Преподобный Иустин Челийский (Попович)

Философские обрывы

Рекомендовано к публикации

Издательским советом

Русской Православной Церкви

ИС Р21-102-0041

ДР. ЈУСТИН СП. ПОПОВИЋ

ПРОФЕСОР УНИВЕРЗИТЕТА

ФИЛОСОФСКЕ УРВИНЕ

München · 1957

Перевод выполнен в обители преп. Иова Почаевского (Мюнхен) под редакцией митр. Марка (Арндта).

Издается с благословения игуменьи Гликерии, настоятельницы монастыря Челие (Валевская епархия Сербской Православной Церкви)

© Митр. Марк (Арндт), предисловие, общая редакция перевода, 2003

© Монастырь прп. Иова Почаевского (Мюнхен), перевод, 2003

© ООО ТД «Никея», 2021

Предисловие к первому изданию

Преподобие отче Иустине,

моли Бога о нас!

Наш авва, о. архимандрит Иустин, родился на праздник Благовещения в 1894 году, скончался в тот же день Благовещения в 1979 году и в миру носил имя «Благое». Эти знамения не случайны. Поистине, о. Иустин стал новым благовестником христианского просвещения и светоносцем в безбожном мраке ХХ века. О его огромном вкладе в богословскую мысль нашего времени свидетельствуют его книги, статьи и проповеди, переведенные ныне на разные языки.

Отец Иустин любил русский православный народ, его благочестие, русское богословие, русскую православную культуру. Он, естественно, был близок русской церковной эмиграции в Сербии и ее выдающимся представителям, влившимся в жизнь православной Сербии. К первоиерарху Русской Православной Церкви за границей, митрополиту Антонию (Храповицкому), которого он лично знал и высоко чтил, о. Иустин питал горячую любовь.

Он преподавал в Битольской богословской семинарии вместе с тогдашним иеромонахом Иоанном (Максимовичем), будущим святителем Шанхайским, ныне прославленным нашей Церковью[1]. Отец Иустин был уверен в святости владыки Иоанна задолго до его прославления.

Отцу Иустину было предложено епископство, но он воспользовался правом монаха отказаться от этого церковного послушания.

Когда власть в Югославии захватили коммунисты, он был вынужден покинуть пост профессора Богословского факультета при Белградском университете и затем, после скитаний, нашел постоянное убежище в женском монастыре Челие, близ города Валево. Долгие годы о. Иустин не имел права покидать монастырь – там он жил фактически под домашним арестом. Но безбожники его боялись, а монахини делали все для того, чтобы о. Иустин мог служить ежедневно и посвящать время и силы труду над «Житиями Святых» и «Догматикой». С Божией помощью, заботами мудрой игумении монастыря Челие, матушки Гликерии, многие труды о. Иустина были опубликованы еще в тяжелые годы коммунистического ига.

Отец Иустин был негласной совестью Сербской Церкви. Официально о нем не говорили, но на деле все считались с его мнением. Нередко он сам из своего монастырского уединения выступал на злободневные темы церковной жизни. Самым ярким свидетельством такой его деятельности является книга об экуменизме. Но не только книги стали вкладом о. Иустина в богословие нашего времени. Он принес Церкви живое одушевленное приношение: его любимые ученики стали архиереями Сербской Церкви, свято хранящими заветы своего аввы.

Обложка первого издания «Философских обрывов». Белград, 1957·

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Начало предисловия к книге «Философские обрывы».

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Завершение предисловия к книге «Философские обрывы» (1955 г.).

Факсимиле рукописи преп. Иустина: Окончание последней статьи книги «Философские обрывы», «Серна в потерянном раю».

На страницах журнала Германской епархии «Вестник» издавна публикуются труды о. Иустина, самого глубокого богословского мыслителя и писателя нашего века. В средоточии его молитвы и мысли стоит Богочеловек и Богочеловеческий путь христианина.

Язык о. Иустина своеобразный, исключительный, обновляющий, безбоязненный, творчески новый. Мы, знавшие о. Иустина лично, читая его творения, всегда слышим его незабываемую живую речь. Отец Иустин, можно сказать, всегда проповедовал всем телом, всем существом своим, он весь участвовал в этом, целиком переживая то, о чем говорил. И этот живой характер сильно чувствуется в письменных трудах его. Незнакомому с автором человеку эта черта может мешать. Но просим его вдуматься и вчувствоваться в особый стиль, в богочеловеческий мир о. Иустина и его окружения – и тогда читатель будет вознагражден причастием боговдохновенному богословию.

Когда мы, ученики его, совершали над о. Иустином, предсказавшим свою кончину именно на день Благовещения, за несколько дней до этого Таинство елеосвящения, то, по словам нынешнего епископа Захумско-Герцеговинского Афанасия[2], заметили, что наши молитвы об о. архимандрите Иустине постепенно «превращались и менялись в молитвы ему и Господу его и нашему о нас грешных». Это чувство усилилось во время отпевания, на которое собралось множество священнослужителей из самой Сербии, из Греции и других стран, богословов сербских и иностранных и несметное число верующего народа. Многие чувствовали, что о. Иустин жив. Хотя о. Иустин пока не прославлен, уже появляются иконы его, и православные в разных странах почитают его как святого[3].

Святым Господь открывает будущее. Ныне на наших глазах сбываются пророчества о. Иустина об агонии гуманизма. Он ясно видел, что Европа «минирована вулканическими противоречиями», которые не могут разрешиться ни огнем мировой войны, ни падением тоталитарных коммунистических режимов. И вот уже на наших глазах эти противоречия взрываются смертоносными бомбами в Сербии[4]. Сегодня на земное отечество о. Иустина ополчились не турки, не нацисты и не безбожники-коммунисты, а цивилизованные «гуманисты». Бесстыдно обнажается богоотступническая суть человекопоклоннической западной культуры, трагический портрет которой дан на страницах «Философских обрывов».

Сегодня не только Сербия, но и Россия находится «на опасном водоразделе двух культур», двух миров. От выбора между ними зависит, говоря словами о. Иустина, судьба «народной души и во времени, и в вечности».

Мы надеемся, что предлагаемая книга сербско-вселенского златоуста откроет перед русским читателем возможность истинного – в духе автора – приобщения к спасительным сокровищам богочеловеческого, православного мира.

Преподобне отче Иустине, моли Бога о нас!

Марк, архиепископ Берлинский и Германский[5]

Светлая седмица 1999 г.

Предисловие переводчиков

Предлагаемая читателю в русском переводе книга архим. Иустина (Поповича) «Философские обрывы» представляет собой сборник статей, написанных, как замечает сам автор, «в промежутке между двумя мировыми войнами» и опубликованных в разное время в сербских периодических изданиях («Пут», «ХришЬанска мисао», «ХришЬанско дело», «ХришЙански живот», «Светосавле», «Весник СПЦ», «Богословле» и др.).

Некоторые из этих статей входят в состав главного богословского труда о. Иустина – «Догматика Православной Церкви». Отдельные главы «Философских обрывов» вошли впоследствии в другие сборники и были переведены на разные языки.

Сборник был составлен и подготовлен к печати самим о. Иустином еще перед Второй мировой войной, однако в свет книга вышла только в 1957 г. в Мюнхене. Впоследствии о. Иустин обнаружил в этом издании 143 опечатки (от пропущенных фраз и слов до отдельных букв), список которых был опубликован в репринтном издании «Философских обрывов», вышедшем в Белграде уже после кончины автора, в 1987 г. Все эти исправления учтены нами при переводе, устранены также некоторые неточности в ссылках на источники и в цитатах. Переводчики и издатели выражают глубокую признательность потрудившемуся для этого издания профессору Богословского факультета Мюнхенского университета д-ру Константину Николакопулосу, который держал корректуру цитат на греческом языке.

* * *

Каждый переводчик текстов о. Иустина сталкивается прежде всего с особыми трудностями, неизбежными при переводе святоотеческого письменного наследия. При переводе художественной литературы наилучший результат достигается тогда, когда переводчик «конгениален» автору. При переводе литературы святоотеческой для достижения подобного результата требуется сопричастие святости и сродство духовного опыта. Когда такая предпосылка отсутствует, перевод, естественно, будет уступать оригиналу. Существует и другая особенность, усугубляющая переводческие проблемы и дающая переводчику еще один повод для смирения: богословские труды о. Иустина – это тексты в равной мере и «поэтические», и «научные»; в них богоустремленное чувство и мысль равно свободно выражаются и в философском построении, и в поэтическом приеме. Богатая философская и лингвистическая эрудиция автора – неотъемлемая составляющая его индивидуального стиля. Стиль этот неповторим и узнаваем, он остается неизменным на протяжении десятилетий и почти не зависит от «литературного жанра»: и в проповеди, и в научной штудии звучит тот же самый живой голос аввы Иустина, та же интонация – исповедальная, молитвенная, учительная, – когда от избытка сердца глаголют уста, износя благое сокровище к назиданию и усовершению душ внимающих.

Отнюдь не полагая своей целью анализ трудов о. Иустина, мы хотели бы обратить внимание читателя на некоторые особенности его литературного стиля, которые в той или иной степени возможно было передать в русском переводе. Отметим прежде всего удивительную свободу обращения со словом – ту благодатную власть над тварным человеческим словом, которую даровал Своему верному служителю не-тварный Логос Божий, Бог Слово, Господь наш Иисус Христос. Эта власть и свобода проявляется разнообразно, и не в последнюю очередь в словотворчестве. Тексты о. Иустина изобилуют неологизмами, он непринужденно изобретает новые слова, с одинаковой легкостью используя материал всех языков, которыми владеет. Приведем только несколько примеров: многочисленные слова типа Всерадость, Всеистина, Всесмысл и т. п., образованью по образцу слов с префиксом παν- в греческих богослужебных текстах; гляйхшальтунговать – новоизобретенный глагол от немецкого слова Gleichschsaltung (=насильственное приобщение к господствующей идеологии), которое вошло в язык из сферы политики; апироцентризм – философский термин, образованный от греческого слова απείρων (бесконечный); мысленность (мысли) – существительное, передающее тончайший оттенок рефлексии, мысли о мысли; никогданезавершенность или ничемнезаменимость (sie! в одно слово) и т. д.

Такие неологизмы мы постарались сохранить в переводе неизменными, насколько родственность русского и сербского языков позволяет это сделать.

Часто автор использует для одного и того же понятия слова из разных языков – славянского, греческого, латинского и т. д. Такое словоупотребление весьма информативно: оно позволяет дать аллюзию на тот или иной образ мышления и мироощущения. Например, когда о. Иустин в одном месте говорит «универсум», а в другом – «вселенная» или в одном месте – «существование», а в другом – «экзистенция», это, как правило, отнюдь не случайность. Часто слова латинского происхождения указывают на принадлежность данного суждения или явления западноевропейскому философскому или культурному контексту. Такие и подобные им различия (например, значимое различение сербских и церковнославянских слов, которому в переводе соответствует различение русских и церковнославянских) мы также постарались сохранить.

Мы оставили без перевода, следуя сербскому оригиналу, все выражения типа: o, homo sapiens!; o, homo faber; Wille zur Macht; Menschliches; Allzumenschliches; Back to Jesus; l’artpour l’art: homo homini lupus est и т. п., которые о. Иустин часто употребляет с иронией, как «общие места», стереотипы и знаки западноевропейского культурного сознания, запечатленного «культурной идололатрией».

Подобным же образом в утверждении о. Иустина о том, что вера для европейца всего лишь Privatsache, немецкое выражение мгновенно вводит в текст определенный культурный фон и указывает на специфический менталитет. Privatsache можно, разумеется, перевести как «личное дело», однако, строго говоря, в русском языке просто нет подходящего эквивалента, поскольку для русского менталитета (или, говоря словами о. Иустина, для русской «народной души») само это понятие чужеродно.

Часто о. Иустин пользуется такими поэтическими приемами, как повтор и внутренняя рифма в прозаическом тексте. Первый прием легко воспроизвести в русском переводе, что же касается рифм, они по большей части невоспроизводимы. Иногда рифмы употребляются однократно (свемир/немир; кула/нула[6] — всплеск авторской иронии в характеристике «вавилонского столпа» европейской цивилизации, или Wille zur Macht / Wille zur Nacht, что приблизительно можно было бы перевести как «воля к власти / воля к ночи», т. е. к помрачению), в других случаях они присутствуют на значительном пространстве текста и несут важную смысловую нагрузку. Так в статье «Вопль ко Христу» рифмуются «светитель/просветитель». В этой рифме один и тот же славянский корень (тот же, что в слове свет) в обоих словах с одинаковыми суффиксами связывает воедино понятия святости и просвещения, изначально филологически тождественные, но в современном русском языке лексически разведенные: светитель по-русски – святой. Очевидно, что в данном случае невозможность воспроизвести этот поэтический прием неизбежно лишает перевод части того смыслового богатства, которое присутствует в оригинале.

Строгость философской мысли в текстах о. Иустина требует от переводчика особенного внимания в тех случаях, когда надо решать, оставить ли в переводе глагол-связку в составе именного сказуемого, который в русском языке (в отличие от сербского, греческого и церковнославянского) не обязателен, часто заменяется тире или просто выпадает. Проблема эта только на первый взгляд может показаться маловажной. Современное русское языковое сознание легко мирится с выпадением глагола-связки, поскольку почти утратило ощущение того смысла, который этот глагол передает. Многолетняя тирания «тлителя смыслов» в умах и сердцах отвернувшихся от Бога русских людей не прошла бесследно для русского языка. Провозглашая сущее не сущим и не сущее – сущим, лукавое доброе и доброе лукавое, называя тму свет и свет тму (Ис. 5:20), «лжеименный разум», творец псевдоимен и ложных ценностей, растлил и язык, исторгнув из него не только богоданную логосность, но и простую человеческую логичность. Для обыденного языкового сознания слова «быть» и «являться», «быть» и «представляться», «быть и «называться» стали почти синонимами.

Например, в переведенной недавно в России книге о. Иустина о Достоевском переводчик посчитал тавтологией выражение «представляет и есть оправдание» и произвел «стилистическую правку», передав это выражение одним простым глагольным сказуемым «оправдывает», исказив тем самым смысл авторского высказывания о Св. Троице. Между тем в святоотеческих текстах (и в русских переводах древних святых отцов) упомянутые глаголы сохраняют свой изначальный смысл, и выражения «является и есть», «именуется и есть», «представляется и есть» показывают, насколько строго здесь различается видимость и сущность, онтологический, гносеологический и феноменологический аспект. Этим мы руководствовались при переводе, иногда сохраняя глагол-связку там, где стилистические нормы современного русского языка предполагают его выпадение.

Безусловно необходимо также при переводе богословских текстов учитывать различение понятий «образ» и «подобие» применительно к человеческой душе, строго разработанное святыми отцами. «Боголика душа» у о. Иустина это именно душа богообразная (т. е. душа каждого человека, носящая в себе образ Божества, напечатленный в ней Творцом, которая может достигнуть богоподобия подвигом соблюдения евангельских заповедей, что, по выражению блаж. Диадоха, епископа Фотикийского, «есть принадлежность одних тех, которые по великой любви свободу свою поработили Богу»), а не богоподобная, как это часто переводят. Говоря о богоподобии, о. Иустин употребляет соответствующее сербское слово – «богослична душа».

Богословская мысль о. Иустина во многих его творениях (и в большинстве статей настоящего сборника) сосредоточена на величайшей тайне, величайшем чуде и сокровище православной веры – Личности Господа нашего Иисуса Христа. Отец Иустин почти всегда именует Вторую Ипостась Пресвятой Троицы Логосом, используя греческое имя, а не славянское или сербское, несмотря на то, что богослужение в Сербской Церкви совершается на церковнославянском и сербском языках. Причина здесь не в пристрастии автора к греческому языку (который он хорошо знал и любил), а в том, что в сербском языке славянское (и русское) существительное «слово» означает – «буква». Поэтому славянское Бог Слово, не непонятное даже далекому от Церкви русскому, для серба, не владеющего церковнославянским языком, значит «Бог Буква», что, разумеется, совершенно неприемлемо даже в том случае, если такое восприятие присутствует хотя бы на периферии сознания. «Слово» же по-сербски – «реч». «Реч» – существительное женского рода, и эта грамматическая зависимость также делает его не очень подходящим именем для Второй Ипостаси Пресвятой Троицы. Поскольку указанных трудностей в русском языке не существует, мы переводили Логос как Слово – так, как именуется Господь наш Иисус Христос в церковнославянском и русском (синодальном) переводах Нового Завета. Следовало бы и для всех производных, образованных от Слова, сохранить в переводе славянскую форму, как поступали в подобных случаях русские переводчики святоотеческих текстов, т. е. писать вместо «логосность» – «словесность», вместо «логосная сила души» – «словесная сила» и т. п., так же как говорится о «словесных овцах» или «словесном стаде». К сожалению, современный русский язык в значительной мере утратил связь со смыслами церковнославянского языка – такая связь могла сохраниться только при сохранении и развитии полноценной литургической жизни русского народа как целостного носителя языкового сознания. Ныне же обмирщение языка зашло столь далеко, что «словесность» почти неизбежно ассоциируется с «изящной словесностью», а «словесная сила» может быть понята как способность «говорить красиво» или даже как сила магическая. Оставив во всех упомянутых производных греческий корень, мы обращаем внимание читателя на то, что у о. Иустина слова «логосность», «логосный» и т. п. выражают, как правило, отношение непосредственно к Богу Слову (а не к «логосам» как они понимаются, например, в учении преп. Максима Исповедника, где λόγοι суть как бы мысли Божии, содержащие бытие мира, и термин λόγος можно – в тех случаях, когда он не означает собственно имя Божие, – приблизительно перевести как «идея»).

Мы старались везде, где позволяет русское правописание, сохранить энергичную пунктуацию сербского оригинала с его многочисленными восклицательными знаками, тире и двоеточиями, так как более нейтральный в стилистическом отношении синтаксис не в состоянии передать живую авторскую интонацию.

Предисловие

Не есть ли жизнь человеческая – паломничество по обрывам? Ибо каждый серьезный вопрос, который человек задает себе или мир задает человеку, уводит мысль его в обрыв. Смотрите: вопрос истины – разве это не бездонная проблема? Ища истину, пробиваясь к свету истины, человеческая мысль всегда скитается по жутким обрывам. А проблема правды, а проблема добра, а проблема зла – все только обрывы и ущелья, все мучительные и тяжелые паломничества, не так ли? А ненасытная человеческая мысль, гонимая неким врожденным инстинктом, в страстном желании спешит от проблемы к проблеме, и никак не насытится. И так всегда, до тех пор, пока ее не захватит двуединая проблема, проблема Бога и человека; эта поистине всепроблема, от решения которой зависит человеческая судьба во всех мирах.

Ты отправился за тайной человека, и нашел ее? Конечно же, в жуткой пропасти, где вдребезги разбиваются и твой разум, и твое сердце, и твоя совесть. О! сквозь какие потемки, через какие обрывы ведет путь к истине о человеке! Здесь мысль цепенеет от боли, от муки, от стона, словно вступив в бесконечный ад, где тиранически властвуют плач и скрежет зубов. И это все продолжается и продолжается – до тех пор, пока за всеми этими потемками и обрывами ты не отыщешь херувимскую сердцевину человеческого существа: Бога. С этого момента ты вступил на светоносный путь, который ведет к совершенному решению всех самых важных проблем человеческого существа во всех мирах.

Атом? – Какие пропасти бесконечно большого в бесконечно малом! А маленькая песчинка? – Здесь состязаются бесчисленные тайны, скитающиеся по ее бесконечным обрывам. В самом деле, есть ли что-нибудь в нашем земном мире, что не было бы обрывом для человеческой мысли? Лепесток фиалки, о милый соловушка, разве не голубоватая пропасть для потаенного разума твоей распевшейся души? Клекотанье небопарного орла, жужжанье медоносной пчелы – разве это не пропасти некой чудесной силы, необъяснимой для твоего ума, для твоего разума, o, homo sapiens! o, homo faber![7] А если око твое серьезно заглянет в лицо ближнего твоего, сколько тайн и загадок оно в нем увидит! А каждая из них – обрыв! Человек, можешь ли ты отдохнуть на этом свете? Смотри, где бы ни прилегла душа твоя отдохнуть, одр ее всегда превращается в раскаленную жаровню, в прокрустово ложе. А ты, мысль, откуда ты заплутала в человека, в его крошечное тело? Твое мучение сильнее всех мучений: каждый твой обрыв в глубину – бездонен, в вышину – необозрим, в ширину – беспределен и бесконечен. А ты, чувство, близнец ли ее, или предок, или потомок, или родитель?

Много расселин в уме человеческом, много ущелий в сознании человеческом, но больше всего – в человеческом сердце. А они ужаснее и страшнее всех обрывов в мире вокруг человека. Откуда они? От зла нашего, людского, человеческого; от греха нашего людского, человеческого. Ибо грех и есть землетрясение, ибо грехи и суть землетрясения, которые переворачивают всю душу, и ум, и сердце и сотворяют в них ущелья, расселины и обрывы. И мы скитаемся по ним, по своим внутренним обрывистым руинам.

Притом всякий грех есть болезнь ума, болезнь сердца, болезнь души, болезнь, которая всегда порождает из себя смерть и все, что смертно. Но, кроме всего: всякий грех есть ад, пока он живет в сердце, в душе, в уме. Кто не ощутил этого, тот еще не стал человеком, мысль его исполнена непрестанного греха и наслаждается своими обманами (2 Петр. 2:14, 13). Всеми своими силами грех совершает одно: обезбоживает и обесчеловечивает человека. Ибо грех тем и есть грех, что все его естество противится Богу, отталкивает Бога и вытесняет все Божие, все божественное. Но, вытесняя из человека Божие и божественное, грех одновременно вытесняет из него то, что делает его существом ценным и божественно драгоценным, существом нетленным и божественно бессмертным. Процесс обезбоживания человека всегда есть одновременно и процесс обесчеловечивания человека. Это, в действительности, процесс двуединый. В нашем земном мире очевидна реальность: чем меньше Бога в человеке, тем меньше в человеке человека. В безбожнике – есть ли вообще человек? Безбожник неминуемо всегда и без-человек, а тем самым и – не-человек.

Только погрузившись во Всемысль, мысль человеческая исцеляется от всех ран, полученных в скитаниях по обрывам, исцеляется от всех болезней и спасается от всех смертей, из которых первая – отчаяние, вторая – скептицизм, третья – релятивизм, четвертая – позитивизм, пятая – пессимизм и вообще всякий вампиризм, который есть не что иное, как замаскированный демонизм. А у демонизма имя одно – легион. Окунувшись во Всемысль, мысль человеческая крещается и причащается Вечным, Богочеловеческим, и тогда никакие ураганы не могут ее сорвать в отчаяние, в страх, в вампиризм, в демонизм, во ад. Кроме всего прочего, вот что надо знать: только в Богочеловеке мысль человеческая постепенно преображается во Всемысль и Всесмысл. Помимо Богочеловека человеческая мысль совершенно бессмысленна. Только построенная на Вечном, а значит, на Богочеловеческом, она одолевает все смерти, преодолевает все демонизмы, откуда бы они на нее ни налетали.

Диапазон человеческой мысли беспределен и бесконечен, ибо она происходит от Беспредельного и Бесконечного. А в нашем человеческом мире мы всем своим опытом знаем, что только Богочеловек Христос есть этот Беспредельный, этот Бесконечный, этот Вечный. Поэтому только в Нем человеческая мысль находит и проходит все преображение от небытия до Всебытия, от смерти до Бессмертия, от временности до Вечности. В Нем, только в Нем мысль человеческая преображается в богомысль, любая мысль в богомысль; а в этом и состоит спасение человеческой мысли от бессмысленности, и ее обожение, и ее олбгосение, и ее осмысление. До тех пор – мысль для человека есть и тяжелейшее бремя, и величайшее мучение, и чернейший ад, и, увы: всемучение и всеад. А раем и всераем мысль становится для человека только Богочеловеком и в Богочеловеке. Если это не так, докажите мне это, о мученики мысли, и я всем сердцем, и всей душой, и всем умом последую за вами. А дотоле, а дотоле, а дотоле я во имя человека остаюсь с Богочеловеком. Богочеловек? Где Он? Вот Он, за каждой пропастью: всегда Спаситель от любого ада, от любой смерти, от любого греха, от любого мучения; и всегда радость и благовесть, единственная вечная радость и вечная благовесть для мысли человеческой, для чувства, для совести, для души. И это во всех мирах, во всех жизнях, во всех вечностях.

Все человеческое – проклятие и ад, доколе не преобразится в Богочеловеческое. С Богочеловеком – все человеческое становится раем, раем, раем. И нет конца твоей радости, человече, что ты человек, ибо только Им и в Нем ты ощущаешь, что ты вечный человек, небесный человек, херувимский человек, богоподобный человек. Быть человеком без Богочеловека – это мучение и всемучение, о, глиняный мой брат и собрат; а радость, всерадость – быть человеком с Богочеловеком Христом. Это мучение и эта радость вмучаны в эти «Философские обрывы». Эта книга от начала и до конца – исповедь. И в ней вся душа со всеми своими распятиями, но и со всеми своими воскресениями. Искренно спускается она во всякую смерть, во всякий ад; а из них выводит, а из них воскрешает и меня и тебя только Богочеловек – воскресший Господь, Единственный Победитель смерти и Единственный Спаситель от греха во всех мирах, видимом и невидимом, посюстороннем и потустороннем[8].

Архимандрит др Иустин Сп. Попович [9],

профессор Университета

Воздвижение Креста Господня, 1955

Монастырь Челие

I. Агония гуманизма

Сердцевина трагизма

Каждый человек – пленник тайны, ибо каждый осажден тайнами. Со всех сторон они сгрудились вокруг него и навалились на него. Каждое явление излучает тайну, а каждая тайна – бесчисленное множество тайн. Нет твари, которая не была бы беременна тайной. Тайна к тайне, тайна на тайне – и получился мир. Человек имеет в себе некую праисконную центростремительную силу для всего таинственного. И он привлекает все тайны, и они сбегаются к нему, осаждая его со всех сторон.

Каждое человеческое чувство – в осаде бесчисленных физических таинств. В каждый атом человеческий из каждой твари смотрят чудесные тайны. И самая малая тайна развивается в тайну вселенскую, тайну бесконечную. Углубляясь в одну из них, человек углубляется путем, которому нет конца. Последняя тайна любого явления и любой твари повита бесконечностью. Тайна одной маленькой водяной капли так огромна, что в ней утопает весь человек: и чувства его, и ум, и мысль. Проанализированная до конца, капля воды состоит из невидимых и неощущаемых частиц, которые зовутся атомами, электронами и пра-электронами. Так учит современная химия. Видимая капля основана на невидимых частицах; ощущаемая капля основана на неощутимых атомах; конечная капля сущностью своей уходит в бесконечность. Это – химическая бесконечность.

Но существует и физическая бесконечность. Современная физика имеет свою бесконечность, ибо основывает все свои построения на гипотезе об эфире, «который неосязаем и неподвижен и сам по себе ненаблюдаем».

Так современная физика и современная химия любое явление и любую тварь сводят на нечто невидимое, на нечто сверхчувственное, на нечто бесконечное. В самом деле, бесконечность есть конец любой, на первый взгляд, конечной твари. Все физическое в основе своей метафизично. И в мельчайшей твари бросила якорь бесконечность, а человек не может ее уловить ни чувствами, ни мыслями. Все конечное основано, как на фундаменте, на бесконечном. Существует некий необъяснимо загадочный переход конечного в бесконечное, переход, который не подлежит ни чувственному, ни логическому анализу. Все, что выглядит чувственным, на самом деле сверхчувственно; все, что мысленно, на самом деле метамысленно. Мыслимость мира несравнимо уже и мельче реальности мира. Поэтому и эта мыслимость бесконечна любой стороной своего существования. Если человек не укорачивает намеренно свои мысли и не сужает намеренно свой дух, он должен ощущать себя в этом мире как мыслящая скорлупка в бурном море бесконечности.

Таинственность мира бесконечна – это должен ощущать каждый, кто хотя бы однажды беспристрастно заглянул в тайну мира. Но и тайна человеческого существа не меньше и не короче. Обратив взор на себя, человек встречает неизреченную таинственность. Представьте себе, что человек не в состоянии объяснить себе, как в нем самом совершается переход из чувственного в сверхчувственное, из плоти в дух, из бессознательного в сознательное. Природа его мысли и сознания непостижима для его мысли. Мысленность мысли много короче и уже природы самой мысли. Подобно тому и мысленность чувства и деятельность чувства. Все это утопает в некоей внутренней бесконечности. И снаружи бесконечность, и внутри бесконечность, а горемычный человек – между ними. А печальная соломонова мудрость рыдает и плачет по душе угрюмых жителей нашей планеты: все тяжко и трудно, не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием (Еккл. 1:8). А я бы добавил и от своей муки: не насытится мысль мышлением и чувство – ощущением; все в человеке вечно голодает и вечно жаждет.

Опасно быть человеком, опасно быть зажатым между двумя бесконечностями, которые состязаются в таинственности и загадочности. Человек в плену и у одной, и у другой. Неодолимые и неумолимые, они неутомимо и ревниво расхищают несчастного человека. Сгустившиеся в два мира, они атакуют человека всеми своими бесконечными ужасами. И он, измученный и израненный, проклинает и один, и другой мир, но не может избавиться от них. Такова его зловещая судьба.

Трагично быть человеком, ибо человек стал сердцевиной трагизма, сердцевиной всего, что есть трагического и в горнем, и в дольнем мире, и во внешней, и во внутренней бесконечности. Сквозь человека глядит каждая боль, в нем переболела всякая тварь, его оком выплакана печаль каждого существа. Он больной, который переболевает болезнью всего творения. В нем, как в собирательной линзе, собран весь трагизм мира, и он беспомощно рыдает и мечется на одре немощи своей.

Ужасно быть человеком, ибо он в крошечном теле своем носит две бесконечности. Он – пчелиная матка, к которой слетаются все рои разнообразных ужасов из горнего и дольнего мира. Куда бы он ни направился, его сопровождают необозримые рои ужасов. Окунется ли мысль его в мистерию мира, она всегда встретит нечто жуткое и ужасное. Живущие в таком мире бесчисленные ужасы овладели и чувствами человеческими, и человеческой душой, и человеческим телом. И он отчаянно борется с чудовищной тайной мира.

