радуйся теперь! Втоптали?.. Нет-нет! Нас не втопчешь!..

Д а р ь я. Вот — верно. Не втопчешь. Ты и держись. Это, Лиза, война к тебе пришла — опоздала только. А ты не поддавайся. Гляди на меня и не поддавайся.

Е л и з а в е т а. На черта мне слюни ваши! (Отталкивает Катю.) Уйди, змея! Подстилки фронтовые проклятые!.. «Мы все смеемся», да? «Мы все лукавим», да?.. У-у, ненавистные! Да я ей всю морду расквашу! (Бросается на Катю.)

Д а р ь я. Эй!

И г о р ь. Спокойней, Лиза! (Отводит ее руки от Кати.) Не смейте!

Е л и з а в е т а. Спелись?.. Вижу, спелись!.. Эх, вы… За мной в Новосибирске такие ходили — на весь мир мужики. А я себя берегла. Устояла. Не то что некоторые! И орденов мне за это не вешали…

Входит  Н и к о д и м о в а.

Н и к о д и м о в а. Товарищи, не надо так шуметь. Я уложила детей.

Е л и з а в е т а. А ты знай свое место, германская докторша! Ты спасибо скажи, что здесь приличные люди собрались, — быть бы тебе теперь на Соловках. Не знаешь, как это делается? Расскажу!..

Д а р ь я. Приткнись ты, убогая! И горя-то по-человечески принять не умеешь!

Е л и з а в е т а. Ты умеешь? Я твоих сынов не убивала, они вон — тоже, а ты всю душу с утра заплевала, хабалка чертова! Что, не так?

Д а р ь я. Ну, так. Я и повинюсь… (Кланяется.)

Всем от этого неловко.

Е л и з а в е т а. О-ох… (Опускается на табурет.)

Д а р ь я. У каждого своя беда, женщина. Ты на людей зла не держи. Тяжко? По себе знаю — не медом мазано. Тебе с людьми жить, на них глядеть, а им — на тебя. Другого выхода не наблюдается. Вот, девка, какие наши дела… Он с тобой и до войны не шибко ладил…

Все деликатно выходят, оставив Елизавету с Дарьей.

…попрекал, бывало, и характером, и за эту… вот слово-то забыла… Бульварность?

Е л и з а в е т а. Вульгарность… (Тихо плачет.)

Д а р ь я. Во-во… Так что у него глаза вкось глядели: один — на тебя, другой — на сторону… Что ж теперь убиваться, если расколото было, а и вовсе не склеилось? Вернулся бы — тоже не жизнь.

Е л и з а в е т а. Помнишь, как на фронт уходил? Любил ведь!

Д а р ь я. Перед разлукой все дорого, а зло дремлет.

Е л и з а в е т а. Письма какие писал — ты бы видела!

Д а р ь я. Так и это — в разлуке. Мой, бывало, слова ласковые словно с хлебом заглотнул, а отъедет куда на недельку — господи, откуда что и бралось! Тут тебе и «любушка», и «лебедушка»…

Е л и з а в е т а. Тоже, скажешь, не любил? Я же видела!

Д а р ь я. Наверно, любил. По-своему. Я его понимала.

Е л и з а в е т а. А я… никогда не понимала. Все — служба! Жить-то когда?

Д а р ь я. Может, теперь заживет. Огляделся там, на фронтах, и прежней жизни своей не одобрил.

Е л и з а в е т а. Почему же меня не спросил? Я ведь тоже — живая. Пошла бы за ним. И на фронт бы пошла!

Д а р ь я. Нет, Лизавета, для фронта ты человек неподходящий. Ты сейчас не пыли, кровь на воду не переводи — кровь теперь дорогая. Оглядись, как он, себя пойми, в людях разберись. А мы тебя не выдадим. Я баба грубая и порядок люблю, но людей жалею…

Е л и з а в е т а. Я знаю… знаю…

Д а р ь я. Вот мы с тобой и прорвемся. А? Ученый у нас в холостых ходит. Станешь поумней — глядишь, и он тебя заметит. Баба ты видная: телом бела, ножкой стройна. Таких баб в Питере раз-два и хватит… Ну, пошли ко мне. Одна от тоски завоешь, а на пару, глядишь, перемогнемся.

Е л и з а в е т а. Нет. Я в кино пойду. Мне кино помогает.

Д а р ь я. А очередь?

Е л и з а в е т а. Лису надену. Скажу: муж-генерал билеты заказывал.

Д а р ь я. Ну, коли так, давай.

Е л и з а в е т а. Спасибо тебе, Дарья Власьевна…

Д а р ь я. Э, брось! Я эту похлебку шестой год хлебаю…

Елизавета уходит к себе.

Виноватый тут один — война, кол бы ей в кости… (Открывает форточку, кричит во двор.) Бина Марковна! Подружка! Зайди потрепаться — свои одолели!.. (Прислушивается.) Видать, дома нету… Э-эх-ма!..

Е л и з а в е т а  проходит, нацепив лису.

Е л и з а в е т а. Пошла.

Д а р ь я. С богом.

Е л и з а в е т а. Прощай.

Д а р ь я. Чего? Ты чего это?

Е л и з а в е т а. А чего?

Д а р ь я. Что это еще за «прощай»?

Е л и з а в е т а. А! До свиданья, значит. А ты что подумала? (Смеется.) Нет, а ты что подумала?

Д а р ь я. Я и подумала… (Смеется.)

Е л и з а в е т а. Нет уж, вот ему!

Д а р ь я. Ходи фертом, женщина. На веселого червячка и сом клюет.

Елизавета складывает кукиш и уходит. Вскоре раздаются четыре звонка. Дарья Власьевна отпирает. Входит  И н с п е к т о р.

И н с п е к т о р. Извините. Вот сейчас прошла женщина. Красивая. С лисой на плечах. Не знаете, из какой квартиры?..

Д а р ь я. А вы вообще-то кто?

И н с п е к т о р. Н-да… Ну, ладно… (Холодно-официально.) Гражданка Никодимова — это вы? Я инспектор управления…

Д а р ь я. Погоди… Не враз… Постой-ка тут. (Уходит. Слышно, как она стучит в дверь Никодимовой.) Антонина Васильевна!.. К тебе — человек от властей.

Н и к о д и м о в а (быстро выходит). Вы — ко мне?

Дарья Власьевна стоит поодаль.

И н с п е к т о р. Никодимова?

Н и к о д и м о в а. Да.

И н с п е к т о р. Антонина Васильевна?

Н и к о д и м о в а. Да.

И н с п е к т о р. Пройдемте в комнату. Есть разговор.

Н и к о д и м о в а. Пожалуйста. Только, прошу вас, вполголоса. Дети только что легли. Мы ввели за правило дневной сон в течение двух часов. Они еще очень ослаблены.

Д а р ь я. Говорите здесь. Я пойду к себе.

И н с п е к т о р. В кухне? Ну, знаете, это странно как-то.

Д а р ь я. У нас вся жизнь — в кухне. Хором не завели, мил-человек, так что, чем богаты… А хошь — ко мне, я тут побуду.

И н с п е к т о р. У меня дело к гражданочке, так что прошу нас оставить.

Д а р ь я. Я же сказала: пойду к себе. (Уходит.)

И н с п е к т о р. Рассмотрели мы ваше заявление. О материнском праве на Олеся двенадцати лет и Марианну — девяти…

Н и к о д и м о в а. Спасибо, товарищи!

И н с п е к т о р (поморщившись). Не торопитесь — выслушайте до конца, гражданочка. Так вот, есть мнение, что не можем мы доверить воспитание будущего советского гражданина первому попавшемуся…

Н и к о д и м о в а. Кто же тут первый попавшийся? Я родилась, выросла, училась в Ленинграде, работала в Военно-медицинской академии…

И н с п е к т о р. Однако в Военно-медицинскую академию вас не вернули. Не так ли?

Н и к о д и м о в а. Да, поскольку не было вакансий.

И н с п е к т о р. Но вы-то, надеюсь, понимаете, что основная причина — в другом.

Н и к о д и м о в а. Ни о чем другом мне не говорили.

И н с п е к т о р. Мне бы тоже не хотелось, но что поделаешь.

Н и к о д и м о в а. Вы имеете в виду годы моего плена? Моя совесть чиста.

И н с п е к т о р. Ну, плен сам по себе никого не украшает. А насчет чистой совести — кто это докажет?

Н и к о д и м о в а. Разве надо доказывать чистую совесть? А не преступление?

И н с п е к т о р. Вопрос в наше время риторический. Кто знает о вашей деятельности с 1942 по 1945 год? Назовите этих людей.

Н и к о д и м о в а. Я думаю, бывшие узницы концлагеря…

И н с п е к т о р. Свидетельства сомнительные. И все-таки кое-кого из них опросили. Вы работали врачом в… как это называется? Сейчас скажу… (Роется в папке.)

Н и к о д и м о в а. В ревире.

И н с п е к т о р. Вот именно. Работали вы по специальности в фашистском медицинском учреждении.

Н и к о д и м о в а. В лагерном ревире!

И н с п е к т о р. Неважно… И получали двойной паек. Так или не так?

Н и к о д и м о в а. Да, но я…

И н с п е к т о р. Вы получали двойной паек и фактически приговаривали людей к смерти!

Н и к о д и м о в а. Я?! К смерти?!

И н с п е к т о р. У нас есть сведения, что вы ставили диагноз — «туберкулез». А этого, как пишет… было достаточно, чтобы женщину отправить в газовую камеру. Вы отрицаете это?

Н и к о д и м о в а. Нет…

И н с п е к т о р. Да, вас трудно судить как пособника военных преступников. Вы не убивали своими руками. Но вы лечили туберкулез газовой камерой!.. Можем ли мы такому человеку доверить детей?

Н и к о д и м о в а. Олесь и Марианна — мои дети! Я — их мать! Советская военная администрация в Германии доверила мне их… Я получила разрешение…

И н с п е к т о р. Государство позаботится о них, не беспокойтесь! С какой целью вы ставите вопрос об официальном усыновлении этих двух детей?

Н и к о д и м о в а. Цель может быть только одна: вырастить здоровых детей, дать им образование, помочь их счастью… Как же еще ответить на такой вопрос?

И н с п е к т о р. Вы считаете, что сможете это сделать лучше, чем детское учреждение?

Н и к о д и м о в а. Они учатся в школе. Разве этого недостаточно?

И н с п е к т о р. Для сирот войны у нас имеются спецдома. Наше мнение: они будут в лучших условиях. Тем более что вашей биографией занимаются соответствующие органы, и если будет доказано…

Н и к о д и м о в а. Этим детям нельзя в спецдома! У них — семья… Им нужна семья!

И н с п е к т о р. Они ничем не отличаются от других.

Н и к о д и м о в а. У них на руках — номера! Много вы знаете детей с номерами? Они видели, как дети эсэсовцев играли с куклами, отнятыми у их товарищей, убитых в газовой камере! Есть еще много всякого, чем они отличаются от других детей!

И н с п е к т о р. Вы говорите так, словно я в этом участвовал!

Н и к о д и м о в а. Я хочу, чтобы вы поняли: этих детей нельзя отдавать в детдом! У них есть мать! Они к этому привыкли! Поймите же вы, что у них есть мать!

И н с п е к т о р. Кричать не советую, гражданочка. Не надо.

Вбегают  О л е с ь  и  М а р и а н н а. Никодимова их не видит.

Н и к о д и м о в а. Уйдите, прошу вас! Я сама приду, куда надо… Я буду говорить… Обращусь в Смольный…

И н с п е к т о р (усмехнувшись). Смольному сейчас не до вас.

Н и к о д и м о в а. Ничего, я найду дорогу… Есть же люди… Найду тех, кто освобождал Равенсбрюк. Это — офицеры, герои войны, их слову поверят, к ним прислушаются… Дайте мне время!

И н с п е к т о р. Мы дали вам ответ. Можете обжаловать. Ваше право. В других инстанциях рассудят по-другому, пожалуйста… Но сейчас вы обязаны подчиниться: государство берет детей под свою защиту.

М а р и а н н а (тихо, прижавшись к матери). Дядя, битте шён, геен зи! Пожалуйста! Мама волнуется — так не надо!

И н с п е к т о р. С тобой, девочка, пока не разговаривают.

М а р и а н н а. Нун, генуг, дядя! Аллес генуг! Кэ сэ байя!

И н с п е к т о р. Что-что?

Н и к о д и м о в а. Ее два года заставляли говорить только по-немецки. Когда Марианна волнуется, она путает русские слова с немецкими, иногда — с испанскими. Это — ничего. Вы не придавайте значения! (Марианне.) Доченька, мы с дядей договоримся сами. Идите в комнату. Уведи ее, Олесь!

М а р и а н н а. Найн! Нет! Пусть уйдет! Кэ сэ байя!

И н с п е к т о р. Ну, ты… знаешь… мало каши ела.

Н и к о д и м о в а (смертельно холодно). Вы правы. Она действительно мало ела. И каши тоже. Перенесем этот разговор, товарищ.

И н с п е к т о р. Предупреждаю: не обостряйте. Это обернется против вас.

Н и к о д и м о в а. Мне уже ничего не страшно. Страшнее того, что мы видели, не бывает.

М а р и а н н а. Дядя, майн либер дяденька, уйдите!

И н с п е к т о р. Да что же это такое? (Никодимовой, громко.) Я прошу вас прекратить это!

Дети, вздрогнув, поднимают руки и закладывают их за головы.

(Отпрянув.) Что такое? Что с ними?

Входит  Д а р ь я  В л а с ь е в н а.

Н и к о д и м о в а. Не надо так, дети. (Инспектору.) Я же вам говорила. Не ваша и не моя вина в том, что они такие.

Д а р ь я (подходит к детям, снимает их ладони с голов). Да ладно, чего там! (Инспектору.) Детей не трогай! Если ей не отдадут, возьму я… (Никодимовой.) Не волнуйся, Антонина Васильевна, разберемся: мы тут — в своем доме.

И н с п е к т о р. Это —особое дело. И решать будем особо. А пока…

Д а р ь я. А пока, гражданин хороший, власть не позорь — ступай на волю. Пришел, понимаешь, страху нагнал, ребятишек малых переполошил — к чему все это? Ступай-ка!

И н с п е к т о р (хватаясь за авторучку). Ваша фамилия?

Д а р ь я. Ничего, и фамилию не спрячем! Моя фамилия от Москвы до Берлина в трех кладах зарыта — пиши: Кладницкая, Дарья Власьевна. Мне терять с тобой нечего. А искать тоже не стану. Так что — чеши! Вальсом!.. Тебя подтолкнуть или ты сам?

И н с п е к т о р (уходя). Торговка…

Дарья. Может, и торговка — тоже дело нужное. Меня не ошельмуешь. Я тебе, дорогой представитель, в случае чего таких насую — век не отплюешься! (Провожает Инспектора и захлопывает за ним дверь.) Ну, чего сопли развесили? Марш по койкам, малышня!.. Стой! Меня сегодня сахарком отоварили. А мне к чему? Зубы только крошить… (Дает детям сахар.) Ну-ка, по кусочку в кулачок — и на бочок! Хлоп — и в спячку!

Дети выходят.

Да, брат, тут такие дела —без водки не размыкаешь…

Н и к о д и м о в а. Мне кажется, вы стали много пить, Дарья Власьевна.

Д а р ь я. Глазастая — углядела. Я в твои дела не суюсь — вот что! (После паузы.) Сердце горит, соседка. На чужих детей глядеть — и то прожигает, а тут своих трех. (Проверяет детей.)

Никодимова сидит неподвижно.

Напугал, паразит… Жаль, не добралась я, чего он инспектор-то! Ну, видать, еще попадется… А ты, докторша, скрытная — нехорошо. Конешное дело, нарываться негоже. Время такое приспело: всех проверяют. Так что если пятнышко какое на совести — беда. А коли чисто — держи хвост пистолетом… А за детишек не бойся: надо будет — на себя запишу, потом перепишем… Все пройдет! Народ переполошился: нервы уж больно долго в кулаке держали… (Прислушивается.) Слышь, счетчик как жужжит? Это — манежниковский! Ну, как тут покой держать? (Быстро выходит и стучит в дверь Манежникова.) Эй, гражданин ученый! Лимита на тебе нет? Днем с фонарем сидит, князь какой! А ну, вырубай к чертовой матери!

Н и к о д и м о в а. Он же работает.

Д а р ь я. Плитку жгет, свет засветло жгет! Это теперь считать работой? Кончай, говорю! Никодимова уходит.

И г о р ь (входя). Что за шум, тетя Даша?

Д а р ь я (бегая по квартире). А и драка будет, если так пойдет. Электричество жечь не позволю — чем его достают, знаешь? Последнее предупреждение!.. (Прислушивается.) А, выключил! Забоялся! То-то… (Уходит к себе.)

Все стихает. На кухне один Игорь. Появляется  М а н е ж н и к о в.

И г о р ь. Вы ее извините.

М а н е ж н и к о в. Я и не обвиняю.

И г о р ь. Курите?

М а н е ж н и к о в. Курю. Но здесь не советую.

И г о р ь. Ничего. Со мной — не страшно.

М а н е ж н и к о в. Кто же вы, позвольте узнать?

И г о р ь. Я — Игорь. Живу рядом с вами.

М а н е ж н и к о в. Там живет Катя — я точно знаю!

И г о р ь. Теперь нас двое.

М а н е ж н и к о в. Вы… ее муж?

И г о р ь (смеется). Разве похоже?

М а н е ж н и к о в. А почему бы и нет?

И г о р ь. По всему. Чем я могу быть интересен для такой девушки?

М а н е ж н и к о в. Очень таинственно.

И г о р ь. Нисколько. Я вернулся домой, а здесь — некая Катя. Кажется, хороший человек. Воевала. Зачем же беспокоить?

М а н е ж н и к о в. Она вам нравится?

И г о р ь. Определенно.

М а н е ж н и к о в. Так и должно быть… Гм, забавно…

И г о р ь. Почему — забавно?

М а н е ж н и к о в. Все в основном теперь забавно. Сюжет на сюжете. «И пока Неаполитанский король отлучился куда-то на минутку, на троне уже сидела Арагонская фамилия»!..

И г о р ь (улыбнувшись). А вы — один?

М а н е ж н и к о в. Это мое обычное состояние. Хотя до войны у нас была большая семья. Жили в центре и на Петроградской, даже — в Сестрорецке — была сестра… Теперь — одиножды один.

И г о р ь. Дарья Власьевна называет вас профессором. Вы и вправду ученый?

М а н е ж н и к о в. Да, ученый.

И г о р ь. И над чем корпите? Если не секрет.

М а н е ж н и к о в. Ну, скажем, двигатели. Но в самом деле немножко секрет.

И г о р ь. У меня отец занимался двигателями. Он был главным инженером…

М а н е ж н и к о в. Да? И как его фамилия?

И г о р ь. Логунов, Алексей Павлович.

М а н е ж н и к о в. Так вы… Ай-ай-ай! Так вот вы чей сынок! Логунов! А ведь мы с вашим папашей такое дело до войны затеяли… Я ведь часто бывал у него. На даче.

И г о р ь. Но почему же я не встречался с вами?

М а н е ж н и к о в. Не совпали как-то. А потом перестал бывать…

И г о р ь. Поссорились? Как вам это удалось?!

М а н е ж н и к о в. Избави бог! Ваш отец — удивительный был человек. Помню, все шутил: «Есть во мне что-то патологическое: сто друзей и ни одного врага…» Война нас развела. Знаете, для некоторых конструкторов все это началось раньше двадцать второго июня. И девятого мая не кончилось. Я оказался одним из них.

По коридору идет  К а т я. Пальто внакидку. Направляется к выходу.

Катюша, вы — на улицу? Ведь холодно — так!

К а т я. Нет, я — на черный ход… (Засмеялась.) Почему-то думала, что Игорь не курит! Иду покурить.

И г о р ь. А я был уверен, что не курите вы, — вышел на кухню!

Смеются.

М а н е ж н и к о в. Игорь Алексеевич знает заветное слово от нашей ответсъемщицы. Так что присоединяйтесь.

К а т я. Что ж, теперь все равно… Стараюсь курить незаметно. На гражданке курящая женщина не одобряется. (Вынимает папиросу.)

М а н е ж н и к о в. Вам не о чем беспокоиться. Вам все к лицу.

К а т я. Ну, вы — просто добрый человек, Николай Гаврилович.

М а н е ж н и к о в. Эх, если бы вы могли убедить в этом моих подчиненных.

К а т я. Надо отвыкать. На фронте и спирт приходилось пить — согревались в полевых условиях. Вот же не втянулась! Нет. Надо отвыкать.

М а н е ж н и к о в. У войны — своя нравственность.

И г о р ь. Скольких она изломала…

М а н е ж н и к о в. Но мы оттаем. Вот увидите: мы все еще оттаем от войны.

К а т я. Как верно вы сказали! Мне в самом деле кажется, что война — сплошной холод: мороз или слякоть промозглая. Другого не помню.

М а н е ж н и к о в. А девятое мая?

К а т я. Я ведь его в госпитале встретила, с контузией. За полмесяца до конца войны шарахнуло: он к тому времени фаустпатрон стал применять.

М а н е ж н и к о в. Фаустпатрон и вы — какое дикое и нелепое противостояние…

К а т я. Ну вот, вы даже побледнели. Ничего. Это потому, что не бывали на фронте.

М а н е ж н и к о в. Бывал. Я не воевал, но на фронт выезжал исправно. Хотя говорить об этом при двух фронтовиках неприлично. Приезжать туда и воевать там, конечно, далеко не одно и то же… Я ведь, в сущности, человек штатский. Начинал с мирного, безобидного производства. Теперь — не то…

К а т я. А если вернуться?

М а н е ж н и к о в. Уже не могу… Эх, лучше не говорить об этом…

И г о р ь. А меня уже и брать не хотели. Жалели, что ли, до сих не пойму. Когда узнал об отце и матери, тут же пошел в военкомат.

К а т я. Странно, что вас не командировали в ансамбль. Наш командующий армией так прямо и говорил: «Артист? Пусть воюет своим оружием — оно не слабее автомата». И гнал с передовой в три шеи.

И г о р ь. Какой я артист? Так, недоучка…

М а н е ж н и к о в. Позвольте, так это вы — на скрипке давеча?

И г о р ь. Это — звучкодуйство, а не игра.

М а н е ж н и к о в. А я-то кручу приемник, ищу, на какой волне Баха играют!

И г о р ь. Любите Баха?

М а н е ж н и к о в. Зовите в гости — на скрипку!

И г о р ь. Не могу… Руки не те…

К а т я. Но мы же заслушались, Игорь!

И г о р ь. Катя, не надо меня жалеть… Я вас уже просил…

М а н е ж н и к о в. Вы нас обижаете, Игорь. Неужели мы с Катюшей так похожи на неискренних людей?

И г о р ь. Музыкантом мне уже не быть!

М а н е ж н и к о в. Я не смею спорить. Но хорошо — играйте для себя! Вы играйте просто для себя, а мы послушаем, если позволите!

К а т я. Ну же, решайтесь, Игорь!

Входит  Д а р ь я.

Д а р ь я. Э, да тут вся интеллигенция! А насмолили-то!

И г о р ь. Тетя Даша, повинную голову меч не сечет: я застрельщик.

Д а р ь я. Да по мне хоть в четыре ноздри дуйте — мужицким духом пахнет. Все мои смолили. А детишкам не подойдет, я думаю. Тогда, значит, договоримся так: смолить у форточки. На дворе январь — быстро вытянет.

Входит  Е л и з а в е т а.

Е л и з а в е т а. Добрый вечер, соседи. Смотрела сейчас картину. Трофейная. С Зарой Леандр. Извелась вся. Советую посмотреть — потом спасибо скажете…

Пауза.

М а н е ж н и к о в. Спасибо…

Елизавета с печальной улыбкой идет к себе.

К а т я. Что это с ней?

Д а р ь я. Бывает. От хорошей картины и человек хорошим делается. Потом, правда, опять за свое.

И г о р ь. Николай Гаврилович, а что в самом деле… Зайдите на скрипку!

М а н е ж н и к о в. С удовольствием.

К а т я. А я чай поставлю. Без меня не начинайте.

Игорь и Манежников выходят. Катя наливает воду, разводит примус, ставит чайник.

(Дарье.) Вы напрасно его ругаете, Николая Гавриловича. Он человек умный, только скромный и незащищенный, как ребенок. Ему надо помочь…

Д а р ь я. Ладно тебе. Нас не разжалобишь. Лимит жечь не дам!