Эта опасность, эта трагичность, эта ужасность разбудила человека для всех тайн, и он весь рассеялся по ним. Нет твари и нет явления, пред которыми человек не сгибался бы в вопросительный знак или не вытягивался бы в восклицательный. Поистине, нет вопроса, который не вовлекал бы человека в свою бесконечность. Ибо всякий вопрос выводит человека за границы человеческого, делает его трансчеловеческим, транссубъективным, соединяет его с естеством исследуемого предмета и потопляет в бесконечности. За вопросом возникает вопрос, и нет конца вопросам, и нет конца ответам. Если не по чему иному, то по вопросам своим, по проблемам своим человек бесконечен. Но и разум, который вопрошает, и дух, который исследует, не суть ли и сами бесконечны, если могут породить бесконечные вопросы?

Если бы человек был конечен, тогда и проблемы его, и стремления его были бы конечны. То, что конечно, легко и регистрировать, и классифицировать, и формулировать. Но кто может составить исчерпывающий реестр человеческих стремлений? Кто их может классифицировать? Кто может найти завершающее, собирательное, абсолютное стремление? Кто охватит человека формулой, или границей, или словом? Может ли кто-нибудь описать круг вокруг человеческих стремлений, вокруг человеческих проблем, вокруг человеческих достижений? С какой бы стороны ни посмотреть на него, человек бесконечен – таинственностью. И сердце каждого мученика мысли невольно останавливается вместе с Негошем[10] и повторяет за ним:

Всяко посмотри на человека

и суди о нём ты, как захочешь, —

человек для человека тайна [11].

Подобно радуге, растянут человек поперек неба жизни; не видно концов его, одним концом погружен он в материю, другим – в дух. Он представляет собой лестницу между минералом и духом. Он есть переход из материи в дух и обратно: из духа в материю.

«Я – тело, и только тело», – говорит Ницше[12]. Не говорит ли он: я – тайна и только тайна? В теле человеческом чрезмерно представлена глина, и она медленно размывается, пока смерть ее окончательно не размоет, и не испепелит, и не смешает с землей. А Арцыбашев[13], как и Ницше, страстный поклонник плоти, стоит, задумчив, «у последней черты» [14], стоит возле разлагающегося человеческого тела, и провожает его в землю библейскими словами: земля еси, и в землю отыдеши [Быт. 3:19].

«Я – тело, и только тело»… Но, скажите мне, отчего неспокоен дух в человеке? Почему он постоянно отрывается от тела и бесчисленными вопросами рвется к чему-то внетелесному, сверхтелесному и бестелесному? Не потому ли, что в теле с его пятью чувствами он чувствует себя как в темнице, закрытой на пять замков? Ницшевская дефиниция человека ни в коем случае не исчерпывает тайны человека и тайны его тела. Не исчерпывает и тайну его духа. И дух, и тело суть некие оплотнившиеся иероглифы, которые мы читаем с большим трудом, и, возможно, ошибочно читаем. Одно ясно: мы не знаем исчерпывающе ни природы тела, ни природы материи, ни природы духа. Человек не может ответить не только на вопрос, что есть дух, но и на вопрос, что есть материя. Не ощущает ли себя дух в теле, как мышь в мышеловке? И тело в духе – не ощущает ли себя как птица, пойманная в густую сеть? Дух есть тайна и для самого себя, и для материи; но и материя точно так же. Реальность материи не менее фантастична, чем реальность духа. Природа материи и духа скрывается в обрывистых глубинах неисследованных бесконечностей.

Человек родился от таинственного брака материи с духом. Он – посреди бесконечности и с одной, и с другой стороны. Поэтому человек похож на страшный сон, бесконечный сон, который снится материи в объятиях духа. И, подобно всякому сну, реальность его явлена, но логически недоказуема. У человека нет границ. Границы его тела граничат с материей, а границы материи с чем граничат? Человек ощущает и осознает себя человеком, а не знает своей сущности; человек переживает себя как реальность, а не знает сущности переживаемой реальности. Дух, наблюдаемый из тела, выглядит насмешкой над телом, тело, наблюдаемое из духа – выглядит ему укором. И сами чувства поддразнивают дух перешагнуть границы тела. Всюду бездны: бездны вокруг каждого ощущения, бездны вокруг каждой мысли, вокруг каждого чувства. Бездна к бездне, бездна над бездной, и нигде нет твердой почвы, чтобы прочно встать несчастному человеку. Постоянное падение, непрестанное низвержение к некоему дну, которого, возможно, и не существует; постоянное головокружение… и человек ощущает себя столь немощным, как если бы в нем отчаяние отпраздновало свое совершеннолетие.

«Будьте верны земле»[15]… бредит европейский человек, бредит Ницше, в то время как земля со всех сторон окружена жуткими пропастями. Земля… Что такое земля? Один мой друг заскрежетал зубами и сказал: земля – это сгнивший мозг во лбу какого-то чудовища; полночь носим мы в зенице своей, не полдень; земля – это совершеннолетие ужаса; глядя на землю и, увы, живя на ней, у меня, разбуженного над пропастью, распадается душа… Страшно быть человеком…

Меньшие тайны развиваются спирально в бо́льшие, а бо́льшие – в еще большие. Человек может из упрямства отрицать бесконечность, но только не бесконечность тайны. Отрицать это было бы уже не упрямством, но намеренным безумием. Таинственность мира бесконечна. И все в мире, нет сомнения, бесконечно своей таинственностью. Не признавать этого не означает ли иметь куцые мысли и лелеять чахоточные чувства? не означает ли: мыслить – и не хотеть домыслить, чувствовать – и не хотеть дочувствовать? Тайна страдания, тайна боли, тайна жизни, тайна смерти, тайна лилии, тайна серны, тайна твоего глаза – разве эти тайны не бесконечны?

Все погружено в неизреченную мистерию. Любая вещь имеет один нимб – бесконечность. Если в чем-то и присутствует вся истина, она присутствует в этой мысли: любая вещь – символ бесконечности. Эту истину ощущает каждый, кто хотя бы однажды погрузился в тайну какой бы то ни было вещи. В этой всеобщей таинственности постижимо одно: единство посюстороннего и потустороннего. Вопросами и удивлением человек, несомненно, посюсторонне-потусторонен. Зло в этом мире толкает человека к миру иному. Страдание формирует тело человеческое в вопросительный знак, который выпрямляется перед иным миром, и от напряжения выпрямляется в знак восклицательный.

Этот тесный мир есть вопрос, который не может сам себе ответить. На границе двух миров человек ощущает себя лишенным равновесия: сила посюстороннего тянет к себе, сила потустороннего – к себе, а горемычный человек посередине спотыкается и падает. Человек – до ужаса загадочное существо: он находится в средоточии, на водоразделе между этим и иным миром. Кажется, что он призван быть суставом, соединяющим посюстороннее с потусторонним. И он пытается осуществить это; пытается через науку и философию, через поэзию и религию, в особенности через религию.

С помощью религии человек всеми силами пробует замостить провал между посюсторонним и потусторонним, между видимым и невидимым, между чувственным и сверхчувственным, чтобы сделать возможным органическое единство этого и иного мира. С помощью религии человек пытается найти равновесие во вселенной, чтобы не переоценить потустороннее за счет посюстороннего или посюстороннее за счет потустороннего. Это не роскошь, но необходимейшая необходимость; это не неестественно, но составляет самую сущность человеческого естества. В человеке есть нечто, что не может свыкнуться с этим трехмерным миром, с категориями времени и пространства. Это нечто находит свое выражение и свой язык в религии. С помощью религии человек побеждает геоцентризм и пытается апироцентризмом[16]преодолеть эгоизм.

Чувство бесконечности присуще каждому человеку. Пробудившись, оно проявляется через религию; оставшись в спящем состоянии, дает место нерелигиозности, индифферентности и атеизму. Нерелигиозность и атеизм проявляются в тех людях, в которых это космическое, это бесконечное чувство пьянит солипсический эгоцентризм. Как только человек взыщет смысла жизни, смысла, который был бы логичнее, нежели смысл жизни моли, в нем тотчас же пробуждается уснувшее чувство бесконечности. И человек с помощью религии всем существом своим простирается из себя и вне себя, устремляясь к желанному смыслу. В этом случае религия становится средством для победы над эгоизмом, над солипсизмом; средством для продолжения, для углубления, для обесконечивания человеческой личности. С помощью религии человек борется за расширение круга реальности, за сверхотносительный смысл, за непреходящую цель, за неугасимый оптимизм, за блаженное бессмертие. В этом смысл, в этом и оправдание всех религий, которые возникли на нашей многострадальной планете.

Европейский человек на раскаленном перепутье

Европейский гуманизм оградил, как каменной стеной, нашу планету человеком, одел ее в человека. И мобилизовал все, даже временное и полностью неспособное на борьбу, против всего сверхчеловеческого. Каждый прорыв заделан человеком, чтобы ничто сверхчеловеческое не проникло в сферу человеческой жизни. Облеченная в человека, наша планета шатается, как пьяная, на своем пути, к…? И все же, атака потустороннего неистово ужасна. Своими жуткими загадками потустороннее, как огненными стрелами, изрешетило и тело, и дух человека, которым ограждена наша чудная планета. Человек так изрешечен загадками, что и тело его превратилось в решето, и дух его. А решето может ли остановить ураган потусторонних тайн, день и ночь яростно дующих на нашу звезду из мрачных глубин бесконечности?

Гуманизм основал себя на человеке, как на новом и несущем спасение евангелии, но не случайно оно, как и всякое евангелие, завершается апокалипсисом. Основывая себя на человеке, гуманизм основал себя на вулканической почве. И вулканы уже начали действовать. Уже начался апокалипсис европейского человека. Гуманизм расцарапал кожу человеческого существа, и из каждой поры взревело чудовище. Все вулканические жерла дышат, хрипя и сотрясая землю. Возле них живут футуристы, декаденты, анархисты, нигилисты, сатанисты и жадно пишут, по складам пишут летопись апокалипсического времени человеческого. И не стыдятся никаких гадостей, ибо сие есть знак апокалипсического времени – обнажение всех гадостей, всех содроганий, всех ужасов. Право на такую смелость дает им их отец – гуманизм, ибо они – его родные дети. Сам не желая того, гуманизм устроил страшную выставку человека: все человеческое вынесено на выставку. И никогда мир не видел выставки более страшной. И мир ужаснулся человека, ибо человек есть нечто, чего надо сильнее всего бояться. Вы не верите? – Распечатайте глубочайшие тайники его существа, и вы услышите, как из него завывают апокалипсические чудовища.

Апокалипсис нашего времени раздирает нас своими откровениями: в человеке познакомились и подружились ужасы, дотоле незнакомые. Кажется, что наша состарившаяся планета решила в человеке завершить себя, завершить апокалипсически анархично и бурно. Ее атмосфера стала чересчур взрывоопасной: все космические противоречия встречаются в ней и при встрече взрываются. К несчастью, она поставлена на самый проклятый перекресток вселенной. На нем скрещиваются все пути: пути света и тьмы, пути боли и радости, пути страдания и блаженства, пути жизни и смерти. Каждое небесное тело проходит через него на своем пути. Поэтому земля есть сборный пункт всех болей и перекресток всех путей. Жизнь на земле настолько исполнена боли, что человек должен с удивлением спрашивать: каждый взгляд, брошенный на нашу планету, не скользнет ли по боли? Не есть ли потому наша земля – огромный бассейн боли? Не скользнет ли каждый взгляд по капле гноя? Не есть ли поэтому наша планета – гнойник вселенной, в котором собрались вся космическая нечистота, все космическое зло, все космические гадости?

Ужас человеческой жизни многообразен и свиреп. Кажется, что земля предназначена быть перекрестком для привидений, на короткое время облачившихся в тело, завороживших себя, завороживших материю, чтобы, под конец, с воплем и проклятием сорвать с себя телесную шелуху. Бессмысленность земного комизма наводит человека на мысль, что некое высшее существо упрямо внедряет в материю легенды, облачает их в нее, пробуя, могут ли они выжить в ней и сжиться с ней.

Когда в человеке проснется материя и дойдет до сознания и самосознания, человек ощущает себя перекрестком бесчисленных странных путей, чьих исходных и завершающих точек он не знает. Материя – своя человеку, однотелесна с ним, тем не менее ее нельзя вставить в рамку человеческой мысли. В ней нет ничего простого, ничего обычного, ничего нечудного. Она отобразила в человеке себя и все свои перекрестки. По ним мчатся привидения, которые очень охотно задерживаются на человеке и облачаются в человека. Человек как бы послан на мученичество: мир – арена, где его терзают привидения.

Все вещи состязаются между собой в фантастичности: трудно, а иногда и невозможно, провести границу между фантастическим и реальным. Фантастичность – это душа реальности, всех реальностей, которые доступны человеческой природе. Поэтому реальности, какие бы то ни было реальности, создают проблемы – сверхумные для ума человеческого и сверхчеловеческие для человека. Как же человеку решить их – если не чем-то высшим человека, и большим человека, и умнейшим человека, и сильнейшим человека?

Для измученного человека необычность этих реальностей разрастается в божество. Трагизм, проклятый трагизм наших фантастических реальностей заставляет человека творить богов, искать богов там, где их нет. Все, что необычнее человека, выше и сложнее – естественным образом предлагает себя человеку в качестве божества. И естественно, что у человека много богов; естественно, что человек – многобожец. Многобожие есть следствие многочудности мира. Весь мир – мука духу, и всякая тварь. Ни одну муку человек не может полностью объяснить собой, поэтому прибегает к богам. Многие муки приводят ко многим богам. Поэтому человек на своем мучительном пути сквозь историю и сотворил много богов. Трудно в них разобраться. Все предлагают себя, и мука заставляет человека принять их.

Чем больше мука, тем большего бога она требует. Небольшие муки требуют небольших богов. Но существует одна мука, большая наибольших, мука, которая синтезирует остальные муки. Бог, который ее осмыслит и превратит в радость – воистину Бог, и нет другого. Эта наивысшая мука – смерть. А с ней – страдание, добро и зло, истина и ложь. Все вместе они создают мученические проблемы, ибо всякий человек, которого мучают эти проклятые проблемы – мученик.

Мучимый этими проблемами, человек должен искать человека или бога, который бы их разрешил, причем разрешил полностью и окончательно. Кто решит их полностью и окончательно – тот есть истинный Бог, а остальные суть ложные. Среди фейербаховских человекобогов нет ни одного, кто бы не обанкротился перед этими проблемами. Если хочешь испытать людей – поставь их перед этими проблемами. Если хочешь испытать богов – сделай то же самое. Свою величайшую муку перенеси на них; тот, кто ее осмыслит и оправдает – заслуживает быть твоим Богом.

Если напало на тебя страдание и гонит тебя, перенеси его на бога своего. Если он сделает его своим, если осмыслит его, если оправдает его – он есть истинный Бог твой, и нет в нем лжи и немощи. Еще истинный Бог твой тот, кто жил в теле твоем и осмыслил глину твою; кто жил душой твоей и усладил горькую тайну твоей жизни, кто был зеницей заплаканного ока твоего и увидел и обрел смысл зловещей тайны жизни человеческой, над которой ты рыдаешь.

Мученические проблемы приводят человека на самый страшный перекресток, на перекресток религиозный, на котором испытывается и выбирается Бог. Если человек не достигает религиозного перекрестка, это означает, что мученические проблемы его не посетили. Стоя на религиозном перекрестке, человек стоит на раскаленной жаровне. Невероятно трудно выбирать бога, еще труднее выбрать бога самого лучшего. Пока человек не познает самого лучшего и единственно истинного Бога, он знает только мох на поверхности вселенной, и в этом мху свивает себе гнездо. Без этого – все его знание тленно и бренно, мелко и поверхностно. Он не знает ничего, что надо знать. Не знает отгадки страшной загадки добра и зла, которая неизмеримо превышает все, что зовется человеком. Поэтому и не может не приписать ее божествам.

Если бы этот мир был просто иллюзией, это можно было бы выдержать; но он – кошмарная иллюзия, поэтому человеку трудно выдержать его без бунта. Спиритуалисту – материя кажется иллюзией; материалисту – дух кажется иллюзией. Поэтому скепсис есть неизбежный результат человеческой мысли. Чем завершается моя мысль о мире, если не скепсисом? Если она не завершается скепсисом, значит, я не домыслил свою мысль до конца, не довел до конца свое чувство. Пусть человек пошлет в мир одну свою мысль. Какой она вернется назад? Разве не вернется она с пути намного более сложной, намного более загадочной, чем отправилась в путь?

Чтобы освободиться от муки своего существа, человек делил себя, посылал себя на разные пути. Создавал религию, создавал культуру, чтобы облегчить себе страшное бремя экзистенции. В поисках непреходящих ценностей человек неминуемо доходил до перекрестка, где ломаются кости. Здесь путь разветвляется, разделяется в многорукавную дельту. Чем завершается каждый рукав, чем умножается тысячекратно? Не океаном ли бесконечности?

Через многие вещи шел я к смыслу жизни, говорил мне один отчаявшийся юноша, через многие вещи и через многих людей. И вещи, и люди доводили меня до проклятого перекрестка, до раскаленного перекрестка, и оставляли меня на нем одинокого, изумленного, ошеломленного и осмеянного. Да, осмеянного. И через людей, и через вещи кто-то пакостно смеялся надо мной, кто-то, более сильный, чем люди и вещи. И я не мог без проклятия вынести эту тиранию, ибо это была тирания наихудшего рода. Осмеянный, я устремлялся твоим путем, философия, и твоим, наука, и твоим, культура, и все они завершались бездорожьем и непроходимыми дебрями. Да, бездорожьем и непроходимыми дебрями. От этого одичала душа моя в тесном теле моем. Я посылал ее через многие теории и гипотезы за непреходящей ценностью, и она возвращалась вся избитая и израненная. Посылал ее, измученную, и она возвращалась, еще тяжелее нагруженная муками, еще сильнее беременная ужасами, и в одиночестве своем рождала стоглавого дракона отчаяния. И я должен был мыслить страшную мысль своего новорожденного: ось вселенной – скользкая глиста, длинная-предлинная глиста. И в безумном отчаянии своем я подчинял душу свою, и прилеплял ее к телу своему многострадальному, и, ах, подчинял и прилеплял ее к кресту и перекрестью. Разве тело мое не символизирует крест? Голова моя, ноги мои и распростертые руки мои – не суть ли крест и перекрестье, на котором царствует полночь и привидения водят хороводы? Психофизической структурой своего существа человек поставлен на самый свирепый перекресток: между духом и материей, добром и злом, видимым и невидимым, чувственным и нечувственным, этим и тем, я и ты… Человек есть путь к новым ужасам и новым страданиям. С помощью человека путешествует некое чудовище, кто знает, куда? Тело человеческое служит ему средством для перевозки, его последняя станция – смерть. Смерть – это непробиваемая стена; смерть означает: дальше хода нет – Nicht-Vorwärts-Können[17]. Когда человек изберет (а он должен избрать!) нечто в качестве смысла жизни, пусть пересечет это нечто путем смерти, и он окажется на раскаленном перекрестке, на котором человек не может выдержать без бога, без какого бы то ни было бога. Говорят: культура есть смысл жизни. Пересеките ее путем смерти – что останется от этого смысла? Пересеките путем смерти все, что сотворил человек и что сотворил гуманизм – может ли что-либо из всего этого быть смыслом жизни?

Человек есть мера всех вещей видимых и невидимых – вот основной принцип и критерий гуманизма. Но, поскольку человек не обладает ни абсолютным смыслом жизни, ни абсолютной истиной, то это означает: все человеческое – относительно. Релятивизм есть душа гуманизма. Эйнштейновская теория относительности есть конечный, завершающий результат гуманизма и всех его философских, научных, религиозных, культурных разновидностей.

Но это еще не все: у своей последней черты гуманизм есть – нигилизм. Разве может человек не быть нигилистом, если он не признает никакой абсолютной ценности? Развивая эту мысль до ее логического конца, мы приходим к неизбежному выводу: релятивизм есть отец анархизма. Если все ценности относительны, тогда какое право имеет какая бы то ни было из них навязывать себя в качестве верховной, наивысшей и наиглавнейшей? Все остальные имеют право на анархическое восстание против нее. Нет сомнения, что нигилизм и анархизм суть неминуемая завершающая форма, апокалипсическая форма гуманизма и его релятивизма.

Гуманизм просто следует своей специфической логике, когда отрицает Бога, ибо он провозгласил в качестве Бога – человека. Акосмизм есть самое естественное и самое логическое следствие атеизма. Ибо человек, который сознательно отрицает Бога, мог бы не закончить отрицанием мира и человека только в том случае, если бы он мог осмыслить и оправдать мир и человека. А то, что это для него невозможно, человек неопровержимо показал и доказал разными способами.

Человек любит быть богом. Это показывает гуманизм. Но никто из богов не скомпрометировал себя так страшно, как человекобог. Он не смог осмыслить ни смерть, ни страдание, ни жизнь. Может ли тогда человек быть спокоен и доволен с таким богом? Не ощущает ли человек, как пиявка смерти жадно пьет зеницу его души, и каждой души? И вы еще гордитесь человеком!

Тот, кто оградил себя человеком, никогда не обретет ни покоя своего, ни мира мятежному уму своему: никогда не достигнет он тихой пристани. Все пути человеческие стекаются к могиле: в ней сливаются, в ней остаются, в ней завершаются; в ней все перекрестки остаются нераскрещенными. Только здесь человек ощущает немощь своего разума, и своей воли, и своего сердца. Немощь и банкротство. И это банкротство заставляет его идти дальше человека, выше человека, к высшему и сильнейшему по сравнению с человеком существу: ко Всесуществу, Всесмыслу и Всеосмыслителю. Тогда он болезненно и сильно ощущает, что человек есть нечто, что необходимо довершить, дополнить. Человек начат, но не довершен. Все человеческое стремится к прогрессу, к знанию; все его стремление к чему-то, что над человеком и вокруг человека, показывает, что человек, оставаясь собой и только при своей природе, – не достаточен для себя и неудовлетворен собой. Он есть «стрела устремленная» к другому берегу, к другому человеку, полному и цельному: к Богочеловеку.

Как же человеку довершить себя? Не есть ли он Скадар-на-Бояне[18] бесконечности? Все, что он созидает днем, кто-то разрушает ночью. Нежелание, чтобы человек довершил себя, достроил, – означает отказ от прогресса, от выхода из отчаяния, из скепсиса, из солипсического ада. Это нежелание исходит от побежденного гуманизма.

Гуманизм тяжко утомил и отчаянно разочаровал человека. Европейский человек устал от идолопоклонства. Измучив человека до ужаса, гуманизм испустил дух в небывалом безумии: европейской войне. И оставил европейского человека на кладбище, на европейском кладбище. И он – уставший от бедствий, нагруженный тяжким бременем экзистенции, подавленный европейским кладбищем – рыдает и ждет, чтобы кто-нибудь дал ему отдых и освободил от тяжкого бремени. И пока он, сокрушенный, рыдает и ждет, над европейским кладбищем звучит кроткий и благой призыв Богочеловека: Придите ко Мне, вси труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:28–30). – Так благой и единственно истинный Человеколюбец призывает к себе несчастного европейского человека. Услышит ли он Его? Услышит ли? Услышит ли?

Прогресс в мельнице смерти

Против нашей планеты существует какой-то космический заговор, ибо нигде во вселенной не умирают, кроме как на земле. Остров смерти, единственный остров смерти, на котором умирают, – это угрюмая звезда наша. А за ней, вокруг нее и под ней вращаются бесчисленные миллиарды звезд, на которых нет смерти, на которых не умирают. Бездна смерти со всех сторон окружает нашу планету. Есть ли путь, который начинается на земле и не срывается в пропасть смерти? Есть ли существо, которое может избежать смерти на земле? Все умирают, всё умирает на этом жутком острове смерти. Нет печальней судьбы, чем земная судьба, нет трагедии отчаяннее, чем трагедия человеческая.

Зачем дана жизнь человеку, если она со всех сторон окружена смертью? Всюду расставлены ловушки смерти, стези человеческие покрыты мраком. Как огромный скользкий паук, смерть сплела густые сети около нашей закопченной звезды и ловит в них людей, как беспомощных мух. Со всех сторон людоедская жуть кружит человека, и нет ему выхода, ибо отовсюду заперла его смерть.

Зачем дан человеку разум, если он везде и во всем натыкается на смерть? Зачем дано человеку чувство? Для того ли, чтобы почувствовать, что ему гроб – отец, а черви – братья? Гробу скажем: ты – отец мой; а червям: ты – мать моя, ты – сестра моя. Смерть назвах отца моего быти, матерь же и сестру ми гной (Иов 17:14). Разум – тяжкий и страшный дар для человека, но намного более тяжкий и страшный дар – чувство.

А органы чувств? Зачем даны органы чувств человеку? Для того ли, чтобы были у него щупальца, с помощью которых он на каждом шагу в истории рода человеческого мог бы нащупать смерть? Пошлите мысль свою по этому острову смерти, чтобы она отыскала вам смысл человеческого существования, и она возвратится к вам отчаявшаяся и печальная, вся покрытая холодным пеплом смерти; пошлите чувство свое, и оно возвратится к вам, изранившееся и избитое в непроходимых ущельях смерти; прострите чувство свое до конца какого бы то ни было существа в истории, и оно как конец его, как его завершение неизбежно нащупает смерть.

Существует одна реальность, которая реальнее всей реальности в мире – смерть. Об этом неумолчно и немилосердно свидетельствуют нам и человеческий разум, и человеческие чувства, и человеческие органы чувств. В самом деле, последняя и завершающая реальность человеческой жизни на земле есть смерть. Скажите, разве смерть не есть последняя реальность и моя, и ваша? Все мы заражены смертью, все без исключения, бациллы смерти проели всю ткань нашей души, нашего существа, каждый из нас носит в себе тысячи смертей.

Нашу планету постоянно опустошает общая хроническая эпидемия смерти, нет медицины, которая может нас спасти от этой эпидемии, нет карантина, где люди могли бы полностью очиститься от микроба смерти. Что такое жизнь человеческая, если не постоянное судорожное отталкивание смерти, борьба со смертью и, наконец, – поражение от смерти? Ибо в медицине, в науке, в философии мы побеждаем не саму смерть, а ее предтеч: болезни и недуги. Да и то побеждаем их проблематично и временно. Что такое триумфы науки, философии, техники перед жутким фактом всеобщей смертности рода людского? Не что иное, как лепет растерянного и перепуганного ребенка.

Если есть трагика в мире, тогда центр ее – человек. Трагично быть человеком, несравненно трагичнее, чем быть комаром или улиткой, птицей или змеей, ягненком или тигром. Как бы ни напрягался человек преодолеть трагику человеческой жизни, он не может не чувствовать и не сознавать, что постоянно остается заключенным в затворенной темнице смерти, в темнице, где нет ни дверей, ни окон. Рождаясь на свет, человек с первого момента – кандидат в смерть; и не только это – только что родившись, он уже осужден на смерть. Утроба, которая родит нас, – не что иное, как родная сестра могилы. Выходя из материнской утробы, человек ступает на путь, который ведет в могилу. Самого страшного и самого главного своего врага человек приносит с собой в мир, это – смерть. Ибо рождаясь на свет, человек рождается смертным. Смерть – это первый подарок, который мать дарит своему новорожденному. В каждом человеческом теле таится и скрывается самая страшная и самая неизлечимая болезнь – смерть. Даже в самом здоровом теле смерть есть то, что прочнее самого здоровья. Есть ли человек, которого, заснувшего однажды живым, первый, второй или тысячный рассвет не пробудит в смерть? Каким бы путем ни шел человек по этому острову смерти, в конце концов он должен высадиться – в могилу. Каждый человек – это съедобный кусок, который в конце концов проглотит ненасытная смерть: всеядица смерть[19]. Что же остается нам, о жалкие пленники смерти? Одно: бунт горькой усмешки и горечь немощного сердца.

На долгом и страшном пути сквозь историю в человеке наслоилось и накопилось столько смерти, что смерть стала единственной категорией, в которой движется и существует вся человеческая жизнь, в которой она начинается, пребывает и затем прекращается. История выработала в человеке одно убеждение: если есть что-то необходимое в этом мире, то это – смерть. Это убеждение стало догмой любой исторической эпохи. Жуткая и неизбежная реальность смерти вынудила человечество сформулировать это убеждение в догму: смерть есть необходимость. Эту неприятную догму передавал в наследство отец сыну, человек человеку, поколение поколению.

Если человек без предубеждения рассмотрит историю этого чудного мира, он должен признать, что этот мир – огромная мельница смерти, которая без остановки мелет необозримую вереницу людей, от первого человека до последнего. И меня мелет, и тебя мелет, друже, и всех нас мелет, пока, однажды днем или однажды ночью, не смелет нас окончательно.

Скажите, может ли человек быть спокоен и без бунта принимать этот мир, когда он в этой мельнице смерти зажат между двумя мельничными жерновами, которые будут молоть его до тех пор, пока не смелют окончательно? Может ли быть спокойна муха в паутине, и червь в соловьином клюве, и соловей – в ястребином?

От ужаса человек ощущает эту жизнь как некое страшное привидение и мрачное заточение. Кажется, что кто-то послал нас в заточение к отвратительному привидению, послал нас, которые и сами сотворены из той же материи, что и это привидение. Человеку достаточно и одного глаза, чтобы увидеть, что наша планета – ристалище привидений, ристалище, вымощенное человеческими черепами. И еще: ристалище, со всех сторон огороженное смертью. А вселенная? Не есть ли это огромная, герметически закрытая гробница, в которой люди, как отчаявшиеся кроты, непрестанно роются, но никак не пророются наружу?

Вся история рода людского есть не что иное, как потаенная арифметика смерти. Все ее бури и ураганы, затишья и подвиги, все ее творцы и борцы свидетельствуют одно, только одно: смерть есть необходимость; каждый человек смертен, неминуемо и неизбежно смертен. Это финал любого человеческого существа, это завещание, которое обязательно оставляет после себя каждый житель нашей планеты. Такое завещание оставили каждому из нас наши предки. В нем стоят только эти три слова: смерть есть необходимость.