Входит  Е л и з а в е т а  в халате. Катя быстро уходит.

Е л и з а в е т а (напевает). «Мы все смеемся, мы все лукавим»… Эх, нагуляемся на свободе!.. (Сдерживает слезы.) Такая женщина, как я, вековухой не останется. Спускаюсь по лестнице, а один глянул и рот настежь. Видный мужчина — ничего… В кинотеатре тоже двое примазывались…

Д а р ь я. Теперь тебе работать надо. Ты грамотная. Вспомни, чему училась, — и пошла!

Е л и з а в е т а. Когда училась-то?!

Д а р ь я. Учиться никогда не поздно. Я вон в пятьдесят начала учеником токаря. Нынче сама учу.

Е л и з а в е т а. Это — другое. Мне в токари не подойдет. Порода не та.

Д а р ь я. Гляди не пробросайся. По нынешним временам и породистые собаки без конуры бродят.

Входит  Н и к о д и м о в а.

Антонина Васильевна, вот Лизавета чистую работу ищет. У вас в поликлинике не найдется?

Н и к о д и м о в а. Вчера как будто освободилось место регистратора.

Е л и з а в е т а. Что, по полкам шастать? Лучше не надо.

Д а р ь я. Полегче на поворотах, Лизавета!

Е л и з а в е т а. Мне бы повиднее что-нибудь. В секретарши пойти. Чтоб вид был — на людей и обратно.

Д а р ь я. Платьем встречают — умом провожают, тоже не забывай.

Е л и з а в е т а. Что ты за человек, Дарья Власьевна!

Д а р ь я. А чего, правду ладошкой не закроешь. Баб теперь, при переписи населения, окажется в излишке.

Е л и з а в е т а. Почему обязательно я?

Д а р ь я. Сыны мои небось тоже думали, что те пули не им достанутся.

Е л и з а в е т а (плачет). Уж лучше бы погиб, ей-богу. Я бы всю жизнь его оплакивала, ни о ком другом думать не смела…

Д а р ь я. Вот ведь дрянь какая из тебя лезет! Что ж ты живому, здоровому мужику, герою войны, погибели желаешь? Окстись!

Залп салюта и отсветы фейерверка.

Ай-яй! Пошло дело!..

Н и к о д и м о в а. Что это, господи?!

Е л и з а в е т а. Включите радио! Скорее!

Залп. Никодимова бросается в свою комнату, к детям, но  О л е с ь  и  М а р и а н н а, а с ними  М а н е ж н и к о в, К а т я  и  И г о р ь  вбегают в кухню.

Д а р ь я. Праздник! Великий праздник нынче, Антонина Васильевна! Затрепалась я тут с вами, ай-яй-яй!

Залп.

Давай, миленькие!..

Залп.

Двадцать седьмого января живем! Наш праздник, кровный, питерский!

Залп.

День снятия блокады — вот, брат, какое дело!

М а н е ж н и к о в. У меня шампанское есть.

Д а р ь я. Тащи! Чего стоишь, милый?.. Все тащи, чего не жаль. Пировать станем. За жизнь нашу, за всех, кто не дожил… Огонь!

Залп.

Ай, хорошо!

М а р и а н н а (заткнув уши). Найн! Но!.. Не надо! Но тирен!

О л е с ь. Это же салют, дурочка моя!

М а н е ж н и к о в. Это — хорошо. Не бойся, малыш, — это прекрасно!

М а р и а н н а. Не надо! Не стреляйте! Но тирен!

Залп. Салют. Игорь берет на руки Марианну.

И г о р ь. Гляди, девочка: как будто елочные шарики и звездочки. Вовсе не страшно.

О л е с ь. Она еще не видела елки… с шариками и звездочками.

И г о р ь. Никогда?.. Ну, давайте сделаем. Подумаешь! Достанем елку, накупим игрушек… Хотя зачем? У меня есть хорошие игрушки. Я расскажу тебе сказку о храбром Щелкунчике, а скрипка нам немного подпоет. Потом мы пойдем в театр и увидим все это в балете. Я сто лет не был на балетном спектакле. Идет?

Марианна кивает.

И г о р ь. Катюша, принесите скрипку.

Д а р ь я (негромко). А ничего?

И г о р ь. Что — ничего?

Д а р ь я. Удержишься? Беды не будет?

И г о р ь. Сегодня — не будет, тетя Даша. (Вслед уходящей Кате.) Да! В моем чемодане — консервы, еще что-то из пайка!

Никодимова медленно опускается на пол. Олесь быстро подставляет стул. Никодимова полулежит на стуле.

Д а р ь я. Ты что? Ты зачем это, Антонина Васильевна?

О л е с ь. Сейчас пройдет. (Вынимает из кармана Никодимовой лекарство, дает понюхать.)

Д а р ь я. Чего еще надо? Говори скорей!

Н и к о д и м о в а (очнувшись). Ничего… Ничего… Сейчас…

Пауза. Все стоят молча.

Е л и з а в е т а. Может, ей сердечное дать? У меня есть!

Н и к о д и м о в а. Спасибо. Отходит. (Виновато глядит на всех.)

М а н е ж н и к о в. В таком случае я принесу сюда радиолу. (Уходит.)

Е л и з а в е т а (глядя ему вслед). А он ничего. В порядке.

Д а р ь я. Ты о чем?

Е л и з а в е т а. Манежников, говорю, хоть и зачуханный, а ничего.

Д а р ь я. А! Ну-ну… Только на малых оборотах крути, а то врежешься.

О л е с ь. Мама, а точно — прошло?

Н и к о д и м о в а. Точно.

О л е с ь. Ты очень бледная.

Н и к о д и м о в а. И это пройдет.

М а н е ж н и к о в  вносит радиолу, прилаживает, включает приемник, ловит волну. К а т я  приносит скрипку Игоря и продукты. Е л и з а в е т а  несет что-то свое. Сдвигают столы, сервируют чем могут.

Г о л о с  О л ь г и  Б е р г г о л ь ц (по радио).

Дарья Власьевна, соседка, здравствуй!

Вот мы встретились с тобой опять.

В дни весны желанной ленинградской

надо снова нам потолковать.

Тихо-тихо. Небо золотое.

В этой долгожданной тишине

мы пройдем по Невскому с тобою,

по былой «опасной стороне».

Как истерзаны повсюду стены!

Бельмы в каждом выбитом окне.

Это мы тут прожили без смены

целых девятьсот ночей и дней.

Мы с тобою танков не взрывали.

Мы в чаду обыденных забот

безымянные высоты брали,

но на карте нет таких высот…

Где помечена твоя дорога,

по которой десять раз прошла

и сама — в пургу, в мороз, в тревогу —

пятерых на кладбище свезла?..

О л е с ь. Слышали? Вы слышали?

Д а р ь я. Всю блокаду она со мной так: «Дарья Власьевна, соседка»… Родненькая моя.

М а н е ж н и к о в. Так это — о вас?

Д а р ь я. Навряд ли! Откуда ей меня знать? Есть, значит, и другая Дарья Власьевна. А может, и так — из головы взяла. Оленька наша.

И г о р ь. А вы ее знаете?

Д а р ь я. Кого? Ольгу Федоровну? Ну, милый, ты любого блокадника спроси — кто ж ее не знает! А видеть не приходилось. А по голосу из тыщи узнаю.

М а н е ж н и к о в. Непременно надо будет спросить Ольгу Федоровну, откуда она взяла свою Дарью Власьевну.

Д а р ь я. Так ты с ней знаком?

М а н е ж н и к о в. Да, мы встречались.

Д а р ь я. Ох, с сюрпризом ты мужик, оказывается!

К а т я  возвращается в военной форме.

К а т я. Платья гражданского нет на такой случай. Все расхожее.

Манежников неслышно выходит. Входит  Е л и з а в е т а  в роскошном платье с лисой.

Е л и з а в е т а. Пировать так пировать, соседи. Видите, как до войны шили?!

Неловкая пауза.

Здесь, на Невском…

Все молчат.

(Теряет уверенность.) В ателье «Смерть мужьям», знаете?.. До чего… смешное… название…

Возвращается  М а н е ж н и к о в  с гитарой.

М а н е ж н и к о в (негромко напевает под гитару).

По мосткам тесовым вдоль деревни

Ты идешь на модных каблуках.

Пред тобой склоняются деревья,

Звездочки бледнеют в облаках.

Запоешь ли песню в час заката —

Умолкают птичьи голоса.

Даже все женатые ребята

Не отводят от тебя глаза…

Е л и з а в е т а (тихо). Гляди, Дарья Власьевна, прямо на глазах хорошеет человек!

М а н е ж н и к о в (явно обращаясь к Кате).

Я иду тропинкой полевою,

Словно по приказу, за тобой.

Я в боях командовал тобою,

А теперь я снова рядовой…

М а н е ж н и к о в  и  И г о р ь (поют вместе).

О тебе в боях гремела слава,

Ты прошла огонь, чтоб мирно жить,

И тебе положено по праву

В самых модных туфельках ходить.

К а т я. Спасибо, мальчики.

Е л и з а в е т а (тихо). «Мальчики»! Одно слово — пэ-пэ-жэ… Полевая походная…

Д а р ь я (тихо). Не греши! Зависть в тебе ворочается. (Громко.) Хороша песня, ребята. И Катерине к лицу. Будет у нее и платье, будут и туфельки — дай срок. Лизавета вон мне нашептывает: «Какая Катя красавица! Поделилась бы платьишком, да размер не тот». Молодец, Лизавета, добрая душа.

К а т я. Спасибо, Лиза. Мне не к спеху.

Е л и з а в е т а. Что ты за человек такой, Дарья Власьевна?! До всего ей дело.

Д а р ь я. Какая уродилась. Давай-давай, девочки, работай! Стол заждался… Антонина Васильевна, я девочек звала, а ты тут при чем?

Н и к о д и м о в а. Мне казалось… Я, в общем, тоже не старуха. Тридцать…

Е л и з а в е т а. Тридцать?!

Всем неловко — все стеснительно глядят на раннюю седину Никодимовой.

М а н е ж н и к о в (с трудом). А вас седина нисколько не старит.

Д а р ь я. Ну, и давай суетись! Чего стоишь, раз тебе тридцать?

И г о р ь (Марианне). Вырастешь — сама станешь играть на скрипке. Еще лучше меня!

Д а р ь я (накрывая на стол). Куда уж лучше-то!

И г о р ь. У меня до войны лучше получалось — вы просто забыли, тетя Даша. (Марианне.) Так что — будем учиться?

Марианна кивает, притрагивается к смычку, гладит его.

М а н е ж н и к о в. Старый, запиленный вальс, Поставить?

Е л и з а в е т а. Мечтаю!

Манежников ставит пластинку.

Чур, белый вальс! Дамы сами выбирают.

Приглашает Манежникова.

И г о р ь (Марианне). Ты меня приглашаешь?

Марианна кивает головой. Игорь кружится с нею на руках, затем ставит на пол и приглашает Дарью.

Д а р ь я. Ну, я уж вокруг себя не обернусь. Десять лет не танцевала.

И г о р ь. Попробуем.

Танцуют.

К а т я. Покружимся, Антонина Васильевна?

Н и к о д и м о в а. Вам бы лучше сохранить расстояние…

К а т я. Не понимаю вас!

Н и к о д и м о в а. Еще не известно, что я за птица.

К а т я. Главное, что вы об этом знаете сами. По-моему, так.

Н и к о д и м о в а. Скажите, а вам было трудно — там?

К а т я. На фронте? Как всем… Спать очень хотелось. За всю войну еще не отоспалась. А к остальному привыкла.

Н и к о д и м о в а. Странно, вас как будто и не коснулась война.

К а т я. Коснулась… Я просто не показываю! Зачем? Всем сейчас трудно. Нет такого человека, кого бы горе обошло! Я лично не встречала.

Танцуют Елизавета и Манежников.

Е л и з а в е т а. Вы жили где-то в Заячьем?

М а н е ж н и к о в. Нет, на Лиговке.

Е л и з а в е т а. Люблю этот район. Разбомбили?

М а н е ж н и к о в. Во время блокады я редко бывал дома. Однажды пришел, а там…

Е л и з а в е т а. Понимаю. Как хорошо я вас понимаю — самой удивительно! Но теперь уж все наладится. Квартиру хорошую дадут, женитесь. Вы не были женаты?

М а н е ж н и к о в. Как-то не собрался.

И г о р ь. Предлагаю поменяться дамами!

Е л и з а в е т а (Манежникову). С Катькой ему потанцевать захотелось. (Громко.) Это нечестно: белый вальс!

И г о р ь (вновь подхватывает Марианну). Николай Гаврилович, не отставайте!

М а н е ж н и к о в. Катя, если позволите…

К а т я. Почему же нет?!

Танцуют.

Д а р ь я. Олесь, ты чего сбоку?

О л е с ь. Смотрю на всех. Интересно.

Д а р ь я. А танцевать?

О л е с ь. Я не умею.

Д а р ь я. Поучу.

О л е с ь. Мне и так хорошо.

Д а р ь я. Зато за столом садись со мной рядочком. Я слышала, ты поешь хорошо. Вместе петь станем. Лады?

О л е с ь. Я с мамой сяду, а вы — с нами. Только не обижайтесь, что я так говорю.

Д а р ь я. Разве можно!

Кончился вальс.

М а н е ж н и к о в. Так ни слова и не сказали друг другу. Плохой я кавалер, Катя.

К а т я. А мне и так понравилось. Могу еще.

М а н е ж н и к о в. Вы слишком добры. Простите за неуклюжесть.

К а т я. Сядем рядом и наговоримся досыта. Только Игоря возьмем с собой. Какой он чудесный человек оказался! Правда?

М а н е ж н и к о в. Более чем правда. Более чем…

Рассаживаются: Манежников с Катей, справа от нее — Игорь, слева от Манежникова Елизавета, рядом с Игорем — Марианна, затем — Никодимова, Олесь и Дарья Власьевна.

Д а р ь я. Зелье сама открою. (Открывает шампанское.) Ай, тоже салют!.. А уж слова говорите, кто пограмотнее. Слова нужны настоящие. (Разливает шампанское.) А, профессор?

М а н е ж н и к о в. Я в ораторстве не очень чтоб.

Д а р ь я. Стыдобища какая! Профессор Советского Союза — нечего сказать.

И г о р ь. Так пусть каждый сантиметр Ленинграда вернется на свое место! Люди не вернулись, а город вернется.

Д а р ь я. Верно: горе — свое, а счастье — общее. Помню, снимали доски с Медного Всадника. Всю блокаду был заколоченный, бедняга. Ох, как ждали люди!.. Вот оно — лицо Петруши нашего, вот и голова коня, и копыта, и змей!.. Это верно все: красотой нашей — да по харе ему, кровососу поганому!.. Девочки из ПВО доски-то сбросили, стоят и поют: «Любимый город может спать спокойно»…

О л е с ь (тихонько подхватывает).

…И видеть сны.

И зеленеть среди весны…

Все поют негромко, оценивая пророческий смысл популярной довоенной песни.

М а р и а н н а (подхватывает).

Пройдет товарищ все бои и войны,

Не зная сна, не зная тишины…

В с е (вместе).

Любимый город может спать спокойно

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

О л е с ь (вырываясь из хора звонким мальчишеским дискантом).

Когда ж домой товарищ мой вернется,

За ним родные ветры прилетят,

Любимый город другу улыбнется,

Знакомый дом, зеленый сад,

И нежный взгляд…

Пауза.

К а т я (тихо). Выпить забыли.

Д а р ь я. Э, э! Пузырьки уходят! Ну, за все сказанное и подуманное!

Пьют шампанское. Дарья отходит к своему столику, вынимает четыре стопки и свечу. Наливает в стопки понемногу водки, закрывает их кусочками хлеба. Зажигает свечу. То же самое делает Катя, взяв бутылку с водкой из рук Дарьи. Катя передает бутылку Манежникову. Тот тоже наливает водку и ставит свечу. Игорь, проходя в свою комнату из кухни, гасит свет. Манежников подходит с бутылкой к Никодимовой, но она стоит, глядя в пространство, обняв детей. Елизавета отходит к двери, опирается на косяк, потрясенная. Возвращается Игорь с двумя стаканами и канделябром на две свечи, наливает водку, зажигает свечи…

Раздаются настойчивые четыре звонка. Дети испуганно прижимаются к Никодимовой. Елизавета медленно идет и отпирает. Входит  И н с п е к т о р, видит происходящее, снимает шапку и останавливается. Елизавета преграждает ему дорогу.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же кухня, но все здесь по-новому. Две газовые плиты. Легкие столики. Навесные шкафчики. От прежнего — радиола Манежникова, в проем кухонной двери видна часть коридора с телефоном.

Сегодня — 27 января 1956 года.

Д а р ь я  распахнула окно во двор и кричит туда, в колодец старого питерского двора. К а т я  пытается ей помешать.

На Дарье — больничный халат, толстые чулки, валенки. На плечах чья-то непомерно короткая шубейка. Катя строго, но со вкусом одетая тридцатилетняя женщина-интеллигентка.

Д а р ь я. Родил родненький мой!.. Слышь-ка, Бина Марковна! От Гришки моего наследник остался — Шуриком зовут! В деда!

К а т я. Тетя Даша!

Д а р ь я. Письмо получила!.. Одиннадцать лет этот Шурик по земле бегает! Да погоди ты!.. (Прорывается к окну снова.) Слышь, подружка?! Успел-таки чертяка!.. Не мог такой парень помереть пустым.

К а т я (захлопывает окно и запирает на шпингалеты). Все! Хватит. Позор какой: халатик этот с пятнами от хлорки, шуба с чужого плеча, валенки черт знает какого цвета! Кто теперь так ходит? Вас милиция задержит — вот увидите!

Д а р ь я (обнимает Катю). Тобой одной и спасаюсь! Не умею я по больницам, Катюша! А сюда на часок сбегу — точно оживаю… И письмо это из ящика вытащила!.. Ай, письмо!.. А она-то, дуреха, все не писала — стеснялась. Ай, дуреха-то! Ты только послушай. (Читает.) «Гриша говорил: строгая вы женщина, и нас не примете, если не по закону. И мы бы с ним после Победы расписались, а он возьми и погибни. Как сама выжила, не знаю, как ребеночек во мне сохранился, и то одному богу известно». Душевная, видать, девка, да немудрящая… Сей же час телеграмму, чтоб в самолет — и ко мне! Нечего там одной огинаться… Я тут в забор из больницы бегаю, а у меня внук на воле растет! Что же это такое?.. Ай да Гриша! Это же весь род людской насквозь прохудится, если такие ребята после себя подарка не оставят… Катя, ты не серчай — ты лучше такси мне поймай. Еще и на телеграф заскочить надо!

К а т я. На телеграф — не выйдет. Давайте мне адрес — я сама отправлю.

Д а р ь я. Только тут же и отправь! Тихо-тихо!.. Слышь, ключ в замке ворочают? Я спрячусь. Катюша, ты меня не выдавай! (Поспешно уходит.)

Входит  Н и к о д и м о в а. Она постарела и устала. Разбитой походкой идет на кухню, ставит на стол сумку с продуктами.

К а т я. Антонина Васильевна!

Н и к о д и м о в а. Здравствуйте, Катюша. Вы — одна?

К а т я. Мы с вами виделись утром. Я одна. Что-нибудь случилось?

Н и к о д и м о в а. Почему вы так думаете?

К а т я. На вас лица нет.

Н и к о д и м о в а (опускается на табурет). Пять операций…

К а т я. И что? Неудача?!

Н и к о д и м о в а. Почему?.. Надеемся.

К а т я. Если надо по дому помочь, не стесняйтесь. У меня свободный день.

Н и к о д и м о в а. Спасибо, я все сделаю сама. Марианна не звонила? Как у нее решилось с поездкой на фестиваль?

К а т я. А разве еще не решилось? Она же победила на конкурсе.

Н и к о д и м о в а. Да, но… У меня какое-то странное предчувствие.

К а т я. Ну, что вы! Энергичный человек, превосходный хирург. Вас ценят.

Н и к о д и м о в а. Ценят — да. Хоть я до сих пор ординатор. И к студентам меня на всякий случай не пускают.

К а т я. Неужели? Но ведь все давно кончилось.

Н и к о д и м о в а. Нет!.. Вы этого не поймете…

К а т я. Почему вы так уверены?

Д а р ь я  пытается прокрасться по коридору. За спиной Никодимовой делает знак Кате, кладет на ближний от двери столик бумажку с текстом телеграммы.

Н и к о д и м о в а. Вы не знаете, что такое убивать людей диагнозом. Многих удавалось спасти, но кто бы поверил, что в лагере смерти вообще не болеют чахоткой?

Дарья останавливается и слушает.

Сейчас встретила женщину. Я даже не помню ее там, в Равенсбрюке. Но она меня узнала. «Неужели, говорит, вы еще живы? И вас не задушили тени тех, кто по вашей милости был загазован…» Открытую форму туберкулеза там не лечили…

К а т я. Разве нельзя было скрыть?

Н и к о д и м о в а. На это есть рентген. Нас перепроверяли эсэсовские врачи. Скроешь — сам отправишься в газовую камеру.

К а т я. И все-таки я не понимаю…

Н и к о д и м о в а. Я знала! Вы не можете меня понять! Этого никто не поймет. Даже мои дети.

Д а р ь я. Ты, Антонина Васильевна, себя-то не отпевай. Ты погоди канючить-то. Тут еще разобраться надо…

Н и к о д и м о в а. Вы? Здесь? Кто вам позволил?

Д а р ь я. Нашего одного, из цеха, на Невском бригадмильцы прихватили — за узкие брюки. На завод написали: «Сорняк! Мусор! Стиляга! Черт те кто!» А он, мальчонка этот, в четырнадцать лет, в блокаду, моим сменщиком стоял, медаль имеет! Хроменький он у нас…

Н и к о д и м о в а. Больная Кладницкая, я требую…

Д а р ь я. Ты слушай! Хроменький паренек-то — хочется ему быть покрасивше, вот и все дела. Так мы всем цехом пошли — вломили им такого «стилягу» — до сих пор чешутся!

К а т я. Дарья Власьевна…

Д а р ь я. Помолчите обе! Я говорю: люди — не шмотки, с ними полегче, а то пробросаемся!..

Н и к о д и м о в а. Ну, вот что…

Д а р ь я. Тихо-тихо! Я сей же час — в такси и на койку. Ты не волнуйся: у меня все обставлено в лучшем виде!

Н и к о д и м о в а (встает). Разве вы не знаете, что ваше заболевание — результат неоднократного воспаления легких? Как же вы можете! Как смеете?!

Д а р ь я. Ухожу, ухожу! Нету меня здесь! Тю-тю!.. Только ты себя не казни понапрасну: на войне чего не было, сама подумай…

Н и к о д и м о в а. Я сейчас же позвоню в больницу, чтобы за вами выслали машину. (Решительно идет к телефону, набирает номер.)

Д а р ь я. Так нет же меня! Тю-тю!.. (Кате.) А ты — тоже мне: «Не понимаю»! Э-эх!.. (Поспешно выбегает из квартиры.)

К а т я. Куда?.. (Бежит за ней и кричит.) Дарья Власьевна! Тетя Даша! Вернитесь! Это же ребячество какое-то!.. (Возвращается и говорит Никодимовой.) Все. Ушла.

Н и к о д и м о в а (вешает трубку). Катя, я вас прошу: никогда не потакайте ей. Положение Дарьи Власьевны крайне серьезное… Более, чем серьезное… (Уходит, пошатываясь.)

Звонит телефон.

К а т я (в трубку). Я уже ответила: оставьте нас в покое с вашим Берлином!.. Какая Роза Тельман? Совесть у вас есть — бросаться таким высоким именем? (Резко вешает трубку.)

Входит  Е л и з а в е т а, сверкающая новой шубой и благополучием.

Е л и з а в е т а. Катюша, человечек родной! Что мимо бежишь? Или не узнала?

К а т я. Лиза? Извини. Тут только что был странный звонок. Берлин, Роза Тельман… Безобразничает кто-то.

Е л и з а в е т а. Ну и что? Кто она, эта Роза?

К а т я. Тельман, Лиза! Лиза, ты же не на луне живешь, ты не можешь не знать, кто такая Роза Тельман!

Е л и з а в е т а (смеясь). Катя, я Бальзака только позавчера читать начала. Ну, не убивать же теперь!

К а т я. Как твое здоровье, как малыш?

Е л и з а в е т а. О муже не спрашиваешь?

К а т я. Подразумеваю.