Скажите, может ли человек с таким завещанием быть спокоен и доволен в этой мельнице смерти? Возможен ли прогресс, логичен ли, оправдан ли, нужен ли прогресс в мире, где смерть – самая неодолимая необходимость? А этот вопрос означает: имеет ли смысл такой мир, такая жизнь, такой человек? Вопрос прогресса есть вопрос жизненного смысла. Если в мельнице смерти возможен смысл жизни, возможен и прогресс. Ответ на этот вопрос возможен только через ответ на вопрос смерти.

В самом деле, решением проблемы смерти решается центральная проблема человеческого существа. Прямо или опосредованно, все проблемы в крайнем своем выражении сводятся к проблеме смерти. Продолжите какую бы то ни было проблему до конца, и она неминуемо сплетется с проблемой смерти. Оттуда, от решения проблемы смерти зависит правильное решение всех остальных проблем. Силой своей вездесущей реальности зловещая догма: смерть есть необходимость, – стала девизом человечества.

Все существа огорожены стеною смерти. Тогда, скажите, возможен ли прогресс в этом мире, прогресс, который не заканчивался бы смертью? Это пробный вопрос для всех богов и всех людей. Если какой-то из них решит этот вопрос, тогда он – истинный Бог, и нет других богов, и – не нужно нам. Но решить этот вопрос может только тот, кто сделает возможным прогресс в этом мире. Сделать возможным прогресс значит победить смерть. Может ли это сделать наука, или культура, или философия, или некая религия?

Чтобы беспристрастно найти объективный ответ на этот вопрос, нужно проблему смерти поставить лицом к лицу с наукой, с философией, с культурой, с религией. Отвечая на этот вопрос, они тем самым дадут ответ о своей действительной ценности, ибо ответят на вопрос, возможен ли, да и нужен ли прогресс в этой грохочущей мельнице смерти, которая зовется землей?

Поставьте проблему смерти перед современной позитивистской наукой. Чтобы решить проблему жизни и смерти, наука мобилизовала все свои силы, но результат всех научных усилий сводится к одному выводу: в мире господствуют природные законы, они необходимы и неизменны, смерть также есть закон, причем закон необходимый и неизменный; в этом мире и в этом человеке – смерть есть необходимость.

Свой ответ на страшную проблему смерти наука облекла в таинственное слово: необходимость. Но этим она не решает проблемы, а только констатирует ее и подтверждает. В самом деле, ее ответ осуждает человека и человечество на вечный ужас, и страдание, и мучение. Таким ответом наука признает факт необходимости смерти. Но как раз этот факт и есть самое большое проклятие для рода человеческого. Неодолимый инстинкт сознания понуждает меня вывести следствие из такого догмата современной науки: если смерть есть необходимость, тогда человеческая жизнь не имеет никакого смысла и настоящий прогресс невозможен; необходимость остается необходимостью; человечество осуждено на перманентный status quo ante[20], т. е. навеки осуждено на смерть, потому что смерть есть необходимость для всех людей.

«Мы верим, – заявил недавно известный астроном Джеймс Джинс[21], профессор Кембриджского университета, – что вселенная не есть стабильная, неизменная структура. Она живет своей жизнью, идет, как и все мы, путем, который ведет от рождения к смерти. Ибо наука не знает никакого другого изменения, кроме изменения, которое состоит в старении, и никакого прогресса, кроме прогресса к могиле. В свете нашего сегодняшнего знания, мы вынуждены верить, что вся материальная вселенная всего лишь пример этого, хотя бы и огромного масштаба»[22].

Поскольку смерть есть единственное естественное завершение не только человека, но и самой вселенной, настоящий прогресс в основе своей невозможен. Не только невозможен, но и не нужен. Ибо зачем мне прогресс, если он состоит в том, чтобы торжественно проводить меня от колыбели до могилы? Это похоже на то, как, после того как тебя осудили на смерть, палач мажет меч медом, чтобы тебе было слаще, когда тебе отрубят этим мечом голову…

Зачем мне прогресс, зачем мне все бесчисленные мучения и страдания, которые я переношу на проклятом пути от колыбели до могилы? Зачем мне весь труд, и радость, и долг, и любовь, и доброта, и культура, и цивилизация, если я умру целиком без остатка? Все то, что зовется прогрессом, и радостью, и любовью, и добротой, и культурой, и цивилизацией, все так называемые ценности – все это вампиры, которые сосут, сосут, сосут из меня кровь… Будьте прокляты!

Нужно быть честным: если смерть есть необходимость – тогда эта жизнь есть самая издевательская насмешка, самый отвратительный дар и, что самое главное: ужас, непереносимый ужас… Необходимость смерти для науки неизбежна и непобедима. Это значит – наука не в состоянии ни найти, ни придать жизни смысл. Перед проблемой смерти испускает дух и сама наука.

Многие говорят: наука – это сила, наука – это мощь. Но рассудите сами: неужели сила, которая бессильна перед смертью, на самом деле сила? Неужели мощь, которая немощна перед смертью, на самом деле мощь? Нет победы, кроме той, которая побеждает смерть, и нет прогресса, помимо этой победы, и нет мощи, помимо этой мощи, и нет силы, помимо этой силы… Говорят: наука человеколюбива. Но что это за человеколюбие, если она оставляет человека в смерти? Если она немощна, чтобы защитить его от смерти? Человеколюбие заключается в том, чтобы победить смерть. И другого человеколюбия нет.

Поставьте проблему смерти лицом к лицу со всеми новыми и старыми философиями. Кратко говоря, вся логика всех философий сливается в один принцип: категории человеческого мышления доказывают, что смерть победить невозможно; смерть есть логическое следствие физической бренности человеческого существа, поэтому смерть есть неизбежная необходимость.

Такой ответ вызывает у меня вопрос: как философии могут придать смысл жизни, если они так решают зловещую проблему смерти? На самом деле, философия есть не что иное, как арифметика пессимизма. Когда человек смотрит на мир, стоя на краю могилы, ему никакая философия не может усладить горькую тайну смерти. Представьте себе: у меня умерли брат, сестра, мать, в каждом атоме моего существа рыдает жалость несказанная. На что мне опереться? Кто меня утешит? – Философия нема, наука – глухонема, чтобы быть в состоянии утешить меня. Только лишь перед страшной реальностью смерти мы чувствуем и узнаем, что и философия, и наука, в действительности, не благая весть, а горькая весть. Разве может быть благой вестью весть, которая не в состоянии усладить самую отравляющую муку и самую страшную тоску духа человеческого: полынно-горькую тайну смерти?

Устройте очную ставку проблемы смерти с европейской культурой. Многих наивных европейская культура окрылила надеждой. Но слишком слабы эти крылья, чтобы они могли тяжелое человеческое существо поднять над смертью. Смерть немилосердно подрубает их корень. И человек европейской культуры ощущает себя отчаянно немощным перед ужасающим фактом смерти. Культура не делает человека победителем смерти, ибо она сама – также дело смертных людей.

Я стою на краю могилы и взвешиваю культуру на весах смерти. И смотрите: она легче, чем ничто. Перед лицом смерти она свивается в скорченный нуль. Все ее достижения смерть медленно подгрызает и подмывает, пока все их не размоет и не унесет в мрачную свою пропасть. Неужели культура, которая не в состоянии победить смерть, на самом деле представляет собой силу, какую ей многие приписывают? Неужели культура, которая не может осмыслить смерть, может быть смыслом жизни? Какая польза человеку от того, что он культурен, культурен в мельнице смерти, которая не сегодня-завтра смелет и его, и его культуру?

Поставьте проблему смерти перед нехристианскими религиями. Все они мучаются ею; решая ее, они или обходят ее, или отрицают, или перескакивают. Самые типичные из них: брахманизм и буддизм.

Для брахманизма смерть, как и весь видимый мир, есть «майя», иллюзорная реальность, небытие, не-экзистенция. Проблема смерти относится к некоему разряду самозваных реальностей, которые нужно преодолеть силой своей воли. Весь видимый мир – это выставка зрительных обманов, которые истощаются в нереальные фантомы. И, решая таким образом проблему смерти, брахманизм не решает ее, а отрицает.

А буддизм? Буддизм есть совершеннолетие отчаяния. Это не только философия, но и религия пессимизма. Тайна небытия приятнее горькой-прегорькой тайны бытия. Смерть есть освобождение от оков этого страшного чудовища, которое зовется миром. После смерти – блаженство нирваны. Таким образом, буддизм не решает, а перескакивает проблему смерти; не побеждает смерть, а немощно ее проклинает. Подобным же образом и другие религии есть не что иное, как банкротство перед проблемой смерти.

Вы познаете ценность, настоящую ценность любой науки, любой философии, любой религии, любой культуры, если прочтете их в контексте смерти. И с помощью науки, и с помощью философии, и с помощью многочисленных религий человек пытается победить смерть, и это ему никак не удается, он никак не может найти рычаг, которым мог бы и тело свое вознести в бессмертную реальность. Поэтому все они признают свою несостоятельность перед проблемой тела.

Проблема смертности человеческого тела и есть проба и проверка всех религий, всех философий и всех наук: те, которые признают свою несостоятельность перед проблемой тела, неминуемо признают и свою несостоятельность перед проблемой духа. Кто победит смерть тела, кто даст и обеспечит бессмертие телу – тот есть вожделенный Бог и Спаситель, тот есть смысл жизни и мира, тот – радость и утешение человека и человечества. Но до тех пор удел человека на земле – пессимизм и отчаяние.

Человек одинок, а вокруг него коварно шумит безбрежный океан смерти… Потопленный смертью, человек кричит от воздыханий сердца своего, и никто ему не отвечает, никто из людей, никто из богов. И если даже что-то и вымучают наука, или философия, или культура, все это – наркотик, который никак не может усыпить разбуженные ужасом смерти человеческую душу и человеческое тело. Посмотрите, человеку некуда деться из проклятой мельницы смерти. У нашей хмурой планеты слишком много центростремительных сил для всего, что смертно. Все электричество боли, ужаса, трагизма собирается в один гром – гром смерти, против которого нет громоотвода.

Смерть – это верховное зло, которое синтезирует все виды зла, верховный ужас, который синтезирует все ужасы, верховный трагизм, который синтезирует все виды трагического. Перед этим верховным злом, перед этим верховным ужасом, перед этим верховным трагизмом цепенеет в немощи и отчаянии весь дух человеческий и человечество в целом… Прогресс? О, любой человеческий прогресс есть ли что иное, кроме как прогресс к смерти, прогресс к могиле? Все прогрессы в мельнице смерти завершаются смертью…

Вся шумная и громкая история человечества свидетельствует и утверждает одно: человеку невозможно победить смерть. Но, если это есть последний и окончательный вывод, ради чего тогда жить? Ради чего творить историю, участвовать в ней, напрягать все силы ради нее? История рода человеческого, которая есть не что иное, как немилосердная, тираническая диктатура смерти, не есть ли насмешка над любым прогрессом? Не будем обманывать себя: смерть – это триумф тирании и трагизма и, увы, – пир иронии и комизма… Несчастное и смешное существо человек, если ему суждено жить в мельнице смерти, глядя, как она немилосердно мелет человека за человеком, поколение за поколением, и чувствовать, как она и его постепенно перемалывает, пока совсем не смелет…

* * *

Несчастному и осмеянному существу, которое зовется человеком, невозможно победить смерть, невозможно вовек. Но то, что невозможно человеку, оказывается возможным – только Богочеловеку. Да, Богочеловек победил смерть. Чем? – Воскресением Своим. И этой победой решил проклятую проблему смерти, решил ее не теоретически, не абстрактно, не априорно, но событием, фактом, историческим фактом воскресения Своего из мертвых.

Да, историческим фактом. Ибо нет события, не только в Евангелии, но и в истории рода человеческого, которое так сильно, так непобедимо, так неопровержимо достоверно, как воскресение Христово. Нет сомнения, что христианство, в своей целокупной исторической реальности, могуществе и всемогуществе, основано на факте воскресения Христова, а это значит: на вечно живой личности Богочеловека Христа. Вся многовековая, и непрерывно чудотворная, история христианства свидетельствует об этом. Ибо если есть событие, к которому можно свести все события из жизни Господа Христа, и Апостолов, и вообще всего христианства, то это именно это событие – воскресение Христово. Точно так же, если есть истина, к которой можно свести все евангельские истины, тогда эта истина – воскресение Христово. И еще: если есть реальность, к которой можно свести все новозаветные реальности, тогда эта реальность – воскресение Христово. И, наконец, если есть евангельское чудо, к которому можно свести все новозаветные чудеса, тогда это чудо – воскресение Христово. Ибо только в свете воскресения Христова становится полностью ясен и образ Христов, и дело Его. Только в воскресении Христовом обретают свое полное объяснение все чудеса Христовы, все истины Его, все слова Его, все события евангельские. Ибо Богочеловеческие истины истинны – истинностью Его воскресения, и чудеса Его действительны – действительностью Его воскресения.

Кроме того, без воскресения Богочеловека невозможно было бы объяснить ни апостольство Апостола, ни мученичество Мученика, ни исповедничество Исповедника, ни святость Святого, ни подвижничество Подвижника, ни чудотворство Чудотворца, ни веру верующих, ни любовь любящих, ни надежду надеющихся, ни пост постника, ни молитву молитвенника, ни кротость кротких, ни жалость жалостливых, ни какой бы то ни было христианский подвиг вообще. Если бы Господь Иисус Христос не воскрес и, как таковой, не исполнил Своих учеников всежизненной силой и чудотворной мудростью, кто бы их, трусов и беглецов, собрал и дал им смелость, силу и мудрость, чтобы столь неустрашимо, сильно и мудро проповедовать и исповедовать воскресшего Господа и столь радостно идти на смерть за Него? А если бы воскресший Спаситель не исполнил их божественной силой и мудростью, как бы они зажгли мир неугасимым пожаром новозаветной веры, они – люди простые, некнижные, неученые, нищие? Если бы вера христианская не была бы верой воскресшего и оттого вечно живого и животворного Господа Христа, кто бы воодушевил Мучеников на подвиг мученичества, и Исповедников на подвиг исповедничества, и Святых на подвиг святости, и Подвижников на подвиг подвижничества, и Бессребреников на подвиг бессребренничества, и Постников на подвиг постничества, и любого христианина на какой бы то ни было евангельский подвиг? Одним словом: если бы не было воскресения Христова, христианства бы не было; Христос был бы первым и последним христианином, который испустил дух и умер на кресте, а с Ним – испустило дух и умерло дело Его и учение Его. Поэтому воскресение Христово есть альфа и омега христианства во всей его богочеловеческой высоте, глубине и широте.

Если бы Христос не воскрес действительно, кто бы, находящийся в здравом уме, мог поверить в Него как Бога и Господа? И разве Апостолы посмели бы проповедовать Его как Бога, если бы Он не воскрес воистину? Какая ревность, спрашивает святой Златоуст, побуждала Апостолов проповедовать мертвеца? Какую награду ожидали от мертвеца? Какую почесть? Ведь они убежали от Него живого, как только Он был схвачен; неужели после смерти они могли бы так смело стоять за Него, если бы Он не воскрес? Как это понять? Что они не хотели и не могли выдумать воскресение, если бы оно не произошло на самом деле, видно из следующего. Много раз Спаситель говорил им о воскресении, даже и повторял непрестанно, что Он, как это и сами враги Его говорили, должен воскреснуть после трех дней (см.: Мф. 27:63). Поэтому, если бы Он не воскрес, они, как обманутые и гонимые всем народом, изгоняемые из домов и городов, очевидно должны были отступиться от Него; и они, как обманутые Им и подвергшиеся из-за Него страшным бедствиям, не захотели бы распространять о нем такой слух. А о том, что они не могли бы выдумать воскресение, если бы оно действительно не произошло, об этом излишне и говорить. Действительно, на что они могли при этом полагаться? На силу слов своих? – Но они были люди совсем неграмотные. На богатство? – Но у них не было ни посоха, ни обуви. На знатность происхождения? – Но они были бедняки и рождены от бедняков. На знаменитость мест, где они родились? – Но они все происходили из незнатных сел. На свою многочисленность? – Но их было всего двенадцать, и притом рассеянных. На обещания Учителя? – Но на какие? Если Он не воскрес, тогда и остальные обещания Его для них не были бы достойны веры. И как могли бы они укротить ярость народа? Если верховный из них не мог перенести слов женщины-служанки, а все остальные, увидев Его связанным, разбежались, как могли бы они тогда решиться идти во все концы земли и там насаждать вымышленную проповедь о воскресении? Если один из них не выдержал угрозы женщины, а другие – одного только вида уз, как тогда могли они устоять пред царями, владыками и народами, перед мечами, раскаленными сковородами, печами, бесчисленными видами каждодневной смерти, если бы они не были укреплены силой и помощью Воскресшего?[23]

Воскресение Христово есть переворот, первый радикальный переворот и революция в истории человечества. Оно поделило историю на две части. В первой части господствовал девиз: смерть есть необходимость, во второй начал господствовать девиз: воскресение есть необходимость, бессмертие есть необходимость. Воскресение Христово – водораздел человеческой истории: до него истинный прогресс был невозможен, после него – он становится возможным.

Из факта воскресения Христова родилась философия воскресения, которая неопровержимо показывает и доказывает, что необходимость – не смерть, а бессмертие, не победа смерти, а победа бессмертия. В этом, только в этом факте, и в жизни, основанной на этом факте воскресения Христова, возможен настоящий, истинный прогресс.

Практическое убеждение и философская догма «смерть есть необходимость» – вершина и совершеннолетие пессимизма. Эта догма постулируется принципами: грех есть необходимость, зло есть необходимость. Но и философия воскресения имеет свои постулаты; вот они: безгрешность есть необходимость, добро есть необходимость. Поскольку воскресение Богочеловека Христа – факт, событие, переживание, постольку нет ни одной богочеловеческой добродетели и свойства, которые бы в жизни человеческой не могли бы стать фактом, событием, переживанием.

Факт воскресения Христова не ограничен ни временем, ни пространством, он со всех сторон беспределен и бесконечен, как и сама личность Богочеловека Христа. Воскресение Христово, хотя и является полностью личным актом Богочеловека, имеет, однако, всечеловеческое и всекосмическое значение и силу, ибо Богочеловек, как второй Адам, есть родоначальник нового человечества, и все, что касается Его человеческого естества, одновременно касается и всего рода человеческого, представителем которого Он является. Поэтому воскресение Христово – факт и событие всечеловеческого и вселенского значения и размаха. Этот факт, это событие разрастается в многомиллионную жизнь всех христиан, ибо христиане тем и суть христиане, что верою в воскресшего Господа Христа стали Его сотелесниками, то есть членами его Богочеловеческого тела: Церкви. Церковь есть не что иное, как непрерывное и бесконечное продолжение одного события, одного факта: воскресения Христова. Это есть новый организм, новая реальность – беспредельная, бесконечная, бессмертная. Здесь нет временных и пространственных границ. Факт воскресения

Христова – краеугольный камень Церкви, краеугольный камень христианства и любого христианина. Если человек не созидает на нем, он созидает на зыбучем песке, ибо все фундаменты, кроме него, суть не что иное, как зыбучий песок.

Воскресением Своим Господь Христос разорвал порочный круг смерти, совершил переход из смерти в бессмертие, из времени в вечность. В Его личности совершил этот переход и человек, но не как человек, а как Богочеловек. Поэтому воскресение есть центральный факт: из него исходит и к нему сводится вся христианская прагматика. От человека требуется одно: чтобы он усвоил этот факт, чтобы переживал это событие, чтобы воскрешал себя из гроба всего того, что смертно, соединяя верою душу свою с воскресшим Богочеловеком.

Своим воскресением Господь Иисус осмыслил тело, осмыслил материю, осмыслил дух. Ибо Его воскресением впервые окончательно и славно решена страшная проблема смерти, проблема тела и смерти. Решена следующим образом: тело человеческое сотворено для бессмертия и богочеловеческой вечности, а вместе с телом – и вся материя, ибо в теле человеческом представлена вся тварь.

До воскресения Спасителя материя была обесценена и недооценена, ибо была смертна. Воскресением Своим Господь Иисус впервые дал телу настоящую цену, вечную цену, и показал, что и оно для Бога, что и оно достойно вечно седети одесную Бога Отца. До воскресения Христова у человека было если и не реальное бессмертие, то, несомненно, символ бессмертия, который выражался в стремлении к бессмертию.

Чувство бессмертия у человека было подавлено и парализовано; воскресением Своим Господь омолодил и освежил его, и таким образом сделал человека способным приобрести и обеспечить себе бессмертие и вечную жизнь.

Христова победа над смертью воскресением сделала возможным беспредельный прогресс человека и человечества к божественному совершенству. Действительно, истинный прогресс состоит в победе над смертью, в обессмерчивании души и тела, в спасении от смерти, а это значит: в спасении от греха и зла, которые суть единственные творцы смерти. Дайте мне безгрешного человека, и вы дадите мне творца и вождя прогресса. Но, если смерть есть завершение человека и человечества, тогда все человеческое стремление к прогрессу – самое проклятое и надругательское свойство, которое кто-то заронил в человека, чтобы как можно язвительнее над ним посмеяться. В этом случае самое лучшее и самое последовательное – замереть в отчаянной инерции и совершить самоубийство, ибо жизнь была бы нестерпимой тиранией и невыносимой насмешкой.

Многие не признают воскресения и говорят о прогрессе. Но все эти прогрессы, будь то научные, или философские, или художественные, или культурные, есть не что иное, как концентрические круги, вписанные в круг смерти. Прогресс, который предает и покидает человека в смерти, есть не прогресс, а фальсификация прогресса. Если прогресс не в состоянии осмыслить смерть и жизнь, обессмертить человека и человечество, тогда он – не прогресс, а замаскированный регресс. Таковы все названные прогрессы, кроме прогресса, основанного на воскресшем Господе Иисусе.

Если смерть не побеждена и бессмертие не обеспечено воскресением, тогда нет прогресса в этой страшной мельнице смерти, тогда все люди без исключения суть рабы смерти, лакеи смерти, помол смерти. Если это так, зачем тогда жить, о мельники прогресса в мельнице смерти? Неужели затем, чтобы в конце концов мельница смерти смолола меня без остатка?.. Да, все прогрессы, не основанные на бессмертии человеческой личности, представляют собой волшебные байки и сказки, которые снятся несчастному человеку в отвратительных объятиях дракона смерти.

Слово «прогресс» в буквальном смысле означает всякое движение вперед. Посредством разнообразной своей деятельности, религиозной, философской, научной, технической, экономической, род людской, очевидно, движется вперед, идет вперед – к чему? Нет сомнения: к смерти как последней реальности. Рожденные в мельнице смерти, выросшие в ней, люди, все люди со всеми своими прогрессами в конце концов оказываются смолотыми смертью. Загляните в тайну человеческих прогрессов, и, если разум ваш не усыплен морфием наивного гуманизма и сердце не опоено опиумом культурного идолопоклонства, вещепоклонства, вы должны прийти к убеждению, что человечество с помощью всех своих прогрессов спешит к одному, прогрессирует к одному – к смерти. За всеми нашими прогрессами стоит смерть. Это – самое достоверное достижение человеческого прогресса. А когда прогресс завершается смертью, не смешно ли называть его прогрессом? Разумнее называть его регрессом, зловещим регрессом, ибо он все приводит в небытие, в несуществование, в ничтожество.

Если мы не хотим намеренно обманывать то малое сознание, которое имеем в душе как человеческие существа, и то малое чувство, которое имеем в сердце, тогда мы должны и осознать, и почувствовать, что нет истинной победы без победы над смертью без обеспечения бессмертия и вечной жизни для человеческой личности. Другими словами: человеку и человечеству нет прогресса без Богочеловека Христа, единственного победителя смерти. Ибо прогресс есть только то, что преодолевает смерть и обеспечивает бессмертие человеческой личности; все же то, что не преодолевает смерть и не обеспечивает бессмертия человеческому существу, есть не что иное, как регресс, фатальный регресс, который осуждает человека на смерть, из которой нет воскресения.

Поскольку Богочеловек Христос – единственный победитель смерти, то Он есть и единственный основатель и творец единственного истинного прогресса, прогресса Богочеловеческого, а человек и все человеческое, слишком человеческое, на самом деле есть регресс. Дилемма совершенно ясна: человек или Богочеловек, смерть или бессмертие?.. Друг, если бы ты хотя бы однажды серьезно спросил себя, в чем смысл твоей жизни, которая так неустанно и неостановимо спешит к могиле, прогрессирует к смерти, – ты только в воскресшем Господе Иисусе мог бы найти настоящий ответ на свой вопрос. Если же ты свою личную проблему распространил на все человечество и в бессонные ночи и шумные дни серьезно спрашивал себя, в чем смысл существования рода человеческого и что есть в действительности человеческий прогресс, – ты из всех фактов мог сделать вывод: прогресс есть все то, что ведет ко Христу и воскресению, ибо обеспечивает бессмертие и человеку, и человечеству; регресс есть все, что отвращает от Христа и воскресения, ибо толкает к смерти, к небытию и человека, и человечество.

Христоустремленность есть витальная, животворная сила прогресса, ибо ею преодолевается смерть и смертность, то есть – грех и зло, и обеспечивается бессмертие и вечная жизнь. Единственный истинный смысл человеческого существования в этой мельнице смерти есть личное бессмертие каждого человеческого существа. Без этого зачем мне прогресс и усовершенствование? Зачем мне добро и зло, истина и любовь? Зачем мне небо и земля? Зачем мне Бог и мир?

Почувствовать себя бессмертным еще при жизни в теле – это блаженство, которое нельзя обрести и обеспечить ничем, кроме Господа Иисуса. Развитие чувства бессмертия и его превращение в сознание бессмертия есть дело Христова человека в этой жизни. Мне кажется, что Спасителево Евангелие и есть не что иное, как практическое наставление, как может человек себя смертного переделать в бессмертного. Уверовав в Господа Христа всесердечно и решительно, человек как бы перебрасывает мост с этого острова смерти на тот небесный берег, где начинается бессмертие, чтобы затем утонуть в блаженной вечности.

Практикуя евангельские добродетели, человек преодолевает все, что есть в нем смертного, и насколько евангельски живет, настолько сильно вытесняет из себя смерть и смертность, и врастает в бессмертие и вечную жизнь. Чувствовать в себе Господа Христа есть то же самое, что чувствовать себя бессмертным. Ибо чувство бессмертия проистекает из чувства Бога, потому что Бог – это источник бессмертия и вечной жизни.

«Что такое бессмертие?» – спрашивает великий христианский философ, святой Исаак Сирин, и отвечает: «Бессмертие есть чувство Бога»[24]. Чувствовать Бога означает: чувствовать себя бессмертным. Бог и бессмертие души – два коррелирующих понятия, ибо они суть два коррелирующих факта. Одно невозможно без другого. Постоянно чувствовать Бога в себе, в каждой мысли, в каждом чувстве, в каждом поступке – и есть бессмертие. Стяжать это чувство Бога и означает: обеспечить себе бессмертие и вечную жизнь. Поэтому только из веры в Бога, из чувства Бога проистекает и человеческое чувство личного бессмертия. Богочеловеческий прогресс в том и состоит, что в людях развивается и усовершается это чувство личного бессмертия человека, ибо до максимума развивается в них чувство Бога.

Человек Христовой веры живет ощущением и сознанием, что каждый человек есть бессмертное и вечное существо и потому не может быть предметом ничьей эксплуатации и тирании. Чувство бессмертия приходит от чувства Бога, а чувство Бога не терпит греха, но изгоняет его из человека, ибо грех производит смерть. От метафизики, безусловно, зависит и этика: если в человеке живо чувство Бога, то в нем живо и чувство бессмертия, которое немилосердно борется со всем, что умерщвляет человека, а это есть грех, всякий грех и всякое зло.

Рассмотрите основные принципы европейского гуманистического прогресса, его метафизику. Неужели вы не видите, что гуманистическая культура систематически притупляет в человеке чувство бессмертия, пока совсем его не притупит, настолько, что человек европейской культуры решительно утверждает: я – человек, и только человек? А если это утверждение перевести на несколько более простой язык, оно гласит: я – плоть и только плоть, земля и только земля. И в одном, и в другом случае европейский человек утверждает одно: я смертен и только смертен. Так гуманистической Европой завладел девиз: человек есть смертное существо. Это формула гуманистического человека и сущность его прогресса.

Сначала несознательно, а затем систематически сознательно и намеренно, в европейского человека и через науку, и через философию, и через культуру впрыснуто сознание того, что человек – смертен весь без остатка. Это сознание постепенно оформилось в убеждение, которое гласит: смерть есть необходимость. Смерть – необходимость! Есть ли больший ужас, и оскорбление, и насмешка: главный враг человека – необходим человеку! Скажите, есть ли тут логика, хотя бы малейшая, хотя бы детская, хотя бы логика насекомых? Не утратил ли европейский человек, раздробляемый и перемалываемый в мельнице смерти, и последнюю кроху разума, не начал ли бредить?

Гуманистический человек опустошен, устрашающе опустошен, ибо из него изгнано сознание и чувство личного бессмертия. А разве человек, без ощущения личного бессмертия, – полный человек? Или, более того, разве такой человек – вообще человек? О, сужен европейский человек, феноменально сужен, и принижен, и искалечен, и умален, и сведен к осколку и обломку человека, ибо из него изгнано всякое ощущение беспредельности и бесконечности. А может ли вообще человек существовать без бесконечности? И, если может существовать, имеет ли смысл его существование? Разве без этого чувства бесконечности он не есть мертвая вещь среди вещей и преходящее животное среди животных?

Да позволен мне будет парадокс: я полагаю, что существуют кое-какие животные, более беспредельные в своих чувствах и более бессмертные в своих желаниях, чем человек гуманистического прогресса. Гуманистический человек захирел, разрушен, овеществлен и с полным правом, метафизическим правом, заявляет устами своих философов, что он произошел от обезьяны. Объединенному с животными происхождением, почему бы не объединиться с ними и в морали? Принадлежа к животным и зверям по метафизической сущности своего бытия, он принадлежит к ним и по морали.

Разве грех и преступление все больше и больше не рассматриваются в современном гуманистическом правосудии как неизбежность социальной среды, как необходимость природы? Поскольку в человеке нет ничего бессмертного и вечного, то вся этика, в конце концов, сведена к инстинктивным стремлениям. И гуманистический человек, следуя своей логике, объединил себя со своими предками – обезьянами и зверями, и в его жизни возобладал принцип: homo homini lupus est[25]. Ничего другого и не могло быть, ибо только на чувстве человеческого бессмертия можно основать мораль, высшую и большую в сравнении с животной. Если нет бессмертия и высшей жизни, тогда – станем есть и пить, ибо завтра умрем (1 Кор. 15:33).

Релятивизм в метафизике европейского гуманистического прогресса должен был иметь своим результатом релятивизм в этике; а релятивизм – это отец анархизма и нигилизма. Поэтому, в конце концов, вся практическая этика гуманистического человека есть не что иное, как анархия и нигилизм. Ибо анархия и нигилизм есть неизбежная, завершающая, апокалипсическая фаза европейского гуманистического прогресса. Идейные анархизм и нигилизм, идейный распад должны были проявиться в практическом анархизме и нигилизме, в практическом распаде европейского гуманистического человечества и его прогресса. Разве мы не являемся свидетелями идейного и практического анархизма и нигилизма, которые опустошают европейский континент? Слагаемые европейского прогресса таковы, что всегда должны дать в сумме анархизм и нигилизм, как бы вы их ни складывали…

Глуп человек, беспримерно глуп, если может, не преодолев смерть, веровать в прогресс, в смысл жизни и работать для этого. Зачем мне прогресс, если меня за ним поджидает смерть? Зачем мне все миры, все созвездия, все культуры, если меня из них подкарауливает смерть, и, в конце концов, подкараулит? Где есть смерть, там нет настоящего прогресса. Если же он все же есть, то он всего лишь – проклятый прогресс в грозной мельнице смерти. Поэтому его надо уничтожить полностью и без следа.

Это мучение от европейского гуманистического прогресса почувствовал и выразил художественно в своей трагедии «Rossum’s universal Robots»[26] чехословацкий писатель Карел Чапек. Между его героями Алквистом и Еленой происходит такой разговор:

Алквист. Есть ли у Наны молитвенник?

Елена. Есть, толстый такой.

Алквист. А есть в нем молитвы на разные случаи? От грозы? От болезни?

Елена. И от соблазна, и от наводнения…

Алквист. А от прогресса нет?

Елена. Кажется, нет.

Алквист. Жаль[27].

Гуманистическому человеку и его прогрессу противостоит Христов человек со своим богочеловеческим прогрессом. Основной принцип богочеловеческого прогресса: человек есть настоящий человек только Богом, только Богочеловеком; или, другими словами: человек есть настоящий человек только бессмертием, то есть победой над смертью, преодолением всего смертного и всякой смертности. Преодолевая в себе грех и зло, Христов человек преодолевает тем смерть и смертность в своем сознании и чувстве и соединяется с Единственным Бессмертным: Богочеловеком Христом. Поэтому великий зодчий богочеловеческого прогресса, святой апостол Павел, заповедует всем христианам: О горнем помышляйте, а не о земном. Ибо… жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге (Кол. 3:2–3).

И сознание, и чувство человеческое обессмерчивается Господом Христом. Тот, кто соединил свое чувство и сознание с Богочеловеком Иисусом, уже бессмертен, в этом мире бессмертен: его сознание уже мыслит мысль Христову, мысль бессмертную и вечную; а его чувство уже ощущает в себе жизнь Христову, жизнь бессмертную и вечную… Вижу в ваших глазах вопрос: как же достигнуть сего в этой проклятой мельнице смерти? – Только верой в воскресшего Господа Иисуса и жительством по основным началам этой веры.

Как только человек искренно и всем сердцем уверует в воскресшего Богочеловека, в его душе сразу же разгорается ярким пламенем чувство бессмертия, воскрешенности, чувство, что смерть побеждена, а с ней побеждены и грех, и зло. Это чувство исполняет христианина непреходящей радостью и воодушевляет его на все евангельские подвиги. И он с радостью исполняет заповеди Христовы, и с восхищением проходит жизненный путь от небытия ко всебытию, от смерти к бессмертию. Как точка, которая разрастается во все бесконечности, так и человек, разрастающийся Богочеловеком: он весь лучится божественными бесконечностями и ощущает себя бессмертным и бесконечным всеми точками своего существа. Так трагический принцип гуманистического прогресса, «смерть есть необходимость» – заменяется радостным принципом прогресса богочеловеческого: бессмертие есть необходимость.

Богочеловеческий прогресс имеет свою богочеловеческую мораль: по ней вся жизнь человеческая руководится и усиливается Богочеловеком. Добро есть только то, что Христово, вне этого нет истинного добра. Поэтому основной принцип евангельской морали: без Христа человек не может творить никакое бессмертное добро (ср. Ин. 15:5; Евр. 13:8). Любое непреходящее, бессмертное добро исходит от чудесного Богочеловека Иисуса и вливается в Него. Добро, которое не есть Христово, – не бесконечно, не беспредельно, не есть Божие, а это означает: не бессмертно. Бессмертие – главное свойство Христова добра. Поэтому бессмертие необходимо в морали Христова человека как чувство, как сознание, как дело, как практика.

Чувствовать Господа Христа как душу своей души, как жизнь своей жизни, и есть человеческое бессмертие, ибо этим достигнуты беспредельность и бесконечность мысли, чувства, жизни. Для настоящего христианина бессмертие и естественно, и логично, а с ним и в нем – беспредельность и бесконечность. Оно есть то, что делает возможным и обеспечивает бесконечное моральное усовершенствование, бесконечный моральный прогресс к Богу, Который есть совокупность всех беспредельностей, всех бесконечностей, всех совершенств. Поэтому совершенно естественен, и логичен, и оправдан евангельский категорический императив: будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный (Мф. 5:48), то есть будьте совершенны, как Бог. Этого с полным основанием потребовал Богочеловек Христос, ибо в Нем дан совершенный Бог и совершенный человек, человек доведен до предела прогресса к Богу, человек усовершенствован божественным совершенством, человек бессмертно и вечно соединен со всесовершенным Богом.

Христов человек движется путем божественного совершенства, преодолевая грех и зло в себе и в мире вокруг себя. Он всегда идет вперед от добра к добру, от меньшего к большему, от большего к наибольшему; при этом он никогда не останавливается, никогда не задерживается, ибо всякая задержка может означать духовное окоченение, оцепенение и даже смерть. Через каждую чистую мысль, через каждое святое чувство, через каждое доброе желание и благое слово он прогрессирует к воскресению, к бессмертию, к вечной жизни. Через каждую же грешную мысль, нечистое ощущение, скверное желание и гадкое слово человек срывается в смерть без воскресения (ср. Рим. 5:11, 16, 21, 23; 7:5; 8:2; 1 Кор. 15:56; Иак. 1:15).

Преодолевая грех и смерть, Христов человек проходит в своей жизни три главных этапа христианской эволюции: рождение во Христе, преображение во Христе, воскресение во Христе (ср. Ин. 1:12; 3:3; Рим. 12:2; 1 Кор. 15:54; 2 Кор. 6:5; 7:18; Кол. 3:1). Конечная цель его борьбы – воскреснуть со Христом. Он переносит разнообразные мучения, исполняет Спасовы заповеди, практикует евангельские добродетели: веру, любовь, надежду, молитву, пост, смирение, милосердие, кротость… чтобы достигнуть воскресения мертвых (ср. Флп. 3:8-11). Он тянется к этому через все свои вздохи и слезы, и молитвы, и мысли, и чувства, и дела…

Человек, ты участвуешь в богочеловеческом прогрессе, творишь его, если мыслишь, если чувствуешь, если делаешь так, как если бы ты уже воскрес, уже победил смерть, уже вошел в жизнь вечную. И ты уже воистину победил смерть, уже вошел в жизнь вечную, если всем своим сердцем, всей душой своей, всей мыслью своей уверовал в воскресшего Господа Иисуса, ибо он сказал: Кто верует в Меня, имеет жизнь вечную… перешел от смерти в жизнь (Ин. 5:24; ср. 8:51). Кто верует – перешел из смерти в жизнь еще здесь, на земле.

Да, верой в Господа Христа впрыскивается сыворотка бессмертия и в душу, и в тело человеческие. Верой и любовью, ибо и эта благая весть изречена в Евангелии: Мы знаем, что перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти (1 Ин. 3:14). Господь Христос есть единственный Путь, который не завершается бездорожьем, единственная Истина, которая не завершается ложью, единственная Жизнь, которая не завершается смертью, поэтому Он и мог объявить всем на все времена и на всю вечность: Аз есмь Путь, Истина и Жизнь (Ин. 14:6). А поскольку Он первый и единственный победил смерть воскресением и таким образом обеспечил человеку бессмертие и вечную жизнь, Он и мог сказать о Себе: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в Меня не умрет во веки (Ин. 11:25–26).

Верой в воскресшего Богочеловека человек только и начинает быть человеком, ибо освобождается от греха и смерти и обретает чувство бессмертия.

Грех – это мрачная сила, которая настолько притупляет, иссушает и высушивает ощущение бессмертия, что человек ни чувством, ни мыслью не достигает до Бога живого и истинного. Такой человек есть искалеченный человек, получеловек, гуманистический человек – одним словом, недочеловек. Господь Христос пришел в мир и победил смерть воскресением, чтобы разбудить человека для бессмертия и вечной жизни; чтобы окоченевшее и оцепеневшее ощущение бессмертия в человеке ожило и омолодилось настолько, чтобы человек почувствовал Бога и вечную жизнь как смысл человеческой жизни и на земле, и на небе.

Действительно, Церковь есть не что иное, как божественная мастерская, в которой непрестанно омолаживается, освежается и укрепляется человеческое чувство и сознание личного бессмертия и бесконечности. Разве молитва не делает душу бесконечной, соединяя ее с Богом? Разве любовь не делает душу бессмертной, связывая ее с Богом? Разве милосердие, разве доброта, разве пост не делают человека бессмертным, перенося его сердце и душу в вечное царство Христовой Истины? Не сомневайся: каждая молитва побеждает понемногу смерть в тебе, и каждая евангельская добродетель, а все вместе они дают победу над смертью и обеспечивают вечную жизнь.

В богочеловеческом прогрессе человек постоянно идет Христом как Путем Божиим через истину Божию в жизнь вечную и бессмертную. Господь Христос не только установил божественное совершенство как цель богочеловеческого прогресса, но и даровал человеку все божественные силы для достижения этой цели (ср. 2 Петр. 1:3–9). Хотя путь богочеловеческого прогресса и бесконечно долог, но он весь залит радостью и восхищением, что святой апостол выражает такими словами: братия, радуйтесь, усовершайтесь (2 Кор. 13:11), ибо Царствие Божге не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим. 14:17).

* * *

Богочеловеческий прогресс, как антитеза гуманистическому прогрессу, близок нашей народной душе и дорог нашему народному сердцу. Сделал его нам близким и дорогим величайший зодчий богочеловеческого прогресса в истории нашего народа: святой Савва[28]. Для нашего народного чувства и сознания в личности и деле святого Саввы даны идеология и прагматика истинного прогресса. Ибо что есть прогресс для святого Саввы? – Не что иное, как победа над смертью; а это значит: победа над грехом, а через это – обеспечение бессмертия для каждой души отдельно и нашей народной души в целом. Другими словами, для святого Саввы прогресс означает вот что: обрести Господа Христа, жить в Нем, Им и ради Него и таким образом преодолевать грех и смерть в себе и вокруг себя.

Богочеловеческий прогресс от человека до Богочеловека, от смерти к бессмертию осуществляется переделыванием себя с помощью евангельских подвигов, ибо с их помощью преодолевается смерть и становится бессмертной душа, становятся бессмертными мысли, становятся бессмертными чувства. В личности святого Саввы мы имеем осуществленную программу богочеловеческого прогресса. Христоустремленными подвигами он из смертного переделал себя в бессмертного, из преходящего в непреходящего, из несвятого в святого. Для него чудотворный Господь был все во всем: все в душе, все в сердце, все в жизни, все в народе, все в государстве. Без Христа и жизнь, и сердце, и душа, и народ, и государство не что иное, как смерть, из которой нет воскресения. Освятив и просветив себя жизнью во Христе, святой Савва стал первым зодчим истинного прогресса в нашем народе; победы над смертью, над злом, над грехом, над тьмой. Поэтому нет смерти ни в его личности, ни в его деле, но по всему, что принадлежит ему, разлиты божественные бессмертие и вечность.

Преодолев евангельскими подвигами все грешное и смертное в себе, святой Савва исполнил себя бессмертием и вечной жизнью и потому стал «наставником и первопрестольником и учителем» пути, который ведет в жизнь, из смерти в жизнь. В нашей народной истории он всегда был и навеки останется незаменимым вождем нашего народа из смерти в бессмертие, из этой преходящей жизни в жизнь вечную. Нам, и каждому поодиночке, и народу в целом, европейские культуртрегеры непрестанно предлагают и навязывают гуманистический прогресс, который систематически убивает чувство бессмертия в человеке и народе, объединяя человеческое существо со смертными насекомыми и животными. Но мы имеем в святом Савве непогрешимого и неустрашимого вождя богочеловеческого прогресса, который превращает нашу душу в бессмертную и вечную, невидимо деннонощными своими молитвами ведя ее сквозь эту шумную мельницу смерти и вводя в благоухание Христова бессмертия и вечности, где, побратавшись, живут все совершенства и все радости. Ведомые и предводительствуемые святым Саввой в борьбе с грехом и смертью, мы и поодиночке, и как народ будем идти от победы к победе, от победы над грехом к победе над смертью, и так, только так, – в этой людоедской мельнице смерти – обеспечивать себе бессмертие и в этом, и в ином мире.

Верховная ценность и непогрешимое мерило

Как только человек проснется в глине тела своего и узрит духовные реальности, он ощущает, что вещественные реальности реальны постольку, поскольку его дух осознает их в качестве таковых. И он быстро приходит к парадоксальному сознанию: люди, как особая категория существ, осознают реальности в вещественном мире при помощи духа, который не имеет свойств вещественных реальностей, но есть нечто, что нельзя ни вещественно объективировать, ни обнаружить как транссубъективную реальность, ни ощутить органами чувств. Но, хотя и непостижимый в формах вещественной реальности, дух тем не менее своей невидимой сущностью есть мерило всех видимых реальностей в мире материи. И человек все неодолимее ощущает и осознает, что мысль духа, несмотря на свою неощутимость, невидимость и не-материальность, тем не менее реальнее любой транссубъективной действительности в области материи. Более того, все реальности основывают свою реальность на мыслях духа, которые сами по себе нематериальны. В этом – и преимущество, и загадочность, и величие человеческого духа. И пробужденный человек, ведомый нематериальным своим духом сквозь таинства материального, физического мира, все более убеждается, что дух его – его наивысшая и самая непосредственная реальность, и тем самым – его наивысшая ценность. В таком расположении человек сразу чувствует неодолимую истинность слов Спасителя о душе человеческой как наивысшей реальности и наивысшей ценности, реальности – реальнее всего видимого мира – и ценности – ценнее всех солнечных систем: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? (Мф. 16:26; ср. Мк. 8:36–37; Лк. 9:25). Другими словами: в видимом мире нет ценности, которая была бы адекватна ценности человеческой души, или ценности, которой душу можно было бы оценить и оплатить; она стоит больше всех миров, вместе взятых.

В самом деле, всю свою видимую жизнь, жизнь во времени и пространстве, человек основывает на невидимости, т. е. на душе, на ее мыслях, на ее совести. В мире видимых реальностей и событий человек ориентируется своей мыслью; ею измеряет все и оценивает, ею, которая и для него самого невидима. Насколько же тогда естественнее и логичнее ориентироваться с ее помощью и в мире духовных реальностей и духовных ценностей. Человек мыслью связан не только с миром видимых, вещественных реальностей, но и с миром реальностей духовных. Даже крайние сенсуалисты[29] в гносеологии не могут этого отрицать. Они должны признать: человеческий дух – это чудотворная лаборатория, в которой чувственные впечатления непостижимым образом превращаются в мысли.

Серьезный наблюдатель мира, с какой бы стороны ни приступил он к вещественным или духовным реальностям, должен ощутить присутствие бесконечной таинственности во всех явлениях. Это – дань, которую каждый мыслитель платит загадочной мистерии мира. Нет сомнения, что правильная ориентация человека в этом загадочном мире зависит от духа, которым человек ориентируется, или, точнее: от природы этого духа. А свою природу дух человеческий выказывает и обнаруживает через опыт, обретаемый в своей деятельности. Из всего этого опыта вырастает тяга человеческого духа к бесконечности во всех выражениях: в знании, в жизни, в существовании.

Человеческий дух неутомимо стремится к бесконечному знанию, к бесконечной жизни, к бесконечному бытию. А через все это он жаждет одного: преодолеть временность, конечность, ограниченность и сделать возможным и обрести нетление, бесконечность, безграничность. Во всех культурах и цивилизациях, в конечном счете, все муки духа человеческого сливаются в одно гигантское усилие: преодолеть смерть и смертность и обрести бессмертие и вечную жизнь, обрести любой ценой.

Но разве не побуждает нас все это спросить: откуда у духа человеческого это стремление и тяготение к бесконечности во всех направлениях? Что гонит человеческую мысль от проблемы к проблеме, от бесконечности к бесконечности? Допустим, что это стремление к бесконечности может навязать себя человеку слабому, но тогда откуда оно у самых независимых мыслителей? Более того, у них оно разработано в наисложнейшую проблематику. Все это обнаруживает, что стремление к бесконечности исходит из самой природы человеческого духа. Природа самого разума стремится к бесконечному знанию, природа самого чувства стремится к бесконечности чувства, природа самой жизни стремится к бесконечной жизни. Весь дух человеческий – и через сознание, и через чувство, и через волю, и через жизнь – хочет быть бесконечным, а это означает – бессмертным. Голод по бесконечности, голод по бессмертию есть исконный, метафизический голод человеческого духа. Он гнал дух человеческий к бесконечности и бессмертию через многочисленные религии, философии, науки, муки и подвиги. Одним словом: дух человеческий хочет бесконечности, хочет бессмертия – любой ценой и в каком бы то ни было облике.

Очевидно, что это стремление к бесконечности не могла внушить человеку вещественная природа, поскольку сама она ограниченна и не имеет в себе этого стремления. Столь же очевидно, что его не могло внушить духу человеческому также и тело человеческое, поскольку оно само ограниченно. В качестве единственного логического выхода остается предположение: человеческое стремление к бесконечности, к бессмертию исходит из самой сущности человеческого духа. Созданный по образу Божию, человек – весь в этом стремлении. Ибо богообразие и есть в человеческом существе то, что стремится к бесконечным Божиим истинам во всех мирах. Имманентное человеческому духу, это богообразие побуждает человека богоустремленно напрягаться и тянуться ко всем Божиим бесконечностям.

Для богообразной души естественно стремиться к Богу как своему оригиналу. Это не априорное, а совершенно апостериорное[30] заключение, ибо весь опыт человеческого рода свидетельствует об этом мощном и таинственном стремлении человеческого духа к бесконечности, к бессмертию, к вечной жизни, будь то в этом или в ином мире. Опираясь на всеобщий опыт рода человеческого и сводя человека к его основным элементам, к праэлементам, мы обязательно натолкнемся на это стремление к бессмертию как на самый основной элемент, на котором основан и из которого онтологически состоит весь человек.

Создавая человека по образу своему, Бог тем самым разлил по его существу стремление к божественной бесконечности жизни, к божественной бесконечности сознания, к божественной бесконечности совершенства. Потому-то это неутолимо алчное стремление человеческого существа не может полностью удовлетвориться и насытиться ничем, кроме Бога. Объявляя божественное совершенство в качестве главной цели человеческого существования в мире: будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5:48), Господь Христос ответил на основное желание и потребность богообразного и богоустремленного человеческого существа.

Богообразие человеческой природы имеет свой онтологический и телеологический смысл: онтологический, ибо в нем дана сущность человеческого существа; телеологический, ибо в нем определена человеку цель жизни – Бог со всеми своими божественными совершенствами. Богообразие есть сущность человеческого существа, на которой и по которой человек устрояет и выстраивает себя в этом мире. В самом деле: в человеческом существе Бог есть первое, а человек – второе; другими словами: человек создан как потенциально богочеловеческое существо, задача которого, следуя богообразной душе, во всем уподобить себя Богу и так действительно соделать себя богочеловеческим существом, т. е. существом, в котором человек идеально соединен с Богом и живет Его божественными, бесконечными совершенствами. Но вместо того, чтобы богообразием души пронизать всю свою эмпирическую жизнь, человек отделил свой дух от всего Божиего в себе и отправился в путь сквозь таинства этого мира без Бога, т. е. без своего естественного путеводителя. И натолкнулся в этом мире на непреодолимые пропасти и жуткие расселины.

В сущности своей, падение человека состояло в том, что человек восстал против богообразного устройства своего существа, отверг Бога и Божие и свел себя к чистому веществу, к чистому человеку. Первым бунтом против Бога человек смог до некоторой степени исторгнуть Бога из себя, из своего сознания, из своей воли, чтобы остаться при чистой человечности, при чистом гоминизме[31] и тем самым при чистом гуманизме. Horrible dictu[32], но гуманизм есть на самом деле основное зло, первобытное зло человеческое. Во имя этого первобытного гуманизма человек изгнал Бога в сверхчеловеческую трансцендентность и весь остался при себе и в себе. Но при всем том человек не мог полностью обезбожить себя, чтобы полностью исторгнуть из себя богообразные особенности своего духа – они остались, чтобы и в его гуманизме проявляться в форме стремления к бесконечному прогрессу, к бесконечному знанию, к бесконечному усовершенствованию, к бесконечному существованию. Сознательно и бессознательно, во всех видах борьбы, которую ведет человек в своем гуманизме, он тщится вернуть себе загубленное богообразие. И это ему отчасти удается, удается ровно настолько, насколько необходимо, чтобы почувствовать и осознать, что он, сам по себе, при своей чистой, обезбоженной человечности, никогда не сможет исправить дух свой, реинтегрировать богообразие своего существа. Во всей своей гуманистической ностальгии человек в действительности вопиет о Богочеловеке.

Поэтому появление Богочеловека в этом мире было и естественно, и логично, и оправданно. Ибо только Богочеловек устраняет все муки духа человеческого, зараженного и обезбоженного гуманизмом. Он единственный утоляет все глады богообразного существа человеческого: и голод по бесконечной жизни, и голод по бесконечной правде, и голод по бесконечной истине, и голод по бесконечному добру, и голод по всем вообще божественным бесконечностям.

Самые сущностные онтологические желания и потребности человеческого существа раз и навсегда удовлетворены в личности Богочеловека Христа. Ибо на все желания и потребности духа человеческого, которые касаются мира над человеком, Богочеловек отвечает Богом по-человечески, а на все желания и потребности духа человеческого, которые касаются мира вокруг человека и под человеком, он отвечает человеком по-Божески. Богочеловек освобождает потенции богочеловечества в человеческом существе, связанные тиранией богоборческого гуманизма, и дает им силу осуществиться в своей бессмертной полноте. Человек, ведомый Богочеловеком, все свое поверяет Богом, и так достигает идеального совершенства, и представляет собой идеальнейший синтез Божиего и человеческого, духовного и вещественного, посюстороннего и потустороннего.

Появление Богочеловека Христа в мире человеческих реальностей ни с онтологической, ни с психологической, ни с исторической точки зрения не является неожиданностью для человеческой природы. Напротив, оно удовлетворяет основные стремления и потребности человеческого существа: стремление и потребность божественного совершенства и вечной жизни. Богочеловек не только не есть нечто неестественное и ненужное для человека, но, напротив, он нужнее всего остального, настолько нужнее, что сам всеистинный Бог и Господь Иисус заявил, что Он есть единое на потребу (Лк. 10:42). Почему? Потому, что Он самым совершенным, и естественным, и целесообразным, и логичным образом решил проблему Бога и человека. Как? Явив нам реально, по-земному реально в Себе Бога, Который есть абсолютная Любовь, абсолютная Мудрость, в совершенном единстве с человеком, а тем самым и через это явив нам и человека в его безгрешности, бессмертности и совершенстве. Богочеловек одинаково реально явил и Бога в Его совершенстве, и человека в его совершенстве. Если беспристрастно рассмотреть историю рода человеческого, то придется признать: нет в роде человеческом человека лучшего, чем Иисус, а это означает: нет и лучшего Бога, ибо Иисус только как Богочеловек был и есть самый лучший человек, т. е. человек без греха, без порока. Только как таковой, как Единственный Безгрешный Господь Христос Он мог бесстрашно спрашивать самых упорных своих противников: Кто из вас обличит Меня во грехе? (Ин. 8:46). – И ни один из них не мог указать в нем ни одного греха. А человек без греха есть одновременно и самый идеальный, и самый реальный человек, ибо только как таковой он воистину совершенен, бессмертен и вечен.

Воплощением Бога Слова вошла в естество человеческое всесовершенная Божественная Мудрость, всесовершенная Божественная Логика, всесовершенный Божественный Ум. Слово стало плотию (Ин. 1:14) означает следующее: все трансцендентные Божественные ценности стали имманентны человеческой природе, ибо они конгениальны сущности богоподобной человеческой души. Все эти вечные Божественные ценности, воплощенные в человеке, сплавляются в конце концов в одну неизмеримую и непревзойденную ценность – Богочеловека Христа. Поэтому Богочеловек есть первая, и наивысшая, и самая основная, и верховная ценность в человеческом мире. Ибо нет ничего человечнее Господа Христа, олицетворившего в Себе самое идеальное совершенство всего истинно людского, истинно человеческого. И не только это; Он, как Богочеловек, есть совершеннейший синтез Божиего и человеческого, посюстороннего и потустороннего, естественного и сверхъестественного, физического и метафизического, реального и идеального. В Нем, как Богочеловеке, идеальнейшим образом осуществлено и сохранено равновесие между Божиим и человеческим и вместе с тем сохранена как автономия человеческого, людского, так и автономия Божиего, божественного.

В Богочеловеческой личности Господа Иисуса достигнут самый радикальный, самый логичный и самый полный монизм[33] жизни посюсторонней и потусторонней, а через это: монизм сознания посюстороннего и потустороннего, монизм чувства человеческого и божественного. А это означает, что и жизнь, и мысль человеческие, и чувство человеческое преодолели ту пропасть, которая зияла между человеком и Богом, между этим и иным миром. Поэтому Христов человек живо ощущает общность этого мира с миром иным, Бога с человеком, посюстороннего с потусторонним, естественного со сверхъестественным. Он сильно чувствует и ясно сознает, как в нем совершен переход из смертного в бессмертное, из временного в вечное. Это ощущение вечной жизни обеспечивает Христову человеку и вечность мысли, и бессмертие чувства.

Но, несмотря на то, что Христов человек таким образом продолжен, и расширен, и углублен до божественных бесконечностей, он тем не менее не утрачивает своей человечности, своей индивидуальности, своей характерности, но и в дальнейшем остается человеком, только человеком совершенным, обогочеловеченным. Только лишь в Богочеловеке Христе человек возведен на величайшую степень совершенства, на вершину выше всех вершин. Ибо никто не прославил так человеческое естество, человеческое существо, как Богочеловек. В Его Богочеловеческой личности явлена человеку наивысшая правда, наивысшая возможная правда. Нигде и ни в чем не недооценен человек за счет Бога или же Бог за счет человека, но человек неизмеримо возвеличен, и возвышен, и прославлен Богом.

Нет сомнения, что проблема добра и зла – одна из самых трудных и мучительных для человеческого сознания. Но и она окончательно и совершенно разрешена только в личности Богочеловека Христа. И притом разрешена не вербально, не теоретически, не диалектически, но существенно, прагматически, богочеловечески. Ибо Господь Христос во всей жизни Своей явил себя как воплощение, как вочеловечение бесконечного, всесовершенного и абсолютного Добра. Самое проницательное око не смогло бы обнаружить в Нем ни крупицы зла, ибо Он греха не сотворил, и не было лжи в устах Его (1 Петр. 2:22).

Имея пред собой в лице Богочеловека Христа абсолютное божественное Добро в границах человеческого существа, человеческой природы, человеческое сознание только от Него и только Им знает, и человеческое сердце уверенно чувствует, что есть добро, а что зло. Добро, вечное добро – это все, что есть Христос в своей богочеловеческой реальности, все, что богочеловечно. Как Единственный безгрешный и всемогущий, Господь Христос дал человеческому естеству благодатные силы, чтобы до совершенства преуспевать в божественном добре и преодолеть грех и зло до окончательной победы над ними. И таким образом Богочеловек Иисус есть наивысшая ценность во всех мирах, в которых движутся человеческая мысль и чувство.

Через всю свою историю человек проявляет себя как особая категория существ тем, что неутомимо ищет основную и главную истину, истину, на которой стоят и ради которой существуют все миры, в том числе и человеческий. В этом стремлении к истине человек решал проблему истины и мифологически, и философски, и теистически, и атеистически, и спиритуалистически, и материалистически. И не решил, ибо решал ее в категориях чистого, обезбоженного гуманизма. Только в чудесной личности Богочеловека Христа явила себя вся вечная Истина без остатка. И проблема истины решена явлением абсолютной божественной Истины в границах человеческого естества. Поэтому из уст Богочеловека Христа прозвучало самое смелое заявление, когда-либо изреченное человеческим существом: Яесмь… истина (Ин. 14:6). А это означает: Богочеловек Христос есть истина как личность во всей своей богочеловеческой полноте и реальности.

Но то, что сугубо делает Богочеловека Христа ценностью превысшей всех ценностей, есть то, что Он первый и единственный решил проблему жизни и смерти, решил ее прагматически, реально, явив в Богочеловеческой личности своей воплощенное, вочеловеченное бессмертие и вечную жизнь. Исключительно сильно Он показал и доказал это Своим воскресением из мертвых и вознесением в вечную жизнь Божества. И вообще, вся богочеловеческая жизнь Господа Христа до и после воскресения есть очевидное доказательство того, что Он – воистину олицетворение бессмертия и вечной жизни, и тем самым – господин над смертью. Воскресением Своим он навсегда обеспечил человеческому естеству победу над смертью, а вознесением Своим – бессмертную жизнь в вечности Трисолнечного Божества. Поэтому Он единственный в роде человеческом имел право сказать о Себе: Я есмь воскресение и жизнь (Ин. 11:25). Своей богочеловеческой личностью Он есть воскресение и жизнь, потому что Он безгрешен. Где нет греха, нет и смерти, ибо только грех производит смерть. И так же, как грех есть единственный творец смерти, так и безгрешность, совершенная святость – единственный творец бессмертия.