Е л и з а в е т а. Гордая ты… Ну, ничего. У тебя своя гордость, у меня своя. Как живу?.. А, если честно сказать, люблю я тебя, хоть мы и разные люди.

К а т я. Спасибо. Я, в общем, тоже… Так что малыш? В садике?

Е л и з а в е т а. Хотела бы отдать, ну что ты! Мой стал в дверях. «Костьми, говорит, лягу! Мой ребенок — мое воспитание. Иначе через пять-шесть лет он мне с чужих голосов такое напоет — цветы завянут». Так что я теперь — при наследнике. С работы пришлось уйти, но от общественности в наше время отрываться не след — так я в домкоме и в родительской общественности. Ничего — уважают.

Звонит телефон.

К а т я (берет трубку). Слушаю вас… Да, это наш номер… Какой Париж?!. Да что вы в самом деле! (Кладет трубку.) Чудеса у нас, как видишь…

Е л и з а в е т а. А может, и вправду — Париж? Знаешь, я тут недавно с самим Радж Капуром за руку здоровалась. Ей-богу! В Летнем саду. Поздоровались, он мне такое галантное внимание оказал… прямо при супруге… Как думаешь, ничего потом не будет?

К а т я. В международном плане — ничего, не беспокойся. Хочу тебя спросить. Дай слово не обижаться, Лиза.

Е л и з а в е т а. Даю. Хотя не знаю, о чем скажешь.

К а т я. О комнате.

Е л и з а в е т а. Тебе, что ль, понадобилась моя комната?

К а т я. Мне? Нет. Я ведь теперь в бывшей манежниковской. А вот Никодимовой с ребятами… Хорошо ли держать такую площадь, когда живешь в отдельной квартире, все удобства?

Е л и з а в е т а. Я бы не держала. Муж меняться намерен. Для расширения. У нас ведь и район не очень — хочется центральнее, в старом Питере. Мы ради этого не регистрируемся.

К а т я. А ты не боишься?

Е л и з а в е т а. Чего?! Пусть он боится. Лучше меня не найдет. А у тебя с Игорем так и не сладилось?

К а т я. У меня и не разлаживалось.

Е л и з а в е т а. Я об официальном браке говорю, Катюша.

К а т я. У нас и другого не намечалось. Мы с Игорем — как брат и сестра.

Е л и з а в е т а. Странные попались мужики. Один живет бобылем, другой и вовсе с глаз пропал.

К а т я. Ты — о Манежникове? Так до сих пор ничего о нем и не слыхала?

Е л и з а в е т а (смеется). Откуда же? Всего один вечер я была в него влюблена, да он об этом и не догадался.

К а т я. Может быть, случилось видеть где-нибудь в городе?

Е л и з а в е т а. Нет. Видать, низко для него стоим. Как она, Дарья-то наша?

К а т я. В больнице.

Е л и з а в е т а. Надо бы разузнать. Где она лежит?

К а т я. У Антонины Васильевны. Только в другом отделении.

Е л и з а в е т а. Дай мне адресок — я заеду… Только моему — ни слова. Он Дарью на дух не переносит…

К а т я. Я же с ним не общаюсь. Можешь не тревожиться.

Е л и з а в е т а. Сегодня встретишься. Он за мной заедет. У него теперь персоналка: заведующий собесом — благодетель стариковский. Не знаю уж, в чем там у них дело, но он у меня все больше на стариков негодует. Жалоба на жалобе. У них время есть — чего ж не пописать?

К а т я. Лиза… Скажи мне, ты — счастлива?

Е л и з а в е т а. Н-да-а… Поймала… (После паузы.) Черт его знает, если по совести сказать, какое оно, счастье наше. За свою жизнь я то ли его так и не увидела, то ли оно менялось раз пять.

К а т я. Любишь?

Е л и з а в е т а. Смотря кого. Ребенка люблю: я оказалась, знаешь, матерью-психопаткой, кто бы мог подумать. А его… Привыкла. Другого и не надо. Раньше снился по ночам другой какой-то, неведомый, вовсе не похожий ни на первого, ни на второго. А теперь все больше детство снится, мама-покойница, отец. Кажется, и в самом деле, старею… Почему ты спросила?

К а т я (подошла к радиоле, включила приемник, поймала фортепианную музыку). А я счастлива. Странно, правда? Тревожусь до смерти, плачу по ночам, запросы посылаю — бестолковые запросы. На них приходят холодные, даже злые ответы: нет, мол, такого человека — Николая Гавриловича Манежникова — точно его с планеты выселили! А я люблю… И — вот же глупость какая! — счастлива. Странно. Да?

Е л и з а в е т а. Шут его знает, может, и не странно. Надо спросить тех, кому подфартило с настоящей любовью. (Всплакнула.) Эх, жизнь-то ведь одна! Не так мы ее хотели прожить…

К а т я. Война все-таки…

Е л и з а в е т а. Что на войну валить? Война войной, а человек человеком. Некоторые и на войне счастье свое нашли. Мой-то бывший — ты бы посмотрела: седина в голову, а над ней вьется, точно курсант какой-нибудь. Меня он так не охаживал, даже в жениховстве.

К а т я. Где же вы встретились?

Е л и з а в е т а. В театре. Раз в сто лет в театр хожу — и надо же! Они меня так и не заметили, а я глаз не сводила: не помню, про что и на сцене играли. После того, знаешь, даже стихи написала — про чужое счастье… «Мокрым окопом, военной межою счастье к обоим пришло из боев. Ох как красиво то счастье чужое! Счастье чужое, ты было — мое!» Последняя строка — для рифмы… И все. Больше — ни строчки. Как, скажи, свыше меня что-то просветило и — мимо.

Длинный звонок.

Он. Его звонок. (Идет открывать. Возвращается вместе с Инспектором.) Знакомьтесь заново. Полезное знакомство, Катюша: все там будем.

И н с п е к т о р. Ты, заинька, так говоришь, будто я заведую городскими кладбищами. (Смеется натужно.)

Е л и з а в е т а. Весело пошутил. (Кате.) Это он от неловкости. (Мужу.) Ты не смущайся так — Катя человек хороший, зла не помнит. Да и ты не успел — я помешала.

И н с п е к т о р. Ужасная женщина — моя супруга. Но люблю. За правду. Ты уже готова?

Е л и з а в е т а. Что ж, вошел и сразу — прочь? Я еще в комнате не была.

И н с п е к т о р. Тогда — зайди. Мне неудобно шофера задерживать.

Е л и з а в е т а. Зайду. А ты Катюшу развлекай, одна управлюсь. (Уходит.)

И н с п е к т о р (после паузы). А что… Никодимова?

К а т я. Вам — интересно?

И н с п е к т о р. А как же! Давно знаю. Имел отношение, так сказать. Душой-то я был на ее стороне, как вы позже могли убедиться.

К а т я. Антонина Васильевна работает.

И н с п е к т о р. Снова — в Военно-медицинской?

К а т я. А почему вас это удивляет?

И н с п е к т о р. Наоборот. Согласно новой линии. Линия мудрая, спорить не приходится, только бы не перегнуть в другую сторону.

К а т я. Это — как?

И н с п е к т о р. Есть у некоторых такая тенденция: из случайных людей делать героев. Много героев — тоже плохо.

К а т я. Почему?

И н с п е к т о р. Обесценивается, так сказать, предмет для подражания. Я не думаю, что жертву войны, даже очень тяжелую ее жертву, надо ставить на одну доску с солдатом, который шел с гранатами под танк.

К а т я. Без гранаты труднее.

И н с п е к т о р. Но ведь и танка не было.

К а т я. Был. Утюжил туда и обратно.

И н с п е к т о р. Это она вам рассказала?

К а т я. Нет. Я ведь в Публичной библиотеке имени Салтыкова-Щедрина работаю. Вы почитайте!

И н с п е к т о р. А, знаю, сейчас стали много писать. Могут быть и преувеличения. Прошлое всегда, так сказать, романтизируется. Я — за оздоровительный девиз: «В карете прошлого далеко не уедешь».

К а т я. Есенин считал иначе: «Лицом к лицу лица не увидать — большое видится на расстоянии».

И н с п е к т о р. Возможно. Я не умаляю. Смотрю на предмет, если хотите, с точки зрения государственных интересов. С моего кресла многое видно: героизм наш массовый очень предметно сказывается на пенсионных выплатах.

К а т я. Разве можно работать в собесе, не сострадая прежде всего людям?

И н с п е к т о р. А что, хирург должен во что бы то ни стало испытывать боль от имени больного? Эдак он нарежет, доложу я вам!

К а т я. По-моему, мы говорим о разных вещах.

И н с п е к т о р. А у вас лично болит голова за каждого читателя?

К а т я. Конечно. Иначе это не библиотека, а музей книги.

И н с п е к т о р. Я придерживаюсь другого мнения: умей толково делать свое дело — и ты уже гуманист. Так-то, товарищ Катя.

К а т я. Вы свое дело всегда делали честно?

И н с п е к т о р. Как видите. Потому и доверяют.

К а т я. Но ведь вы утверждали, что в государственных учреждениях ребенку лучше, чем в семье!

И н с п е к т о р. Обязательно.

К а т я. Значит, вы и сейчас считаете, что дети Никодимовой…

И н с п е к т о р. Должны были воспитываться в детдоме? Считаю. Она не могла их обеспечить.

К а т я. Материально?

И н с п е к т о р. И это. Но не только.

К а т я. Так вот почему вы не отдаете своего в садик!

И н с п е к т о р. Вы часто квартиру проветриваете?

К а т я. Постоянно. А что?

И н с п е к т о р (выходя в коридор). А воздух тот же… Зая! Заинька! Время не ждет! (Кате.) Мы смотрим с разных точек.

К а т я. А жаль.

И н с п е к т о р. Возможно… Она идет. Всего вам доброго. (Уходит.)

Е л и з а в е т а (входя с чемоданом). А куда мой собес пропал?

К а т я. Вышел. Душновато ему показалось.

Е л и з а в е т а. Ладно… У него свой воздух — пусть им и дышит. Он на людях сам собой не бывает, как ни приучай. Ты мне Дарьину больницу не дала.

К а т я. Одну минутку. (Уходит.)

Е л и з а в е т а (присаживается на табурет, оглядывает кухню, напевает). «О тебе в боях гремела слава…»

Возвращается  К а т я, стоит в дверях и глядит на Елизавету. Та, почувствовав взгляд, смолкает.

Е л и з а в е т а (не оглядываясь). А ведь нынче — 27 января 1956 года.

К а т я. Да.

Е л и з а в е т а. Собираться будете?

К а т я. Так. Семейно. У нас каждый год — «новоселье в старом доме».

Е л и з а в е т а. Мой зовет хоккей глядеть — с Олимпиады. (Вздыхает.) Надо.

К а т я. Конечно. С супругой у телевизора представительнее.

Е л и з а в е т а. Вот именно. (Встает.) Увидишь всех — поцелуй, приветы передай. Не забудь, Катюша.

К а т я. Счастливо тебе.

Е л и з а в е т а. И тебе. Вдвое. Прости, в общем…

К а т я. За что?

Е л и з а в е т а. Знаю, за что… Эх… (Уходит.)

Звонок телефона.

К а т я (берет трубку). Бегу, бегу, тетя Даша! Все!.. Я уже там! Какую газету?.. А зачем?.. Ну, хорошо, честное слово — куплю газету…

Входит  И г о р ь, затем — О л е с ь. Игорь остановился. Олесь проходит.

(Кладет трубку.) Здравствуйте, спина Олеся…

О л е с ь. Примите и прочее.

К а т я. Ого!

О л е с ь. Извините, Катюша!

К а т я. Вы — в ссоре?

О л е с ь. Нет. Мы — насыщены друг другом. Товарищ Логунов намерен влепить мне персональное дело на институтском бюро, а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо! (Хочет уйти.)

К а т я. Ну, вот что, мальчики. У меня два срочных дела. Но я с места не сдвинусь, пока вы не начнете общаться друг с другом, как члены одной семьи.

О л е с ь. Ради вас чего не сделаешь! (Садится у двери на табурет.) Ну?

И г о р ь. А если без шутовства?

О л е с ь. Чем же еще защищаться от пошлости?

И г о р ь. Может быть, ты и там, в патруле, на Невском, всего лишь юморил? Бывают тяжелые шутки.

О л е с ь. Что ты, что ты! В комсомольском патруле — какие шутки!

И г о р ь. В таком случае ты предал нас всех и оскорбил. За такие вещи, прости, морду бьют.

О л е с ь. Против такого способа доказательств истины я и восстал.

И г о р ь. Фактически ты назвал нас фашистами. Публично.

О л е с ь. Неточно. Я сказал только, что я — не штурмовик. И ушел. Вы унижали достоинство человека, куражились над ним.

К а т я. Олесь, так не могло быть!..

О л е с ь. Так было! При этом тот был один, а нас пятеро!

И г о р ь. Ребята высказали вполне здоровое отношение к узким брюкам и попугайскому коку этого типа!

О л е с ь. А что, есть циркуляр о допустимой ширине штанов и фасоне причесок? Тогда надо выгнать с кафедры профессора Лубенцова! Ну, подумаешь, членкор и Госпремия! Или, по-твоему, что можно Юпитеру, того нельзя быку?

И г о р ь. Ты ослеп и оглох, Олесь. Катюша, он не понимает, что в холодной войне все идет в дело: ведь перед нами был типичный сорняк!

О л е с ь. Враг?

И г о р ь. Да, враг!

О л е с ь. А вдруг — просто дурак?

Звонит телефон. Игорь снимает трубку.

И г о р ь. Здесь некому говорить с Парижами. Вы что-то путаете. (Кладет трубку.)

О л е с ь. Ладно, пусть — враг… Врага можно даже убить, но не унижать его человеческое достоинство, потому что при этом калечишь свое! Свое! Если не так, то какие же мы к черту победители фашизма?

К а т я. Игорь, он прав…

О л е с ь. Ты сейчас сказал «сорняк». Ну вот: формулировка есть — теперь можно и выпалывать!..

К а т я. Олесь, возьми себя в руки!

О л е с ь. Есть же какой-то центр тут (указывает на лоб) или тут (указывает на грудь), которым мы угадываем человека!

К а т я. Я в этом уверена!

И г о р ь. Ненаучно.

О л е с ь. Думаешь? А я знаю женщину, которая это проверила в условиях смертельной опасности. Ночью в Равенсбрюке, в тридцать втором блоке, она услышала: кто-то заходится в кашле. Оказалось — Роза Тельман. С туберкулезом там разбирались коротко: рентген — диагноз — газовая камера. Какая-то уголовница прошипела: «Заткнись, сука, продам!» Тогда эта женщина решилась — пошла к одной немке, тоже врачу из заключенных. Та была приставлена к лекарствам, но только для эсэсовцев! Немка спрашивает: «Для кого лекарство?» Так сразу и сказать? А вдруг перед тобой — враг! Стоят и молчат. Смотрят в глаза друг другу. И вот женщина решилась — назвала Розу Тельман. Немка сказала: «Спасибо за нее, товарищ…» Я потом спрашивал: «Рискнула?» А она говорит: «Нет. Что-то во мне шевельнулось: можно довериться»… (Резко.) Не говори ничего! Сейчас лучше тебе ничего не говорить!

К а т я. Олесь!

О л е с ь. Я не имел права это рассказывать.

К а т я. Наоборот! Спасибо тебе! От меня лично — спасибо.

О л е с ь. При чем здесь ты?

К а т я. Потом как-нибудь расскажу… Могу просить тебя об одолжении?

О л е с ь. Лично — вам?

К а т я. Только — мне.

О л е с ь. Говорите — сделаю.

К а т я. Отправь эту телеграмму. Срочной. И найди «Известия», сегодняшний номер.

О л е с ь. Давайте быстро! (Забирает у Кати текст телеграммы и деньги, быстро выходит.)

И г о р ь. Рефлексии…

К а т я. Нет, раны…

О л е с ь  возвращается, гасит свет в передней.

О л е с ь. Кто тратит лишний гектоватт, перед соседкой виноват! (Уходит.)

И г о р ь. Ну? А это как называется?

К а т я. Ты очень изменился. Хочешь добрый совет?

И г о р ь. Давай.

К а т я. Женись на Марианне. И не морочь голову себе и ей.

И г о р ь. Марианна — что? Она свою детскую благодарность принимает за любовь. В девятнадцать лет кто из нас не был влюблен в своего учителя?.. А дальше… Закон жизни… Тем более что учитель сильно поотстал. И от музыки, и от молодежи…

К а т я. Значит, Марианна тебе тоже сестра?

И г о р ь. Да. Так надежней.

К а т я. Не слишком ли много сводных сестер для одного молодого мужика?

И г о р ь. Это — верно. Надо было влюбиться в тебя. Промахнулся. И тоже потому, что мне в ту пору было девятнадцать. Казалось, что рядом с Манежниковым я — мышонок…

К а т я. Ну, что ж… Давай все поправим. Холодно, спокойно, как люди не первой молодости. Я при этом втайне буду любить свою иллюзию, ты — страдать по Марианне, она — по тебе. Знаешь, как в пословице: «Маня любит Ваню, живет с Петей, и все трое мучаются»!

И г о р ь. Не иронизируй.

К а т я. Вспомни, дружок мой дорогой, вспомни старое фронтовое правило: «Окружен тот, кто считает себя окруженным». Ты поздно пришел в университет — понимаю. Поздно задумался о своей душе. Понимаю! Но зачем же стареть до срока?..

И г о р ь. А что делать, если они меня считают стариком, ортодоксом, занудой? Слышала, как он со мной говорил сейчас? Она — и того хуже. Мы не виноваты, что стали старше своего возраста там, на войне…

К а т я. Они тоже были на войне.

И г о р ь. Но их успели отогреть, вернуть в свой возраст. Сегодня возил первый курс на экскурсию по теме «Там, где проходил передний край». Слушают, смотрят, молчат — вежливые и безучастные, как на собрании. А на обратном пути — о зимней Олимпиаде в Кортина д’Ампеццо, о том, как Ботвинник поехал в Швейцарию на сеансы одновременной игры с тамошними любителями. А девчонки — про меховые «румынки». С утра выбросили в ДЛТ, да вот экскурсия помешала!.. Чем живут они? Чем, Катя? Индийскими фильмами, картонными злодействами!.. А была ли война, Катюша? Еще лет пять, и все, что произошло с нами, — в музей, рядом с кольчугой Евпатия Коловрата! Мы живы, а наши судьбы — в музеях!

Входит  М а р и а н н а.

М а р и а н н а. Какое дьявольское исполнение Скрябина я сейчас слышала. (Целует Катю.) Хрупкая на вид пианистка, но какая рука, как мыслит, какой ураган там, внутри! Вот кого бы тебе надо послушать, Щелкунчик!

И г о р ь. Что у тебя с фестивалем? Решилось, наконец?

М а р и а н н а. Ты опять — о делах! Какой фестиваль, когда… Понимаешь, я только что слушала Марину Дранишникову!

И г о р ь. И что? Плясать теперь?

М а р и а н н а. Как скучно!.. Щелкунчик, я влюбилась. Так влюбилась, что потеряла очередь на «румынки».

И г о р ь. Наконец-то. Свадьба скоро?

М а р и а н н а. Катя, ты только посмотри на него. Я думала, он будет ревновать. (Игорю.) Не ревнуешь — не надо. Я влюбилась в Скрябина. Это — моя вторая любовь.

К а т я. Ну, это понятно… А первая?

М а р и а н н а. Был один тип. Он лучше всех на свете играл на скрипке. Лучше Ойстраха.

И г о р ь. Я его знаю?

М а р и а н н а. Знаешь, балда. (Глядит на него и напевает.) «Скажите, пожалуйста, друг дорогой: мы жили тогда на планете другой?» (Вдруг кричит.) А пошли вы все к черту!

К а т я. Ты — что это?

М а р и а н н а. Там — Скрябин, там — жизнь, а тут… Я думала: приду, растормошу, утащу куда-нибудь… Я забыла, что Щелкунчик — всего лишь кукла! (Быстро уходит к себе.)

К а т я. Ну, ты доволен?

И г о р ь. Никогда не знаешь, чего ей надо.

К а т я. Помнишь, Манежников сказал когда-то, что мы все еще оттаем от войны? Ты не оттаял. И отсюда все беды.

И г о р ь. Ну, что бы ты стала делать?

К а т я. Пошла бы к ней и подтвердила, что я — балда.

И г о р ь. Все это — чепуха.

К а т я. Но почему? Что за настроения?

И г о р ь. Никому не дано повернуть время вспять.

Выходит  М а р и а н н а  со скрипкой.

М а р и а н н а. Игорь, дай мне ключи от комнаты тети Даши. Мама спит — я поиграю там.

Вбегает взволнованный  О л е с ь.

О л е с ь. Все в сборе?.. Ну, читай! (Протягивает Игорю газету.)

И г о р ь. Я? Почему — я? Здесь все грамотные.

О л е с ь. Читай или получишь по морде!

К а т я. Олесь, ты что? Мальчики, вы совсем вышли из берегов! Давай. Я прочту.

О л е с ь. Пусть он! (Сует Игорю газету.) Пусть вслух читает! А все будут слушать. Садитесь. Ну!

Все садятся. Игорь машинально берет газету.

И г о р ь (читает бесцветным голосом). «Она услышала чей-то шепот: «Привезли Розу Тельман…» — «Не может быть! В какой блок?» — «Кажется, в тридцать второй…»

М а р и а н н а (почти шепотом). В тридцать второй, правильно… Что это?

И г о р ь (читает, постепенно углубляясь в смысл прочитанного). «Ноги сами понесли ее к 32-му блоку. Бежала с двумя чашками жидкой бурды с брюквой, которую в Равенсбрюке называли гемюзой — супом. Это был ее дневной паек. Бежала, забыв об опасности. На мгновение вспомнила и оглянулась: ауфзеек поблизости не было. Ауфзейками называли надзирательниц. Спрятала чашки в кустах. Возле административного здания росли на клумбах цветы. Заключенным запрещалось даже нюхать их — немедленно отправляли в штрафблок. Но будь что будет! Она нарвала большой букет. Спрятала под курткой с лагерным номером. Пройдет немного времени, и она с риском для жизни отдаст эту куртку другой женщине — видному деятелю французского Сопротивления, спасет ее от гибели, будет до конца своих лагерных дней, до самого освобождения, делить с ней свой скудный паек»…

М а р и а н н а. Мама… Это пишут о нашей мамочке, Олесь!

О л е с ь. Ты слушай, Марианна. Слушай! Все это — от редакции, а вот — письмо в газету! (Читает.) «Дорогая Антонина! Мы никогда не забывали вас и счастливы, что вы — в Ленинграде, что мы вас почти нашли…»

М а р и а н н а. Где? Покажи! (Читает вместе с Олесем.) «Приезжайте в Берлин, Тонечка… Приезжайте, чтобы увидеть, что большинство из нас не забыло страшных уроков Равенсбрюка… Пока мы сидели в лагерях, наши дети стали бойцами партии. Они тоже ждут вас и хотят увидеть Олеся и Марианну…» (Запнулась и долго молчит.)

О л е с ь (продолжает читать). «На месте лагеря смерти Равенсбрюк мы поставим памятник жертвам фашизма…» (Молчит, борется со слезами.)

И г о р ь (подходит и читает из-за плеча Олеся). «Роза Тельман, Эрика Бухман»…

К а т я. Роза Тельман!.. Какая же я идиотка, если бы вы знали!

М а р и а н н а. Как же ей это читать? Она не выдержит, ребята.

И г о р ь. От таких сообщений не умирают.

О л е с ь. Не умирают от сообщений только телеграфные столбы! (Забирает газету.) Я — сам.

М а р и а н н а. Ах, нет с нами тети Даши! Она бы сумела.

Короткий звонок в дверь. Олесь и Марианна уходят. Идет к себе и Игорь. Катя открывает двери и отступает: на пороге  М а н е ж н и к о в.

К а т я. Нет… Нет…

М а н е ж н и к о в. Катюша, Катюша… Здравствуйте!

К а т я. Вы — живы?

М а н е ж н и к о в. Жив.

К а т я. И все годы с вами ничего такого?..

М а н е ж н и к о в. Такого — ничего…

К а т я. Но как же — без адреса, без прописки… Мне официально отвечали, что о таком человеке сведений нет. Нигде. Понимаете? Нет — и все! Ни в живых, ни в мертвых…

М а н е ж н и к о в. Вы меня искали… Я не предполагал, что вы станете меня искать. А мой адрес, видите ли, не дают обычным способом.