В человеческом сознании тайна мира соперничает с тайной человека. Непроницаемый мрак покрывает всю тварь, и человеческая мысль никак не проникнет в ее основной смысл, никак не поймет, зачем существует такой мир в таком его виде. Только осиянный светом Богочеловека Христа, мир раскрывает нам цветок своего бытия, и в нем свои настоящие смысл и ценность. Поэтому Спаситель и сказал о себе: Я – свет миру (Ин. 8:12; ср. 9:5). В Богочеловеке и Его свете человек поистине прозрел и узрел истинный смысл мира.

Некая божественная разумность и целесообразность разлита по всей твари, разлита самим Господом Христом как вечным Словом Божиим, почему и сказано в святом Евангелии: все чрез Него начало быть (Ин. 1:3). Эта логосность[34] и логичность этого мира и всего сотворенного становится очевидной только в свете воплощенного Бога Слова. Только озаренное светом воплощенного Бога, человеческое сознание может узреть божественный, логосный смысл твари и убедиться в истинности апостольских слов: все Христом и для Христа создано (Кол. 1:16). Это означает: смысл каждой твари в отдельности и всех тварей в совокупности состоит в том, чтобы осуществить в себе до предельных возможностей Богочеловеческую истину и правду. Небо и земля не прейдут, доколе на них не исполнится весь закон Бога Слова (ср. Мф. 5:18). В Богочеловеке Христе началось оздоровление твари, реинтеграция твари, которая заболела и пришла в хаотическое состояние присутствием и действием людского греха и зла (ср. Рим. 8:19–23).

* * *

Поскольку Господь Христос как Богочеловеческая личность есть наивысшая ценность, то Он, как таковая личность, одновременно есть и наивысший критерий всех истинных ценностей. В этом мире никакое существо, меньшее, чем Богочеловек, не может быть истинным и непогрешимым мерилом ценности, если существует наивысшая ценность – личность Богочеловека. Человек не может быть мерилом, ибо он в сравнении с Богочеловеком ценность неизмеримо меньшая. Тем, что Он есть наивысшая ценность, Богочеловек есть и наивысший критерий всего Божиего и человеческого и в этом, и ином мире. История этой планеты не знает ни большего Бога, чем Христос, ни большего человека, чем Христос. Богочеловек в одно и то же время совершенно раскрыл Бога и совершенно раскрыл человека. Поэтому нет Бога помимо Богочеловека и нет человека помимо Богочеловека.

Что есть истина? – вопрошал Пилат воплощенную Истину и хотел услышать ушами то, чего не видел глазами, как будто не одна и та же душа и ушами его слышала, и глазами его глядела. Действительно, Богочеловек Христос есть истина, не как слово, не как учение, не как деятель, но как всесовершенная и вечно живая Богочеловеческая личность. Единственно в качестве таковой личности Он есть и непогрешимое мерило Истины. Поэтому Богочеловек сказал о Себе не только: Яесмь… истина (Ин. 14:6), но и: Яесмь путь (Ин. 14:6), путь в саму Истину, не только мерило, но сущность самой Истины. Мерило Истины есть сама Истина; а Истина есть Богочеловек Христос. Поэтому все, что не от Него, не есть от Истины. Вне Его Богочеловеческой личности Истина онтологически невозможна.

В христианстве Истина – не дискурсивное понятие, не теория, не учение, не совокупность учений, но живая Богочеловеческая личность – исторический Иисус Христос (ср. Ин. 14:6). До Христа люди предугадывали Истину, но не имели ее; со Христом, как воплощенным Богом Словом, вечная Божественная Истина целиком входит в этот мир. Поэтому и сказано в пресвятом Евангелии: истина произошла чрез Иисуса Христа (Ин. 1:17).

Что есть жизнь, настоящая, истинная жизнь и мерило жизни? – Опять-таки личность Богочеловека Христа, а не Его учение, отделенное от Его чудотворной и животворной личности. Никогда никто из людей не смел сказать: я есть жизнь, – ибо каждый человек смертен. А Богочеловек сказал: Я есмь… Жизнь (Ин. 14:6). И сказал с полным правом, ибо Он воскресением победил смерть, и явил Себя вечно живым вознесением на небо и седением одесную Отца. Поэтому Богочеловек есть и Жизнь, и мерило Жизни. Все, что не от Него – смертно. В Нем жизнь имеет свою логосность и свою логичность, ибо имеет свою божественную вечность. Как вечное Божественное Слово, Он есть жизнь и всежизнь (ср. Ин. 1:4), ибо жизнь – Им жизнь. Где нет Его, там жизнь превращается в смерть, ибо Он – единственный, кто делает жизнь живой. Отпадение от Него, Который есть Жизнь, всегда завершается умиранием и смертью. Поэтому в Нем, как Логосе и Логике жизни, находится единственно логически возможное оправдание человеческой жизни в категориях времени и пространства.

Вечная жизнь питается и поддерживается вечным добром, и вечной правдой, и вечной истиной, и вечной мудростью, и вечным светом. И когда Спаситель заявил: Я есть Жизнь, Он тем самым заявил о Себе и это: «Я есть Добро, Я есть Правда, Я есть Истина, Я есть Мудрость, Я есть Свет». Поскольку Он есть все это одновременно, Он есть и наивысшее мерило всего этого. Своей всесовершенной личностью безгрешный Богочеловек представляет в человеческом роде единственный непогрешимый критерий и жизни, и добра, и правды, и истины, и мудрости, и света. Итак: Богочеловек есть наивысшая и наисовершенная ценность, единственная вечная ценность, а тем самым и кроме того – наивысший и самый совершенный критерий истины, единственный вечный критерий жизни, правды, света, доброты и мудрости.

* * *

Все свое учение и делание Господь Христос сводит на Свою Богочеловеческую личность и объясняет Ею. Поэтому и апостольская, Православная Церковь Христова все в христианстве сводит на животворную личность Богочеловека: и учение, и истину, и правду, и добро, и жизнь. Образ Богочеловека Христа есть ее наивысшая ценность и наивысшая драгоценность. Все остальные ценности она выводит из него, как лучи из солнца.

Не следует сомневаться: христианство есть христианство Богочеловеком, в этом его исключительное значение, и ценность, и сила. Господь Христос Себя самого, Свою Богочеловеческую личность оставил как Церковь, поэтому Церковь есть Церковь только Богочеловеком и в Богочеловеке. Все новозаветное сливается в одну огромную, всеохватную истину: Богочеловек есть и сущность, и цель, и смысл, и всеценность Церкви; Он есть и ее душа, и ее сердце, и ее жизнь; Он есть – сама Церковь в своей богочеловеческой плироме[35], ибо Церковь есть не что иное, как Богочеловек Христос, продолженный во все века: Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28:20; ср. Еф. 1:21–23).

Богочеловек – глава телу Церкви (Кол. 1:18; ср. Еф. 1:22; 5:23), единственный глава. Как таковой, Он есть и Спаситель тела Церкви, единственный Спаситель. Им – единым, единственным и неделимым Богочеловеком Церковь вовек едина, единственна и нераздельна. Ибо Он как Богочеловек держит все тело Церкви в неразделимом единстве благодати, истины и жизни. Тело Церкви растет Им во все бесконечности божественной жизни, растет ростом Божиим в меру полного возраста Богочеловеческого, ибо все Им и для Него создано (Еф. 4:15–16; Кол. 1:10; Еф. 4:13; Кол. 1:16). Своей благодатной силой Он таинственно ведет всех членов Церкви к обогочеловечиванию, ибо главный смысл и цель существования Церкви – богочеловеческой верой все привести в меру полного возраста Христова, все обогочеловечить (Еф. 4:13).

Вследствие всего этого Церковь через всех своих Апостолов, и Мучеников, и Исповедников, и Святых, и верных бесстрашно исповедовала и защищала сильнее всего и превыше всего: Богочеловечество Господа Иисуса, Его чудесную и незаменимую личность. Милосердно снисходительная к грешникам, Церковь всегда была ревниво неумолима и решительна в осуждении и отвержении всех тех, которые каким бы то ни было способом отвергали, или отрицали, или искажали Богочеловечество Господа Христа. Защищая пречистый и пресветлый лик Богочеловека Христа, Церковь всегда радостно готова пойти на все апокалипсические мучения, чтобы защитить и сохранить Его.

Что есть сущность Православия? – Богочеловек Христос. Поэтому все православное имеет Богочеловеческий характер: и сознание, и чувство, и воля, и мышление, и этика, и догматика, и философия, и жизнь. Богочеловечество – это единственная категория, в которой вращаются и осуществляются все проявления Православия. Бог во всем на первом месте, человек – на втором; Бог ведет, человек ведется, Бог действует, человек содействует. И это не некий трансцендентный, абстрактный, деистический Бог, но Бог самой непосредственной исторической действительности, Бог, Который стал человеком, жил в категориях нашей, человеческой жизни и во всем явился абсолютно святым, абсолютно благим, абсолютно мудрым, абсолютно праведным, абсолютно истинным.

Как совершенным Богочеловеком, ничто человеческое не было им непознано (ср. Ин. 2:25; Евр. 2:14, 17–18). Он и стал человеком, оставаясь Богом, чтобы как Бог дать естеству человеческому божественную силу, которая бы приводила людей к теснейшему, богочеловеческому единству с Богом. И эта Его божественная сила непрерывно действует в Богочеловеческом теле Его – Церкви, соединяя людей с Богом через благодатную и святую жизнь. Ибо Церковь есть не что иное, как чудесный богочеловеческий организм, в котором взаимодействием Божией благодати и свободной человеческой деятельности становится бессмертным и богочеловеческим все человеческое, все – кроме греха.

В богочеловеческом организме Церкви каждый верующий – как живая клетка, которая становится его составной частью и живет животворной богочеловеческой силой. Ибо быть членом Церкви означает: совоплотиться Богочеловеку, стать Его сотелесником (см. Еф. 3:6), органической частью Его богочеловеческого тела (см. Еф. 5:30; 1 Кор. 12:12–13) – одним словом: обогочеловечиться во всецелой реальности своей человеческой личности. Достигнув этого, человек достигает богочеловеческого единства жизни и имеет живое и бессмертное чувство, что перешел от смерти в жизнь (ср. Ин. 3:36; 5:24; 11:25–26). Притом он ощущает всем существом своим, что Церковь, как Богочеловеческий организм, есть Богочеловек, продолженный во все века. Как Богочеловеческая личность – Господь Христос неповторим, но как богочеловеческая сила и жизнь – Он непрестанно повторяется в каждом христианине как органической части Своего богочеловеческого тела, Церкви.

Называя Церковь телом Христовым (Еф. 1:23; Кол. 1:24), святой Апостол связывает ее существо с тайной воплощения Бога Слова и показывает, что живая и неизменная основа видимости Церкви состоит именно в том, что Слово стало плотию (Ин. 1:14). И еще он показывает, что Церковь, поскольку она Христова, непрерывно и непосредственно зависит от воплощенного Бога Слова во всем, что делает ее Церковью. Неизмеримую полноту богочеловеческих даров и силы она получает от Него, Который все принадлежащее ей исполняет Собой (ср. Еф. 1:23; Кол. 2:9).

Поскольку всем существом своим и всей своей деятельностью Церковь зависит от воплощенного Бога, она вся основана на исторической реальности евангельского благовествования: Слово стало плотию (Ин. 1:14)[36], т. е. стало Богочеловеком. Эта истина – основная истина Церкви, краеугольный камень Церкви. Поэтому Церковь во всем и всем сперва богочеловеческий организм, а затем богочеловеческая организация.

Вся природа Церкви во всех своих проявлениях имеет богочеловеческий характер. Отсюда логически следует и ее богочеловеческое делание в мире: все Богочеловеческое воплотить в человеке и человечестве. Миссия Церкви заложена в самой природе Церкви: осуществить все богочеловеческие ценности в человеческом мире. Воплощение Бога – это завершающее и интегральное откровение Бога такому существу, каковым является человек. Ибо, став человеком, а не каким-либо другим существом, Бог показал, что Богочеловек – природа природы человеческой, логика логики человеческой, доброта доброты человеческой, истина истины человеческой – одним словом: сущность, смысл и цель богообразной человеческой души. Исповедуя Богочеловека, Церковь вместе с тем исповедует настоящего, истинного, интегрального, богоподобного человека. Ибо вне Богочеловека нет настоящего человека.

Как Православная Церковь хранит свою наивысшую драгоценность: пресвятую личность Богочеловека Христа? – Она хранит ее своей единой, святой, соборной и апостольской верой. Единством веры Православная Церковь сквозь века хранит единство и единственность богочеловеческой жизни и истины; святостью она хранит единственную святость жизни и истины в своем богочеловеческом теле; соборностью она хранит целостность богочеловеческой жизни и истины; апостольностью она хранит неприкосновенность и непрерывность исторической реальности и животворности богочеловеческого тела и дела Христова.

Только со всеми святыми, по словам апостола Павла (Еф. 3:18), можно познать чудесную тайну Христовой личности, а это означает: можно истинно и правильно веровать в Богочеловека Христа. Только живя со всеми святыми в соборном единстве веры, человек может быть настоящим христианином, настоящим последователем Богочеловека Христа. Действительно, жизнь в Церкви всегда соборна, всегда в единстве со всеми святыми. Поэтому истинный член Церкви живо ощущает, что он одной веры с Апостолами, Мучениками и Святыми всех веков, что они все вечно живы и что всех их одновременно пронизывает одна и та же богочеловеческая сила, одна и та же богочеловеческая жизнь, одна и та же богочеловеческая истина. Помимо церковности нет соборности, ибо только подлинное бытие в Церкви создает у человека ощущение соборности веры, истины и жизни со всеми членами Церкви всех времен.

«Стяжать соборное устройство духа невозможно ничем иным, кроме как вхождением и вживанием в Церковь. Весь смысл православного господства над временем и связи со временем святоотеческим состоит на самом деле в самотождественности Церкви, единой и единственной в своем вселенском, соборном и всевременном бытии, в непрерывности иерархического наследия, совершения Таинств, общения веры и действующего в них единого Духа и единой благодати.

Это единство Тела Христова, единство Дома Божия, в котором не только когда-то жили, но и сегодня живут и обитают все те, которые умерли в благочестии и вере, и святые подвижники и Отцы Церкви. И сегодня каждый священник, совершающий Божественную литургию, не только повторяет те же самые слова, которые некогда возносил пред алтарем св. Василий Великий или св. Златоуст, но и в реальном, хотя и непостижимом общении, в буквальном смысле вместе с ними сослужит Богу. На каждом богослужении невидимо присутствует вся Церковь, как истинное единое стадо, совместно и единодушно возносящее молитвы и благодарения Господу Иисусу Христу и Отцу Его. Это не психологическая, субъективная связь с прошлым, но онтологическое единство жизни. В Церкви останавливается время, ибо здесь нет смерти, и прекращение земного существования не прерывает живой связи поколений»[37].

В Церкви прошлое всегда современно; настоящее в Церкви есть настоящее всегда живым прошлым, ибо Богочеловек Христос, который вчера и сегодня и вовеки Тот же (Евр. 13:8), непрерывно живет в своем богочеловеческом теле той же истиной, тем же светом, тем же добром, той же жизнью и всегда делает все прошлое – настоящим. Поэтому для живого православного чувства и сознания все члены Церкви, начиная от святых Апостолов и до вчера почивших, всегда современны, ибо всегда живут во Христе. И сегодня всякому истинно православному человеку современны все святые Апостолы, и Мученики, и святые Отцы. Более того, они для него реальнее многих современников по плоти.

Это ощущение всеединства веры, жизни и сознания составляет сущность православной церковности. Это ощущение обнаруживает истину: Богочеловек есть непрерывная животворная сила, которая непрестанно проявляется в богочеловеческой жизни Церкви через единство, святость, соборность, апостольность веры, жизни и истины. Ибо что значит быть православным? Это значит: пребывать в непрестанном подвиге от человека к Богочеловеку, пребывать в непрестанном созидании себя богочеловеческими подвигами. При этом человек никогда не остается одиноким: каждое его чувство, и дело, и мысль лично-соборны; никогда только личны, и никогда только соборны.

Когда православный христианин мыслит мысль, он мыслит со страхом и трепетом, ибо знает, что в этом таинственным образом участвует весь собор Святых, весь хор всех членов Церкви. Он никогда не свой, никогда не принадлежит себе, но всем Святым, а через них – пресвятому Господу Иисусу. Когда православный христианин рассматривает свой дух, он говорит себе: мой дух – ничто, если не исполнить и не усовершить его Духом Святым.

У православного христианина ничто не бывает по человеку, но все по Богочеловеку: с помощью непрерывных евангельских подвигов он собирается в Боге: дух его собирается Духом Божиим, и душа, и воля; все его собирается и обретает соборный характер в Богочеловеке. И он всем своим существом чувствует, что православная церковность всегда свята и всегда соборна и что категория богочеловечности есть неизменная категория церковности, православности.

Православные тем и православные, что непрерывно имеют это чувство богочеловеческой соборности, возгревая и храня его молитвой и смирением. Они никогда себя не проповедуют, никогда не хвалятся человеком, никогда не остаются при голой человечности, никогда не идолопоклонничают гуманизму. Святые христоносные Апостолы раз и навсегда дали формулу богочеловеческой церковности: угодно Святому Духу и нам (Деян. 15:28). Сперва Дух Святой, и потом уже мы; и мы постольку, поскольку даем Святому Духу возможность действовать через нас.

В этой богооткровенной апостольской формуле содержится весь метод богочеловеческой деятельности Церкви в мире. Этот метод приняли Мученики и Исповедники, святые Отцы и Вселенские соборы. Тот, кто отступает от него, отступает от Святого Духа, отступает от святых Апостолов и Мучеников, от святых Отцов и Вселенских соборов, отступает от единства, святости, соборности и апостольности богочеловеческой веры Христовой – одним словом: отступает от Господа Христа. Православная Церковь едина, свята, соборна и апостольна потому, что не отступает от этого священного метода. Она православна тем, что непрерывно исповедует, содержит и хранит не только богочеловеческую, апостольско-соборную, вселенскую идеологию христианства, но и богочеловеческую, апостольско-соборную вселенскую методику христианства. Богочеловеческая идеология христианства может сохраниться только богочеловеческой методикой христианства. Господь Иисус есть и Истина, и Путь. Отступивший от богочеловеческой методики неминуемо отступает и от богочеловеческой идеологии, отступает от Богочеловека Христа.

Православная Церковь обладает интегральной идеологией Богочеловека Христа, ибо неотступно придерживается богочеловеческой методики святых Апостолов и Вселенских соборов. Человек православной, апостольской, святоотеческой веры чувствует и знает, что православные люди всего лишь соработники Святого Духа, соработники, которые непрестанной молитвой прислушиваются к тому, что Он велит, которые непрестанно творят то, что Он желает, которые непрестанно поверяют Им свои мысли, слова и дела. Поскольку всеединство богочеловеческой истины всегда присуще соборному сознанию Православной Церкви, то святые Отцы и Учители Церкви непрестанно участвуют в богочеловеческой жизни Церкви благодатным действием Святого Духа, почему православные патриархи нового времени и заявляют в своем Послании: «Святой Дух учит Церковь через святых Отцов и учителей Кафолической Церкви. […] Церковь научается от Живоначального Духа, но не иначе, как чрез посредство святых Отцов и Учителей… Кафолическая Церковь не может погрешать или заблуждаться и изрекать ложь вместо истины; ибо Дух Святой, всегда действующий через верно служащих Отцов и Учителей Церкви, предохраняет ее от всякого заблуждения»[38].

* * *

На европейском Западе христианство постепенно превратилось в гуманизм. Долго и усиленно Богочеловека суживали и, наконец, свели к человеку: к непогрешимому человеку в Риме и к не менее непогрешимому человеку в Берлине. Так возник западный христианско-гуманистический максимализм – папизм, который от Христа берет все, и западный христианско-гуманистический минимализм, который требует от Христа совсем мало, а часто и вообще ничего. И в папизме, и в протестантизме на место Богочеловека поставлен человек – и как наивысшая ценность, и как наивысший критерий. Совершена болезненная и тягостная коррекция Богочеловека, Его дела и Его учения.

Терпеливо и упорно трудился папизм, чтобы Богочеловека заменить человеком, пока наконец в догмате о непогрешимости папы Богочеловек не был навсегда заменен непогрешимым человеком. Ибо этим догматом человек решительно и ясно провозглашен чем-то большим не только человека, но и большим святых Отцов, и святых Апостолов, и святых Вселенских соборов. Таким отступлением от Богочеловека, от вселенской Церкви, папизм превзошел Лютера, творца протестантизма. В самом деле, первый, радикальный протест против единой, святой, соборной и апостольской Церкви надо искать в папизме, а не в лютеранстве. В том первом протесте есть и первый протестантизм.

Не следует заблуждаться: западный христианско-гуманистический максимализм, папизм, и есть самый радикальный протестантизм, ибо он перенес краеугольный камень христианства с вечного Богочеловека на преходящего человека. И провозгласил это главнейшим догматом; а это означает: главнейшей истиной, главнейшей ценностью, главнейшим мерилом. А протестанты только переняли этот догмат в его сущности и разработали до ужасных размеров и деталей. В самом деле, протестантизм есть не что иное, как генерально примененный папизм, чей основной принцип проведен в жизнь каждым отдельным человеком. По примеру непогрешимого человека в Риме, каждый протестант есть такой же непогрешимый человек, потому что он претендует на личную непогрешимость в делах веры. Можно сказать, что протестантизм – это вульгаризированный папизм, но лишенный мистики, авторитета и власти.

Сведением христианства со всеми его бесконечными богочеловеческими истинами на человека совершено превращение западного христианства в гуманизм. Это может выглядеть парадоксальным, однако это – истинно своей непреодолимой и неустранимой исторической действительностью. Ибо западное христианство есть, по сути своей, самый решительный гуманизм, поскольку оно провозгласило человека непогрешимым и богочеловеческую религию превратило в гуманистическую. А то, что это так, доказывает то, что Богочеловек вытеснен на небо, а на его освободившееся место на земле поставлен его заместитель и наместник: Vicarius Christi[39]… Какая трагическая нелогичность: вездесущему Богу и Господу назначать заместителя и наместника! Однако эта нелогичность воплотилась в западном христианстве.

Так совершено своего рода развоплощение воплощенного Бога, обезбогочеловечивание Богочеловека. Западный религиозный гуманизм провозгласил вездесущего Бога неприсутствующим в Риме, почему и поставил Ему заместителя в лице непогрешимого человека. Тем самым этот гуманизм как бы сказал Богочеловеку: удались из этого мира в иной, уходи от нас, у нас есть Твой заместитель, который Тебя непогрешимо заменяет во всем.

Эта замена Богочеловека человеком проявилась практически в ощутимой замене христианской богочеловеческой методики методикой человеческой, подчас слишком человеческой. Отсюда примат аристотелевой философии в схоластике, отсюда казуистика и инквизиция в этике, отсюда папская дипломатия в международных отношениях, отсюда клерикальные партии в политике, отсюда папское государство, отсюда отпущение грехов посредством декрета и по радио, отсюда иезуитство в разных обличьях.

Все эти факты наталкивают на следующий вывод: гуманистическое христианство есть, в действительности, самый решительный протест против Богочеловека, против Его аксиологии и критериологии. Поистине, в этом проявляется излюбленное стремление европейского человека: все свести к человеку как к основной ценности и основному мерилу. А за всем этим стоит один идол – Menschlichtes, Allzumenschliches[40].

Сведением христианства к гуманизму христианство, без сомнения, упрощено, но в то же время и – загублено. Поскольку совершен «гляйшальтунг»[41]христианства с гуманизмом, сегодня кое-где в Европе собираются заменить гуманистическое христианство старой многобожеской религией. В протестантском мире раздаются отдельные призывы: «Zurück zum Jesus! Back to Jesus!»[42] Но это только немощные крики в мрачной ночи гуманистического христианства, которое отказалось от богочеловеческих ценностей и критериев и ныне задыхается в отчаянии и немощи. А из глубины веков гремят суровые слова скорбного пророка Божия Иеремии: Проклят человек, который надеется на человека! (Иерем. 17:5).

В широкой исторической перспективе западный догмат о непогрешимости человека есть не что иное, как попытка оживить и обессмертить умирающий европейский гуманизм. Это – последняя трансформация и завершающее превозношение гуманизма. После рационалистической просвещенности XVIII века и непродолжительного позитивизма XIX века, европейскому гуманизму не оставалось ничего другого, как истлевать в своих противоречиях и в своей немощи. Но в этот трагический момент ему пришел на помощь религиозный гуманизм и своим догматом о непогрешимости человека спас европейский гуманизм от очевидной смерти. Но, даже и догматизированный, западный христианский гуманизм не мог не сохранить в себе всех пагубных противоречий европейского гуманизма, единодушных в одном желании: в изгнании Богочеловека с земли на небо. Ибо для гуманизма главное и самое главное, чтобы человек был наивысшей ценностью и наивысшим мерилом.

* * *

Итак: христианство есть христианство Богочеловеком, его богочеловеческой идеологией и его богочеловеческой методикой. Это – основная истина, относительно которой недопустимы никакие компромиссы. Этой основной истиной обусловлена и детерминирована вся христианская аксиология и критериология. Только в качестве Богочеловека Христос есть верховная ценность и непогрешимое мерило. Нужно быть до конца честным и последовательным: если Христос не Богочеловек, тогда Он самый бессовестный самозванец, ибо провозглашает Себя Богом и Господом. Но евангельская историческая действительность неопровержимо показывает и доказывает, что Иисус Христос во всем – совершенный Богочеловек. Поэтому нельзя быть христианином без веры в Богочеловека и Его богочеловеческое тело – Церковь, которой Он оставил всю чудесную Личность Свою. Спасоносная и животворная сила Церкви Христовой находится в вечно живой и вездесущей личности Богочеловека. Любая замена Богочеловека каким бы то ни было человеком и любое вычленение из христианства только того, что отвечает индивидуальному человеческому вкусу и разуму, превращает христианство в поверхностный и беспомощный гуманизм.

Все старо под солнцем, кроме личности Богочеловека Христа. Она единственная – новая и вечно новая. Это то, что делает Новый Завет всегда новым и новозаветную истину всегда новой и вечной. Поскольку она вечно молода и вечно нова в своем богочеловеческом совершенстве, личность Богочеловека нельзя ни менять, ни заменять. Она всегда равна себе и самодостаточна. Поэтому и Евангелие всегда и везде одно и то же: то же и для людей на земле, и для ангелов на небе. Поэтому Богочеловек Христос – единственный логос, единственный разум, единственный смысл человека и твари. Без него невозможна сколько-нибудь приемлемая теодицея в таком мире и для такого человека.

С чисто онтологической точки зрения Богочеловек не чудо, а необходимость для такого мира и такого человека. Поэтому в святом Евангелии и сказано, что Бог Слово, воплотившись, пришел к своим (Ин. 1:11). А чем же мы, люди, свои Ему, если не богообразной душой? Еще сказано: мы Его род (Деян. 17:28). Не чем иным, как богообразной душой. Еще сказано: Бог Слово есть Свет истинный, просвещающий всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1:9). Поэтому, воплотившись, Он пришел не к чужим, а к Своим. И мы, исповедуя Богочеловека, косвенно исповедуем христообразие человека, божественное происхождение человека, божественную возвышенность человека и тем самым – божественную ценность и неприкосновенность человеческой личности. Если бы это не было так, почему бы мы были свои Богу Слову, и род Божий? Действительно, борьба за Богочеловека есть борьба за человека. Не гуманисты, а люди богочеловеческой веры и жизни борются за настоящего человека, человека богообразного и христообразного.

Исключительная важность христианства для рода людского состоит в его животворной и неизменной богочеловечности, которой оно осмысляет человечность вообще, изводя ее из ничтожества небытия в свет Всебытия. Единственно своей богочеловеческой силой христианство есть соль земли, соль, сохраняющая человека от истления во грехе и зле. Если христианство растечется в разные гуманизмы, оно станет пресным, станет солью, потерявшей соленость, которая, по всеистинному слову Спасителя, уже ни к чему не пригодна, разве что выбросить ее вон на попрание людям. Любое стремление и любая попытка приспособить христианство, «гляйхшальтовать» его с духом времени, с преходящими движениями известных исторических периодов, или даже с политическими партиями или режимными группировками, лишает христианство той специфической ценности, которая делает его единственной богочеловеческой религией в мире.

Не согласование и приспособление Богочеловека Христа к духу времени, а согласование и приспособление духа времени к духу Христовой вечности, Христовой богочеловечности – вот единственная миссия в мире Христовой Церкви, Церкви апостольской и Православной. Только такая Церковь может сохранить животворную и незаменимую личность Богочеловека Христа, эту наивысшую ценность во всех мирах, видимых и невидимых, и во все времена, прошлые, настоящие и будущие, ибо Он есть верховная ценность и непогрешимое мерило всего.

Между двух философий

Впряженный в ярем времени и пространства, человек влачит вселенную. Куда? На какие утесы он втащит ее, на какие ледники надвременные и надпространственные? Человек к человеку, племя к племени, народ к народу, поколение к поколению – все одинаково впряжены в один и тот же ярем пространства и времени. И день и ночь влачат тяжкий ярем, гонимые какой-то неодолимой силой. Тащат и спотыкаются, и опять тащат и опять спотыкаются, падают и пропадают. Ради чего? Кто впряг их, и никогда не распряжет? О, время!.. Поведайте мне тайну времени. Время – горькое бремя. А пространство? Печальный близнец времени.

Нет ничего более трагичного, ничего более жалкого, чем род людской, впряженный в тяжкий ярем времени и пространства. Он влачит время, а не знает ни его природы, ни смысла, ни цели; влачит и пространство, но и его природы, смысла и цели не знает. Он бесцельно порабощен бессмысленным. Бесцельность состязается с бессмысленностью, а победа всегда достается трагичности.

Существовать и жить в таком мире отнюдь не привилегия, не правда ли? Но в силу некоей непостижимой необходимости ты приходишь из небытия в бытие и сразу же оказываешься впряженным в горький ярем времени и пространства. Необычное гостеприимство, не правда ли? Притом, будучи послан в мир со столь чувствительным аппаратом ощущений, ты должен быстро почувствовать, как какая-то громадная тоска подавляет все существа и какая-то немилосердная внутренняя болезнь подтачивает все создания. И твое сердце внезапно превратится в источник слез. И тогда ты увидишь, что у всякой твари есть око, непрерывно плачущее от какой-то горькой тоски. И все слезы всех заплаканных тварей сливаются в сердце человеческое и разливаются по всему существу человеческому. Попробуй удержать сердце свое, чтобы не разрыдаться над печальной судьбой этого мира. И смотри, попытка эта выльется в вопль: воля твоя отчаянно немощна перед натиском космической тоски, которая рвется из всего твоего существа.

Этот мир… Что такое этот мир со всеми своими муками, и печалями, и трагедиями, и страданиями, если не смертельно больной? Да, смертельно больной, который постоянно умирает в муках и никак не умрет. Что нам остается? Скрежет зубов и бунт? Но против кого и против чего? Ах, это крошечное человеческое сознание никак не может обнаружить главного виновника! Оно дано людям только в такой мере, чтобы они могли им тщетно мучиться, ощущая свою трагическую безысходность в столь ужасных условиях существования. Человеческое сознание – маленький светлячок в мрачной ночи; со всех сторон мрак и непроглядная темень. Гонимый каким-то внутренним беспокойством, несчастный светлячок мчится из мрака в мрак, из меньшего – в больший. Но весь ужас в том, что самый страшный мрак меньше того, который следует за ним. И так – в бесконечность мрака.

Столь развитое сознание… Для чего мне оно? Я хотел бы ничего больше не хотеть. Столь развитое чувство… Зачем мне оно? Я хотел бы ничего больше не чувствовать. Но есть самая невыносимая мука – мыслить о бессмысленности мысли. Мысль – вот наивысшая бессмыслица. О, если бы человек выдумал мысль, он легко бы обрел свой рай. Как? Уничтожив мысль. Но мысль навязана человеку, мысль мыслит и тогда, когда человек этого упорно не хочет… Мученики мысли, вы это чувствуете и знаете. Чувством знаете. А это – самое страшное знание. Отыщите мне конец мысли, отыщите мне смерть ее – и вы станете навеки благодетелями человечества. Пока есть чувства, пока есть мысли у человека, он не может не плакать над жуткой тайной этого мира, плакать бесконечно и неутешно, ибо человек бесконечен и беспределен – тоской. В этом его бессмертие. Бессмертие проклятое и навязанное. О, если бы измученный и отчаявшийся человек обрел смерть, в которой умирает вся мысль без остатка, и притом умирает на все времена и на всю вечность! который поддерживает всех усталых, поднимает всех павших, спасает всех пропащих, который врачует все раны, который ублажает все печали, который облегчает все тяготы, готорый услаждает все горечи, голос единственного Человеколюбца: Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11:28–30).

Почему жизнь тяжела для человека? Потому что через человека распространилась смерть, он вселил ее в себя и во все существа вокруг себя. А смерть есть неиссякаемый источник всех мук и всех горестей. Все нервы смерти исходят из человека, ибо он – главный нервный узел смерти. В самом деле, смерть – единственная горечь существования, единственная горечь жизни. От нее исходит и вся трагика жизни.

Земная жизнь человека есть не что иное, как непрестанная борьба со смертью, с ее разведчиками и предтечами, с ее конвоирами и армиями. Здесь никогда нет перемирия, не говоря уже о мире. Смерть постоянно нападает на человека и извне, и изнутри. Как? Каким образом? – Извне через искушения, изнутри через грехи. И еще и извне, и изнутри через видимые и невидимые болезни. А все это: и искушения, и грехи, и болезни, суть не что иное, как зубы смерти. И они постоянно грызут человека, и снаружи, и изнутри. Но что самое страшное: они разъедают не только тело, но и душу, и разум, и совесть.

Из этого есть только один выход, только одно спасение: воскресение Христово, и в нем победа над смертью во всех мирах. Как смерть есть источник всех горестей, всегоресть, так и воскресение Спасово есть источник всех радостей, всерадость. Человек, если только он разбудит все очи свои, не может не почувствовать и не увидеть, что воскресший Господь – ничем не заменимый и никем не заменимый осмыслитель и усладитель горькой жизни человеческой на земле.

Что самое главное и самое важное в человеческой жизни? – Нет сомнения: осмыслить свою жизнь, которая и онтологически, и феноменологически обессмыслена смертью. А это означает: обессмыслена грехом. Ибо грех и смерть единственные обессмысливатели жизни и бытия; они делогисируют[43] и человека, и тварь; вытесняют из творения Божия ту первоначальную логосность и логичность, которую Бог Слово посеял в нем при его сотворении. В самом деле, грех и смерть – единственная бессмыслица в этом мире, единственная нелогосность и единственная нелогичность. До тех пор, пока в человеке существуют грех и смерть, бессмысленность опустошает ему и самоощущение, и самосознание, и жизнь, и мир. Только тогда, когда человек приобщится радости Христова воскресения, его душу посетят истинный смысл и логос, истинная логика и логичность, и поведут ее в чудесные Христовы бессмертия и бесконечности.

Без сладчайшего Господа Иисуса бессмысленна, страшна даже кратковременная земная жизнь, не говоря уже о бессмертии, бесконечном и нескончаемом. Где есть смерть, там нет настоящей радости. В своем бреду и помешательстве от греха, в своем опьянении грехом люди провозглашают в качестве радости жизни бесчисленные бессмыслицы и пустяки. А бессмыслица и пустяк есть все, что удаляет человека от Господа Христа, что не обеспечивает ему Христовых бессмертия и святости.

Еще нечто: где есть смерть, там нет настоящей истины, и правды, и любви. Только тот, кто побеждает смерть и освобождает род людской от смерти, имеет любовь истинную. Что же это за любовь – не освободить любимого от смерти? Поэтому Господь Христос – Единственный Человеколюбец. А вселюбовь тем и есть вселюбовь, что содержит в себе всю истину, всю правду и все, что есть самого возвышенного, самого пламенного, самого бессмертного, самого логосного и самого божественного. Действительно, измученный род людской имеет только одного настоящего друга – Господа Христа, ибо Он освободил его от самого страшного врага: смерти. Своим славным воскресением Господь Иисус ввел человеческий род в русло реки бессмертия, текущей в вечную жизнь. А мысли, а чувства, а дела Христовых людей – все это маленькие ручейки бессмертия, которые пробиваются и журчат сквозь скалы времени и пространства, радостно спеша к безбрежному морю Христовой волшебной вечности и богочеловечности.

Если извлечь из времени грех и смерть, время становится дивной увертюрой к божественной вечности, дивным введением в богочеловечность. По всеистинному слову Вечного, Богочеловечного: верующий в Меня имеет жизнь вечную (Ин. 6:47). Время горько – смертью и грехом; оно становится сладким бессмертием и безгрешностью. Без Единственного Сильного, без Христа, время – тяжкое бремя; с Ним оно становится легким. А чудный близнец времени – пространство и все, что есть в нем, всей тяжестью своей придавливает и омертвляет человека. Страшное и ужасное бремя, тяжкое и язвящее иго. Только с помощью всеблагого и всесильного Богочеловека иго становится благим и бремя легким. По истинному слову Истины: иго Мое благо, и бремя Мое легко.

Иго жизни мучительно, бремя существования тяжко – до тех пор, пока их наполняет свинец греха и смерти. Если силою Воскресшего устранить свинец греха и смерти из сущности жизни и бытия, иго жизни становится благо и бремя существования легко. Больше того, жизнь преображается в радость, существование в восхищение. Это та радость жизни, радость бытия, радость существования, которая не прекращается ни в этом, ни в ином мире. Когда Вечный и Богочеловечный укрепит, оистиннит и обессмертит человека, иго жизни становится благо и бремя существования легко. И человек всем существом чувствует, как его заливает тихий божественный свет из всех логосных глубин и высот богозданного времени и пространства.

Для мыслящего человека время и пространство – чудовища, если не осмыслить их вечностью, а это означает: богочеловечностью, ибо мы не знаем иной вечности, кроме как в категории, в факте, в акте богочеловечности. Вечность, соединенная со временем, впервые встала перед человеческим сознанием в личности Богочеловека. Бог – обладатель и носитель вечности, человек – представитель времени, Богочеловек – наивысший, наиполнейший, наисовершеннейший синтез вечности и времени. Время получает свой настоящий смысл в соединении с вечностью в богочеловеческой жизни Господа Иисуса.

Просветленное Богочеловеком, время обнаруживает свои логосные признаки, ибо и оно получило свое бытие через Слово (ср. Ин. 1:3). В своей сущности время логосно, потому оно и есть введение в вечность Бога Слова через богочеловечность. Тот, кто вступает во время, вступает тем самым в преддверие вечности. Таков закон нашего существования.

Находясь во времени, человек есть существо, предназначенное для вечности. Без Бога Слова страшна, и бессмысленна, и мучительна земная, временная жизнь, не говоря уже о вечности. Вечность без Бога Слова и есть ад. А земная жизнь без Бога Слова – введение и подготовка к аду. Ибо ад – это не что иное, как жизнь без Слова, без Смысла, без Логики. Только в аду нет ни логоса, ни логики, ни смысла. Человеческий ад начинается еще на земле, если человек не живет Божественным Словом, Богочеловеком Христом. Воплощенный Бог Слово есть и смысл, и логика, и рай для человеческого существа. А все то, что противологосно и нелогосно, тем самым бессмысленно и нелогично. Это и есть то, что производит в человеке адские расположения, превращающие человеческую жизнь в ад.

Человек? – Подготовительное существо, существо, предназначенное для вечности через богочеловечность. Христов человек бесконечен и бессмертен, ибо он перешел от смерти в жизнь (Ин. 5:24). Смерть не пресекает его, он продолжается из времени в вечность. Живя воскресшим Господом, он обессмерчивает христоощущением свое самоощущение и христосознанием – свое самосознание.

Человеческие чувства? – Подготовительные чувства, которые богочеловечностью превращаются в вечные. Только в этом случае чувства не становятся мучением для человеческого духа. Если вы хотели, то могли это заметить: чувства для вас – наивысшее мучение, и ужас, и ад, до тех пор, пока их не коснется чудесный Господь Иисус. Если же Он коснется их, они преображаются в радость, в восхищение, в рай. Нет сомнения: чувство – благословение только в христочувстве, без этого оно – проклятие и ужас. Человек и был создан богообразным, христообразным, чтобы стержень его чувства был богоустремленным, и христоустремленным, и духоустремленным.

Человеческие мысли? Их смысл – вырваться в вечное и богочеловечное. Мысль – тяжкое и мучительное бремя. Она превращается в бремя легкое и милое только тогда, когда становится христомыслью. Когда мысль ологосится, охристовится, она получает свою вечную ценность, и радость, и смысл. Без этого каждая мысль – маленький ад. А все мысли в совокупности – ад бесконечный и вечный.

Нет большего ужаса, чем вечность без Христа. Я бы предпочел быть в аду, в котором есть Христос (простите за парадокс!), чем в раю, где нет Христа. Ибо где нет Его, там все превращается в проклятие, в горечь, в ужас; там на крошечное зерно человеческого самосознания наваливаются бесконечная тьма и бесконечный мрак, там тело превращается в тяжкое бремя, а душа – в проклятое иго. Кто мучился хоть сколь-нибудь мукой человеческой, тот должен ощутить истинность слов Апостола: Бог через Иисуса Христа благословил нас всяким благословением (Еф. 1:3). Без Господа Христа и вне Его человека несет и уносит черная подземная река проклятия и зла.

Только в Сладчайшем мы почувствовали и осознали: этот мир есть введение и подготовка к иному; время – введение и подготовка к вечности, земная жизнь – введение и подготовка к вечной жизни, земное благо – введение и подготовка к благу вечному. Хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего (Мф. 25:21, 23). Но и этого не забывайте: только освященные и просвещенные божественным светом Богочеловека, мы увидели и почувствовали всю пагубность зла и греха: земное зло есть введение и подготовка к вечному злу, земной грех есть введение и подготовка к вечному царству греха – аду. Только христоносцы знают до тонкости тайну добра и зла, ибо обладают чувствами, навыком приученными къ различению добра и зла (γεγυμνασμένα έχόντων προς διάκρισιν καλού τε και κακού (Евр. 5:14). Более того: они в совершенстве познают менталитет Сатаны и диалектику философии зла; по словам апостола: нам не безызвестны его (Сатаны) умыслы (2 Кор. 2:11).

На логосном дне богообразного человеческого существа время и вечность органически соединены, онтологически связаны. Они находятся в соответствии, отвечающем величию человеческого существа. Опираясь на эти имманентные элементы вечности в себе, человек может выстроить себя в чудесное существо. Богообразие есть неиссякаемый источник богоустремленных творческих сил в человеке, с помощью которых человек созидает себя как существо вечное.

Грех нарушил это имманентное единство времени и вечности в человеческом существе, и в человеке внезапно разверзлась страшная пропасть между временным и вечным, в которой непрестанно тонет человеческая мысль и человеческое чувство. Как противобожественная и противологосная сила, грех обезбоживает, делогизирует, обессмысливает человека. А это означает: грех делает человека смертным, ибо удаляет его от единственного источника жизни, бессмертия и вечности – Бога.

Живя грехом, человек обособляет себя, солипсизирует себя, провозглашает себя центром всего, признает только себя. Чем глубже тонет он в грехе, тем больше и глубже становится в его сознании и чувстве пропасть между временем и вечностью. Обернувшись к внешнему миру, человек греха ощущает и видит страшную расселину между собой и остальными людьми, между собой и остальными существами. Утопая в бездне эгоистической изолированности, он постепенно утрачивает ощущение всеединства человеческого рода, пока не утратит его окончательно. Пропасть между ним и всей тварью превращается в бездну, бесконечную и непреодолимую. Он видит только себя, чувствует только себя, признает только себя – и никого больше, и ничего больше, ни над собой, ни около себя. Все в нем: он, только он, самозваный маленький бог на своей куче навоза. Поэтому так много людей с куцыми мыслями, с куцыми чувствами, которые не могут выйти из себя и перейти на другого. Эгоистические мысли и чувства, искалеченные и измельченные самолюбием, не признают ни людей, ни Бога, ибо не достигают до вечного и бесконечного. Зловещая расселина зияет в мыслях, в чувствах, в жизни; проклятый раскол господствует в сознании, в сердце, в душе, раскол, который опустошает фаустовского человека: «Две души борются в моей груди»[44].

Богочеловек первым перебросил мост через вырытую грехом пропасть между временем и вечностью, между человеком и Богом, между человеком и остальными существами, причем Он совершил это, устранив грех. Этим Он восстановил в человеческом сознании и чувстве единство человека и Бога, времени и вечности, этого и иного мира. Поэтому люди Христова духа, Христовой веры, борясь против греха, борются за целостное, интегральное мироощущение, за целостного, интегрального человека.

Грех разрушил единство человеческого самоощущения, самосознания, мысли, жизни, существования, существа. А тем самым – и единство человеческого мироощущения. Христова борьба против греха есть не что иное, как борьба против этой единственной силы, которая зловеще разрушает в человеке чувство единства человека и Бога, времени и вечности, чувство всеединства. Богочеловек своей богочеловеческой жизнью дал свою богочеловеческую философию всеединства. В этой жизни и в этой философии нет места злу, греху и смерти.

Человек создан Богом как макрокосмическое существо, поэтому для него естественно и логично иметь макрокосмическое чувство мира, макрокосмическое сознание мира. Поэтому человек, нерасстроенный и неразрушенный грехом, чувствует органическое единство всех тварей: и радости и печали всех тварей он ощущает как свои, ибо неким таинственным образом он носит в себе судьбу всех тварей. Пример – Адам. До падения у Адама доминировало чувство всеединства. И когда он пал, то увлек за собой в грех и смерть всю тварь. Свежие примеры: Апостолы, Мученики, Святые и все настоящие Христиане. А пример над примерами – апостол Павел. Никто столь глубоко и неодолимо, как он, не чувствует, что вся тварь стенает и мучится вместе с людьми, стенает и мучится грехом и по причине греха, смертью и по причине смерти, которым подчинил ее грехолюбивый человек (ср. Рим. 8:19–23).

Реинтеграция твари совершена в Личности Богочеловека Христа. А от Него и через Него она переносится на всех Его сотелесников (ср. Еф. 3:6), на всех тех людей, которые привили себя к Нему, как черенки к лозе (ср. Ин. 15:1–7). Из Него струится сквозь них богочеловеческое чувство и сознание всеединства жизни и твари. Это чувство и сознание особенно возрастает в облагодатствованных и охристовленных душах Святых. У них действием Богочеловека исцелено от греха, реинтегрировано и их ощущение себя и мира, и их сознание о себе и о мире. Будучи реинтегрированными душами, они постепенно исцеляют от греха и всю тварь вокруг себя, возвращая ее в ее первоначальное всеединство. Как чада Божии по благодати, они лечат тварь от раздробленности, от тления, от дезинтеграции (ср. Рим. 8:19–23).

Действительно, богочеловеческой реинтеграцией человека в человеке созидается ощущение и сознание макрокосмического всеединства. И Христов человек всю тварь и на небе, и на земле видит в богочеловеческом всеединстве и чувствует и сознает, что все, что есть на небе и на земле, создано Христом: все Им и для Него создано (τά πάντα δι~ αντοϋ και ε’ις αυτόν εκτισταΐ), и Он есть прежде всего, и все Им стоит (και τά πάντα έν αντω συνεσετικεν), и Он есть глава тела Церкви (Кол. 1:16–18).

Евангельскими подвигами человек восстанавливает макрокосмическое всеединство в своем сознании, чувстве и жизни. В этом переделывании и созидании себя Христом участвует весь человек: всей душой своей, всем сердцем своим, всей мыслью своей, всеми силами своими. И весь растет ростом Божиим в меру возраста Христова, в совершенного человека (ср. Кол. 1:29; 2:19; Еф. 4:13). Человек утрачивает евангельское чувство макрокосмического всеединства, когда сознательно предается злой деятельности и в себе, и в мире вокруг себя (ср. Кол. 1:21).

Богочеловеческая философия, философия по Христу, есть философия человека, обновленного Христом, переделанного Христом, освященного Христом, обоженного Христом. В ней доминирует богочеловеческое чувство и сознание всеединства существ и тварей. Все то, что парализует, умерщвляет и наркотизирует это богочеловеческое чувство и сознание всеединства, составляет философию по человеку, по человеку огреховленному и объятому смертью.

Действительно, существуют только две философии: богочеловеческая и человеческая. Первая – философия богочеловеческого монизма, а вторая – философия человеческого плюрализма. Вся философия по человеку вращается в заколдованном круге смерти и смертности, в котором и чувство, и сознание раздроблены грехом. Здесь и человек, и мир стали легионом, здесь и человеку, и миру имя – легион. Здесь все дышит смертностью, здесь все «человеческое, слишком человеческое», Menschliches, Allzu-menschliches. Поэтому христоносный апостол мудро советует: Смотрите, братя, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому (κατά την παράδοσιν των αντρώπον), по стихиям мира (κατά τά στοιχεία), а не по Христу – (ον κατά Χριστόν) (Кол. 2:8).

Богочеловеческая философия есть философия богочеловеческого опыта; в ней все основано на опыте, на переживании, на делании. Здесь нет ничего ни абстрактного, ни ирреального. Все – сама богочеловеческая действительность. Ибо в Богочеловеке Христе обитает вся полнота божества телесно (κατοικεί παν το πλήρωμα τής θεότητος σωματικως). Поэтому и заповедано: и да будете в Нем исполнены (Кол. 2:9, 10).

Перенося всю свою личность в Господа Иисуса и исполняя себя Им, человек исполняет себя богочеловеческим ощущением и сознанием макрокосмического всеединства. И он пламенно чувствует: все ответственны за всех, боль всех существ есть моя боль, печаль всех тварей – моя печаль. Во Христе все составляют одно богочеловеческое тело – Церковь. А Христос есть глава тела Церкви (Кол. 1:18). Он дает мысленность мысли и чувственность чувству каждого христианина; Он соборует в каждом члене Церкви чувство и сознание, что каждый живет со всеми святыми (Еф. 3:18), ибо живет Господом Христом. Отсюда у Церкви – богочеловеческая философия всеединства, отсюда у нее – и богочеловеческое ощущение всеединства.

От раздробленности и атомизированности чувства и сознания человек спасается только богочеловеческой жизнью. Так же спасается он и от эгоистической изолированности, которая есть не что иное, как своего рода сатанизм. Ибо Сатана – самое обособившееся существо во всех мирах. Он полностью утратил ощущение макрокосмического всеединства. Воистину, Сатана есть Одиночка. Одиночка в абсолютном смысле. Поэтому человеческий эгоизм, человеческое самолюбивое обособление, человеческое отпадение от макрокосмического всеединства есть не что иное, как устремление в сатанизм. Ибо Сатана тем и есть Сатана, что его самосознание и самоощущение полностью оторваны от Бога и всех остальных существ и тварей.

Спасение от сатанизма, от солипсизма, от эгоизма приходит только в обогочеловечивании. Ибо обогочеловечиванием реинтегрируется самоощущение, самосознание и мироощущение: человек чувствует и сознает себя слитым со всеми существами и всеми тварями; всеединство есть самая реальная и самая непосредственная действительность и для его сознания, и для его чувства. Такой человек непрестанно собирает себя в Боге: молитвой, верой, любовью, правдой, милосердием, истиной и остальными евангельскими подвигами. Это собирание себя в Боге, это сосредоточение себя в Богочеловеке до невероятных размеров усиливает ощущение и сознание макрокосмического всеединства. И Христов человек заливает всю тварь и все существа своей беспредельной любовью. И со слезами молится за все и за вся, ибо как никто другой чувствует и знает, что любовь Христова – единственное спасение грешника и бессмертное торжество праведника. В ней – вся философия непреходящего оптимизма, равно как в сатанинской ненависти – вся философия человекоубийственного пессимизма. А перед человеком стоит и та, и другая.

Невидимое в видимом

Мистерия добра и зла

O world invisible, we view thee,

O world intangible, we touch thee,

O world unknowable, we know thee,

Inapprehensible, we clutch thee!

О, мир невидимый, тебя мы видим,

О, мир неощутимый, тебя мы ощущаем,

О, мир непознаваемый, тебя мы знаем,

Непостижимый, тебя мы постигаем![45]

Невидимое есть сердце видимого, ядро видимого. Видимое есть не что иное, как скорлупа вокруг невидимого. Бесчисленны обличья, в которые облачается невидимое. Облачается и переоблачается. Видимо солнце, но невидима сила, которая его согревает. Видимы многочисленные созвездия, но невидима сила, которая мудро вращает их и ведет сквозь бесконечные пространства, ведет так, чтобы они не столкнулись. Видим магнит, но сила его невидима. Видима земля, но невидима сила ее тяготения. Видим соловей, но невидима жизненная сила, которая поддерживает его существование. Видима трава, видимы растения, видимы цветы, но невидима сила, которая из одной и той же земли производит различные травы, разнообразные цветы, разные плоды.

Земля! – Самая интересная и самая загадочная мастерская, и в то же время гениальнейший творец. Она непрестанно производит из себя и животных, и растения, и минералы. На ней одновременно вырастают и розы и терния, и пшеница и плевелы, и базилик и полынь, и тимьян и крушина. То, что это так – очевидно. Но эта очевидность вызывает вопрос: кто тот, кто из нее действует, кто тот, кто через нее творит, кто тот, кто ею делает? Вот – полынь и базилик растут рядом на одном квадратном дециметре; и в то время как семя базилика земля исполняет благоуханием, семя полыни она наполняет горечью. А все физические законы те же; те же условия – те же и солнце, и луна, и звезды, и почва, и снега, и ветра, и дожди, и морозы, и засухи, все то же самое, а результаты диаметрально противоположны. Как происходит, что солнечный свет и капелька дождя в базилике превращаются в благоухание, а в крушине – в смрад? И еще: как почвенные соки в черешне превращаются в сладкое, а в полыни – в горькое? Кто совершает эту необыкновенную дифференциацию? На той же самой почве, в тех же самых условиях всходят, растут и созревают самые разнообразные, самые противоположные друг другу фрукты и растения, живут самые разные существа, существуют самые противоположные вещи. Кто проводит эту великую тайну через все существа и все твари? В одинаковом – различное, в одном и том же – многое… И мысль человеческая не может не преклониться пред святой истиной Библии: И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его…И сказал Богъ: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов и зверей земных по роду их. И стало так (Быт. 1:11, 12, 24).

Ясно, что творческую животворную силу земля получила от Бога. Бог передал ей часть своей всемогущей божественной силы, и земля таинственным образом продолжает Божие творческое и животворное дело. Поэтому столько неисчерпаемой силы и богомудрой целесообразности в земном творчестве. Слово Божие оплодотворило землю и навсегда сделало ее творцом, плодотворным и животворным.

Не только в начале, но и сегодня, и всегда земля творит, производит и животворит по слову Божиему. Подумай, говорит святой Златоуст, как земля всё (τά πάντα) произвела только по слову Господа. Еще не было ни человека-делателя, ни плуга, ни рабочих волов, ни другого попечения о ней, но лишь услышала (земля) повеление – и тотчас исполнила свою обязанность. Из этого познаем, что и теперь приносит нам плоды не рачительность земледельцев, не труд и вообще не изнурительная работа по возделыванию земли, но прежде всего этого слово Божие, сказанное ей в начале. С другой стороны, исправляя и впоследствии неразумие людей, божественное Писание обстоятельно излагает нам все по порядку, как что было, дабы устранить пустые толки тех, кои по своим соображениям утверждают, будто для спелости плодов требуется только действие солнца. Есть и такие, которые осмеливаются приписывать это даже некоторым звездам. Поэтому Св. Дух научает нас, что до сотворения этих стихий земля, повинуясь слову и повелению Его, произращает всякие семена, не нуждаясь ни в каком другом содействии. Для нее вместо всего этого довольно было слова Божия: да произрастит земля былие травное, сеющее семя по роду и по подобию [Быт. 1:11]… Пусть возделывают люди землю, пусть пользуются содействием животных и проявляют большую заботливость, пусть в воздухе будет благорастворение и соединятся все прочие обстоятельства; если не будет соизволения Владыки, все тщетно и напрасно, и от множества трудов и усилий не последует никакого успеха, если рука Вышнего не поможет и не даст зрелости посеянному[46].

В видимом мире поражает такой факт: все, что в нем есть самого главного – невидимо. Невидим воздух. А разве есть что-либо более необходимое для жизни людей, животных, растений? Невидимы молекулы, невидимы атомы, невидимы электроны. А разве видимый мир не соткан из этих невидимых нитей? Невидимые частицы составляют видимый мир! Как же невидимое преображается в видимое? Каким образом совершается переход невидимого в видимое? Как происходит, что невидимые частицы объективируются и обнаруживаются как видимый материальный мир? Как получается, что невидимые частицы получают такие видимые, такие ощутимые, такие многообразные формы? Видимая материя образована из невидимых частиц. Это парадокс, но это и факт. И на этом парадоксе стоит и существует этот мир. Видимое стоит на невидимом и состоит из невидимого. В самом деле: в видимом мы непрестанно наблюдаем и видим объективацию и манифестацию невидимого. Таков закон, господствующий в мире – видимом, но при этом бесконечно загадочном и безмерно таинственном.

И человек тоже находится под этим законом. Все, что есть в человеке самого главного, – невидимо. Глаз человеческий видим, но сила, которая смотрит глазом, – невидима. Ухо человеческое видимо, но сила, которая ухом слышит, – невидима. Руки человеческие видимы, но сила, которая двигает их, – невидима. Поступки человеческие видимы, но сила, которая человеческое желание превращает в поступки, – невидима. Тело человеческое видимо, но невидима сила, которой тело живет, движется и существует. Эту силу назвали субстанцией, душой, энтелехией, жизненным подъемом, волей или каким-то другим названием, все равно: она невидима. А это означает: видимое существо, которое мы называем человеком, живет и существует чем-то невидимым.

Человек – самый лучший пример того, как невидимое превращается в видимое: его невидимые мысли, его невидимые чувства, его невидимые желания превращаются в видимые дела, в видимые поступки, в видимые подвиги. С какой бы стороны ни взглянуть, человек, каждый человек, – чудотворец тем самым, что он – человек. Ибо он непрестанно чудотворит: превращает невидимое в видимое. Защищает ли он честь свою, смотри, он защищает нечто невидимое, и готов за эту невидимость пожертвовать тем, что есть в нем видимого: телом своим. Как чувство, любовь есть нечто невидимое, но сколько жизней пожертвовано за нее, невидимую! По существу своему, совесть есть нечто глубоко внутреннее, самое невидимое: однако что по реальности своих проявлений более очевидно и ощутимо, чем она? Люди защищают свои убеждения, идут за них на смерть; а разве они не суть нечто невидимое? И вообще, все человеческие мысли, и чувства, и желания, и убеждения, – нечто в сущности невидимое, тем не менее их манифестации очевидны и ощутимы. Видимый человек есть только проявление, проекция человека невидимого; внешний – внутреннего. Видимый стоит на невидимом, и существует невидимым и за счет невидимого.

В конце концов, фундамент всего видимого есть невидимое: человека – душа, мира – Бог. Невидимое есть ипостасис всего, основание всего, субстанция всего, это есть то, на чем стоит мир и все, что есть в мире. Это должен почувствовать любой человек, серьезно вглядевшийся в какую бы то ни было тайну этого мира и этой жизни. На дне всего видимого таится невидимая сила. Невидимое – самое мощное в мире наших земных видимостей: электричество, радиация. Гравитационная сила невидима, но она сильнее всех планет. Она вращает их, как ребенок шарики.