К а т я. Все равно ничего не понимаю. Но это не важно. Вас ни о чем не спросят, ни в чем не упрекнут. Вы живы — самое главное… Я постарела?

М а н е ж н и к о в. Напротив. Похорошели необычайно. У вас такая уверенная красивая походка.

К а т я. Я не сделала и двух шагов.

М а н е ж н и к о в. Вы делали много шагов. По улице. Я видел.

К а т я. Видели меня? На улице? Ко всему прочему вы все это время были в Ленинграде!

М а н е ж н и к о в. Приходилось и отлучаться. Иногда — надолго.

К а т я. Значит, прятались. От меня.

М а н е ж н и к о в. От вас — да.

К а т я. Но — почему?!

М а н е ж н и к о в. Я полагал, что не имею права становиться между вами и Игорем Алексеевичем…

К а т я. Кто вам сказал, что такая проблема вообще существовала?

М а н е ж н и к о в. Вы жили в смежных комнатах и… Казалось, сама логика…

К а т я. Чья логика?!

М а н е ж н и к о в. Теперь понимаю: логика идиота… Видите ли, я всегда знал, что не сумею дать счастье женщине. Ей пришлось бы больше ждать, чем быть рядом.

К а т я. Ах, вон что! Что же вы решали за нее? А вдруг у этой женщины дар такой — сидеть и ждать годами, десятилетиями? По крайней мере, не пришлось бы запрашивать все службы: сухопутные, морские и небесные!

М а н е ж н и к о в. Когда я узнал об этом, тут же подумал, что меня надо убить.

К а т я. Теперь? Когда вы, наконец, отыскались? Только попробуйте! И что это значит — «когда я узнал»? Откуда вы могли узнать?

М а н е ж н и к о в. Тут Дарья Власьевна искала такси. Пришлось подбросить ее в больницу.

К а т я. И что она вам сказала?

М а н е ж н и к о в. Если бы я мог повторить хотя бы одно слово! Впервые ее ругань звучала для меня как музыка.

К а т я. Какая наглость… Он сначала все решил за меня, а теперь слушает музыку… (Плачет.)

М а н е ж н и к о в. Катя!.. Вы позволите мне отпустить машину? Перестаньте плакать, хорошая моя, иначе я натворю каких-нибудь глупостей с тяжелым исходом.

К а т я. Вы уже ничем себя не переплюнете. Хуже не будет — не старайтесь.

М а н е ж н и к о в. Не хотите, чтобы я отпустил машину, — поедемте со мной.

К а т я. Вот еще! И не подумаю… (Старается успокоиться.) Я не одета.

М а н е ж н и к о в. В машине тепло. Поедемте, Катенька! Накупим что под руки подвернется и вернемся пировать… Только, если позволите, один короткий звонок!.. (Набирает номер телефона.) Еще раз здравствуйте, где ваш шеф?.. Нет уж, соизвольте на этот раз найти!.. Понимаю, что вы работаете у него, но помните, что он — работает у меня… Ну, вот, это — другое дело!..

К а т я. Ого!

М а н е ж н и к о в (по телефону). Павел Аркадьевич? Смотрите, как вы живо отыскались!.. Из вашего крайнего нежелания услышать голос возлюбленного начальства делаю вывод: мое утреннее указание до сих пор не выполнено!.. Нет! Я повторяю: разобрать и прочесать все, до миллиметра!.. Вам не нравится этот анатомический театр? А мне не нравятся поверхностные умозаключения… К черту все испытательные циклы! Начнем сначала… Ничего страшного — в эту минуту я сам начинаю сначала! Кстати, вы еще не успели окрестить наше новое изделие?.. Вот и не спешите: оно будет называться лучшим женским именем на свете… А я знаю такое имя — его поет весь мир! И еще знаю, какие неприятности устрою вам лично, если не начнете работать в моем стиле. Желаю всех благ! (Кладет трубку.) Так! Почему вы до сих пор не одеты? (Снимает свое пальто и набрасывает на плечи Кати.) Едем!

К а т я. Бедный Павел Аркадьевич…

М а н е ж н и к о в (растерянно). Я нехорошо с ним поговорил? Но ведь мы большие друзья — он меня понимает. Вот познакомлю — увидите сами!

К а т я. Он женат?

М а н е ж н и к о в. Как же!

К а т я. Тогда вы допустили бестактность: лучшее женское имя носит его жена.

М а н е ж н и к о в. Вы находите? Хорошо, я извинюсь.

К а т я. Господи, куда я еду с этим человеком? Я же его совсем не знаю!

Уходят. Звонит телефон. Выбегает  М а р и а н н а, затем — И г о р ь.

М а р и а н н а (в трубку). Алло!

И г о р ь. Наверное, Париж?

М а р и а н н а (в трубку). Нет, это не прачечная. (Кладет трубку.) Ну?

И г о р ь. Что?

М а р и а н н а. У тебя в глазах вопрос. Ну, вопрошай!

И г о р ь. Зачем? Мои вопросы тебя раздражают.

М а р и а н н а. Странная манера: озвучивать чужие мысли. Ты уверен, что читаешь их слово в слово?

И г о р ь. Уверен в обратном: книга закрылась…

М а р и а н н а. Открой.

И г о р ь. Там — незнакомый шрифт.

М а р и а н н а. Знаешь, почему? Ты читаешь во мне книжицу для пап и мам. А девочка выросла, Щелкунчик. И, с вашей легкой руки, освоила полифонию. Так что от роли папы вы давно освобождены. Давай вместе поищем другую роль?

И г о р ь. Ты слишком легко живешь. Порхаешь.

М а р и а н н а. А может быть, летаю? Слушай, перестань учить жить — начни сам!

Игорь, Пойми, ты — профессионал. В искусстве поднимаются только…

М а р и а н н а. Великомученики? Слыхали! А я вот не мучаюсь! А мне вот радостно все — и в до мажоре и в ре миноре! (Стучит пальцем в грудь Игоря.) У тебя там — складочка. Вздохни всей грудью!

И г о р ь. Почему ни слова без иронии?

М а р и а н н а. Господи, и это — человек с музыкальным слухом! (Смеется.) Смотри-ка, а он краснеет!

И г о р ь. Да что же это такое…

М а р и а н н а. Краснеет, как девятиклассник!.. Вот он у нас, оказывается, какой, Щелкунчик… без складочки. Пожалуйста, оставайся таким. Давай каждый день играть в эту игру: кто кого пересмотрит?

И г о р ь. Что за страсть делать из меня дурака?

М а р и а н н а. Что за радость ходить в моралистах?!

И г о р ь. Скажи, чего ты от меня хочешь?

М а р и а н н а. Дьос мио! И лично тетя Даша! Дайте свет в эту шахту! (Убегает.)

Решительно входит  Н и к о д и м о в а  с газетой в руке. За ней — О л е с ь.

Н и к о д и м о в а (снимает трубку телефона, набирает номер). Скажите, как позвонить туда, где дают международные переговоры? Меня вызывал Берлин. Спасибо, товарищ. (Вновь набирает номер.) Берлин — это у вас?.. Пожалуйста, посмотрите, меня вызывали оттуда… Никодимова… А1-15-25… Только завтра? Понимаю… Что ж, я понимаю… (Кладет трубку.) Надо еще дожить.

О л е с ь. Ну, что ты, мама?

Н и к о д и м о в а. И, самое страшное, — я сама стала сомневаться в своей совести… Ведь я же не могла говорить никому о тех, кого спасала… Да-да, так было…

О л е с ь. Здесь написано, что нас повезут из Берлина в Равенсбрюк. Мне кажется, для тебя это опасная дорога.

Н и к о д и м о в а. Восемьдесят километров по нынешним временам пустяки. Не заметим, как доедем.

О л е с ь. Я не о том.

Н и к о д и м о в а. Ты, как всегда, на посту. Если бы не было вас, я не смогла бы выдержать… Ничего, подготовлюсь и выдержу. Торжественно обещаю.

Игорь тихо выходит.

М а р и а н н а. Опять — в берлогу.

Н и к о д и м о в а. У него трудная пора. В нем бродит война. Надо быть повнимательнее.

М а р и а н н а. Ну, не слышит человек! Не слышит — и все!

Н и к о д и м о в а. Иди, играй, девочка. Он хорошо понимает твою музыку.

О л е с ь. А по-моему, он погас.

Н и к о д и м о в а. В этом разберутся без нас с тобой, сынок. Кстати, торчать в парадных с какой-то Красной Шапочкой — дурной тон. В следующий раз пригласи ее в дом…

Марианна, смеясь, выходит.

О л е с ь. Есть, капитан!

Н и к о д и м о в а. Откуда ты знаешь?

О л е с ь. О чем?

Н и к о д и м о в а. О капитане. Разве я рассказывала?

О л е с ь. Просто такое выражение: «Есть, капитан!»

Н и к о д и м о в а. А ведь в начале войны, в сорок первом, я ходила в звании капитана медицинской службы. Где Катя? Катя! Где же Катя?

Слышно, как настраивает скрипку Марианна.

О л е с ь. Знаешь, я сегодня ночью понял, что для нас война никогда не кончится. А казалось, что мы имеем право забыть… жить заново…

Н и к о д и м о в а. Беспамятствуют только мертвые. Живые либо помнят, либо делают вид, что забыли… но все равно помнят.

Марианна играет. Это настоящая музыка.

Знаешь, я где-то читала недавно… Как говорили древние: «Если войну забывают, начинается новая».

Властный звонок. Затем — еще и еще. Никодимова отпирает. В квартиру врывается  Д а р ь я  В л а с ь е в н а  в больничном халате.

Д а р ь я. Не могу! Что хочешь делай — не вернусь я туда!

Н и к о д и м о в а. И ты говоришь это мне, врачу.

Д а р ь я. Ты на меня не ори. Ладно? У меня в отделении свое кричало есть — почище.

Н и к о д и м о в а. Немедленно назад!

Д а р ь я. Думаешь, в героини попала, так теперь все по-твоему будет? Я уж и машину отпустила.

Н и к о д и м о в а. Больная Кладницкая, я категорически возражаю.

Д а р ь я. От чего меня лечить, Тонечка? От смерти? Дай хоть напоследок по воле походить!

Н и к о д и м о в а. Врачи знают, что делают, Дарья Власьевна.

Д а р ь я. Вот и складно: что врачи знают, то и я. Стало быть, все заодно. Поздравить тебя с геройством твоим дорвусь или нет?

Н и к о д и м о в а. Право… Что же это творится?

Д а р ь я. В народе говорят: «Бог правду видит, да не скоро скажет». Вот и просветилось… Чего глядишь, бесстыжий? Тетка стоит в исподнем, а он зенки пялит. Где мой ключ? Игорь!.. Он дома, что ли?

О л е с ь. Дома.

Д а р ь я. Игорь же!

Входит  И г о р ь.

И этот выпялился. Отпирай хату, говорю, бальный наряд надевать стану. Нынче и за твое счастье стакан опрокину — на докторшу эту героическую и не посмотрю! Давай, давай, поживей!

И г о р ь. Там Марианна играет.

Д а р ь я. Тогда ты почему здесь? А ну, марш за мной! (Уводит Игоря.)

Н и к о д и м о в а. Неисправимая.

О л е с ь. А может, и не надо исправлять?

Звонки. Входят  К а т я  и  М а н е ж н и к о в  с покупками.

Н и к о д и м о в а. Боже мой! Катя, где вы его достали?

К а т я. «Тихо-тихо!» — как говорит наша Дарья Власьевна. Государственная тайна!

Н и к о д и м о в а. Сказала бы я вам, Николай Гаврилович, да у вас сильный амортизатор, надо признать.

М а н е ж н и к о в. Я слышал… Катя рассказывала… Даже не знаю, как вам сказать!.. Живите долго, Антонина Васильевна.

О л е с ь. Давайте знакомиться, Николай Гаврилович?

М а н е ж н и к о в. Что творится! Неужели — Олесь?

О л е с ь. А вы почти не изменились.

М а н е ж н и к о в. Мне нельзя, как видите.

О л е с ь. А я давно знал.

К а т я. Интересно, каким образом.

О л е с ь. Все танцевали, а я — наблюдал.

К а т я. С кем мы имеем дело! Сквозь землю видит.

О л е с ь. Это — моя будущая специальность.

М а н е ж н и к о в. Что же ты мне тогда ничего не сказал? Эх, Олесь!

О л е с ь. Кто бы мне такому поверил?

Из своей комнаты выходит  Д а р ь я. За ней — И г о р ь.

Д а р ь я. Хвостом за мной таскаешься — стыдобища какая. Ступай туда, ступай! (Увидела Манежникова.) Ай, профессор кислых щей объявился! А то, видали его, — в автомобилях рассиживается да на окна наши глазеет! Гляди у меня! Ты еще за тот лимит не рассчитался. (Обращается к Никодимовой.) Что-то стол задерживается, Тонечка. Опять без меня каждый на свой бок тянете?

М а р и а н н а. Тетя Даша, наденьте медаль — будет порядок.

И г о р ь. Наденьте!

Д а р ь я. А чего выставляться? Дело житейское. (Уходит.)

Из комнаты выходит  К а т я в красивом вечернем платье, но красота эта сдержанна, как все в ней.

О л е с ь (поет).

О тебе в боях гремела слава,

Ты прошла огонь, чтоб мирно жить,

И тебе положено по праву

В самых модных туфельках ходить…

Манежников и Игорь подхватывают.

К а т я. Спасибо, мальчики.

И г о р ь (Кате). Ну вот, твоя любовь и догнала тебя.

К а т я. Грустно, даже реветь охота.

И г о р ь. Вот тебе раз!

Олесь напевает туш. Входит  Д а р ь я  с медалью на груди.

Д а р ь я. Хорошо у нас.

К а т я. Даже поругаться не с кем.

Д а р ь я. Как это не с кем? Завтра с утра и начну… Расселят вас кого куда, метраж дадут, и нас уже не будет, а все равно к этому дому придете, ох, придете, попомните мое слово! Потому что здесь мы все друг дружке радовались, в беде перемогались…

Садятся за стол.

О л е с ь (встает, вынимает тетрадку, читает). Дарья Власьевна, соседка, здравствуй!..

Вот она, святая память наша

Сбереженная на все века…

Что ж ты плачешь, что ты, тетя Даша,

Нам с тобой нельзя еще пока.

Дарья Власьевна, не мы, так кто же

Отчий дом к победе приберет?

Кто ребятам-сиротам поможет,

Юным вдовам слезы оботрет?

Это нам с тобой, хлебнувшим горя,

Чьи-то души греть и утешать.

Нам, отдавшим все за этот город,

Поднимать его и украшать.

Дарья Власьевна, нам много дела,

Точно под воскресный день в дому.

Ты в беде сберечь его сумела,

Ты и счастие вернешь ему.

Счастие извечное, людское,

Что в бреду, в крови, во мгле боев

Сберегло и вынесло простое

Сердце материнское твое.

Д а р ь я. Спасибо, Олесь, уважил. Я было думала: отстояла свою смену Дарья Власьевна, ан нет!.. (Подходит к Никодимовой.) Тонечка, были времена — я твоих детей на себя взять хотела.

Н и к о д и м о в а. Вы их и взяли на себя. Растили же вместе.

Д а р ь я. Уважь и меня. Если что, Шурика моего до ума доведи.

Н и к о д и м о в а. Вашего Шурика?

О л е с ь. Какого Шурика?

Д а р ь я. Сейчас время у людей отбирать не станем. А попозже я тебе досконально изложу. Только слово дай, я тебе всегда верила. Видишь, сердце-то у меня не врет. Обе мы с тобой блокадницы.

Н и к о д и м о в а. Да-да! Мы ведь там тоже держались. И это было похоже… По вечерам девочки наши русские, ротармейками их называли, развозили по баракам каву.

О л е с ь. Жидкое пойло. Считалось, что это — кофе!

Н и к о д и м о в а. Идут по лагерю, стучат деревянными башмаками и поют тихо: «Любимый город может спать спокойно»…

О л е с ь. Потом по вечерам на нарах шепчут: «Москва стоит, Ленинград держится»…

М а р и а н н а. По-русски, по-немецки, по-французски, по-польски, по-чешски…

Д а р ь я. Вот-вот! Голодом он нас морил, морозил насмерть, вшами травил, языки перемешал, а свинства не добился. Мы раньше, бывало, больше покойников своих поминали — нынче пришло время живым поклониться, которые сдюжили, за руки взявшись, кровью побратались. Верно говорю, профессор? То-то!.. Сестры мы с тобой, Тонечка. Это уж как пить дать!

Входит  Е л и з а в е т а.

Е л и з а в е т а. Привет честной компании! С праздником всех! Своих отправила салют смотреть, а сама — сюда. (Подходит к Дарье.) Я было в больницу к тебе собралась!..

Д а р ь я. Теперь уж что. На воле покудахчем.

Е л и з а в е т а (заметив Манежникова). А это вы, Николай Гаврилович?!

М а н е ж н и к о в. Разве не заметно?

Е л и з а в е т а. Нашелся, значит.

М а н е ж н и к о в. Нашелся.

Е л и з а в е т а. Ваше здоровье!

Все пьют.

М а н е ж н и к о в. Жаль, что та пластинка не дожила.

К а т я. Дожила. (Идет к радиоле, находит и ставит пластинку.)

О л е с ь. Старый, запиленный вальс!

М а н е ж н и к о в (ставит пластинку на проигрыватель). Выручай, старая колымага.

Звучит старый вальс. Манежников приглашает Катю. Танцуют.

Е л и з а в е т а (приглашая Манежникова). А белый вальс мой! (Обращаясь к Кате.) Не забудь позвать, если что. (Манежникову.) Пошли?

М а н е ж н и к о в. Я готов.

Танцуют.

И г о р ь (Марианне). Ты меня все-таки приглашаешь?

Игорь танцует с Марианной.

О л е с ь. Тетя Даша, а вы чего сбоку?

Д а р ь я. Смотрю на всех. Интересно.

О л е с ь. Зато за стол рядочком сядем.

Д а р ь я. Запомнил, оголец. Спасибо. Мать вон пригласи.

Олесь приглашает Никодимову, но его отстраняет Катя.

К а т я. Ну, я за кавалера!

О л е с ь. Пожалуйста — уступаю.

Танцуют Елизавета с Манежниковым.

Е л и з а в е т а. Я все помню. Жили вы на Лиговке. Пришли однажды, а там уже ничего и нет… Теперь квартиру хорошую дадут…

М а н е ж н и к о в. Дали!

Е л и з а в е т а. Женитесь?

М а н е ж н и к о в. А это придется заслужить.

Е л и з а в е т а. С вами женщине интересно будет.

М а н е ж н и к о в. Почему?

Е л и з а в е т а. А вас не скоро разгадаешь. Значит, долго любить.

М а н е ж н и к о в. Есть такой закон?

Е л и з а в е т а. Закон ли, нет ли, а так уж повелось. Нам бездну подавай. Я смолоду дурой была, болонкой у него на диване сидела, вот и промахнулась…

М а н е ж н и к о в. Болонкой, говорите… Спасибо, Лиза!

Е л и з а в е т а. За что?

М а н е ж н и к о в. Вы — умная женщина и хорошо придумали этот белый вальс.

Е л и з а в е т а. Один вальс, да мой. Потом всю жизнь Катьке завидовать.

Танцуют Катя и Никодимова.

Н и к о д и м о в а. Удивительный день. Вы счастливы, Катюша?

К а т я. Не знаю… Кем я к нему приду? В тридцать лет трудно быть украшением дома. А жизнь он построил и без меня.

Н и к о д и м о в а. Вы — типичная русская женщина. Жертвенности ищете. Надо жить по сердцу, Катюша. А жертвы сами позовут — поверьте мне!

К а т я. Тонечка, вы своей жизнью распорядились иначе.

Н и к о д и м о в а. Ничем я не распоряжалась. Я с трудом соответствовала тому, что выпадало на мою долю. Теперь тоже. Как видите, судьба снова распорядилась мной.

Танцуют Марианна и Игорь.

М а р и а н н а. Ты просто старомодный питерский интеллигент — вот что! Придется мне… (Целует Игоря.) Ты еще вспомнишь нашу сказку для своих детей, потом для внуков.

И г о р ь. Ты уверена, что мы сумеем рассказать ее вдвоем?

М а р и а н н а. Я просто не знаю, как жить без тебя, Щелкунчик! (Убегает в коридор.)

Дарья пытается встать и падает в кресло.

К а т я. Вам плохо, тетя Даша?

Д а р ь я. Ничего, ничего. Молчи!

К а т я. Я Антонину Васильевну позову.

Д а р ь я. Не надо. Здесь врач не нужен. Маета на сердце.

К а т я. Спасибо вам, тетя Даша, за все.

Д а р ь я. Будьте счастливы, Катюша. Погоняй их тут без меня… Не то застоятся… Печально что-то. А ну, что-нибудь повеселей поставь! Где ты там, ученый? Профессор!

М а н е ж н и к о в (пытается найти музыку по приемнику). Здесь сплошные буги-вуги да рок-н-роллы…

Д а р ь я. А у нас на все свой лад найдется!

Звучит рок-н-ролл. Дарья Власьевна танцует в его ритме плясовую и поет частушки.

Меня милый провожал —

всю дорогу вображал.

Коль пошел ты провожать,

так чего ж воображать?!

Если б не было муки,

не было бы пышек.

Если б не было мужчин,

не было б детишек…

Звонят в прихожую. Елизавета идет открывать.

Е л и з а в е т а. Я открою.

Входит  И н с п е к т о р. Все переглядываются и смеются.

И н с п е к т о р. Прошу прощения, я только — поздравить…

Раздается грохот салюта. Все бросаются к окну. Игорь подхватывает Марианну на руки.

Д а р ь я. Гасите свет! Я этот салют без помех хочу смотреть.

Грохот и свет салюта.

Господи, если ты там найдешься, сохрани жизнь отроку Шурику!

З а н а в е с.

Олег Перекалин

ЗЕМНОЙ ПОКЛОН

Лирическая драма в 2-х действиях

Действующие лица

Д е д  С к о б а р ь, Василий Михайлович Скобарев, 70 лет.

С к о б а р е в  А л е к с е й, его сын, 45 лет.

А н н а, его дочь, 38 лет.

О л я, внучка деда Скобаря, дочь Алексея, 20 лет.

Р о д и о н, ее муж, 23 лет.

Н и к и т а, преподаватель истории в ГПТУ, 25 лет.

Г о н о к  И г н а т  П о л и к а р п о в и ч, 68 лет.

З а х а р о в а  В а р в а р а  С т е п а н о в н а, 65 лет.

А р т е м о в, 45 лет.

М о т я, вечный солдат.

В эпизодах:

С п и р и д о н, прораб.

Л е й т е н а н т.

С о л д а т ы.

Время действия — наши дни.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Ближе к вечеру. Во дворе перед домом деда Скобаря в тени старых берез прочно установлен стол с ножками-крестовинами, несколько стульев, скамья. В стороне, у плетня, — столярный верстак, засыпанный стружкой, рядом стоит грубо сколоченный ящик внушительных размеров. В глубине двора, утопая в вишневом саду, расположился и сам дом: деревянные резные кружева фасада, узорчатые ставни на окошках, крыльцо с замысловатыми переплетами балясин — все это выкрашено в яркие, веселые цвета.

Во дворе  О л я  и  Р о д и о н. Издали слышен надсадный рокот моторов бульдозера и то и дело подъезжающих, очевидно, к окраине деревни большегрузных самосвалов. В редкие минуты «затишья» со стороны вишневого сада слабо доносятся перекликающиеся голоса и перестук плотницких топоров.

Оля стоит на крыльце; перед ней прямо на земле, на коленях, стоит Родион.

Р о д и о н (тихо). Оля, прости… Ну хочешь, землю перед твоими ногами целовать буду?.. Оля, прости…

Во двор входит  А р т е м о в. Он в рубашке защитного цвета с модными кармашками и погончиками, в джинсах. В руках у него снятый пиджак. Оля уходит в дом.

Р о д и о н (поднялся). Турист?

А р т е м о в. Путешественник.

Р о д и о н. Понятно. Любопытствующий. (Кивнул в сторону дома.) Нравится игрушка деда Скобаря?

А р т е м о в. Симпатичный теремок.

Р о д и о н. Ну-ну, изучай, покуда стоит. Завтра снесем к чер-р-товой бабушке! (Взбежал на крыльцо, стучит.) Ольга свет Алексеевна, разрешите? (Вошел.)

Дверь еще не успела как следует закрыться — послышались громкие, возбужденные голоса. Из дома стремительно выходит разъяренный  Р о д и о н.