Закон над всеми законами в этом мире таков: невидимое есть сердцевина видимого, невидимое господствует над видимым. Этот мир есть Божия лаборатория, в которой невидимое перерабатывается в видимое, но только в известной мере. Ибо существует граница превращения невидимого в видимое. А происходит это потому, что невидимое всегда шире, бескрайнее и бездоннее видимого. Как душа несравнимо шире, и больше, и глубже тела, в котором она существует, так и невидимая сердцевина всякой твари шире, больше и глубже этой твари. Действительно, видимое есть овеществление невидимого, причем только в известной мере. А вокруг видимого и за видимым простирается безбрежное море невидимого.

Этому закону подлежит и воплощение Бога. Именно здесь – совершенный пример Невидимого в видимом. В маленьком, но видимом теле человеческом скрывается невидимый Бог. Здесь поместилась вся тайна и малого мира – микрокосма, и всего мира в целом – макрокосма. Но все по тому же самому закону: невидимое в видимом.

В явлении воплощенного Бога нет ничего неестественного и «незаконного», ничего нелогичного и ненормального, нет даже и ничего чудесного. Ибо в этом мире все видимое – тайник невидимого. Воплотившись, Господь Христос невидимого Бога сделал до некоторой степени видимым, Неописанного – до некоторой степени описал телом. И тем высветил всю тайну всех миров: невидимое есть душа видимого; из всех бесчисленных видимых тварей распространяются бесчисленные невидимости, а над всеми и сквозь все: Он – Единственный Невидимый, Господь и Бог миров, Трисолнечный и Триединый. И наисовершеннейшее видимое явление невидимого Бога – воплощенное Слово Божие, Господь наш Иисус Христос, Который есть образ Бога невидимого (είκών τοϋ θεού τού αοράτου) (Кол. 1:15) и в Ком обитает вся полнота Божества телесно (παν το πλήρωμα της θεότητας σωματικως) (Кол. 2:9).

Богочеловек Христос, а Им, по Нему, и через Него – христиане. Очевидно, что христиане тем и суть христиане, что Христом ощущают тайну жизни и мира, Христом ее объясняют. Видимое объясняют невидимым, и наоборот: невидимое – видимым; человека объясняют Богом, но и Бога – человеком, причем человеком в Богочеловеке Христе. Без Богочеловека человек – это ужас, а Бог – еще больший. Вне Богочеловека нет нигде мира человеческой мысли. Всюду грозные обрывы и ужасные провалы. Богочеловек – это самый совершенный синтез невидимого и видимого, Вечного и временного. Поэтому Он есть и самый совершенный критерий Божиего и человеческого, духовного и физического, видимого и невидимого. Он есть самое полное осмысление и невидимого, и видимого в человеческом мире. Чтобы крошечная мысль человеческая не обезумела над огромной тайной мира.

Христиане тем и суть христиане, что во временном ищут вечное, в видимом невидимое, в человеческом Божие. Паломники вечности, они сквозь временное шествуют вечным, сквозь человечье – богочеловечным. Они непрестанно ищут божественное золото в земном прахе. И находят. Для них все твари прозрачны: сквозь видимое они видят невидимое, сквозь временное – вечное. Во всем видимом они ищут и находят эту невидимую сердцевину, это невидимое ядро, которое таинственным нервом связывает видимое с Невидимым. В самом деле, наше призвание: сквозь видимое идти невидимым, в видимом искать невидимое, сквозь видимое видеть невидимое, в видимом жить невидимым, ибо невидимое – вечно, а видимое – временно и преходяще. По слову Христова апостола: мы смотрим не на видимое (τά μη βλεπόμενα), но на невидимое – вечное, ибо видимое временно, а невидимое вечно (τά γάρ βλεπόμενα πρόσκαιρα, τά δέ μη βλεπόμενα αιώνα) (2 Кор. 4:18).

Для нас, христиан, христоосвященных и христопросвещенных, все в этом мире имеет смысл и ценность только постольку, поскольку есть средство и путь к вечному, ибо мы смотрим на невидимое, мы видим – невидимое. Всю свою жизнь во времени мы поверяем тем, что вечно, человеческое – тем, что богочеловечно. Насколько есть вечного в границах времени, мы питаемся им, а насколько нам его недостает, мы находим его по ту сторону времени, в царстве бесконечного, невидимого. Мы смотрим на все с точки зрения вечности, то есть с Христовой точки зрения, ибо Он – вечный Бог и Господь в границах человеческого тела.

Действительно, христиане, будь то простые или ученые, рассматривают и оценивают этот мир и все, что есть в нем, с точки зрения вечности. Ибо Господь Христос вечен, и Его точка зрения и Его взгляд на этот мир – это точка зрения и взгляд Вечного. Каждый христианин в самой вере своей имеет Христову философию жизни и мира, и все твари, все существа и все события в мире рассматривает с Христовой точки зрения, а это означает – с точки зрения вечности и богочеловечности. Поэтому только в богочеловеческой вере и в богочеловеческой философии реально дана людям возможность и сила на самом деле видеть мир с Божией точки зрения, с точки зрения вечности: sub specie aeternitatis. В остальных философиях эта точка зрения есть или абстракция, или гипотеза, или неосуществимое стремление, но никогда – очевидная и неодолимая реальность.

Это наша единая и единственная точка зрения, наше единое и единственное мерило, ибо Господь Иисус показал нам Своей Личностью и жизнью, как вечный Бог мерит этот мир и все, что есть в нем, как оценивает поступки человеческие и всю историю человеческого рода. Только в свете вечного и богочеловечного обнаруживается истинная ценность всего временного. И только от вечности и богочеловечности оно получает свой истинный смысл и свою истинную ценность. Как луна от солнца.

Не следует забывать: человек становится способным себя и мир вокруг себя рассматривать с Божией точки зрения, оценивать Божией оценкой, измерять Божией мерой только в том случае, если он благодатными подвигами евангельской веры совоплотится Богочеловеку Христу, станет его сотелесником (Еф. 3:6), составной частью Его Богочеловеческого тела – Церкви. Другими словами: те, кто всем существом своим, всей душой своей, всем сердцем своим, всею крепостию своей церковны и оцерковлены, те смотрят на мир святыми очами Церкви. Все это достигается непрерывным благодатным деланием евангельских подвигов веры, любви, надежды, молитвы, поста, кротости, смирения, терпения и др. И сбывается таинственное и благодатное срастание человека с Господом Христом, как черенка с лозой (ср. Ин. 15:1–6).

От каждого евангельского подвига возникает в душе по одному оку, а от многих подвигов – многие очи, которыми смотрит душа, и видит невидимое, и богочеловеческим судом оценивает все, что происходит в ней и в мире вокруг нее. Если человек подвизается подвигом евангельского милосердия, в его душе должно возникнуть око, которое пристально вглядывается в то, что Христово, и день и ночь ищет того, что вечно и богочеловечно. Если он подвизается подвигом евангельской любви, евангельской молитвы, евангельского поста и остальных евангельских добродетелей, в его душе умножаются очи, которые смотрят на невидимое и видят Невидимого. Только с помощью евангельских добродетелей человеческая душа прозревает для всего Божиего и вечного в мире временного существования. Не имея евангельских добродетелей, душа остается слепа для всего бессмертного и вечного и в этом, и в ином мире (ср. 2 Петр. 1:3–9).

Евангельские добродетели, эти евангельские очи человеческой души, видят невидимые истины Божии, рассеянные по видимым тварям, видят невидимые истины Божии, ставшие предельно видимыми и очевидными в воплощенном Боге Слове, Господе нашем Иисусе Христе. Без евангельских добродетелей человек остается навсегда слеп для истинных ценностей в этой жизни и, как слепец, ощупью бредет через ущелья страшных тайн этого мира, пока наконец не сорвется в одно из них и не разобьется насмерть.

На обширной земной ниве посеяно семя вечности. Небесный Сеятель показал, что этот мир сотворен, чтобы быть нивой, на которой прозябает, растет и созревает урожай вечности (ср. Мф. 13:18–23; 36–43; Мк. 4:3-20; Лк. 8:5-15). Враги человеческой вечности, зло и грех, своим тернием и плевелами душат это семя и делают бесплодной Божию ниву. Если воплощенный Бог открыл что-либо своей жизнью и учением, то это следующее: люди суть вечные существа, этот мир – их временное обиталище; вечную жизнь люди начинают в этом мире и без перерыва продолжают в ином.

Наша задача: растить и выхаживать в себе все вечное и богочеловечное, чтобы развить в себе до крайних пределов чувство и сознание вечной жизни. Для того и стал человеком Бог Слово, чтобы научить нас, людей, как стяжать вечную жизнь в этом преходящем мире. Наша вера есть не что иное, как непрерывная борьба за вечную жизнь, непрерывное мучение ради вечной жизни (см. 1 Тим. 6:12). А земля – поле брани и мучилище. Поле брани, на котором мы боремся за вечную жизнь, и мучилище, в котором мы мучаемся ради вечной жизни. К этому мы призваны (см. 1 Тим. 6:12). Кто мыслит иначе – не Христов.

С кем наша борьба? С врагами нашей вечности и нашего бессмертия. Кто они? – Наши грехи, наши страсти, наши пороки, наши злые духи (ср. Еф. 6:12). Не следует забывать: дружба с грехами – это вражда к Богу, вражда ко Господу Христу (ср. Рим. 8:7; Иак. 4:4; 1 Ин. 2:15). Тот, кто дружит с грехами, становится врагом Божиим (ср. Иак. 4:1, 4). Провозгласить свои грехи врагами себе и ощутить их как своих величайших врагов – первое условие, необходимое для того, чтобы человек пошел путем, приближающим его к Богу и сдружающим его с Богом (ср. Иак. 2:23; Ин. 15:14). Но здесь нужна решимость, решимость бороться не на жизнь, а на смерть. Ибо в этом мире человек может быть или другом Богу и врагом диаволу, или другом диаволу и врагом Богу. Третьего не дано. Над людьми господствует непреложный закон: человеческая жизнь есть либо дружба с Богом и сопротивление диаволу, либо дружба с диаволом и противление Богу. Покоритесь Богу, противостаньте диаволу, и он убежит от вас; приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам (Иак. 4:7–8).

Как человеку научиться ненавидеть грех и порок, чтобы устранить их? Вот как: всегда сознавай и знай, что всевидящий Господь Иисус непрестанно и пристально смотрит на каждую твою мысль, на каждое твое чувство, на каждое твое дело. И страдает от каждой твоей скверной мысли и грешного желания, от каждого твоего порочного чувства и злого дела. Его, незлобивого и преблагого, непрестанно мучают, бьют, оплевывают и распинают – грехи наши, пороки наши. Любя грехи и живя в них, мы совершаем преступление христоборца и христоубийцы. От этого есть только одно спасение: решительно возненавидеть грех всей душой своей, всем существом своим; избегать греха и бежать от него; и если он найдет на нас, бороться с ним до крови (Евр. 12:4), неустрашимо и смело; и если он войдет в нас, ни за что не дать ему в нас остаться. Поэтому необходимо мобилизовать весь ум свой, всю душу свою, всю волю свою, бодро бдеть над собой, над всем, что есть в нас, и внимательно следить за всем, что входит в нас и что из нас выходит. Этот подвиг святые Отцы называют трезвением: трезвением ума, трезвением сердца, трезвени-ем души от опьянения грехом.

Трезвясь от опьянения грехом, от опоенности злом, человек постепенно делается способным к различению добра и зла и обретает благодатную способность евангельского рассуждения о том, что есть добро и что – зло. Опьяненный грехом, завороженный злом, человек не в состоянии по-настоящему знать, и действительно не знает, что есть добро и зло в своих последних глубинах и тончайших тонкостях. Только всесторонне облагодатствованные, охристовленные личности знают до тонкости и тайну добра, и тайну зла. Но и эта способность различения добра и зла есть одновременно и подвиг, и дар. Апостол Павел называет ее даром различения духов, причем даром Духа Святого (1 Кор. 12:10), но и подвигом, который состоит в долгом упражнении и который очевиден в совершенных христианах: твердая же пища свойственна совершенным, у которых чувства навыком приучены к различению добра и зла (των δια την εξιν τα αισθητήρια γεγυμνασμένα έχόντων προς διάκρισιν καλού τε και κακού) (Евр. 5:14).

Только с помощью животворной силы Святого Духа, благодати, может человек, который трудится над собой, развить у себя способность к различению добра и зла, к различению духов добрых и злых. Не очевидно ли, какая путаница настала в Европе вокруг различения добра и зла именно из-за утраты благодати и способности к различению добра и зла? Наконец европейская этика пришла к тому же, к чему раньше пришла европейская метафизика: все есть необходимость; нет ни добродетели, ни греха, поскольку нет ни Бога, ни диавола. Добродетель есть добродетель только Богом, и грех есть грех только диаволом.

А тиранию европейского «несуществующего» зла чувствуют все континенты.

Из трагического европейского заблуждения существует только один выход: усвоение единственно истинного и непогрешимого мерила добра и зла, которое богомудро выразил святой Иоанн Богослов: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога, а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихристов (1 Ин. 4:2–3). Это мерило действительно и для добра, и для зла. Всякое добро, которое не признает, что Иисус – воплощенный Бог, есть не добро, а зло. Добро есть только то, что есть в воплощенном Боге и от воплощенного Бога. Только в личности Богочеловека Христа дан полный и совершенный ответ на вопрос, что такое добро, а что зло в мире. Добро – это все то, что находится в Господе Христе и все то, что исходит от Него и ведет к Нему; а зло – все то, что не исходит от Него, что уводит от Него и что идет против Него.

Ты можешь отыскать человека в человеке тогда, когда узнаешь, что он считает добром, а что злом. И все это измеришь мерой Христовой. Обычно человек весь – в своей главной заботе. Если найдешь ее – ты нашел, чем он живет и ради чего живет. Люди часто провозглашают своей главной заботой вещи, того недостойные. Но и здесь приходит нам на помощь преблагой Иисус. Что Он провозгласил главной человеческой заботой в этом мире? – Искание царства Божия и правды Его: Ищите же прежде Царства Божия и правды Его (Мф. 6:33). Это означает: всегда избирай и ищи то, что быстрее и надежнее ведет к царству Божию и правде Его. Во всяком недоумении, во всяком затруднении, во всякой ситуации рассуждай так: изберу это, а не то, сделаю это, а не то, потому что это самым надежным образом ведет к царству Божию и правде Его. Меряй себя и все свое по главной своей заботе, по тому, насколько оно приближает тебя к центру твоей жизни – царству Божию. Если будешь так поступать, способность различения добра и зла разовьется у тебя до великого совершенства.

Человек оценивается по главной своей заботе. Если ты найдешь его главную заботу – найдешь зеницу его существа. Человек обычно весь присутствует в главной своей заботе. Здесь его и надо искать. Все его ценности и все его изъяны находятся в его главной заботе и вокруг нее. Здесь и его рай, и его ад. А если человек – истинный христианин? – Тогда он всеми своими мыслями, и желаниями, и чувствами, и делами печется о главной христианской заботе: ищет и домогается царства Божия и правды Его и уклоняется от всякого зла и греха. Поступая так непрестанно, он чувствует себя блаженным в делании добра (ср. Иак. 1:25) и имеет надежное мерило добра и зла: добро есть все то, чем осуществляется царство Божие в этом мире, а зло – все то, что делает невозможным это осуществление, противится ему и задерживает его.

Только у совершенных христиан до непогрешимости развита способность различения добра и зла. А совершенны те, которые долгим деланием благодатных евангельских подвигов смогли полностью очистить себя от всякого греха и зла и воцарить в себе божественное добро, божественную правду, божественную любовь, божественную мудрость, божественную истину. Кто эти совершенные? – Святые Апостолы, святые Отцы – одним словом, христоносцы и духоносцы.

Требуется много благодатного упражнения, чтобы человек стал способен правильно различать добрые и злые свои мысли, свои чувства, свои дела. Каждая добрая мысль своим самым внутренним нервом связывает человека с Богом. Так же и каждое доброе желание, и каждое доброе чувство, и каждое доброе дело. Но в то же время и каждая злая мысль, каждое злое желание, каждое злое чувство, каждое злое дело своим самым невидимым, но самым главным нервом связывает человека с диаволом. Хочет человек этого или нет, его мысли, и чувства, и желания, и дела либо – нити на ткацком станке зла, за которым работает Сатана, либо – нити на ткацком станке добра, за которым работает Бог.

Творя евангельское добро, человек настолько соединяется с Богом, что рождается от Бога, становится сыном Божиим, чадом Божиим (ср. Ин. 1:12–13), а творя зло, он настолько соединяется с диаволом, что становится сыном диавола, чадом диавола (ср. Ин. 8:38, 41, 44). В Господе Иисусе нет греха. Тот, кто пребывает в Нем, не грешит; тот, кто грешит – не видит Его, не познал Его (ср. 1 Ин. 3:5–6). Не существует зла, не существует греха, который бы опосредованно или непосредственно не исходил бы от диавола. Кто делает грех, тот от диавола (έκ τού διαβόλου), потому что сначала диавол согрешил. Всякий, рожденный от Бога, не делает греха. Дети Божии и дети диавола познаются так (τα τέκνα του θεού καί τα τέκνα τού διαβόλου): всякий, не делающий правды, не есть от Бога (1 Ин. 3:8, 9, 10). Кто делает добро, тот от Бога (έκ τού θεού έστιν); а делающий зло не видел Бога (3 Ин. 11).

Все люди, в большей или меньшей степени, добровольные рабы греха, ибо всякий, делающий грех, есть раб греха (Ин. 8:36). Тиранизированный грехом, каждый человек – мастерская греха, и остается ею, если не пойдет за безгрешным Господом Иисусом. Только Безгрешный может освободить человека от рабства греху. Только Христов человек становится свободен от греха (ср. Ин. 8:36). Как? Если безгрешный Господь станет душой души его, мыслью мысли его, чувством чувства его и исполнит Собой все существо человеческое, тогда человек может сказать вместе с апостолом Павлом: и уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20).

Без веры в Господа Иисуса, без перерождения в Господе Христе, без жизни в Господе Иисусе человек есть и остается делателищем диаволим[47] (мастерской диавола). В душе, исполненной вечной и бесконечной Христовой истины, нет места для греха. Во всяком случае, нет любви к греху. Когда человек всем сердцем своим, всей душой своей, всем умом своим, всей крепостию своей войдет в Христову истину, и оградит себя ею, и утвердит себя в ней, и она станет плодоносить в нем, и срастется с ним, и станет одним с душой его и волей его, тогда в душе такого человека нет места греху, тогда она – вся Христова, вся от Него, вся в Нем, вся в царстве Божием, вся в правде Его. Тогда человек становится делателищем Божиим — Божией мастерской.

Будучи сверхъестественной по сути своей, божественная истина Христова становится достоянием людей естественным образом. Это Спаситель показал и объяснил своим учением о лозе и ветвях. Что лоза для ветви, то Господь Христос для людей. Как ветвь не может дать плода, если не будет на лозе, так и человек, если не будет во Христе (см. Ин. 15:5–8). Этот процесс естественен, органичен. Для того чтобы человек мог творить Христово добро, необходимо, чтобы он сначала стал одним с Господом Христом, как лоза с ветвью. И тогда сквозь них струится один и тот же сок, одна и та же жизнь, одна и та же истина, одно и то же добро, одна и та же сила, одна и та же вечность, одна и та же богочеловечность. Без этого – существо человеческое сохнет и засыхает, как ветвь без лозы (ср. Ин. 15:4). Поэтому чудесный Господь объявил: Без Меня не можете творить ничего (Ин. 15:5), ничего – доброго, ничего праведного, ничего истинного, ничего непреходящего, ничего бессмертного, ничего вечного. Поэтому для человека главное и самое главное: всего себя соединить с Господом Христом, всего себя облечь в Него (ср. Гал. 3:27) и жить Им и в этом, и в ином мире.

Если душа человеческая находится вне Господа Христа, она постепенно вянет, сохнет, мысли ее укорачиваются, чувства блекнут, желания огреховляются, и она все меньше ищет того, что Божие, все меньше хочет доброго, истинного, праведного, непреходящего, вечного, пока наконец не возненавидит все, что принадлежит Богу, Божиему добру и вечности. Душа человеческая только тогда растет к Богу и ко всему бессмертному и вечному, когда она привита верой на древо жизни – Господа Христа. Если человек сделает это, для него становится совершенно естественным уклоняться от греха и порока и прилепляться ко всему вечному и богочеловечному, всему божественно истинному, праведному и доброму. И при этом упражняться в евангельских добродетелях, так как для всякого доброго дерева естественно приносить добрые плоды (Мф. 7:17). А творить грех и зло для него становится так же неестественно, ненормально и отвратительно, как неестественно для чистого источника источать одновременно сладкую и горькую воду (Иак. 3:11) и для чистого сердца – нечистые желания.

Кто оживляет себя верой в Богочеловека, неминуемо умирает для греха и относится к сластям греха как мертвый человек. Оживленный божественной силой, он шествует новыми путями, живет новой жизнью: жизнью во Христе и по Христу. Мертвый для греха, он живет Богу и Господу нашему Иисусу Христу. Живя Христовой истиной и добром, он умерщвляет себя для греха и зла. Грех больше не будет обладать им, ибо он находится под благодатью, которой непрерывно утверждает себя в Боге и ограждает себя Богом. А благодать – это божественная сила, делающая человека безгрешным, беспорочным и бесстрашным. Рабы греха превращают себя в мастерскую греха. А Христовы люди, освобожденные и освященные Истиной, превращают себя в мастерскую вечности и святости, в которой созидается вечная жизнь через святые мысли, через святые чувства, через святые желания. Путь греха неминуемо завершается смертью, а путь Христовой веры – вечностью (ср. Рим. 6:2, 4, 11, 12, 14, 17–20, 22, 23; Ин. 8:32; 17:17, 19).

Исполненный даром Святого Духа для различения духов, даром богомудрого рассуждения, великий апостол языков различает в мире два закона: закон греха и смерти, который владычествует в рабах греха, и закон Духа Святого, закон благодати, закон жизни, закон святости, закон безгрешности, закон свободы, который владычествует в христианах. У первых – плотское мудрование, у вторых – духовное, ибо они мыслят Духом Святым и по Духу Святому. Плотское мудрование поверхностно, внешне, чувственно и не покоряется закону Божиему, закону Божией мысли, Божией мудрости; а духовное мудрование – это мудрование Богом и по Богу. А это означает: глубокое, божественное, святое. У кого нет Духа Христова, тот не Христов, поэтому ни мысли, ни желания, ни чувства, ни дела его – не Христовы (ср. Рим. 8:2, 5, 6, 9).

Человеку нужно много упражнять свою способность рассуждения, чтобы он мог познать и знать, что есть воля Божия [Рим. 12:2], а что – нет. Апостол Павел объявляет условием познания воли Божией: не сообразоваться с этим миром, но благодатью переродить, преобразовать, обновить свой ум, то есть жить вечностью и ради вечности (ср. Рим. 12:2). Ум обновляется благодатной верой, если мыслит по мере веры: целомудренно (εις το σωφρονεϊν) (см. Рим. 12:3), то есть имеет здравые и трезвенные мысли, если избегает грешных мыслей, которые и есть болезнь ума. Апостольские слова мыслить целомудренно (φρονεΐν εις το σωφρονείν) означают, говорит святой Златоуст, что мы приобрели благоразумие, чтобы обращать его не в высокомерие, но в скромность. Апостол не сказал: думайте о себе смиренномудренно, но целомудренно, разумея здесь под целомудрием не противоположную надменности добродетель и не удаление от невоздержности, но ум трезвенный и здравый: иметь здравые мысли и называется целомудрием (σωφροσύνη). Таким образом, апостол показал, что нескромный не может быть целомудренным, то есть устойчивым и здравым, но заблуждается, выходит из границ и бывает неразумнее всякого безумного[48]. Апостол назвал целомудрием здравие ума (την τών φρενών υγείαν), уча, что гордость есть болезнь ума (νόσος φρενών) [49].

Все, что не по вере – грех (Рим. 14:23). Это – основное благовестие апостола Павла. Оно означает: все, что в твоих мыслях, и чувствах, и желаниях, и делах не от Богочеловека и Его веры, есть грех; все, что в твоей жизни не приходит от Богочеловека и не бывает по Богочеловеку, есть грех. Всякий грех есть или плод неверия, или плод маловерия, или плод кривоверия. Если нападет на тебя нечистая мысль, или непристойное ощущение, или какое бы то ни было искушение, борись с ними верой, молитвой, постом, бдением, памятью о смерти, памятью о Господе Христе, памятью об Ангеле-хранителе, памятью о святых. Главное – не блуждать мыслями, избегать мечтания, оградить верой и молитвой каждую свою мысль, каждое свое чувство, каждое желание и всю свою жизнь. И никогда не забывать богомудрого слова святого апостола: всякий, кто борется, воздерживается от всего (1 Кор. 9:25), особенно тот, кто борется за вечную жизнь, умерщвляет тело свое и мучает (ср. 1 Кор. 9:26–27).

Чем же докажет человек, что он сегодня Христов, тогда как вчера не был Его? Несомненно, новыми мыслями вместо старых, новыми чувствами вместо старых, новыми желаниями вместо старых – одним словом: новой жизнью вместо старой, причем жизнью евангельской, богочеловеческой. Ибо тот, кто во Христе – новая тварь (καινή κτίσις). Древнее прошло, теперь все новое (2 Кор. 5:17). Прошел старый образ жизни и настал новый – евангельский; прошел старый образ мышления и настал новый – богочеловеческий; прошел ветхий человек и настал новый – евангельский.

Это мучительный подвиг – распять своего ветхого человека, убить в себе все грехи, все страсти и жить только Богу святыми мыслями, святыми желаниями, святыми чувствами, святыми делами. Но христианин именно этим и есть Христов, и ничем другим, ибо те, кто Христовы суть – распяли плоть со страстями и похотями (τήν σάρκα έσταύρωσαν συν τοΐς παθήμασιν και ταΐς έπι θυμίαις) (Гал. 5:24). Невозможно быть Христовым и жить в страстях и похотях. Любой грех – это нападение на Безгрешного; любая страсть – смрад перед Бесстрастным. Христианин должен иметь в душе крест, на котором терпеливо и упорно распинать свои грешные мысли, свои скверные желания, свои нечистые ощущения, свои неевангельские расположения.

Кто хочет преодолеть грехи, этих главных врагов своей души и своей вечности, должен укрепляться во Господе, чтобы исполниться Его всепобеждающей силой, и таковым выйти на брань с ними. Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф. 6:12). Из этой судьбоноснейшей брани мы можем выйти победителями только в том случае, если облечемся во всеоружие Божие (την πανοπλίαν τού θεού) (Еф. 6:11). А всеоружие Божие составляют все евангельские добродетели: истина, правда, мир, вера, непрестанная молитва, бдение, терпение, любовь (ср. Еф. 6:13–18).

В этой брани со грехами и страстями и их главными виновниками: злыми духами, нужно быть и неутомимым, и немилосердным, и неумолимым. Ибо борьба идет не на живот, а на смерть. Дилемма очевидна: погибнешь либо ты, либо твои грехи. Третьего выхода нет. Поэтому христомудрый апостол заповедует: умертвите земные члены ваши: блуд, нечистоту, сладострастие, злую похоть, сластолюбие, гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие (ср. Кол. 3:5, 8). Не оставляйте на поле битвы раненых и не берите пленных; все пороки, все страсти, все грехи, всех злых духов предавайте мечу, отсеките им голову, пронзите им сердце, чтобы они не ожили заново и не убили вас.

Беззаконие очень лукаво и искусно. У него есть своя огромная тайна. Тайна беззакония подчас весьма соблазнительна и завлекательна (ср. 2 Сол. 2:7). Она имеет свои таинственные пути и невидимые начала, при помощи которых заводит человека в безысходную тьму. Там она отравляет его страстями и ослепляет грехами – пока, наконец, окончательно не отравит и не ослепит. Поэтому надо отрезвиться от опьянения грехом, прозреть для евангельских истин, ибо мы сыны света и сыны дня: мы не сыны ночи, ни тьмы (ср. 1 Сол. 5:5). Упивающиеся грехом – сыны ночи и тьмы. Они могут протрезвиться от этого опьянения только верой, любовью и надеждой (ср. 1 Сол. 5:6–8). Притом уклоняясь от всякого зла и всеми силами держась Христова добра (ср. 1 Сол. 5:20–21; 2 Тим. 2:22; 3:17). Ибо в борьбе с грехом нужно идти до крови (ср. Евр. 12:4), до мученичества ради Христа, ради себя, ради своей вечности. Главное правило в этой борьбе – не бояться врага и быть покорным Богу своему. Ибо Бог борется в нас и за нас. По ратной стратегии православного Христова военачальника: Покоритесь Богу; противостаньте диаволу, и убежит от вас (Иак. 4:7). Если мы Божии, не надо бояться диавола и его мрачного войска. Ибо Всепобеждающий сказал в Святой Книге: Дети, вы от Бога, и победили их; ибо Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире (1 Ин. 4:4; ср. 1 Ин. 2:13–14).

Всякий, рожденный от Бога, побеждает мир (1 Ин. 5:4), то есть сласти, грехи, соблазны, злых духов. Чем побеждает? – верой, ибо вера наша есть победа, победившая мир (1 Ин. 5:4). Потому что все искушения этого мира: все сласти, все грехи, все соблазны, всех нечистых духов – побеждают только те, кто веруют, что Иисус – Сын Божий и Бог (ср. 1 Ин. 5:5, 20). Вера в воплощенного Бога и Господа нашего Иисуса Христа, любовь к Нему, надежда на Него и есть непобедимое оружие в любой борьбе на всех полях сражений против греха и зла в этом и в ином мире.

Нам много дано, но еще больше задано. Нам дан этот видимый мир, чтобы мы отыскали в нем невидимые силы Божии. Бог Слово и стал человеком для того, чтобы дать людям зрение, которым видят невидимое в видимом и вокруг видимого. Так только со Христом род людской прозрел и увидел вечные ценности. До явления Богочеловека все томилось и слепотствовало во тьме греха и тени смертной (ср. Мф. 4:16). Только с Ним и в Нем род людской впервые правильно сориентировался в этом загадочном мире и впервые неодолимо ощутил и всеубедительно понял всю безмерную важность невидимого в видимом и всю онтологическую зависимость видимого от невидимого.