Р о д и о н (зло хлопнул дверью). Экстремистка! Пиратка! (Осторожно ощупывает голову, болезненно морщится.) Слышь, любознательный, сам-то куда топаешь?

А р т е м о в (усмехнулся). Собственно, я уже приехал. Дальше некуда.

Р о д и о н (внимательно посмотрел на него). Из газеты, что ли? Или повыше?

А р т е м о в. Из газеты, из газеты… Где хозяин?

Р о д и о н. Церковь строит. По письму, значит, по жалобе прикатил? (Хмыкнул.) Игнат Поликарпович шустрый на это дело — хлебом не корми.

Со стороны сада выходит  А н н а.

А н н а (остановилась, разочарованно). Ах, это вы, Родион…

Р о д и о н. Случайно, мимоходом завернул! Разрешите познакомить… э-э… корреспондент из области. Большой начальник, между прочим.

А р т е м о в. Чуть повыше этой кочки. Максим Аверьянович Артемов.

А н н а (сухо). Очень приятно.

Р о д и о н. Будем публично, на корню разоблачать вашего папашу.

А н н а (устало). Фу, Родион, вы опять пьяны… Погубите вы себя.

Р о д и о н. Ошибаетесь — кружка пива! По случаю первой годовщины моей свадьбы с вашей малахольной племянницей. Имею законное право! А хоть бы и стаканчик пропустил — ваша-то какая печаль, Анна Васильевна? Вы как приехали, так и уедете, зачем же соваться, куда вас не просят? Зачем… (Осекся.)

О л я (вышла на крыльцо). Родя, забыл. (Выставила шампанское.)

Р о д и о н. Последний раз предупреждаю — вернись домой по-хорошему.

О л я. Тетя Аня, я перенесу ваш чемодан в горницу, побелкой боюсь обрызгать.

Р о д и о н. Ольга, ты меня знаешь. Оля уходит в дом. Ну, ладно, чертова кукла! Ты еще пожалеешь! (С азартной злостью пополам с весельем.) «Живет моя отрада в высоком терему, а в терем тот высокий нет хода никому!..» (С бутылкой шампанского в руках уходит.)

Через секунду-другую в проулке взревел мотор самосвала. Неловкая пауза.

А р т е м о в. В этой деревушке живет еще кто-нибудь помимо вашего отца?

А н н а (сухо). Года два, как все старики перебрались на центральную усадьбу в Терехово. Это в пяти километрах отсюда.

А р т е м о в. Ничего не понимаю… Насколько мне известно, на месте этой деревушки должен строиться мясо-молочный комплекс.

А н н а. И комплекс в том числе.

А р т е м о в. Что? Простите, я не расслышал.

А н н а. Если вас что-то интересует, обратитесь, пожалуйста, в правление колхоза, они дадут вам исчерпывающую информацию.

Со стороны сада входит  Н и к и т а — он в рабочих брюках, спортивной майке и кедах.

Н и к и т а (мрачно). Анна Васильевна, он просит папку с чертежами.

А н н а. Господи, что еще случилось?

Н и к и т а. Да ну его!.. (С возмущением.) Понимаете, ставим крайнюю стропилину, чуть с размерами ошиблись. Пацаны мои пришили ее гвоздем, а дед ваш, конечно, усмотрел, ну и пошел крестить. И в бога, и в душу… Обидно, если бы не старались, другое дело.

А н н а. Уезжать вам нужно, Никита. Бросить эту детскую забаву и уехать. Рано или поздно, все равно сломают. (Уходит в дом.)

Н и к и т а (ворчливо, сам себя заводит). Может быть, мы так и сделаем. Нашим рукам везде работа найдется.

А р т е м о в. Что строим?

Н и к и т а (коротко и зло). Россию!..

А р т е м о в. Шутник.

А н н а (выносит из дома папку больших размеров). Эти?

Н и к и т а. Спасибо. (Уходит.)

А н н а. Простите за нескромный вопрос — кто вас пригласил приехать сюда?

А р т е м о в (несколько замялся). Мой друг в прошлом году отдыхал у вашего отца… Впрочем, я по делу. (И вдруг неожиданно повернулся.)

Во дворе, наблюдая за ним, стоит  М о т я. Он в телогрейке, в шапке, стариковское морщинистое лицо покрыто серебристой недельной щетиной.

М о т я. Мария, где комбат?

А н н а. О господи!.. Мотя, ты меня напугал. Иди, иди отсюда, не до тебя.

М о т я (протягивает Артемову клочок газеты, сложенный треугольником). Возьми письмецо, земляк. Отправишь.

Артемов немного растерялся, вопросительно посмотрел на Анну. Она кивнула. Артемов взял треугольник.

Махорочкой не богат? Моя отсырела.

А р т е м о в. Извините, у меня сигареты.

М о т я. Трофейные? (Аккуратно прислонил к столу лопату, пряча в ладонях огонек, закурил, жадно затянулся.) Трава. Ты бы не мешкал, браток, деревня пустая, наши все ушли. (Взял лопату, уходит.)

А р т е м о в. Кто этот человек?

А н н а. Юродивый. (В сторону открытых дверей.) Оля! Олечка!

Из дома вышла  О л я, тряпкой вытирает руки.

Пожалуйста, позови дедушку. Приехал корреспондент из газеты.

О л я (пошла, потом остановилась). Неужели без вас не разобрались бы?

А р т е м о в. То есть… в каком смысле?

А н н а. Оля, перестань.

Оля уходит в сторону сада.

Ваш друг не тот ли скульптор, который так лихо сработал памятник моему отцу? (Показала на ящик внушительных размеров, заботливо укрытый толем.)

А р т е м о в. Вы знакомы с Вадимом?

А н н а. Понаслышке. Только и разговоров в округе, как дед Скобарь купил себе памятник за баснословную сумму.

А р т е м о в. Скажите, где я могу отыскать председателя колхоза?

А н н а. Лето — время чумное для него. Здесь подождите. Алексей обещал заехать.

А р т е м о в. Вы его сестра?

А н н а (внимательно посмотрела на него). Младшая.

Во двор со стороны проулка входит  З а х а р о в а, за ней с кнутом в руках идет  Г о н о к  И г н а т  П о л и к а р п о в и ч.

З а х а р о в а. Анюта, солдат наш не появлялся?

А н н а. Только что где-то рядом был, Варвара Степановна. Он отца искал.

Захарова уходит в сторону сада.

Г о н о к (приподнимая кепку). Доброго здоровьичка, Анна Васильевна! Как отдыхается в родимых краях?

А н н а. Вашими молитвами, Игнат Поликарпович.

Слышен голос Захаровой: «Матвей, Матвей, вернись!»

Г о н о к. А я вот, значит, Родиона сейчас повстречал. Поговорила бы ты с племянницей, Анна Васильевна, что ж это она мужика так доводит? Он, бедолага, бросил свой КамАЗ за деревней, а сам сидит с бульдозеристом и шампанское глушит. Отберут права, доиграется.

А н н а. Не люблю вмешиваться в чужую жизнь и вам не советую. Извините. (Уходит в дом.)

Г о н о к. Не твоя ли машина за деревней со спущенным колесом стоит?

А р т е м о в. Имел удовольствие гвоздь поймать.

Г о н о к. Бывает. Дразнят-то как тебя?

А р т е м о в (не понял). Простите?

Г о н о к. Звать-величать, говорю, как?

А р т е м о в. Максим Аверьянович.

Г о н о к (подал руку). Будем знакомы. Гонок. Игнат Поликарпович. Скобаря-то самого уже видел, нет?

А р т е м о в. За ним пошли.

Появился  М о т я — крадется вдоль стены дома. За плечами у него болтается старенькая гармошка.

Г о н о к (сидит за столом, не меняя положения). Вот он, милок… Его шукают, а он — вот он. Эй, Мотя!..

Мотя вздрагивает, бросается бежать.

Куда?! (Вскинул кнут, как ружье.) Стой! Хенде хох!..

Мотя замер, медленно поднимает руки.

Г о н о к (подошел к нему, повернул лицом к дому, руки положил на стенку). Так-то оно лучше. (Кричит в сторону сада.) Варвара, принимай гвардейца! (Вернулся к столу.) Родька говорит, вроде бы ты корреспондент из области? Врал, поди, нет?

А р т е м о в (недослушав). Корреспондент. Знаете, мне кажется, ему так трудно стоять.

Г о н о к. Убежит, потом лови его.

З а х а р о в а (торопливо входит во двор). Та пойдем, пойдем, горе ты наше горькое, накормлю хоть…

М о т я (стащил с седой головы шапку, виновато мнет ее). Мария, отпусти меня, а? Мария, надо… Как же можно Россию-то отдавать, Мария? Отпусти, а?

З а х а р о в а. Та стоит она, твоя Россия, господи, стояла и будет стоять, родимая, что с ней сделается!.. (Повела его со двора, обернулась.) Игнат Поликарпович…

Г о н о к. Одна поезжай, Варвара, я Скобаря дождусь, дело у меня до него. Антонине моей скажи, пешком вернусь.

Захарова уводит Мотю.

Всех баб и девок Мариями зовет. Невеста у него, наверное, была — Мария. Беда и только!.. Я тебе вот что скажу, дорогой товарищ: не по адресу прибыл. Это я, по поручению возмущенной общественности, сигнализировал в печать, ко мне в первую голову и надо было обращаться. Понятно говорю, нет?

А р т е м о в. Не совсем, но я постараюсь уяснить себе.

Г о н о к. Вам за это деньги платят, постарайся. Значит, так: все, что нужно для разоблачения Васьки Скобарева, у меня есть. Дома лежит тетрадка с показаниями знающих людей. Приготовлена давно, потому как ждал вашего брата.

А р т е м о в (усмехнулся). Что называется — с корабля на бал. Нет-нет, это я сам с собой. Игнат Поликарпович, собственно говоря, что вы имеете против Василия Михайлыча?

Г о н о к (хмыкнул). Лично я — ничего не имею. Мы с ним, можно сказать, давнишние друзья-товарищи, не один десяток лет соседями прожили. Даже девку одну любили — Олену. Но это дело прошлое, молодое. Нынче же я супротив Васьки ничего не имею, но народ, общество — имеет. Очень даже имеет! Ну, к примеру, вопрос с облигациями.

А р т е м о в. Простите, какие облигации?

Г о н о к (снисходительно усмехнулся). Ты вот как думаешь, дорогой товарищ, на какие такие капиталы он церквушку восстанавливает, сам себе памятник купил или вот дом свой разукрасил, словно игрушку фабричную? Пенсия-то у него сороковка. На нее, голуба, церковь не восстановишь и бригаду пэтэушников из города не наймешь.

А н н а (появилась в дверях дома). Постыдитесь! Как вам только не стыдно наговаривать на старого заслуженного человека! Не слушайте вы его…

Г о н о к. Это кто ж наговаривает-то, кто наговаривает?! Я, что ли?! Ты хоть, Анька, и культурная считаешься, училка, однако не можешь знать историю вопроса, потому как в то время ты еще пешком под стол без штанов бегала, понятно говорю, нет?

А н н а (задохнулась). Если вы сейчас же не прекратите безобразничать, я… я, честное слово, вызову милицию! Хулиганить и позорить имя человека вам никто не позволит! (С силой захлопнула дверь.)

Г о н о к. Васькина порода — слова сказать не дают. У тебя есть… этот… магнитофон? Должен быть, для интервью.

А р т е м о в. К сожалению, я не взял с собой.

Г о н о к. А вот улыбаться не надо. Дело серьезное, политическое, можно сказать, — не надо! В сорок пятом Васька пришел с фронта и привез с собой цельных два вещевых мешка добротного мыла. Деревни этой начисто не было, голые трубы отсвечивали да церквушка старая чудом уцелела. Одним словом, всенародное бедствие. Ни иголку с ниткой достать, ни керосину, о мыле я уже не говорю. Что делает гад Васька? Он за то самое немецкое мыло скупает у людей облигации государственного займа. Я спрашиваю, прилично это фронтовику, а?

А р т е м о в (нахмурился). Честно говоря, не очень.

Г о н о к. Вот именно — не очень! Зрил жучок, на многие годы вперед зрил, где жизнь сулит выгоду! И вот теперь, когда государство возвращает свой долг, у этого мироеда и кулака оказалось невиданное множество тех облигаций, а значит… и копеечка зашевелилась. Понятно говорю, нет?

А н н а (вышла на крыльцо, решительно направилась в сторону сада). Я вот сейчас отца позову!..

Г о н о к (кричит). Зови!.. Зови, мать твою, нехай! Я ему говорил и еще раз прямо в глаза скажу — мироед, мыльный пузырь! (С трудом успокоился.) Я тут как-то, между прочим, подсчитал, — по-скромному у него на руках уже тысяч пятнадцать. А сколько еще негашеных облигаций в заначке, одному богу известно.

А р т е м о в. Простите, Игнат Поликарпович, я не совсем понимаю, что именно от меня требуется?

Г о н о к (оглянулся, торопливо). Фельетон. Не больше. Но такой, чтоб… прокурор заинтересовался! Конечный результат — конфискация незаконно приобретенных денег с непременным возвращением истинным хозяевам. Многих, правда, уже нет в живых, но есть дети. Они наши наследники, имеют законное право. (Вдруг сразу.) Вы где решили остановиться? Могу предложить у меня в Терехове, места хватит. Отсюда всего ничего, через лес три километра. Завтра рыбалочку организуем, все как полагается…

А р т е м о в. Благодарю вас, с большим удовольствием, но… Я с дороги, устал. Тащиться неохота.

Г о н о к (перебил). Господи, все мы люди, голуба, все живые люди. Значит, так: покуда присмотрись тут, а я за Родькой сбегаю, поможет колесу сменить. А то, понимаешь, не совсем симпатично получается, коль у этого мироеда пресса остановится. (Обрывает себя на полуслове.)

Со стороны сада во двор вошел  д е д  С к о б а р ь. Это крупный, плотный старик с веселыми озорными глазами, видно, что в молодые годы силой был не обижен; за ним идут  Н и к и т а, О л я  и  А н н а.

Д е д  С к о б а р ь (к Никите, продолжая разговор). Рубите новую стропилину — другого разговора не жди.

Г о н о к. А ты, я гляжу, все в трудах и заботах, чисто муравей какой, не надоело?

Д е д  С к о б а р ь. Самому-то что не сидится дома?

Г о н о к. Дела, Василь, дела… Но я-то для общества стараюсь. (Выкладывает на стол лист бумаги.) Повестку привез. Судить тебя завтра будем, Василь, товарищеским судом судить. Пока — товарищеским.

Пауза.

Н и к и т а (негромко). Ну вот, дед, достукались. Они тебя и без гвоздей доконают.

Д е д  С к о б а р ь (усмехнулся). Оно ведь как в жизни, Никита? Либо прогремишь, либо — загремишь.

О л я. Почему папа сам не приехал сюда?

Г о н о к. Не велика цаца твой дед, чтоб сам председатель колхоза ехал к нему.

Д е д  С к о б а р ь. Слышь, Васильевна, твой брательник родного отца судить надумал.

А н н а. Я чувствовала… я чувствовала, что-то должно было случиться.

Г о н о к. Извиняюсь, не сын и даже не председатель колхоза — народ, общество зовет к ответу. Разница! Коль виноват — будь ласка отвечай. Срывать строительство мясо-молочного комплекса и глумиться над жизненными интересами общества никому не дозволено. Правильно я говорю, Максим Аверьянович?

Н и к и т а. Слушайте, может быть, хватит, а? Сделали свое и… вот вам бог, а вот порог…

Оля дергает Никиту за рукав, дескать, отойди, не связывайся.

Г о н о к (поднял кнут, больше для убедительности). Но-но, шпана городская! И на тебя управу найдем. Понятно говорю, нет? (К Артемову.) Мы в их годы с поповщиной насмерть бились, а эти нынешние… ради длинного рубля церкви восстанавливают.

Д е д  С к о б а р ь (тихо). Алешка-то мой, стервец, чё он себе думает, совесть есть у него, ай нет?

Г о н о к. В район его сегодня с утра потребовали. Должно быть, шею намылили и строго предупредили. Злой вернулся, дал команду на суд тебя вызвать. Дело не шутошное — комплекс надо возводить, а тут вот чего… Коса на камень с родным отцом. Но сын за отца не отвечает, это всем ясно, и народ его не осуждает за нерешительность в действиях.

Д е д  С к о б а р ь. Любимую песню вспомнил, Игнат?

Г о н о к. Из правильной песни, голуба, слов не выкинешь.

Д е д  С к о б а р ь (закипая). Ну-ну… Может, Алешка-то и не отвечает за отца… Но я ж его, сукиного сына, после себя на этой земле жить оставляю! Как же это он?..

Г о н о к. Пойду я, дела у меня еще. Клуб к завтрему надо готовить. (Постоял, потоптался на месте, явно что-то хочет сказать.) Вот оно как, Василь, в жизни-то обернулось… А я ж тебе сколь раз втолковывал — плюнь, не будь умнее других. Так нет же… Так-то вот, голуба.

Д е д  С к о б а р ь. Ну-ну, не переживай, Игнат. Бог даст, отобьем по холодку.

Г о н о к. Оно и видно. Максим Аверьянович, завтра вам тоже было бы полезно поприсутствовать. Послушаете, запишете, что и как. Минут через двадцать вернусь — отремонтируем ваш лимузин, в лучшем качестве!.. (Уходит.)

Д е д  С к о б а р ь. По делу, товарищ, ай ради интересу бог занес ко мне?

А р т е м о в (после короткой паузы). Я по рекомендации Вадима Сергеевича, скульптора.

Д е д  С к о б а р ь. Ну, коль так, значит, здравствуй. Давно поджидаю тебя, сынок. Вадим-то Сергеич говорил, зачем ты мне понадобился?

А р т е м о в. В общих чертах. Разговор минутный был.

Д е д  С к о б а р ь. Игнат-то чего про машину толковал?

А р т е м о в. К себе приглашает.

Д е д  С к о б а р ь. Ушлый. В сельсовете атаманил он когда-то — научился на ходу подметки лизать. Ты ему сказал, что по моему вызову приехал?

А р т е м о в (не сразу). К чему афишировать?

Д е д  С к о б а р ь. Ну и правильно. Олена, где ты там притихла? Проводи к рукомойнику. Отдохни, сынок, пообедай, потом поговорим.

О л я. У нас вам понравится. Пойдемте.

Артемов уходит за Олей на задний двор. Дед Скобарь садит за столом. Он вдруг обмяк весь, сидит сгорбленный, усталый.

А н н а. Папа?..

Н и к и т а (с тревогой). Дед, ты чего?..

Д е д  С к о б а р ь (ответил не сразу, вздохнул с трудом). Железка шевельнулась.

В это время со стороны проулка во двор влетает  С п и р и д о н, прораб, — очень суетной, озабоченный и затурканный мужичок.

С п и р и д о н (быстро зачерпнул кружкой из ведра, жадно пьет). Дед, я молчу-молчу, потом ка-ак!.. Короче, вели своим шабашникам в одночасье бревна убрать с дороги. Мне цемент подвести должны, я не председатель — цацкаться не стану. Бульдозер подгоню и мигом в кювет все ваши лесины смахну… (Вдруг в сторону проулка заорал благим матом.) Куда, куда дуром-то прешь?! Земли тебе мало?! Заворачивай, заворачивай оглобли!.. (Скрылся в проулке.)

Д е д  С к о б а р ь. Ступай, Никита, возьми хлопцев своих, бревна подберите.

Н и к и т а (пошел, потом остановился). Дед, скажи честно — сам-то веришь? Ведь снесут после суда и фамилию не спросят.

Д е д  С к о б а р ь. Ну что ты, что ты, хлопче! Дело-то наше правое. Корреспондента вон вызвал — поможет. Коль уж разом начали, не бросайте меня. Я за работу надбавлю, так и передай своим казакам.

Н и к и т а. Не за рубли стараемся.

Д е д  С к о б а р ь. Знаю, знаю, Никита, потому и люблю вас, разбойников. Ну, ступай с богом.

О л я  вошла во двор, подсела к деду.

Н и к и т а (горько усмехнулся). Ох, смотри, дед!.. Гореть нам с тобой ясным пламенем.

Д е д  С к о б а р ь. Рановато нам капитулировать, Никита, мы еще ого-го!.. (Подмигнул.) Отобьемся по холодку. (Легонько подтолкнул его.) Шагай смелее по жизни, хлопче.

Никита невесело усмехнулся, уходит.

А н н а. Папа, вы давно у нас не были… Юрка с Валеркой скучают. Все уши прожужжали — когда дед приедет, когда дед приедет?.. Вам лучше пожить у нас. Извините, но в вашем возрасте желательно быть поближе к телефону.

Д е д  С к о б а р ь. Спасибо, Анна. (Обнял за плечи Олю, она прижалась к деду.) Я уж тут как-нибудь. Дел у меня еще полон кузовок. Да и Алешка, сукин сын, глядишь, под старость срок какой припаяет. Езжай, дочка, домой. Не мучайся с нами.

А н н а. Папа, я убеждена, что решение провести этот суд Алексей принял, как говорится, под горячую руку. Но его тоже можно понять. Вы только подумайте, в какое положение вы его поставили…

Д е д  С к о б а р ь. Худо мне что-то, лягу. Олена, корреспондента накормишь — разбуди, коль задремлю. (С большим трудом, медленно поднимается по ступенькам на крыльцо, уходит в дом.)

О л я. Дедушку после этой последней операции осколок часто стал беспокоить. Иногда глаза прикроет, и не поймешь — живой, нет ли…

А н н а (нервно ходит по двору). Если завтра состоится этот фарс… чем бы дело ни кончилось, дедушка никогда в жизни не простит твоего отца. Оля, надо что-то делать.

О л я. Я не знаю… Они уже год совсем почти не разговаривают друг с другом.

А н н а. Твоего деда попросту избаловали. А он, как ребенок, пользуется этим. Родион где-то за деревней болтается, пойду съезжу с ним за Алексеем. В конце концов они оба нам родные, близкие люди. (Уходит в сторону проулка.)

Оля осталась одна. Пошла в дом и вдруг замерла на пороге, ищет рукой опору. Держась за перила, осторожно опустилась на ступеньки. Сидит неподвижно, устало прикрыв глаза. Слышен отдаленный гул напряженно работающих машин. Во двор входит  М о т я. Подошел к ней, молча стоит рядом.

О л я (не открывая глаз, спросила). Убежал?

М о т я. Мужик-то твой где, с нашими ушел?

О л я (так же). С нашими, Мотя, с нашими.

М о т я. Воюет, значит? (Помолчал.) Красивая ты. Шла бы с нами, не дай бог, надругаются.

О л я (не двигаясь, тихо). Я не могу. У меня будет маленький сын.

М о т я (медленно стащил с седой головы шапку, кланяется). Прости. Прости, христа ради, что уходим.

О л я. Я буду ждать вас. (Плечи ее вздрагивают.)

М о т я (заволновался, мнет в руках шапку). Ты не плачь, Мария, вернемся мы. Еще как вернемся! Веришь?

О л я. Верю, солдат. Тебе — верю.

М о т я (решительно надел шапку, снова поклонился). Прости. (Уходит, хриплым голосом тихо напевая.) «Если завтра война, если завтра в поход, если темная сила нагрянет…» (Замечает входящего во двор Артемова, остановился, хмуро наблюдает за ним.)

А р т е м о в (он уже успел привести себя в порядок: умылся, причесался, надел пиджак). Олечка, вы не могли бы проводить меня в это ваше Терехово? Что с вами? На вас лица нет, вам плохо?

О л я (слабо улыбнулась). Устала немного. Сейчас пройдет.

Л е й т е н а н т (торопливо вошел во двор). Алексей Васильевич не заглядывал?

О л я. Я не видела, Сережа. Разве папа приехал?

Л е й т е н а н т. Прораб говорит — где-то по стройке носится. Мотя, старшина харч привез, подходи часа через два — поужинаем.

М о т я. Спасибо, товарищ лейтенант.

Л е й т е н а н т. Пока не за что, солдат. (Пошел, потом остановился.) Оля, сегодня мы заканчиваем наши игры… Как думаешь, твой дед согласится перед моими ребятами выступить? Ну, как ветеран, что ли…

О л я. Поговори, Сережа, я не знаю. Я теперь ничего не знаю.

Л е й т е н а н т (после паузы). Ладно, я попозже зайду. (Уходит.)

А р т е м о в. Олечка, объясните, ради бога, что за война здесь происходит?

О л я. Бульдозером старый блиндаж разрыли. Там битком снарядов.

А р т е м о в. Да нет, я вообще… что все это значит? Суд, церквушка, бригада какая-то…

О л я (устало). Наш колхоз должен построить на этом месте мясо-молочный комплекс на двадцать тысяч голов. А дедушка решил сделать из деревни что-то вроде музея.

А р т е м о в. Вот как? И какой же музей?

О л я. Деревушка небольшая, всего двадцать дворов… Он хочет половину деревни отстроить точно такой, какой она была до войны, а другую половину сделать, как в войну было, когда порушили все. Для этого и церквушку ремонтируют, и водяную мельницу собираются восстанавливать.

А р т е м о в. Подарочек. И как далеко это зашло?

М о т я. Эй, связист! Ты зачем погоны срезал? Думал, я тебя не узнаю? Ну, гляди, сука, наши вернутся — поквитаемся.

О л я (удивленно). Мотя…

М о т я (кричит). Шкуру он спасает, девка, не верь ему!

О л я (растерянно). Господи, что ты сегодня… Так надо, понимаешь? Комбат ему велел снять погоны.

М о т я (недоверчиво). Комбат, говоришь?

О л я. Комбат, кто же еще? Разведчик он.

М о т я (после паузы). Проверю. (Уходит.)

О л я (опустилась на ступеньки). Не обижайтесь на него, пожалуйста. Ему подыгрывать нужно, больной он.

А р т е м о в. Что с ним?

О л я. Три года воевал — хоть бы царапина какая. А в сорок третьем батальон, которым командовал дедушка, несколько раз брал нашу деревню… почти все полегли, а он опять… цел и невредим. Но с тех пор и воюет. Мы не знаем даже, как его фамилия и откуда он родом.

А р т е м о в (тихо). Сорок лет?

О л я. То наступает, то отступает. Бабы наши за ним всей деревней присматривают. Кормят, стирают по очереди. Когда переехали в Терехово, с собой взяли. А он все равно сюда бегает воевать. Неделями возле березовой рощи окопы роет. Мы ее так и называем — Мотина роща.

А р т е м о в (после длительной паузы). Немыслимо. Сорок лет… Только пройдя по жизни до конца, можно узнать, что суждено было судьбой. Он всю жизнь защищает Родину. Завидная судьба и горькая.

О л я. Максим Аверьянович, колхоз имеет право в принудительном порядке выселить дедушку?

А р т е м о в. Разумеется. Он просто обязан это сделать. Нет и не может быть никаких сомнений, что решение любого суда будет однозначным.

О л я. Дедушка надеется на вашу помощь.

А р т е м о в. Право же, не знаю, чем смогу быть полезен.

О л я. А вы статью какую-нибудь напишите. Объясните, что не просто причуды его. Он в прошлом году ездил в райком, но там его… даже слушать не захотели.

А р т е м о в. Извините, у вас какое образование?

О л я (немного растерялась). Я заканчивала культпросветучилище… но это не имеет никакого значения.

А р т е м о в. Видите ли, Олечка… Экспериментальный комплекс союзного значения, по масштабам — почти завод… и какой-то в высшей степени странный музей… Надо обладать определенной… определенным запасом наивности, чтобы сравнивать подобные вещи. Нет ничего удивительного, что в райкоме не поняли вашего дедушку.

О л я. Нет-нет, пожалуйста, не отказывайтесь так сразу. Вы ведь еще ничего не знаете. Дедушка несколько лет разыскивал и собирал фотографии погибших. Здесь, в этой деревне, давно еще, было организовано сопротивление наполеоновской армии, а на Сенатской площади стояли солдаты… (Вдруг заторопилась.) Мы вам все расскажем, это очень интересно. Извините. (Быстро уходит со двора.)

М у ж с к о й  г о л о с (со стороны проулка). Ольга!..

Оля остановилась. Во двор входит  А л е к с е й  С к о б а р е в. Это средних лет мужчина с усталым обветренным лицом, с крутой сединой в волосах. В руках у него плащ и авоська, набитая свертками. За ним суетливо поторапливается  С п и р и д о н.

С к о б а р е в (хотел было что-то сказать, но замечает Артемова, перестроился). Хозяин-то, князь удельный, где?

О л я. Дедушка отдыхает, ему нездоровится.

С к о б а р е в (подал руку Артемову). Понимаю так — вы есть областная пресса?

А р т е м о в (отвечая на рукопожатие). Я не официально. По сердечной просьбе моего друга.

С п и р и д о н. Алексей Васильевич, ну, ей-богу, не укрою столько цемента. Двести тонн — шутка ли!.. А дождем плеснет — заморожу месячный запас. Шкуру ведь сдерете, Алексей Васильевич!

С к о б а р е в (повернулся, резко). Ты видел амбар старый стоит?

С п и р и д о н (растерянно мигая глазами). Где?

С к о б а р е в. За околицей.

С п и р и д о н (с трудом соображая). Ну, видел… (Вдруг.) А-а, ясно, ясно, Алексей Васильевич, бу сделано! Туда и сгрузим!.. (Убегает.)

С к о б а р е в. Квасу вынеси, дочка. Похолоднее. (Выложил на стол сверток.) Мать пирогов прислала.

О л я. Спасибо. (Уходит в дом.)

А р т е м о в. Что-то я не совсем понимаю — кто и что здесь строит?

С к о б а р е в (на взводе). Лично я — воюю, а не строю! С райкомом, с обкомом, с подрядчиками… В том числе и с родным батей рублюсь!.. И все меня учат, понимаешь… Восемьсот телефонограмм получаю в год, с ума можно сойти. Когда навоз вывозить, когда коров доить, как с мышами воевать! Хоть бы раз спросил кто: как у тебя, председатель, с людьми, с горючим, с энергией! Только указывать горазды! Спецы нашлись мне. (Заметался по двору.)

А р т е м о в. И как же у тебя, председатель, с людьми, со стройматериалами и сроками сдачи комплекса?

С к о б а р е в. Хреново! (Достал валидол, бросил в рот таблетку.)

Л е й т е н а н т (вошел во двор). У нас все готово, Алексей Василич. (С явным удовольствием открыл планшетку.) Мы решили в четыре захода. Если все сразу — стекла могут в Терехове треснуть. Я сделал некоторые расчеты. Ударная волна…

С к о б а р е в (устало перебил). Добро, Сережа, давай, начинай. Только поосторожней там…

Л е й т е н а н т (улыбнулся). Ювелирная работа, Алексей Василич! (Уходит.)

А р т е м о в. Когда мне Вадим позвонил, вначале подумал — разыгрывает. Разбудил в три часа ночи, езжай, говорит, Алешку выручать, он с отцом на ножах. Я ему — что, в чем дело? Приедешь на место, говорит, деду представишься — от меня, а подробности объяснит Алексей.

С к о б а р е в (устало трет ладонями лицо). Вадим в прошлом году с семьей отдыхал здесь. Я его у отца поселил. Дед мой недели две тому письмо написал с просьбой прислать корреспондента. Вадим тут же позвонил — я попросил тебя разыскать.

А р т е м о в. Для чего?

С к о б а р е в. Жизнь-матушку понюхать! Годами, понимаешь, копошитесь в своих бумагах и воздушные комплексы строите с молочными реками.

А р т е м о в. Ты для этого пригласил меня? Пошуметь?

С к о б а р е в. И для этого тоже. Чуть ли не за месяц подавай вам двадцать тысяч голов! Опомнились!..

А р т е м о в (мягко). Мне думается, Алексей, в моей статье названы вполне реальные сроки начала строительства, которые, кстати, соответствуют утвержденному графику. Это, во-первых. Во-вторых, еще месяц назад из райкома позвонили к нам в редакцию и заверили, что у тебя все готово к приему строителей. В райкоме знают, что здесь происходит? Кто гонит в область липу — ты или райком?

С к о б а р е в (после паузы). Я доложил в райком, что площадка почти готова. Думал, успею уговорить деда. (Устало прикрыл глаза, надавив на веки пальцами.) Максим, я надеюсь на твою светлую голову. Если в ближайшие два дня не уговорим деда съехать отсюда — мне придется выложить партбилет. Через пять дней приезжает начальник строительства.

А р т е м о в (тихо). Ты с ума сошел, Алексей. Я убежден, что на следующее утро в обкоме, а к обеду и в Москве будут знать о задержке… О тебе я уже ничего не говорю, полетят головы покрупнее твоей.

С к о б а р е в. Максим, помоги. Я выдохся, понимаешь? Ночами не сплю, мозги уже не соображают. Помоги уговорить деда.

А р т е м о в (после паузы). Что я должен делать?

С к о б а р е в. Не знаю. Что хочешь делай, но помоги. Он на газету надеется… как малый ребенок, ей-богу… (Замечает Олю, умолкает.)

О л я (она минутой раньше появилась на крыльце, после напряженной паузы подошла к столу, ставит кувшин и две кружки). Максим Аверьянович, лучше дедушки никто в деревне не умел так вкусно готовить квас. Он его специально к вашему приезду заваривал. Угощайтесь.

А р т е м о в (бросил взгляд на Скобарева). Спасибо, к сожалению, мне нельзя острого. Пойду камеру сменю. (Уходит.)

О л я. Папа, вы знакомы?

С к о б а р е в. С чего ты взяла?

О л я. Мне показалось, наверное. Как ты себя чувствуешь?

С к о б а р е в. Терпимо. У нас с ним обыкновенное шапошное знакомство. Как только что выяснилось, мы вместе учились на одном потоке в университете. (Вдруг беспокойно оглянулся.)

Во дворе, пристально глядя на него, стоит  М о т я.

С к о б а р е в. Ну и взгляд у тебя, Мотя.

М о т я. Ты кто?

С к о б а р е в. Ну, привет! Квасу хочешь?

М о т я. Мария, ты его не слушай. Он только с виду похож на комбата. Веришь?

О л я. Верю, солдат. Тебе — верю.

М о т я. Слышь, Мария, вчера двенадцать танков пустили, гады. Напугать хотели.

С к о б а р е в. Гуляй, Мотя, гуляй — не до тебя.

Мотя, тихо напевая, уходит в сторону сада.

Долго еще намерена дачницей прохлаждаться?

О л я. Я в отпуске и пока буду жить с дедушкой.

С к о б а р е в. Только что с Родионом разговаривал. Говорит, на Север едет деньгу заколачивать.

О л я. Счастливой дороги ему.

С к о б а р е в. По мне, так он парень неплохой… Правда, ветерком подбит малость, так это со временем пройдет. (Вдруг повернулся к ней, тихо.) Мать по ночам плачет, не спит. Вернись к нему, подумай о ребенке…

О л я. Послушайте, оставьте меня в покое, пожалуйста. Все! Вы сначала сами разберитесь между собой. Или, может быть, и меня под суд отдашь?!

С к о б а р е в (повысил голос). Ольга!..

О л я (на грани срыва). Что — Ольга! Думаешь, я ничего не поняла из вашего разговора с этим… твоим приятелем? Вы же убьете дедушку, понимаете?! Убьете! (Бросается в сторону сада, сталкивается с Никитой, круто меняет направление — убегает на задний двор.)

Н и к и т а. Оля!..

С к о б а р е в. Оставь ее, парень. Когда собираешься уезжать?

Н и к и т а. Мы не торопимся.

С к о б а р е в. Завтра все ваши с дедом придумки пойдут под нож бульдозера. Или тебе один черт — лишь бы копейку платили?

Н и к и т а. С детства не приучен шкурничать.

С к о б а р е в. Пойми, парень, мне ведь ничего не стоит черкнуть пару строк руководству вашего училища.

Н и к и т а. Если мы нарушаем закон, отдайте нас под суд.

С к о б а р е в (метнул на него взгляд, помолчал). Ты же умный парень, Никита, неужели ты не понимаешь, что происходит? Через два года на этом месте будут стоять двадцать корпусов комплекса — это я тебе говорю. Веришь?

Никита молчит.

Могу предложить для твоих ребят нормальное полезное дело. (Ходит по двору, чеканя фразу за фразой.) Я хочу в Терехове поставить небольшое уютное кафе для молодежи. Рубленая избушка, грубые деревянные столы, лавки, самовары — под старину, одним словом. Проект давным-давно пылится у меня на столе. Завтра можете приступать. Выбирайте здесь любой подходящий дом, перевозите и колдуйте над ним сколько угодно. Отделочные материалы на месте. Заплачу хорошие деньги, да и с вашим начальством договоримся. Зачтется тебе как учебная практика.

Д е д  С к о б а р ь (вышел на крыльцо). Покупает?

С к о б а р е в. Учу реалистически мыслить, батя.

Д е д  С к о б а р ь (к Никите). Что-то не угадаю молодца, чей он будет такой умный? (Повернулся к сыну.) Петька, что ли, из Нестеровки?

С к о б а р е в. Батя, хватит, я сыт твоими фокусами. Через пять дней приезжает начальник строительства. По договоренности с подрядчиками к его приезду я должен подготовить площадку…

Д е д  С к о б а р ь (перебил). Краем уха слыхал, Алешка, будто ты в области в больших тузах ходишь. А я, грешным делом, не поверил. Брешут, думаю, бабы. Говорят, Алексей, стадион новый хотите строить в области, скоро ли?

С к о б а р е в (принимая игру отца, усмехнулся невесело). Обязательно построим, Василь Михалыч, — дай срок, все построим! Правда, еще одна забота донимает — иной раз перебои с молоком и мясом случаются.

Д е д  С к о б а р ь. Стало быть, весело живете?

С к о б а р е в. Не жалуемся. Знаем — дело поправимое. Крепко надеемся на мясо-молочный комплекс колхоза. (Достал из авоськи бутылку водки, выставил на стол.) Садись, Василь Михалыч, пока не налетели подрядчики. У нас еще есть время хоть раз спокойно поговорить.

Д е д  С к о б а р ь. Может, ты и большой начальник, Алексей, однако не откажусь. Присаживайся, Никита, самое время морщинки нам с тобой на душе разгладить.

Н и к и т а. Я не пью, спасибо. Без меня начинайте.

Вдруг в поле громыхнул сильный взрыв.

Ничего себе — рванули саперы!..

С к о б а р е в (сел напротив отца). А что у вас нового, Василь Михалыч?

Д е д  С к о б а р ь. А ничего у нас, Алексей. И мы весело живем — хлеб жуем, квасом запиваем.

С к о б а р е в. Зато, я слыхал, музей открыть решили? Чтоб есть меньше хотелось.

Д е д  С к о б а р ь. Музей, Алексей, он для души, для сердца, чтоб салом не зарастали. Но музей — это что? Тут вот начальство колхозное коровник надумало построить на могилах отцов и дедов наших. Это, значит, чтоб крепче стоял он.

С к о б а р е в. Ай-яй-яй, что же они так, сукины дети, совсем без ума, что ли?

Д е д  С к о б а р ь. Зачем? Ума им не занимать. Академии сельхозные покончали. Герои труда — грамотные.

С к о б а р е в. А в чем же дело тогда, Василь Михалыч?

Д е д  С к о б а р ь. Однако дурак ты, Алексей, хоть и в области сидишь! Я ж тебе битый час толкую — грамотные стали, еще одну звездочку нацепить хотят. Вот и базарят народное добро.

С к о б а р е в. Ай-яй-яй, безобразие какое! Да ты возьми, Василь Михалыч, подскажи им, грамотным, дескать, перенесите строительство этих коровников километров этак на пять в сторону. Подумаешь, миллион-другой лишний ухлопают. Зато церквушки там разные, мельницы с теремками преспокойно гнить останутся, то бишь добро народное. Благолепие и только…

Н и к и т а (негромко). «Если дорог тебе твой дом, где ты русским выкормлен был, под бревенчатым потолком, где ты в люльке, качаясь, плыл; если дороги в доме том тебе стены, печь и углы; дедом, прадедом и отцом в нем исхоженные полы…» Вы родились в этой деревне, выросли вот в этом вишневом саду… Люди гибли за все за это. Мы ведь хотели музей под открытым небом сделать, поймите!

С к о б а р е в (взорвался, грохнул кулаком по столу). Вам что, музеев мало?! На каждом углу памятник, на каждом перекрестке — обелиск!..

Д е д  С к о б а р ь (глухо). Будь моя воля, я б каждому солдату персонально поставил бы памятник из чистого золота. Ты-то, сукин сын, живешь!.. (Тяжело поднялся.) Пойдем, Никита, глухой он, сало в глазах у него стоит.

С к о б а р е в. Ты из меня выродка не делай! Не съедешь добровольно — с милицией, силой вывезу!..

Д е д  С к о б а р ь (остановился, вернулся назад). Три раза война хоронила меня, и все три раза мать твоя похоронки получала у этих ворот. Так что не стесняйся, сынок: вывози. Но учти, дамся не раньше, чем помру. Покуда мы живы с Мотей — отобьемся. (Уходит в дом.)

Н и к и т а. Хотите, я вам еще стихи почитаю? Хорошие стихи, Симонова, хотите?

Мы мертвым глаза не закрыли,

Придется нам вдовам сказать,

Что мы не успели, забыли

Последнюю почесть отдать…

С к о б а р е в (перебил). Вот что, парень: если ты сегодня же не уберешься — пеняй на себя. Сейчас же собирайте свои шмотки и — марш к автобусу, к поезду, к чер-ртовой матери отсюда! (Схватил плащ, пошел в сторону вишневого сада, но натолкнулся-на неподвижно стоящего Мотю, развернулся, уходит в сторону проулка.)

Н и к и т а (яростно кричит вслед).

…Ты можешь ответить, что мертвых

Завидуешь сам ты судьбе,

Что мертвые сраму не имут, —

Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,

Когда мы отходим назад,

Восставши из праха, за нами

Покойники наши следят.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,

Как мертвые следом идут,

Ты слышишь, не только потомки,

Нас предки за это клянут…

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Во дворе перед домом  А л е к с е й  С к о б а р е в, Н и к и т а, М о т я  и  д е д  С к о б а р ь — он уходит в дом. Идет повтор конца первого действия.

Н и к и т а. Хотите, я вам еще стихи почитаю? Хорошие стихи, Симонова, хотите?

Мы мертвым глаза не закрыли,

Придется нам вдовам сказать,

Что мы не успели, забыли

Последнюю почесть отдать…

С к о б а р е в (перебил). Вот что, парень: если ты сегодня же не уберешься — пеняй на себя. Сейчас же собирайте свои шмотки и — марш к автобусу, к поезду, к чер-ртовой матери отсюда! (Схватил плащ, пошел в сторону вишневого сада, но натолкнулся на неподвижно стоящего Мотю, развернулся, уходит в сторону проулка.)

Н и к и т а (яростно кричит вслед).

…Ты можешь ответить, что мертвых

Завидуешь сам ты судьбе,

Что мертвые сраму не имут, —

Нет, имут, скажу я тебе.

Нет, имут. Глухими ночами,

Когда мы отходим назад,

Восставши из праха, за нами

Покойники наши следят.

Ты слышишь, товарищ, ты слышишь,

Как мертвые следом идут,

Ты слышишь, не только потомки,

Нас предки за это клянут…

О л я  вышла с заднего двора.

Стихи вот читаем! Накатило! Моте стихи читаю!.. Понравились тебе?

М о т я. Ты из какой роты, земляк?

Пауза.

Н и к и т а. С первой роты я, солдат.

М о т я. Аверьян со второй роты. Связист. Он, гад, погоны срезал. Шкуру спасает. Но от меня он не уйдет, браток. (Тихо напевая, решительно уходит.) «Если завтра война, если завтра в поход, если темная сила нагрянет…»

Пауза.

Н и к и т а. Дед с твоим отцом вдребезги разругались. Надо с корреспондентом переговорить, может быть, поможет чем-нибудь.

О л я (отрицательно качает головой). Все это подстроено, Никита. И я еще как дура перед ними. Идиотка.

Н и к и т а. Что — подстроено?

О л я. Он давнишний приятель отца.

Н и к и т а. Врешь?!

О л я. Они сговорились. Все. И скульптор, и отец — все!..

Н и к и т а (после паузы). За это ж морду бьют. Послушай, а ведь они боятся. Если начали финтить — значит, боятся. Нужно немедленно позвонить в редакцию…

О л я (перебила). Не будь ребенком, Никита. Огромный комплекс, почти завод — и сомнительный кустарный музей. Какой нормальный редактор станет дискутировать этот вопрос? Деду только не говори.

Во двор влетает всклокоченный  С п и р и д о н.

С п и р и д о н (бросается к ведру с водой). Где председатель? Где его черти таскают? Я ведь молчу-молчу, потом ка-ак! — заявление на стол — бах!.. Был Спиридон — и нет Спиридона! Никита, кто на амбаре замок повесил?

Н и к и т а. Там ставни у нас хранятся.

С п и р и д о н. Убирай. Сей же час убирай, не то в момент сожгу ваши доски! Мне цемент разгружать.

Н и к и т а (нервно засмеялся). Он сожжет… Слышь, Оля? Что ты, гад, собираешься жечь? Ты хоть понимаешь своими извилинами, что ты собираешься жечь?! (Двинулся.) Жгите… Все жгите, выродки! Жгите!..

О л я (бросается между ними). Никита!..

С п и р и д о н (отступая). Но-но, парень, полегче… Нам некогда с вами тут… у нас план горит, строить надо. Жрать-то небось хочется? (Уходит в сторону проулка.)

Н и к и т а (после паузы). Умел бы я пить — ох, и надрался бы сейчас!.. Позавчера в палатке нашел бутылку из-под красного. Построил пацанов своих и говорю: ну, что, орлы, — дело делать или бормотухой баловаться? И знаешь, что они мне ответили? С бормотухой, говорят, душе веселее пустым делом заниматься. Не верят. Пора увозить ребят.

А н н а (торопливо входит во двор, направилась в дом). Родион подвезет нас в Терехово. Мы с тобой должны уговорить Алексея приехать сюда. Сегодня. Сейчас.

О л я. Он уже был здесь.

А н н а (после паузы). Они виделись?

Н и к и т а. Цокнулись — и в разные стороны. Осколков не собрать.

А н н а (обреченно). Господи, это какой-то кошмар!.. (Устало прислонилась к дверному косяку.) Я уеду… Я больше не могу… Я бросила больных детей, прилетела как сумасшедшая… Нет, достаточно… Достаточно. Без меня уж как-нибудь!.. (Резкими, нервными движениями сорвала с перил крыльца сохнущий сарафан, стремительно вошла в дом.)

О л я. Вы-то когда уедете?

Н и к и т а. Чем раньше, тем лучше. Осенью они призываются в армию. Боюсь я за них. Мы всю зиму по библиотекам чертежи искали, эскизы делали… (Горько усмехнулся.) Сказочный град Китеж в молочном цвету. Ни к чему им видеть, как будут сносить.

О л я. Только не сегодня, ладно? Завтра дедушке тяжело будет одному.

Н и к и т а (зло). Зачем — сегодня? Я завтра на суде такую речуху толкну… Попляшут они у меня! Черт возьми — есть Мамаев курган, есть Прохоровка, Бородинское поле, а здесь словно и боев не было! Словно семьсот лет просто так — по грибы люди сюда ходили!..

Входит  З а х а р о в а, в руках у нее старенькая Мотина гармошка.

З а х а р о в а (робко, с тревогой). Матвей появлялся?

О л я. Вернулся. Наверное, пошел окопы рыть.

З а х а р о в а. Господи, насмерть перепугал меня. (Устало опустилась на скамейку.) Доехали с ним до переезда, остановились поезд пропустить, а он возьми и кинься за ним. Эшелон-то оказался военным. На уборку солдаты ехали. Я ему кричу-кричу, а он бежит и бежит. Спотыкается, падает и бежит. Думала, прицепился и уехал. Господи, наказание какое-то!..

Н и к и т а. Варвара Степановна, на завтра назначен суд…

З а х а р о в а. Слыхала. Игнат с самого обеда все село разворошил, идол. Ой, не знаю, не знаю… Сын родного отца судит — стыдобушка и только!..

Н и к и т а. Почему бы вам завтра всем селом… ну, не поддержать Василия Михалыча?

З а х а р о в а. Э, милок, кабы не съехали мы отсюда, и разговору не было. А теперь чего уж? Покинули мы нашего Скобаря, он и бьется один, сердешный. Только чего биться-то попусту, разве ж послушают? Вон сколь техники понагнали, страсть!.. Зять мой, Гришка, шелапут, говорит: что наметили, все выполним. (Вздохнула.) О, господи, господи… Та отступился б он — и делу конец. И нам бы всем легче было б. Сейчас иду деревней — пусто, окошки в хатах позабитые чернеют, сады вишневые бурьяном позарастали… как по кладбищу идешь… и так сердце защемило, словно грех какой на мне. Видно, и правда грех — хату свою продала деду, на музей. А деньги так и ношу с собой, совестно потратить куда. (Притихла, молчит.)

Дверь распахнулась, с чемоданом в руках на крыльцо решительно вышла  А н н а.

А н н а (в распахнутую дверь). Вы просто бессердечный человек, папа! Никому, слышите, никому он не нужен, кроме вас и таких, как вы!.. (Хлопнула дверью.)

О л я. Можно было бы уехать и без стука.

А н н а. Но почему, Оля, почему именно в нашей семье такое, господи!.. (Голос ее осекся. Едва не плача, опустилась на чемодан.) Оля, может быть, я чего-то не понимаю… отвыкла, забыла… объясни, пожалуйста. Твоему дедушке колхоз дает чудный коттедж, участок… Какого рожна ему еще нужно? Что здесь в земле ковыряться, что там — одинаково.

З а х а р о в а (тихо). Ой, не скажи, девка, не скажи…

А н н а. Денечек выдался. Куда Алексей ушел?

О л я. Наверное, где-нибудь по стройке бегает.

Анна медленно поднялась, оставив чемодан на месте, уходит в сторону проулка.

З а х а р о в а. Пойду Матвея искать. Гришка после работы в баню собрался и его хотел сводить. Голодный, поди, воюет. Он ведь у нас то отступает, то наступает, а когда в отступлении — совестится краюху хлеба попросить у людей. (Тихо.) Иной раз, глядя на Матвея, вспомнишь все… сердце кровью мокнет… Какое ж это горе — война, ребятки… Ой, какое ж горе для людей…

Длительная пауза. В проулке лихо затормозил самосвал.

Р о д и о н (вошел во двор). Низкий поклон моей будущей теще!

З а х а р о в а. О, господи!..

Р о д и о н. Тетка Варвара, у тебя, кажется, младшая еще не замужем? Отдай, не прогадаешь!

З а х а р о в а. Я те дам, я те так дам!.. Как язык поворачивается при живой-то жене, пакостник! (Уходит.)

Р о д и о н. Пожалеешь! (И вдруг замер, пристально смотрит на стол, на котором стоит бутылка водки.) Та-ак!.. Мир тесен. (В сторону проулка.) Игнат Поликарпович, вот она, ждет! Варвара Степановна, не занимай человека! (Взял бутылку, открывает.) Ольга свет Алексеевна, составь компанию — хоть разок на глазок посошок на дорожку!.. На Север уезжаю. Мы разошлись, как в море корабли!..

О л я. Не надоело еще клоуна из себя корчить? (Спокойно отобрала бутылку, швырнула ее в кусты.)

Звон разбитого стекла.

Р о д и о н (онемел, потом медленно). Ты бы это… все-таки надела чего-нибудь на голову, припекает.

Н и к и т а. Ну, братцы… Нашли время. (Уходит.)

Р о д и о н. Что поделаешь, Макаренко! С детства любил работать на публику. Муж, понимаешь, кусок доски размалеванной продал, так мы такой фортель отчебучили — неделю дома не появляемся. Разобиделись! Значит, так: я беру развод. Но такой, чтоб мирно, тихо, спокойно…

О л я (перебила). Вольному воля.

Р о д и о н. Понятно. Прощай! (Пошел со двора.)

Со стороны проулка входит  Г о н о к.

Поехали, дед…

Г о н о к. Погоди, корреспондента захватим.

Р о д и о н. Некогда мне, магазин закрывается…

Г о н о к (удерживая его). Да ты постой, постой, курья твоя голова! Обещал ведь. Ольга, позови корреспондента.

О л я. Он ушел машину ремонтировать.

Г о н о к (суетливо заметался). Ах ты ж, господи!.. Терпежу не хватило… Ты пока поговори тут, Родька, поговори, я в полмомента обернусь. (Старчески заторопился со двора.)

Р о д и о н (все еще кипит). Не с кем мне тут разговаривать!

О л я. Действительно.

Р о д и о н. Чужие люди!

О л я. Вот именно.

Р о д и о н. Подумаешь, штемпель в паспорте стоит!

О л я. Смешно.

Р о д и о н. Да я таких штемпелей на Севере за неделю пять штук поимею!

О л я (не выдержала, со слезами в голосе). Вот и катись… на все четыре… к штемпелям своим! (Уходит в дом.)

Р о д и о н. О-ой!.. Напугала! (Из конца в конец широким шагом меряет двор.) Пор-рода скобаревская! Музей им подавай! Умнее других отыскались!..

Д е д  С к о б а р ь (вышел из дома). Олена-то чего хлюпает?

Р о д и о н. Баба — ей по штату положено! Из дома склад какой-то, понимаешь, устроила… Выставку! Все комнаты старьем завалила. Прялки, скалки, чугунки, половики!.. Займи пятерку, дед. Оглох, что ли?!

Д е д  С к о б а р ь. Нету у меня денег.

Р о д и о н. Людей не смеши — денег у него нету!..

Д е д  С к о б а р ь. Пенсию еще не приносили.

О л я (стремительно вышла из дома, подошла к столу, прихлопнула ладонью листок бумаги). И чтоб я тебя больше здесь не видела! (Развернулась, уходит в дом.)

Р о д и о н (пробежал глазами бумагу). Понятно! Ольга свет Алексеевна дают мне развод. Свободный казак — гуляй, не хочу!

Д е д  С к о б а р ь. Чего дурью-то маетесь, черти?

Р о д и о н (в сердцах). Порядок, дед! Все нормалёк!.. (Комкает бумагу, уходит.)

В проулке взревел мотор, самосвал рванул с места.

О л я (вышла из дома). Уехал? (Беспокойно.) Дедушка… (Тихо шагнула к неподвижно сидящему деду.) Дедушка, ты меня слышишь?

Д е д  С к о б а р ь (с трудом поднял голову, после паузы). Корреспондента накормила?

О л я. Аппетит нагуливает твой корреспондент. (Подошла к деду, обняла его сзади.) Ты у меня совсем-совсем старенький стал. Дед, давай лучше мирно переберемся в Терехово, а? Мотю возьмем с собой и будем втроем жить-поживать, горя не знать. Славно так заживем, дед!

Д е д  С к о б а р ь. Чего с Родькой-то не поделили? Выпил, что ли? Поколоти маленько. Бабка твоя в молодые годы иной раз любила за чуб меня таскать.

О л я (сдержанно улыбнулась). Помогало?

Д е д  С к о б а р ь (хмыкнул). Ага. (Помолчал.) Ну, говори, говори, чего там?.. По глазам вижу.

О л я. Родька иконку продал. Стащил из дома и продал за пятерку.

Д е д  С к о б а р ь (нахмурился). Которую?

О л я (торопливо). Я не хотела тебя расстраивать…

Д е д  С к о б а р ь (вдруг кричит). Которую, спрашиваю?

О л я (виновато). Ту, что Варвара Степановна в музей отдала нам.

Д е д  С к о б а р ь. Угодника, что ли? (После длительной паузы.) К покойнику это.

О л я. Ой, дед, да ты что?! Фу, у меня аж мурашки по спине. Я его заставлю, паразита, он ее из-под земли…

Д е д  С к о б а р ь (перебил). Вернется корреспондент — не отходи от нас. И Никиту кликни. Сердцем чую — не ладно что-то. Мыслю так — покажем ему все. Рисунки, чертежи наши. По виду, вроде толковый. Тетрадку свою отдам, пускай переправит куда следует.

О л я. Дед, я должна тебе сказать… В общем, понимаешь… Ну, не впутывай ты человека… У него просто-напросто могут быть неприятности в газете. Мы ведь не знаем всех его дел. И вообще не знаем, как он ко всему этому отнесется. Люди разные бывают…

В это время во двор входит странная процессия. Впереди идет виновато улыбающийся  А р т е м о в, руки за спиной у него связаны; за ним с серьезным лицом шагает  М о т я. Чуть поотстав, идут  Г о н о к, З а х а р о в а  и  Н и к и т а.

А р т е м о в. Дезертира поймали.

М о т я (командует). Стой!

Г о н о к. Вот уж бог послал на нашу голову…

М о т я. Комбат, он погоны срезал. Судить его, к стенке!..

Д е д  С к о б а р ь. Я доложу командиру полка, Матвей. Спасибо. Никита, развяжи человека.

Н и к и т а (не двигаясь). На вашем месте, Василий Михалыч, я бы все-таки допросил дезертира.

О л я. Никита… Смягчающее вину обстоятельство — сдался по первому требованию.

Г о н о к (с трудом развязал Артемову руки). На совесть постарался, чертяка. Не ушиб он вас?

А р т е м о в (потирая запястье). Да нет, пустяки.

Послышались приближающиеся голоса. Все повернулись в сторону проулка.

З а х а р о в а. Пойдем, Матвей, покормлю. Василь, я чего сказать-то хотела… уступи сыну-то, не связывайся, бог с ними. (Умолкает.)

Во двор входят  А н н а  и  С к о б а р е в.

А н н а. Самосвалами такую пыль подняли — просто дышать нечем. Максим Аверьянович, вы что-нибудь слышали о нашем Сторожевом кургане? Нет? Ну, как же! Вам, как журналисту, непременно нужно побывать. Достопримечательность, скажу я вам, не районного масштаба. Там стоит огромная каменная баба со времен скифов. В народе называют ее — Сторожиха. Ходит поверье, будто в древние времена, когда кто-либо нападал на наши земли, эта каменная баба подавала сигнал тревоги.

А р т е м о в. Любопытно. И каким же образом?

А н н а. Нет, серьезно. Варвара Степановна…

З а х а р о в а (не очень приветливо). Врать не буду — сама не видела, маманя рассказывала. Перед самой войной над курганом три ночи зарево полыхало. Как сияние какое.

Г о н о к (сердито). Ты, Варвара, не плети чего не знаешь, понятно говорю, нет? Раньше было дело, товарищ корреспондент. В тридцать втором. Я почему запомнил — нашу ячейку бабы в колья хотели взять. Мы попа прогнали и церквушку маленько тряхнули.

З а х а р о в а (обиженно). Тю на тебя — та говорю ж тебе, перед войной! Чуть ли не за неделю, как поднялась она. Меня как раз на тракторные курсы в область посылали.

В поле снова громыхнул сильный взрыв. Захарова тихонечко перекрестилась.

М о т я. Землю нашу фриц щупает. Давай-давай… Как думаешь, комбат, отобьемся сегодня?

Д е д  С к о б а р ь. Отобьемся, Матвей. Быть того не может — отобьемся по холодку. Олена, вынеси рисунки. Товарищу корреспонденту покажем. (Помедлил.) И тетрадку мою. Ту, в клеенчатой обертке.

Н и к и т а. Вряд ли она его заинтересует.

А р т е м о в. Знаете, молодой человек, у меня сложилось такое впечатление — вы чем-то недовольны в жизни. Кто вас обидел?

Н и к и т а (чуть церемонно поклонился). Ваши профессиональные наблюдения, должен признаться, не далеки от истины.

Д е д  С к о б а р ь (вдруг рассердился). Чего стоймя стоишь, ступай принеси!..

Оля, помедлив, уходит в дом.

А н н а. Папа, у Алексея есть конкретное и, на мой взгляд, разумное предложение. Алексей, подойди, пожалуйста, сядь. Ну, сядь же ты!..

Д е д  С к о б а р ь (словно не услышал). Игнат, продал бы ты мне свою избу, а? Чего ей попусту гнить?

Г о н о к (бросил взгляд на Скобарева, не сразу). Сносить же будем, на кой она тебе?

Из дома вышла  О л я, в руках у нее папка больших размеров и старая мятая общая тетрадь.

Д е д  С к о б а р ь. Олена, какое ты мне надысь слово называла? Ну, чтоб все ладно и гладко подходило друг к дружке?

О л я. Гармония?

Д е д  С к о б а р ь (усмехнулся). Нет, не то… Вспомню — скажу. По нашему плану, Игнат, музей никак не может обойтись без твоего дома. Картина не та.

А н н а (чуть нервничая). Папа, я прошу вас серьезно поговорить с Алексеем…

Д е д  С к о б а р ь (перебил, хмуро). Мы уже не один раз разговоры с председателем разговаривали, Васильевна. Глухой он.

А н н а (с досадой, резко). Но вы даже выслушать не желаете его!.. Это упрямство, понимаете — голое упрямство, папа! (Взяла себя в руки). Извините. Чем старше вы становитесь, тем сложнее с вами общаться.

Д е д  С к о б а р ь. Мне уж один черт в земле гнить, вы-то хоть между собой друг дружку понимайте. Как немые живете. (Отвернулся). Стало быть, Игнат, по рукам?

Г о н о к. Блажишь, Василь… Бог с тобой, как хочешь. Алексей Василич, по закону, так сказать, я имею…

С к о б а р е в (устало). Имеете, имеете право. Дом остался вашей собственностью.

Г о н о к (кашлянул). Сколь положишь, Василь? За избу, говорю, сколько дашь?

Д е д  С к о б а р ь. Не обижу. Думаю, двести — красная цена.

А н н а. Папа, Алексей предлагает построить… ваш музей в Нестеровке. Мне кажется, найден разумный выход из создавшегося положения.

Пауза.

С к о б а р е в. Обещаю, батя, колхоз окажет посильную помощь. Технику дадим, кое-какие материалы. Ольгину подругу, Наденьку, оформим на склад, а она за музеем твоим будет присматривать.

О л я (тихо). Дедушка, может быть, действительно в этом есть какой-то резон. Там и райцентр ближе.

Д е д  С к о б а р ь. В сенцах удочки висят, принеси.

О л я (удивленно). Зачем, дедушка?

Д е д  С к о б а р ь. Ступай, ступай, на зорьке посижу, ухи что-то захотелось.

Оля, пожав плечами, уходит в дом.

А н н а. Папа, о чем вы говорите, какая уха?! Через неделю приедут строители, вы понимаете это? Они ведь не станут вас месяцами упрашивать и сидеть без дела. Папа, я прошу вас, отнеситесь предельно серьезно к предложению Алексея. (К Артемову.) Нестеровка — точно такая же пустая деревня, те же деревянные дома. Двадцать пять километров отсюда. Какая вам разница, папа?

О л я  выносит удочки, отдала деду. Тот с силой что-то рвет с них, на ладони показывает Анне.

А н н а. Что это?

Д е д  С к о б а р ь. Возле той церквушки сто человек твоих односельчан расстреляно. Пули еще в бревнах торчат. Вы ж сами с Алешкой когда-то эти пули на грузила выковыривали. Неужто сердце ваше не дрогнет?

А н н а (негромко). В конце концов, если захотите, и церквушку вашу можно перенести туда. Впрочем, даже нужно это сделать. Она станет жемчужиной вашего музея.

Д е д  С к о б а р ь (вдруг срывается на крик). Наша! Наша церквушка! И музей наш! Когда ж вы приучитесь говорить слово — на-ша? Не мой музей, а наш, наш! Понимаешь — на-аш?!

Пауза.

А н н а. Хорошо. Пусть наш. Наш музей, наша церквушка, наша земля… Наше, наше, наше!.. (Отвернулась, достает платочек.) Папа, вы нас измучили.

Пауза.

Г о н о к. А чего, она дело говорит. Можно не только церквушку, но и дома некоторые перетащить. Те, что Представляют, так сказать, исторический интерес. Правильно я говорю, товарищ корреспондент?

А р т е м о в. В принципе все возможно. Во всяком случае этот вариант вполне приемлем. Тем более церквушка семнадцатого века.

Н и к и т а. Черт возьми, дед, мы все можем, оказывается! Мы можем, например, Мамаев курган куда-нибудь на Алтай перенести. Куликово поле или Бородинское можем объединить с Прохоровкой — а что? Выгодно и удобно. Меньше забот. Кто не согласен — под суд!

С к о б а р е в. Ты демагогией здесь, парень, не занимайся!

Н и к и т а. Но ведь так же получается, товарищ председатель! Бои-то, вот они где проходили, через эту деревню. Без боев за нее, может быть, и Прохоровское сражение проиграли бы. Зачем же мы будем людей обманывать, которые в музей лет через пятьдесят придут? Кому дано право историю подтасовывать? Вам? Или, может быть, вам?

А р т е м о в. Странная у вас логика, молодой человек. Наверняка и за ту деревню бои шли. И там люди гибли.

Н и к и т а. Что вы говорите? Не может быть!

О л я. Никита!..

Н и к и т а. Семьсот лет назад предки наши селились на этом месте! Представляете, семьсот лет! Жили, песни складывали, умирали — здесь! Нестеровки и тем более вашего Терехова и в помине не было!..

Г о н о к. Дождешься ты у меня, языкастый! Ей-богу, кнута не пожалею. В Терехове, не где-нибудь, а в Терехове после войны наш передовой колхоз возрождался. Понятно говорю, нет? Люди не зря туда съезжались, потому как стратегически, с позиции выгодной экономики верно выбрано было место для головной усадьбы.

З а х а р о в а. Врешь, ой, врешь, Игнат… И греха не боишься. Когда в сельсовете сидел — людей туда силой сгонял. Пуп земли себе устроил.

Г о н о к (закипятился, сминая слова). Не лезь! Не лезь, говорю, куда тебя не приглашают…

Во двор входит  Р о д и о н.

Р о д и о н. По какому случаю собрание? (Окинул взглядом присутствующих.) Понятно. Присяжные заседатели на месте. Дед, сухари посушил? (Подошел к Оле, демонстративно положил у ее ног небольшой сверток.) Я вам больше ничего не должен. Привет! Дед, надо будет сундуки с прялками перевозить — свистни. Так и быть, по старой дружбе не дорого возьму.

Оля нагнулась, подняла сверток, развернула — там оказалась иконка.

Д е д  С к о б а р ь. У, турок некрещеный!.. (Отвесил ему подзатыльник.)

Р о д и о н. Да ладно, дед, что ты понимаешь!.. (К Скобареву.) Алексей Василич, подпиши заявление.

С к о б а р е в (даже не взглянул на бумагу). И куда… собрался?

Р о д и о н. А куда душа моя вольная пожелает. Могу на Север. Шоферы моего класса везде нужны.

С к о б а р е в. Ну, а после Севера куда?

Р о д и о н (усмехнулся, поиграл в руках бумажкой). Могу на юг. Я не нанимался всю жизнь горбатить здесь. Я хочу нормально жить. Нормально, понимаете?.. Планы, комплексы, музеи… В печенках они у меня сидят уже!..

С к о б а р е в (медленно). Та-ак… Колхоз вырастил, выкормил…

Р о д и о н (прошелся по двору козырем). Только не надо, не надо, Алексей Василич, меня агитировать. Я никому ничего не должен. Понятно?

С к о б а р е в. Утром шесть машин уйдут на станцию за бетонными блоками. Поедешь старшим.

Р о д и о н. Положенный по закону срок отработаем, не гордые. Но отсчитывать будем с сегодняшнего числа. Подпишите, товарищ председатель.

С к о б а р е в. Завтра после работы зайдешь в правление, поговорим.

О л я. Папа, подпиши, пожалуйста.

С к о б а р е в (с раздражением, коротко). Оба зайдите. Ребенка вашего я, что ли, буду воспитывать?! Что уставился? Беременная она.

О л я. Я сама воспитаю. (Низко наклонив голову, пошла в дом.)

Р о д и о н (пришел в себя). Олена!.. (Стремглав бросился за ней.)

Из дома послышались возбужденные голоса, звон разбитой посуды… И вдруг все стихло.

Д е д  С к о б а р ь (усмехнулся). Вылитая бабка.

Г о н о к. Не говори, Василь… (Тихо засмеялся.) Девкой еще, бывало, разойдется — и пошла, и пошла… Хоть святых выноси. Мы с Васькой — и так, и этак… Ужами перед ней стелемся.

Из дома вышла раскрасневшаяся  О л я, скрестив руки на груди, остановилась на крыльце. За ней бочком-бочком вышел виновато взъерошенный Р о д и о н.

Д е д  С к о б а р ь (ворчливо). У, погибели на вас нет… Никита, пять человек сорванцов своих оставь церквушку заканчивать, остальных пять — пошли на избу Игната.

Н и к и т а (посмотрел на Артемова, потом на Олю, негромко). Дед, насчет стропилины-то как решим?

Д е д  С к о б а р ь. Однако чудны́е вы, хлопцы!.. Пращуры ваши без единого гвоздя вон какие храмы поднимали, любо-дорого. А вы что ж, хуже? Учитесь. На фасаде повесишь те ставни, что я с Нестеровки позавчера привез. Больно уж хороши. Петуха на конек сам вырежу. Игнат, кажись, петух красовался на вашей избе?

Г о н о к. До войны-то? Петух. (Мнется.) Василь, двести маловато. Надбавь рублей сто.

Н и к и т а (усмехнулся). Дерите больше, Игнат Поликарпович. Правление колхоза ваш дом переделает под кафе в Терехове.

Г о н о к (недоверчиво). Языком-то не бреши.

Н и к и т а. В две тысячи оценили. У председателя рука щедрая.

Гонок онемел, вопросительно смотрит на Скобарева. Тот, не обращая на него внимания, ходит взад-вперед.

Г о н о к (озадаченно). Ага… Общественное дело, оно ведь, так сказать… (Вдруг обозлился.) Я всегда знал, Василь, ты жучок еще то-от!.. За такую домину — двести рублей! Дурнее себя нашел!..

З а х а р о в а. Та ты хоть совесть поимей, он же на святое дело покупает.

Г о н о к. А ты меня не совести, понятно говорю, нет?! У нее, значит, за триста купил на святое дело, а мне двести подсовывает. Моя-то изба крепче твоей. Пару венцов заменить — сто лет еще в вашем музее простоит.

З а х а р о в а (тихо). Я сама запросила столько. (У нее мелко-мелко затряслись губы.) Я, Игнат, себе на похороны приберечь хотела. (Низко наклонив голову, пошла со двора.)

Оля остановила ее, обняв за плечи, отводит в сторону.

Д е д  С к о б а р ь. Сызмальства ты был толстокожим, Игнат. Живешь — только землю зря ногами корябаешь.

Н и к и т а. Да пошутил я, пошутил. Успокойтесь. Берите двести, пока дают.

Г о н о к (замахнулся кнутом на Никиту). Пшел, пшел, говорю, шпана городская! И копейку даже не подумаю взять у мироеда этого!.. Лучше спалю избу свою, понятно говорю, нет?!

Д е д  С к о б а р ь. Вот-вот, всю жизнь под себя греб. Ты и церквушку в тридцать втором порушить подбил хлопцев ради корысти.

Г о н о к. Кто — я-то, я-то подбил?!

Д е д  С к о б а р ь (закипая). Ты-то, ты-то, а то кто ж?!

А н н а (ходит по двору, нервно поламывая пальцы). Алексей, останови ты их, пожалуйста, подерутся еще на старости лет.

Д е д  С к о б а р ь. Серебряный крест на толкучке в городе продал? Продал!..

Г о н о к. Кто — я продал?! Люди добрые…

Д е д  С к о б а р ь. Ты! На галифе и кожаную куртку выменял, не ты, что ли, скажешь?!

Г о н о к (задохнулся, не нашел, что ответить, выпалил). Пузырь! Мыльный пузырь! (Бросился со двора, потом возвратился.)

Р о д и о н. Ну, дают, ворошиловские стрелки!

Н и к и т а. Пора, парень, вызывать милицию.

Г о н о к (кипит). А облигации… облигации у людей выменивал на мыло — тоже, скажешь, я?! (К Артемову.) Скольких сирот, гад, обобрал и на эти сиротские деньги теперь памятник себе купил!

З а х а р о в а. Люди волос от ума теряют, а ты, видать, от скудоумия растерял. Чего несешь-то, чего несешь?!

Г о н о к. Я самолично свои облигации, дурак, на два куска мыла обменял, понятно говорю, нет?

З а х а р о в а (не выдержала). Та что ж ты, паразит такой, в одну кучу все перемешал?! Мыло-то, мыло-то при чем?! Он ведь мыло-то в сорок пятом людям раздавал, а облигации когда были?

Г о н о к (кипит). Все одно… все одно — кулак и хапуга! Товарищ корреспондент, он же не солдатам… он себе музей с памятником ставит! Себе!..

О л я. Как вам не стыдно, прекратите сейчас же!.. Дедушка…

Д е д  С к о б а р ь (глухо). Уходи. (Двинулся.) Уходи, Игнат, от греха подальше, не ровен час перетяну чем-нибудь вдоль хребта! (Хватает его за грудки.)

А н н а (разнимает их). Перестаньте, перестаньте, пожалуйста! Алексей… Родион…

С трудом растащили их.

Д е д  С к о б а р ь (тяжело дышит). Прощевай пока, Игнат. На том свете обходи стороной. Искалечу. За село, которое погубил…

Г о н о к (запыхавшись). Видно, не зря тебя, каторжанская твоя морда, сын родной в суд тянет. Тьфу на тебя! Попомни мое слово — за чужими спинами памятник себе не позволим ставить, понятно говорю, нет?! И вам, товарищ председатель, — подумайте, хорошенько подумайте, народ с вас спросит! (Чертыхаясь, уходит.)

О л я (подошла к деду, улыбнулась). Дедушка… а ты у нас еще ничего.

Д е д  С к о б а р ь. Погодь, Олена, погодь… Отдышусь, я ему еще за бабку за твою холку наломаю.

З а х а р о в а (к Артемову, который делает какие-то пометки в блокноте). Сынок, время-то после войны голодное было… А у него пятеро детишек глазенками хлопают. В живых только Анька с Алешкой и остались. Путает Игнат, от злобы запутывает. Он мыло выменивал то на мешок гнилой свеклы, то на ведро проросшей картошки. А вдовам так отдавал. Облигации потом уж были. Лет десять после войны как… Облигации люди сами отдавали ему, сынок, сами… Скобаревский род-то — давний в наших краях. Старожилы. И дед его, и прадед в этой земле похоронены. Раньше-то большое село было. А после войны не поднялось, так и зачахло в деревеньках. Вот люди и отдавали ему свои облигации. Либо в город кто переезжал, либо по указке Игната в Терехово. Отдавали кто с усмешкой, потому как не верили, что государство вернет долг, а кто и с наказом отдавал, чтоб деньги эти когда-нибудь с пользой употребил для села.

С п и р и д о н (влетает во двор, подскочил к Скобареву). Алексей Василич, куда музыкантов сгружать?

С к о б а р е в. Каких еще музыкантов?

С п и р и д о н. Натуральных. Полный автобус солдат с медными трубами, куда мне их? Ей-богу, в рот не брал сегодня, Алексей Василич!.. Приехали, говорят, торжественный митинг по случаю боевого крещения…

С к о б а р е в (в сердцах). Какой митинг, какое крещение!.. Гони их отсюда.

С п и р и д о н. Ясно, Алексей Василич, понял! (Убегает.)

С к о б а р е в. Батя… можно подумать, я для себя жилы рву. Да если бы твоих хлопцев поднять да спросить — они бы обеими руками за этот комплекс проголосовали. Он же во как нам нужен, батя! Мне сейчас дали возможность развернуться. Есть деньги, есть идеи, есть кому строить — область выделила нам две мощнейшие подрядные организации, раньше это могло только присниться. Рядом с комплексом я поставлю мясоконсервную фабрику, маслобойню. Батя, уже закуплено оборудование, на валюту покупали для нас. Это же первенец, понимаешь, экспериментальный комплекс…

Д е д  С к о б а р ь (перебил). Строй. В колхозе двадцать тысяч гектаров, в любом углу строй. А эту деревню не трогай. Не дам.

С к о б а р е в (в бешенстве рубанул ребром ладони воздух). Что же ты со мной делаешь, батя?! Я же ночами сидел с экономистами — считал, пересчитывал… Ну, нельзя, не получается в другом месте! Ты же помнишь, комиссия, семнадцать человек вдоль и поперек перепахали весь колхоз… Только здесь, пойми, только здесь можно ставить, батя!..

Д е д  С к о б а р ь. Я давно уже все понял, Алешка. Не хозяин ты на земле. Нет, не хозяин. Не в те руки отдали люди власть. Снимать тебя надобно с председателей, вот и весь мой сказ. Жив буду, сагитирую народ, чтоб в шею тебя попер. Тебе народ самое святое, чего у него есть, — землю вручил. А ты вон чего с ней вытворяешь… дальше куска мяса не видишь. И глядеть не хочешь.

С к о б а р е в (в бессилии заметался по двору). Вот и поговори с ним! Уперся лбом, как та каменная баба!..

З а х а р о в а. Так ведь она Сторожиха, а Скобарь у нас — старожил. Вот как, милок.

С к о б а р е в. Ты-то хоть, тетка, сиди, не подначивай!..

А н н а. Алексей, возьми себя в руки.

Д е д  С к о б а р ь (усмехнулся). А я ведь тебе, сынок, не в шутку еще тогда говорил, при всей твоей комиссии, — не съеду, ищите другое место. На что надеялся? Помрет, думал, старый хрыч. А вот вам, видал?! Наш корень меньше ста лет не живет на своей земле.

М о т я (вдруг улыбнулся своим мыслям). Вчера видел Жукова. На штабном «виллисе» мимо нашей роты проскочил. Веселый. Знать, в наступление двинем. (Сосредоточенно курит.)

А н н а (тихо). За эти несколько дней, что я здесь, я о многом передумала, папа. Неужели вы всерьез считаете, что этот… наш музей… сейчас кому-нибудь нужен?

О л я. Это с какой стороны смотреть.

А н н а (резко). Ольга, не смей перебивать, когда старшие разговаривают.

О л я. Извини.

А н н а (помолчав, как бы приготовилась к выступлению с трибуны). Все мы знаем и помним, какие жестокие бои шли на нашей земле. Но время лечит раны, время диктует свои законы, папа. Хотим мы этого или нет.

О л я (глядя в упор на Анну). Не хотим.

Д е д  С к о б а р ь (усмехнулся, обнял Олю за плечи). Помру я скоро, Анна. Молчи, говорить тут особо нечего. Дело оно обычное — должен помереть, никуда от этого не денешься. Помру, Васильевна, тогда и правьте по своим законам, как вам вздумается, а покуда живы мы с Матвеем — и деревня наша будет людям служить. Семьсот лет служила и еще послужит. Да и в последнюю войну много крови за нее пролито. Мы ее в сорок третьем восемь раз брали, Анна. Двести ребят полегли на этом поле. Не отдам. Грех перед памятью.

А р т е м о в. Василий Михайлович, извините, что я вмешиваюсь… Разумеется, мы все понимаем вашу заботу… ваше беспокойство. Память — дело святое. Но нельзя же, извините за грубое слово, спекулировать на этом. У меня у самого отец погиб на войне. Если подходить к вопросу с вашей точки зрения, то мы не имеем права нигде ничего строить. Сталинград, Севастополь, Одесса… Господи, да десятки, сотни городов разрушены, и везде кровь наших людей.

Н и к и т а (заметно волнуясь). Вы поймите, зимой 1812 года триста восемьдесят мужиков из этой деревни взялись за вилы и месяц отбивались от французов. Обычные наши мужики, крепостные. Наполеон сам, лично отдал распоряжение направить сюда полк… Понимаете, полк! — своей отборной гвардии. Или вот, пожалуйста… В 1825 году шестнадцать солдат — рекрутов из этой деревни — были в числе тех, кто вышел на Сенатскую площадь. Понимаете, солдаты-декабристы. Неужели вы не понимаете, что этот… вот именно этот клочок нашей земли — наша история? Наша культура. Как же можно так огульно, под нож бульдозера… Посмотрите-посмотрите на этот дом — это же душа, это песня наша.

Пауза. Все молчат.

С к о б а р е в (глухо). А ты, парень, хоть знаешь, что такое голод? Ты не видел и не дай бог тебе увидеть. Я своими руками, совсем еще мальчонкой гроб закрывал. У отца не было сил, ослаб. Мороз немилосердный, варежки дырявые… а крышка не закрывается. Все пальцы раскровянил, а она не закрывается. Мать распухла от голода.

З а х а р о в а (по-бабьи, с тихим стоном). Ой, было… было, ребятки. (Не выдержала, плачет.)

С к о б а р е в. В школе сидим с Анькой, учитель наш, Митрофаныч, об Эрмитаже рассказывает, а мы с ней подсчитываем, сколько дней еще батя протянет и как жить нам самим дальше. Митрофаныч, опухший, больной, тихим голосом бубнит чего-то о мадоннах, а у нас перед глазами мерзлая картошка, которой батя подкармливал нас. Так-то вот, парень. (Помолчал.) Надо, отец, надо чем-то поступиться. Посуди сам… Вода — речка рядом. Корм — богатейшие луга. Транспорт — до железной дороги рукой подать. Где я еще найду такое место? Куда бы я ни сунулся, — это лишний миллион, а то и все два. Кто мне их даст, батя? Да я лучше на те деньги еще один комплекс поставлю.

Д е д  С к о б а р ь (поднял голову). А ты просил? Ты попроси, объясни людям. (Очень тихо.) Корни, сынок, наши корни в этой земле.

С к о б а р е в (снова заметался). Господи, что я буду объяснять?! Ну хорошо, хорошо… приду я в райком, или в обком, или в Совет Министров — что я скажу? Меня подведут к окну и покажут на очереди в магазинах. Людей кормить надо, батя!..

А р т е м о в. Василий Михалыч, у нас действительно очень сложное положение с питанием. Очень. И в данном случае необходимо подходить к этому вопросу, как мне думается, с государственной позиции, исходя из интересов народа. Не зря ведь в народе говорят — будет хлеб, будет и песня. Поверьте, мы всем сердцем хотим, чтобы у наших детей и внуков была своя песня.

С к о б а р е в. Я клянусь тебе, батя, будет у них и хлеб, и песня. Уступи, батя.

Пауза.

Д е д  С к о б а р ь. Нет, Алешка. (Тихо.) На пустом месте песню не сложишь. А без песни — человек не человек, а так… букашка.

Н и к и т а (ни к кому, собственно, не обращаясь). Знаете, был у нас в институте очень странный такой старичок — профессор. Три войны прошел, контуженый, замерзал где-то. Мы его между собой контуженым дразнили. Понимаете, он каждую свою лекцию начинал с цитаты из какого-то писателя. Поднимался на кафедру, снимал очки и читал, как молитву читал. «Любовь к Родине и само чувство Родины возникает и сотворяется по мере проникновения в ту культуру, в ту сокровищницу понятий и чувств, преданий и сказок, песен и языка, поэм и архитектуры, легенд и старины, городов и подвигов, которые Родина сотворила за все предшествовавшие века своего существования, своей истории…»

А н н а (после паузы). Видишь ли, Никита, это поэзия. Красивая поэзия. А здесь — жизнь. И люди думают о жизни.

Д е д  С к о б а р ь. Задним числом они думают! Забыла, как соплюшкой вот такой из комсомола выгоняли? Она с матерью на базар в область помидоры повезла продавать. Игнат, паразит такой, в своем сельсовете чуть ли не всенародное судилище над девкой устроил. Как они тебя называли?

А н н а (тихо). Давно это было, не помню.

Д е д  С к о б а р ь. Врешь, помнишь! И всю жизнь будешь помнить. Поэтому и замуж выскочила за первого встречного, чтоб в город сбежать. Собственники, понимаешь, с этой… с мелкобуржуазной психикой! На всю жизнь отбили охоту к крестьянскому труду. А теперь колхоз к Варваре, к старухе с поклоном — езжай, тетка, на базар, вот тебе и грузовик, и место на базаре, только продавай, что вырастила.

Р о д и о н. Между прочим, мы с женой со своего приусадебного клочка «Жигуленка» вырастили.

О л я. Сиди помалкивай.

Р о д и о н (улыбаясь). Дышать не дают!..

М о т я (вышел из-за дома, беспокойно). Комбат… как же так, а? Я ж его похоронил, комбат. Дно окопчика елкой устлал и похоронил.

Установилась тишина.

Д е д  С к о б а р ь (после паузы). Кого, Матвей?

М о т я (болезненно трет себе лоб, силясь вспомнить). Забыл, комбат… Ой, забыл!.. Не серчай, контузило меня вчера, забыл.

Д е д  С к о б а р ь (едва слышно). Вспомни, Матвей. Где, когда?

М о т я (медленно, с трудом). Под Вязьмой… в сорок первом. (Поднял голову.) Аверьяна со второй роты. Связиста. А он живой… и погоны срезал.

А р т е м о в (тихо). Вы знали моего отца?

М о т я. Комбат, мы ж с ним из одного котелка… Он меня из-под танка вытащил… (Кричит.) Как же так, комбат?! А теперь я его должен у церкви к стенке поставить! Комбат, больно… голова.

З а х а р о в а. Матвей, Матвеюшка…

М о т я. Мария, больно!.. Мари-ия! Комбат, я не могу… Комбат, застрели меня, комбат!!.

Д е д  С к о б а р ь (вдруг кричит срывающимся голосом). Смирно!..

Мотя сразу выпрямился, опустил руки по швам, молча смотрит ему в лицо.

(Сглотнув, глухим голосом.) Матвей… (Поправился.) Солдат… (Снова сбился.) Гвардии рядовой Иванов, слушай мой приказ. Сегодня наша задача простая. Солдатская задача. Пройти через это поле и взять село. Подготовить роту к наступлению. На позиции шагом марш.

М о т я (тихо). Есть подготовиться к наступлению. (Закинул за плечо гармошку, уходит.)

Длительная пауза.

А р т е м о в. У меня действительно отец погиб под Вязьмой. В сорок первом. Он был чуть моложе меня. Василий Михалыч, скажите, он мог бы указать место?

Д е д  С к о б а р ь. Нет, сынок. У кого что отобрала война — у него память. Он себя до сих пор двадцатилетним видит.

Вдруг все притихли, слушают. Откуда-то издалека доносится негромкий голос гармошки.

В сорок третьем он ведь взял нашу деревню. Восьмой раз прижали нас пулеметами на этом поле, лежим — головы не поднять. Эсэсовцы на церквушке пулеметы поставили и со всех сторон детьми, бабами да стариками связанными окружили. Лежим, зубами скрипим, а сил не хватает подняться. Косит и все. Тут вижу, молоденький солдатик поднялся. И пошел. Медленно так, деловито пошел, словно по своей пашне, словно и не стреляют. И я за ним встал. Идем, молчим. Смотрю, и хлопцы мои поднялись. Тоже молчат. Бьют, косят, а мы идем. Видно, предел разуму человеческому наступил. Так и дошли молча. Опомнились только, когда эсэсовскую кровь с рук травой вытирали.

О л я (тихо подошла к деду). Может быть, полежишь немного?

Д е д  С к о б а р ь (взял со стола потрепанную общую тетрадь). Я вот, значит, товарищ корреспондент, хочу тетрадку свою отдать тебе. Напечатай, расскажи людям. Не один год я над ней спину гнул, каракули свои выводил. Тут, стало быть, у меня все. И про Матвея, и про землю, и про наших пращуров, что жизни свои клали за нее многие века подряд. Я тут все записал, что от наших стариков слыхал. Кое-какие сказки, прибаутки…

Н и к и т а (тихо). Подожди, дед.

О л я. Никита!

Н и к и т а (спокойно). Василий Михалыч, не пришло время для твоей тетрадки, побереги еще немного. Не то сожгут. Они тебя… обманывают. Этот, так называемый корреспондент, прикатил сюда по просьбе председателя колхоза. Тот скульптор, который делал этот памятник… они все сговорились. (К Артемову и Скобареву.) Что же вы замолчали? Он старик — всему поверит. Говорите, рассказывайте, какой вы хотите рай здесь устроить. Мясо, молоко, людей накормить… Даже ради самого святого не стоит делать подлости. Это — аксиома.

Д е д  С к о б а р ь (нахмурился). Олена?..

О л я (тихо). Это правда, дедушка.

С к о б а р е в. Что правда, что правда? Откуда вам ее знать — правду!

А р т е м о в. Одну минуту, Алексей. (Подошел к деду Скобарю.) Василий Михалыч, это действительно так: мы с вашим сыном друзья студенческих лет… Но все гораздо сложнее, чем вы думаете.

Д е д  С к о б а р ь (негромко, глядя в одну точку перед собой). Нету у меня сына, дорогой товарищ. Внучка есть. А сына — нету.

З а х а р о в а. Та что ж вы мучаете друг дружку, господи!..

М о т я (вошел во двор). Здорово, хлопцы!.. (Подсел к деду Скобарю.) Слышь, комбат, посылку из дома получил. Отец с матерью привет передают. Я им писал о тебе. Старые они у меня, смешные… (Протягивает ему шапку.) Вот вишен прислали тебе. Держи, комбат.

Д е д  С к о б а р ь. Спасибо, солдат. Будешь домой писать, поклонись им от меня.

М о т я (улыбнулся). Сады у нас, комбат, знатные сады!.. А как зацветут весной! — господи, спаси и помилуй, плакать хочется. Белые, чисто молоком парным облитые стоят.

Д е д  С к о б а р ь (сидит сгорбленный, не поднимая головы). Матвей, посмотри в глаза этим людям. Посмотри, солдат, люди перед нами ай нет?

М о т я (после паузы строго). Люди, комбат, а то кто ж? Наши хлопцы.

С п и р и д о н (влетает во двор, заполошно). Алексей Василич!.. Алексей Василич, звонили со станции… Приехали эти, машину ждут… Начальник строительства приехал. Чё делать, а? (Умолкает.)

Длительная пауза.

С к о б а р е в (устало поднялся). Ну вот, батя… Все. Прости нас, ради бога, мы хотели как лучше.

А р т е м о в. Василий Михалыч, я не знаю, чем мы виноваты, но чувствую — виноваты. К сожалению, уже ничего изменить нельзя. Это не в человеческих силах. В работу пущен огромный строительный комбинат… сюда идет эшелон с техникой, с оборудованием. Даже на карте уже нет этой деревушки. Во всех отчетах и планах здесь значится строительная площадка.

З а х а р о в а (негромко). Сынок, о чем они? Тугая на ухо я, чего нет-то, сынок?

Н и к и т а. Ерунда, тетка. Самой малости нет — твоей вот этой деревушки нет на карте России. Отзвенела наша песня семисотлетняя. Коровник здесь будет… (Вдруг срывается, стучит ногами.) Здесь, здесь будет скотный двор, понимаешь?! Молоко, мясо! (Зло отвернулся.)

З а х а р о в а (тихо перекрестилась). Господи, господи… Василь, хоть бабу-то нашу, Сторожиху, перенеси в другое место, а?

Д е д  С к о б а р ь (хотел было подняться, но, тихо охнув, снова опустился на скамейку, прикрыл глаза, долго молчит). Думаешь, Алешка, я не понимаю? Надо, конечно, надо и комплексы, и заводы. Обязаны вы народ накормить. Потому как по справедливости внуки и правнуки моих хлопцев все-таки должны жить лучше нас. Накормить — накормите, иначе копейка вам цена — другое страшит. Накормите, а потом что? Как дальше жить-то будете без веры, без памяти?

А р т е м о в. Василий Михалыч… поверьте…

Д е д  С к о б а р ь. Ты, мил человек, ступай. Вот когда найдешь могилку отца своего — тогда и потолкуем. Худо мне, лягу. Айда, Матвей. Проводи меня, солдат. Мы с тобой свое дело сделали, а они как хотят, пускай так и живут. Им жить — им думать.

Р о д и о н (подошел к деду, в руках у него свернутая трубочкой общая тетрадка). Дед… У нас с Ольгой будет сын, вот, значит, твой правнук. Я обязательно ему все расскажу. Все, что слышал от тебя. А он своим детям расскажет, вот, значит… Не забудем, дед.

В поле громыхнул сильный взрыв — мелко задрожали стекла в доме.

М о т я (поднялся, напряженно вслушивается). Комбат, танки. В тылу танки, комбат!..

Вдруг явственно послышался лязг гусениц.

Р о д и о н (в сторону проулка). Мать моя! Игнат Поликарпович бульдозер нанял дом свой валить…

Лязг гусениц нарастает, приближаясь с каждой секундой, заполняя собой все пространство. Все стоят не двигаясь, молча и безучастно смотрят в сторону проулка.

М о т я (зажав в кулаке шапку, сделал шаг вперед, потом еще). Комбат — за Родину! Вперед! (Бросается в проулок.)

Д е д  С к о б а р ь (кричит срывающимся голосом). Матвей, назад!!.

Артемов, Родион, Никита бросаются в проулок. Слышен натужный рев дизеля, грохот металла, глухой перестук раскатывающихся бревен. И, перекрывая все это, землю тряхнул мощный взрыв в поле.

Свет гаснет и зажигается снова.

Во дворе перед домом собралось много народа: нет только Моти, Захаровой, Анны и Оли.

Л е й т е н а н т (вошел во двор, наклонился, вполголоса обращается к деду Скобарю, который молча сидит в стороне, смотрит перед собой в одну точку). Василий Михалыч, у нас в полку давняя традиция — после каждого настоящего дела в торжественной обстановке поздравлять молодых солдат с боевым, как говорится, крещением. Я прошу вас, как ветерана, сказать несколько слов…

В это время из дома вышли  З а х а р о в а, А н н а  и  О л я. Все повернулись в их сторону. Ждут.

З а х а р о в а. Молчит. Лежит, в потолок смотрит и молчит.

Д е д  С к о б а р ь. Олена, вынеси пиджак мой.

Оля уходит в дом.

Ты вот что, лейтенант, зови сюда солдат своих. Тут буду слово говорить. (Встал, подходит к крыльцу.)

О л я  вынесла пиджак, на котором медали и ордена. Дед Скобарь не спеша надел его. В это время во двор входят пятеро смущенно улыбающихся молоденьких солдат. Лейтенант заботливо выстраивает их, определил место и для оркестра… Наконец установилась тишина.

Д е д  С к о б а р ь (поднялся на крыльцо, после паузы). Солдаты! (Голос его осел, он сухо сглотнул.) Солдаты! Сегодня вы приняли свое боевое крещение. Сегодня вы выполнили свой сыновний долг перед матерью-Родиной — освободили землю от страшной нечисти. Низкий поклон вам, солдаты. Оно ведь как из века в век? Завоеватель любых мастей первым делом рушит святыни: дух народа ломит — мол, нечего защищать, не за что биться. Но я скажу так: можно спалить наши села, можно разбить города, но дух народа в земле живет. Хранит она его, земля. Веками наши деды и прадеды лелеяли землю и все, что было на ней. Веками опускали в нее зерно народного духа. И она его веками свято хранила. Ваша эта земля. Кровная. Ваших внуков. Правнуков. (Помолчал, отыскал глазами Артемова.) Спасибо и тебе, добрый человек. За нашего Матвея спасибо. Кабы не ты — придавило б его бревнами. Спасибо. Алешка, подь поближе. Двое нас теперь осталось в живых — Матвей да я. А коль так, коль есть командир и есть солдат, — отобьемся по холодку. Бери своего товарища и езжайте хоть в область, хоть в Москву — передайте там кому следует: не уйдем мы с Матвеем отсюда, ни за какие коврижки не уйдем. Берданой будем отбиваться, но не уйдем. Говорю это при всем честном народе. Вот, стало быть, и весь мой сказ.

Вдруг в доме заиграла гармошка. Анна хотела было войти в дом, но дед Скобарь остановил ее. Все молча слушают.

З а х а р о в а. Василь, продала я тебе дом свой… на музей продала. (Кладет на стол узелочек.) Вот деньги. Прости, помирать хочу в этой деревне, в родных стенах. (Тихо заплакала.)

Гармошка в доме стихла.

Д е д  С к о б а р ь. Никита… Родион… убирайте щиты.

Никита и Родион подошли к ящику, отламывают доски… Щиты рухнули — и перед всеми открылась в полный рост напряженная фигура солдата с автоматом в руках.

З а х а р о в а (тихо охнула). Матвей… Господи, наш Матвей!..

Длительная пауза. Лейтенант сделал знак оркестру… На крыльцо дома вышел  М о т я. Голова у него забинтована. Оркестр умолкает. Тишина.

М о т я (постоял секунду, улыбнулся Оле). Мария, мы вернулись!

Мотя пошел в сторону проулка: все расступились, пропуская его. Он вдруг остановился, замер, глядя себе под ноги. Потом медленно повернулся, поднял голову на памятник. Долго, очень долго и пристально смотрит. Шагнул ближе. Еще сделал шаг, остановился. Медленно обвел присутствующих пристальным взглядом, стаскивает с седой головы шапку… Плечи его вздрагивают…

З а н а в е с.

Content

Пьесы

Валентин Крымко РАНЕНЫЕ Драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Александр Кравцов НОВОСЕЛЬЕ В СТАРОМ ДОМЕ Двадцать седьмое января Лирическая драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Олег Перекалин ЗЕМНОЙ ПОКЛОН Лирическая драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