Страшный суд над богом[50]

Никогда не было меньше Бога в человеке, дорогие братия, чем сегодня, никогда меньше, чем сегодня. Сегодня диавол воплотился в человека, чтобы развоплотить Богочеловека. Сегодня все зло вселилось в плоть человеческую, чтобы изгнать Бога из плоти. Сегодня весь ад переселился на землю; неужели кто-то вспомнит, что земля некогда была раем? Сегодняшнее падение человека неизмеримо больше первого падения; тогда человек отпал от Бога, а сегодня – распял Бога, убил Бога. Человек, как имя твое, если не диавол? Но что я говорю? Это клевета на диавола. Диавол никогда не был так зол, так артистически зол, как человек. Господь Христос и во ад спускался, но там Его не распяли. А мы Его распяли! – Разве люди не хуже диавола, разве земля не жарче пекла? Из ада не изгоняли Христа, а люди сегодня изгнали Его с земли, изгнали из плоти своей, из души, из города своего…

В зеницу души моей, брате, впился, как змея, злой вопрос и злорадно терзает меня: неужели человек был когда-то добр, если мог распять Христа? – Ты веруешь в человека, гордишься им, ты оптимист? Ох, посмотри на человека, посмотри на человечество с зенита Великого Пятка, посмотри на человека, убившего Богочеловека, и скажи: ты и теперь оптимист?

Не стыдишься ли того, что ты человек? Не видишь ли, что человек хуже диавола?

Забудьте все дни до и все дни после Великого Пятка; сведите человека в границы Великого Пятка – не есть ли он зеница всех зол, ристалище всех искушений, собрание всех гадостей? Не обезумела ли сегодня от человека земля? Не доказал ли сегодня человек, убивающий Богочеловека, что он поистине – помешательство земли?

Даже Страшный суд, брате, не будет страшнее Великого Пятка. Нет, он будет, несомненно, менее страшен, ибо тогда Бог будет судить человека, а сегодня человек судит Бога. Сегодня – Страшный суд над Богом, Его судит человечество. Сегодня человек оценивает Бога, оценивает Его в тридцать сребреников. Христа – в тридцать сребреников. Неужели это – последняя цена? Неужели Иуда – наше последнее слово о Христе?

Сегодня человечество осудило Бога на смерть. Это величайший бунт в истории неба и земли. Это величайший грех в истории неба и земли. Такого не учинили даже падшие ангелы. Сегодня совершен Страшный суд над Богом. Никогда не видел мир более невинного осужденного и более безумного судьи. Никогда не был Бог осмеян страшнее. «Ад всесмехливый»[51] вселился сегодня в человека и осмеял Бога и все Божие. Осмеян сегодня Тот, Который никогда не смеялся. Говорят, что Господь Иисус никогда не смеялся, напротив, часто видели его плачущим. Посрамлен сегодня Тот, Который пришел нас прославить; мучим сегодня Тот, Который пришел нас избавить от муки; предается сегодня на смерть Тот, Который принес жизнь вечную. Человек, есть ли предел твоему безумию? Есть ли дно твоему падению?

Крест, позорнейший дар, даровали мы Тому, кто даровал нам славу вечную. Прокаженный, Он тебя очистил от проказы, неужели ты Ему за это крест даруешь? Слепой, Он тебе очи отверз, неужели же для того, чтобы увидеть крест и распять Его на нем? Мертвец, Он тебя воскресил из гроба – неужели затем, чтобы ты загнал Его в свой гроб? Благими вестями усладил Сладчайший Иисус горькую тайну жизни нашей, братие, за которую из них дарим мы Его такой горечью?

«Людие мои, что сотворих вам? Не чудес ли исполних Иудею? Не мертвецы ли воскресих единем словом? Не всякую ли болезнь исцелих и недуг? Что убо Ми воздаете?…За исцеления раны Мне наложивше, за живот умерщвляюще, вешающе на древе…»[52]

Великий Пяток – это стыд наш, братие, и срам, и позор. В Иуде Искариотском было понемногу от каждой души человеческой. Не будь это так, были бы мы безгрешны. Через Иуду – все мы пали; все мы Христа продали; все мы Христа предали и диавола прияли, сатану приголубили. Да, сатану. Ибо во святом Евангелии сказано: И после сего куска вошел в него сатана (Ин. 13:27). После какого куска? – После куска хлеба, который дал ему Христос, после причастия, после Христа. Ах, есть ли большее падение, больший ужас?

Сребролюбие, ты предало Господа Христа! Сребролюбие, ты и сегодня Его предаешь. Иуду, который был учеником Христовым, который присутствовал при всех чудесах Христовых, который именем Иисусовым прокаженных очищал, больных исцелял, мертвых воскрешал, нечистых духов изгонял, этого Иуду сребролюбие сделало предателем и христоубийцей; как же оно меня и тебя не сделает предателями и христоубийцами, меня, который не видел Бога во плоти, который ни прокаженных не очищал, ни больных не исцелял, ни мертвых не воскрешал именем Иисусовым? Иуда долго был с Тем, Кто не имел где главы преклонить, Кто делом и словом учил не носить с собой ни серебра, ни золота. А я? А ты? Не умеешь радоваться нищете, брате, не умеешь довольствоваться нищетой – знай, что ты кандидат в иуды. Не спрашивай: не я ли, Господи? ибо несомненно услышишь ответ: да, ты сказал [ср. Мф. 26:25]. – Стремишься ли ты к богатству, теплится ли в тебе жажда денег – знай, что это в тебе зачинается Иуда. Брат и друг, запомни на всю жизнь: сребролюбие распяло Христа, убило Бога; сребролюбие из ученика Христова соделало врага Христова, убийцу Христова. Но не только это: оно и самого Иуду убило. Сребролюбие имеет то проклятое свойство, что оно человека делает не только христоубийцей, но и самоубийцей. Оно сперва убивает Бога в душе человеческой, а убив Бога в человеке, убивает затем и самого человека.

Смерть – страшная тайна, братие, но еще страшнее, когда люди предают Бога на смерть и хотят Его полностью убить, совсем уничтожить, чтобы Он весь был мертв, весь без остатка. Сегодня день, когда люди страшны для Бога, ибо мучают Бога так, как Он никогда никого не мучил; ибо оплевывают Бога, как Он никогда никого не оплевывал; ибо бьют Бога, как Он никогда никого не бил. Пусть умолкнет все, что называет себя человеком! «Да молчит всякая плоть человеча!»[53] Пусть никто не гордится человеком, пусть никто не гордится человечеством, ибо, смотри: человечество не терпит Бога в своей среде, убивает Бога. Разве можно гордиться таким человечеством! Пусть никто не гордится гуманизмом! Ах, это все только – сатанизм, сатанизм, сатанизм…

Сегодня не бесы, не звери, не шакалы, а люди сплели венец из терна и надели на главу Христу. Терновым венцом украсили Того, Кто человека украсил бессмертием. Терновый венец плетет человечество вокруг главы Того, Кто сплел венец из звезд вокруг земли! Терновый венец для Христа сплетаю и я, и ты, друже, если я – сребролюбец, если – прелюбодей, если – богохульник, если – сплетник, если – пьяница, если немилостив, если гневлив, если скуп, если грешные мысли мыслю, если нечистые ощущения имею, если не имею веры, если не имею любви. Каждый грех мой, каждый грех наш – это терн, добавляемый нами в терновый венец, который непрестанно плетет обезумевшее человечество вкруг главы Господа Иисуса.

В мучительстве Бога человек оказался немилосерднее самого диавола. Вы не верите? Слушайте, что рассказывает очевидец: тогда плевали Ему в лицо [Мф. 26:67]; – ах, в Его лицо, в Его чудесное и чарующее лицо… Господи, зачем не поразил Ты проказой уста их и не превратил уста их в рану? Не затем ли, чтобы научить нас терпению и кротости? Плевали в это дивное, в это доброе лицо, драгоценнейшее всех созвездий, всех блаженств. Что говорю? – да, больше всех блаженств, ибо в этом кротком лице – вся полнота вечного блаженства, вся полнота вечной радости… Плевали в это светлое лицо, пред которым смирялось и умилялось море; в это лицо, которое умиряло обуреваемые души и давало им покой. И вы гордитесь человеком? Ох, сверните знамена свои, черви и ничтожества! Никто, никто не должен так стыдиться себя, как человек, – никто из демонов, никто из зверей, никто из животных… Люди оплевывают Бога – есть ли что ужаснее этого? Люди бьют Бога – есть ли что более сатанинское, чем это? Братие, если бы ада не было, его надо было бы выдумать для людей, для одних только людей…

Его, Творца и Бога, оплевывали и били, а Он кротко и молчаливо переносил все. Имеешь ли извинение ты, который на всякое оскорбление отвечаешь оскорблением? На всякое зло – злом? Проклинаешь, когда тебя проклинают, и ненавидишь, когда тебя ненавидят? Отвечая на зло злом, ты Господа Христа оплевываешь, ненавидя тех, которые тебя ненавидят, ты Христа бьешь и мучаешь, отвечая на оскорбление оскорблением, ты Господа Иисуса унижаешь, ибо Он никогда такого не делал.

И кроткого Господа Пилат предает на распятие. А люди ведут Его от мытарства к мытарству, от мучения к мучению, от надругательства к надругательству. И поруганного Бога – распинают, прибивают Его ко кресту. Неужели вы забиваете гвозди в руки Христовы, в руки, которые стольких больных исцелили? Стольких прокаженных очистили? Стольких мертвых воскресили? Неужели умолкают уста, которые говорили так, как человек никогда не говорил? Иаир, где ты? Лазарь, где ты? Вдовица наинская, где ты, чтобы защитить Господа твоего и моего? Неужели распинаете Его – надежду безнадежных, утеху неутешных, око слепых, ухо глухих, воскресение мертвых? Неужели гвозди забиваете в эти святые ноги, которые мир приносили, которые благовестили, которые по морю яко по суху ходили, которые спешили ко всем болящим? К Лазарю мертвому? К гадаринскому бесноватому?

Распят Бог. Довольны ли вы, богоборцы, успокоились ли, богоубийцы? Что думаете о Христе на кресте? – Обманщик, слабак, соблазн; если ты Сын Божий, сойди с креста! Ага, ты, созидающий храм за три дня, помоги сам себе и сойди с креста! [ср. Мф. 27:40];

А что думает Господь с креста о людях под крестом? То, что только Бог любви и кротости думать может: Отче, прости им, ибо не ведают, что творят! [Лк. 23:24]. – Воистину, не знают, что творят с Богом во плоти. Разве легче было Господу во плоти, чем на кресте? Тяжелее, поверьте, чем если бы я имел в каждой поре по диаволу. Ибо бесконечно больше различие между Богом и человеком, чем между диаволом и человеком; между смертью и Богом, чем между смертью и человеком. Спаситель ощущал это мучение: Его чистое, безгрешное естество восстало против смерти, и Он, видя смерть пред Собою, начал скорбеть и тосковать; душа Моя скорбит до смерти [Мф. 26:37, 38]!

Если и Бог тоскует, если и Бог скорбит перед смертью, тогда скажите, есть ли для человека что-нибудь страшнее смерти? неестественнее смерти? отвратительнее смерти? Смерть тяжела для Бога, тем паче тяжела она для человека. Смерть для человека тяжелее всего, ибо она представляет собой наибольшую удаленность человека от Бога. Человек в Христе ощутил это и исповедовал с болью: Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? [Мф. 27:46] – так вопиял единородный Сын Божий, единосущный Отцу, одно целое с Отцом. Не есть ли это наилучшее доказательство того, что смерть – это сила, которая отлучает от Бога, удаляет от Бога, разъединяет с Богом?

Распяли Бога. Человек, чего еще ты хочешь? Не было бы благоразумного разбойника – не было бы тебе оправдания. Не было бы его – земля навсегда осталась бы адом. Когда о Христе соблазнились все ученики, разбойник исповедовал Его как Господа и как Царя: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! [Лк. 23:42] Разбойник – это наша надежда, ибо он уверовал во Христа как Бога тогда, когда все потеряли веру в Него, ибо он уверовал в Иисуса как Господа, когда Иисус был поруган, осмеян, замучен, когда Он со злодеями вменен был, когда, как простой человек, ужасно страдал и мучился.

Но в то время, когда люди оплевывают Бога, в то время, когда люди распинают Бога, вся природа протестует против этого: От шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого;…Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух. И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху до низу; и земля потряслась, и камни разселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли (Мф. 27:45; 50–52).

Когда люди завершили свою комедию над Богом, когда они умолкли – заговорила вселенная, заговорили камни, и явили себя более отзывчивыми, чем люди, отзывчивыми на боль Христову. И солнце заговорило: помрачило свет свой грозное светило наше. Свет устыдился того, чему радовались люди. Мертвые во гробах услышали вопль Христов и пробудились, и устремились из гробов, пока живые люди стояли под крестом, имея в теле мертвые души. «Днесь церковная завеса, на обличение беззаконнных раздирается, и солнце лучи своя скрывает, Владыку зря распинаема»[54].

«Вся сострадаху Создавшему вся»[55], да, все и вся сочувствовало распятому Господу, все и вся – кроме человека, кроме людей. Вся тварь даже на кресте узнала в Христе Бога и исповедала Его как Бога. И с креста Христос показал Себя Богом. Чем? – Ответом разбойнику. Еще чем? – Помрачением солнца, землетрясением. Еще чем? – Молитвой за своих врагов: Отче, прости им, ибо не ведают, что творят [Лк. 23:24].

Воистину, люди не ведают, что делают со Христом. По злобному неведению распяли люди Христа, по неведению распинают Его и сегодня. Ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы (1 Кор. 2:8). Кротостью и смирением вошел Господь в этот мир. Разве не высшая кротость и смирение, когда Бог становится человеком, облачает Себя в бренное, тесное, ничтожное тело человеческое? С кротостью и смирением и исшел Господь из мира; исшел кротко, молясь за своих мучителей. Люди не знают Христа, поэтому гонят Его, не знают, сколь велики эта любовь, эта кротость, это смирение, когда Бог допускает, чтобы люди судили Его, чтобы люди плевали в Него, чтобы люди били Его и – убили.

Страшен удел Христов на земле и сегодня, братие. Каждый мой грех – это Великий Пяток для Него. Четыре мои греха – и уже сам я распял Господа Иисуса. Всякий твой грех, брат, для Него большее мучение, чем для тебя и для меня. Совершая грехи, ты Его распинаешь. Каждая нечистая мысль, каждое похотливое ощущение вопят и завывают: распни Его, распни! Не есть ли вся наша жизнь на земле – нескончаемый Великий Пяток для Господа Христа? Каждый мой грех – это гвоздь, который я забиваю в руку кроткого Господа, каждая моя страсть – терн, все мои страсти – терновый венец, который я надеваю на главу Христа. Наше поругание Христа страшнее еврейского. Евреи могли меньше веровать во Христа, ибо Он еще не воскрес. А мы – которым Христос уже двадцать веков властно свидетельствует о Своем воскресении, мы – осмеиваем Христа воскресшего, оплевываем Христа воскресшего, заново распинаем Христа, и притом Христа воскресшего! Разве не распинает воскресшего Христа священник, который жизнью своей отвращает от Христа свою паству? Разве не мучает, не осмеивает воскресшего Христа профессор, учитель, который своим богоборческим учением изгоняет Бога из душ учеников своих? Разве не позорит Христа, разве не плюет в воскресшего Христа каждый христианин, который есть христианин только по имени?

Увы, мы непрестанно гоним воскресшего Христа… Как, как гоним мы Христа, говорит некто, когда Его нет с нами телесно? Когда не видим тела Его? Ох, гоним мы Христа, братие, когда дух Его гоним, когда учение Его гоним, когда святых Его гоним, когда Церковь Его гоним. Мы гоним Христа – когда гоним просителя, ибо Он есть тот, кто в просителе просит; мы гоним Христа – когда раздетого не одеваем, ибо в нагом Христос обнажен; мы гоним Христа – когда голодного не накормим, ибо в голодном Христос голодает; мы гоним Христа, когда болящего не навещаем, ибо в недугующем Христос недугует. В каждом страдальце – Господь Христос страдает, в каждом скорбящем Господь Христос скорбит. По бесконечному человеколюбию Своему он непрестанно воплощается в тело всех голодных, всех больных, всех жаждущих, всех скорбящих, всех несчастных, всех презираемых, всех поруганных, всех униженных, всех оскорбленных, всех раздетых, всех изгнанных. Он непрестанно берет на себя тело человеческое, страдает с ним, мучается в нем, скорбит в нем. По безмерному милосердию Своему Он непрестанно соединяет Себя с ними: так как вы сделали это одному из братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25:40). Так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне (Мф. 25:45). Христос воплощается в каждого христианина. Послушай, что Он говорит: Савл, Савл, что ты гонишь Меня? (Деян. 9:4), ибо если гонишь тех, которые Мне веруют – Меня гонишь; плюешь в тех, которые Мне веруют – в Меня плюешь; мучаешь тех, которые Мне веруют – Меня мучаешь. Знайте, учит апостол Павел, согрешая таким образом против братьев и уязвляя немощную совесть их, вы согрешаете против Христа (1 Кор. 8:12).

Не только для Господа Христа, братие, но и для всех христоносцев жизнь на земле – непрестанный Великий Пяток. Чем больше Христа имеешь в себе, тем больше тебя гонят. Если ты Христов, считай себя сором земли, который все попирают, как попирали Христа. Когда проклинают тебя – благословляй, когда бьют тебя – прощай, когда ненавидят тебя – люби. Терпением побеждай мучителей, как и Господь. Отвечай на зло – добром; борись, как Господь Христос боролся; с гордостью борись – смирением, с грубостью борись – кротостью, с ненавистью борись – любовью, с оскорблением борись – прощением, с клеветой борись – молитвой. Это – путь победы, путь, который раз и навсегда проложил Господь Иисус, он через страдания ведет в воскресение. Мы на этом пути, на единственном пути, который завершается воскресением, если благословляем тех, которые нас проклинают, если делаем добро тем, которые нас ненавидят, если любим врагов своих, если противимся злу добром, если не гневаемся, когда нас оскорбляют, если молимся, когда хулят нас, если с молитвой переносим, когда плюют в нас. Мы, несомненно, на пути, который завершается триумфальной победой над смертью, если даже и тогда, когда нас распинают, подобно Христу, молимся за своих мучителей: Отче, прости им, ибо не ведают, что творят [Лк. 23:24]. Аминь.

II. Потемки и радости сознания и чувства

Мой рай и мой ад

СМЫСЛ ЖИЗНИ И МИРА

На Рождество Слово стало плотию (Ин. 1:14). Это – первое и величайшее благовестие. Величайшее благовестие, которое Бог мог дать человеку и небо – земле. Если хотите, целокупное Евангелие неба и земли состоит из трех слов: Слово стало плотию. Без них и помимо них нет благой вести для человека ни в этом, ни в ином мире. В них есть все, что вечно необходимо существу человеческому во всех мирах.

* * *

Это – единственная благая весть для материи во всех формах ее существования. Для материи – твердейшей и плотнейшей в алмазе, для материи – тончайшей и невидимейшей в праэлектроне и фотоне.

Слово стало плотию, стало Богоплотью, причем ни Бог не перестал быть Богом, ни плоть не перестала быть плотью. Но плоть в таинственном единстве с Богом живет и лучится всеми совершенствами Божиими.

Слово стало плотию означает: Слово стало душой, Богодушой, но при этом Бог остается Богом и душа душой. Только душа идет путем вечных и радостных таинств Божиих во всех видимых и невидимых мирах.

Слово стало плотию означает и это: Слово стало чувством, Богочувством. При этом Бог не перестает быть Богом, даже и став человеческим чувством, но и чувство остается человеческим чувством. С одним отличием: это чувство переживает как свои все роскошные Божии бесконечности.

Слово стало плотию означает еще и это: Слово стало тварью, Боготварью. В этом естество Бога не утрачивает своих Божеских свойств и естество твари не утрачивает своих тварных свойств. Только тварь проходит через чудесные преображения, которые ведут ее из славы в славу.

Слово стало плотию в конце концов означает: Слово стало человеком, целостным человеком, Богочеловеком. При этом Бог остается в своих границах, а человек в своих, даже соединенные теснейшим и нераздельным образом. Только все неизреченные совершенства Божии человек усваивает себе и обретает божественную вечность и божественную славу.

Бог Слово стал человеком, чтобы вернуть человека к его оригиналу, к его Творцу, ибо человек первоначально был сотворен Богом Словом со всеми признаками логосности (см. Быт. 1:26, 27; ср. Ин. 1:9). Бог Слово стал плотью, чтобы вернуть плоти ее изначальную логосность, ибо все, что начало быть, начало быть Богом Словом (см. Ин. 1:3; Кол. 1:16). Поскольку Бог Слово есть Творец всех тварей, он есть и фундамент всего здания космоса. Грех и зло представляют собой трагическое человеческое намерение и бессмысленную попытку устранить Бога Слово из фундамента вселенной.

Бог Слово воплотился, чтобы вернуть тварь Творцу, Который есть ее истинная основа и фундамент. Поэтому божественно прав святой апостол, когда благовествует, что Богочеловек Христос – это единственное прочное и нерушимое основание, и другого основания никто положить не может (ср. 1 Кор. 3:11). Тот, кто зиждет на Нем, на этом нерушимом камне, на крепкой скале вселенной, тот – мудрый человек, личность его ологосена, то есть навсегда соединена со всеми вечными свойствами Бога Слова, поэтому она и остается нерушимой во всех бурях и ураганах человеческих потрясений и хаоса (ср. Мф. 7:24–25; Рим. 8:35–39).

Своим вочеловечением Бог Слово показал, что логосность есть природа нашей природы, основание человеческого существа, основа человеческой жизни и существования. Наше происхождение – от Бога, поэтому и существо наше, и жизнь наша, и существование наше всецело зависят от Бога (ср. Деян. 17:28; Кол. 3:1–4). В самом деле, по своему оригиналу и по своей глубочайшей внутренней сущности вся тварь – от Слова и ради Слова (ср. Кол. 1:16–17). С Ним, через Него и Им все возвращается к своему логосному состоянию и бытию: своей первобытной чистоте, красоте и силе, своим: да будет и бысть, своему раю. Ибо в Слове – рай, а во внелогосности – ад.

Логосность – это первоначальная особенность чувства. Устраните ее из чувства, и оно превратится в ад. Ибо что такое ад? – Чувство без Бога Слова, чувство, из которого вытеснен Бог. А рай? – Чувство Бога, чувство, пронизанное и исполненное Богом Словом. Действительно: ад есть обезбоженное, «чистое чувство», а рай – ологосенное, охристовленное, обогочеловеченное чувство.

Бог Слово стал человеком, чтобы человеческое чувство вернуть первобытной логосности, вытесненной грехом. В вочеловечившемся Боге Слове наше чувство возвращается своему логосу, своему смыслу, своему всесмыслу. Возвращается своему богообразию, христообразию и духообразию. Самой интимной своей тайной человеческое чувство исчезает в бездонных глубинах трисолнечного Бога и Господа. А это означает, что оно полно и совершенно только тогда, когда преобразится в Богочувство, в Христочувство, в Духочувство. Бог Слово для того и стал человеком, чтобы ологосить человеческое чувство. Возвращаясь к логосности, человеческое чувство освобождается от греха, безумия, помешательства, смерти. И этим возвращается к себе, к своей прасущности. Тогда самооощущение исполняется богоощущением, христоощущением.

Человеческое чувство есть чувство в настоящем смысле только Богом, Христом, то есть Богочувством, Христочувством. Без Бога Слова оно безумеет, корчится и умирает в страстях, в грехе, в бреду, в бессмыслице, в бесновании, в отчаянии, в себялюбии, в вечном становлении и вечной незавершенности. Оно всегда становится, но никогда не может стать действительным, интегральным. Обезбоженное, обезлогосенное человеческое чувство всегда умирает, и никак не может умереть. Это и есть тот евангельский червь, который не умирает, и огнь, который не угасает, – ад [ср. Мк. 9:44].

* * *

Мысль!.. Какая непостижимая тайна таится в природе человеческой мысли! Известно одно: она настолько непостижима, что человека охватывает жуть, как только он начинает мыслить о мысли. В поисках происхождения и природы мысли человеческий дух обезумеет, если не прибегнет к Слову, к Богочеловеку Христу, к Тому, в Ком единственно сладка ее тайна. Ибо мысль в прасущности своей имеет логосный характер.

Для меня мысль, любая мысль – величайшая мука под небом, до тех пор, пока она не вырвется в Богомысль, в Христомысль, то есть до тех пор, пока она не ологосится, не осмыслится. Действительно: мысль есть ад, если не преобразится в Христомысль. Без Слова человеческая мысль постоянно пребывает в алогосном бреду, делириуме, в сатанинском бессмысленном самоутверждении, в сатанинском: «мысль ради мысли», наподобие – l’art pour l’art[56].

Человеческая мысль безумеет от греха. Как и чувство. Единственный врач и единственное лекарство от этого безумия – Богочеловек, ибо Он есть вочеловечившийся Бог Слово. В Нем и Им человеческой мысли дана возможность и гарантировано бесконечное божественное усовершенствование. Он и стал человеком для того, чтобы эта планета, управляемая «голой», чистой человеческой мыслью, не превратилась бы окончательно и бесповоротно во всеобщий сумасшедший дом. Заметьте: удалившись от воплощенного Бога Слова, европейский континент тонет в бесчеловечности, в безумии, в культурном людоедстве, во всеистребительных войнах. Человек пожирает человека, нация – нацию, раса – расу.

* * *

Душа человечья!.. О, тайна тайн, о, чудо из чудес! Сердца всех паломников вечности разбиваются об нее. Люди живут душой, а не знают, что такое душа. Разве это не мука духу? Мука, до тех пор, пока Бог Слово не становится человеком, а тем самым и душой. И нам открывается тайна души: Слово. От Него происхождение ее, ее существо, ее оригинал; и в Нем – ее смысл, ее блаженство, ее вечность, ее рай. Поэтому она в своих самых интимных тайниках христоустремленна, богоустремленна.

В вочеловечившемся Боге Слове душа обрела своего Творца, поэтому чудесный Богочеловек и объявил благовестие: кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее (Мф. 16:25). То есть: обретет ее сущность, ее смысл, ее ценность, ее рай, ее вечность, ее блаженство. Несоединенная с Богом Словом, душа пребывает вне себя. В вечном безумии и бессмысленном кружении из греха в грех, из страсти в страсть, из муки в муку. А это – ад, со всей его жутью и ужасами.

* * *

Плоть человеческая! Это же чудотворная мастерская, которая воду превращает в кровь, воздух в кости, хлеб в мясо, растения в минералы, минералы в жидкость! Невиданная мастерская чудес. Природных, не так ли? – А что в природе не чудо! Некий невидимый механик, некий мастер-чудотворец управляет этой необыкновенной мастерской, которую мы называем плотью. Он пребывает в теле, а мы его не видим. Дела его видим, а его самого – нет. Как будто бы он намеренно, насколько возможно, скрывается за своими делами.

Тело!.. Бог задал бесчисленные загадки, сотворив его таким, какое оно есть. В его прахе укрыл он свое божественное золото. И присовокупил к чуду чудо: Слово стало плотью! И этим возвеличил плоть над ангелами и Архангелами. Осиял ее и, осиявши, заявил: И плоть для Господа (1 Кор. 6:13). Доказательство? – Господь вознесся на небо с плотью и вовек пребудет с ней и в ней. Залог? – Воскресение тела Христова и наших в День Суда. А всеценность и логосность плоти именно в том и состоит, что Слово стало плотию и вечно остается во плоти.

* * *

Человек!.. Все создания немеют пред этим самым необычайным чудом во всех мирах. Как будто бы Бог собрал чудеса из всех Своих миров, сплавил их воедино, и получился человек. Душой связал его с духовным миром, а телом – с вещественным и пустил его через эту жизнь. И человека одинаково манят таинства духовного мира и чары мира вещественного.

Простертый всем существом своим между двумя мирами, человек – словно канат, натянутый между ними. Поэтому тайна человеческого существа превратила мысль человеческую о человеке в стон, в судорогу, в вопль, в плач и причитание над человеком. Все это так до тех пор, пока Слово не становится человеком. Став человеком, Бог Слово объяснил человека человеку и осмыслил его жизнь и в этом, и в ином мире.

Только Богочеловеком человек возвращен себе. Ибо он на дне своего многостороннего существа логосен. Нет человека, которого не осияло бы Слово в момент прихода в этот мир и в эту жизнь (ср. Ин. 1:9). Все человеческое, до тех пор, пока не вернется к Богочеловеку, до тех пор, пока не ологосится, не обогочеловечится, – бессмысленно и в основе своей нечеловечно. Ибо человек есть настоящий человек только Богочеловеком и в Богочеловеке. Конечная цель вочеловечения Слова и состоит в том, чтобы ологосить и обожить человека во всем существе его. Бог Слово стал человеком, чтобы ологосить человека, и душу его, и тело его, и мысль его, и чувство его, и все то, что делает человека человеком. Без этого – ужас, чудовища и страшилища суть и наша душа, и наше тело, и наша мысль, и наше чувство. Зачем нам они? – Чтобы цепенеть, и неметь, и обмирать перед лицом смерти и полного жизненного хаоса?..

Вот поэтому день рождения Бога Слова во плоти, Рождество, это праздник дивный и чудесный по величине, по таинственности, по всесмыслу. Празднуя Рождество, мы на самом деле признаем и прославляем единственный настоящий смысл человеческого существа, человеческого духа, человеческой мысли, человеческого чувства, человеческой жизни. Ибо на Рождество «возсия мирови свет разума»[57], воссиял миру свет божественного разума, божественного знания, божественного смысла, и залил весь этот мир от края и до края. Залил, и осиял нам, и открыл нам вечный смысл этого мира и человека в нем. На Рождество нам открыта и осмыслена и тайна человека, и тайна земли, и тайна неба над землей. И человек нам мил, ибо он стал человеком Слова, и потому логосен; и душа человеческая мила нам, ибо она стала душою Слова, и потому логосна; и мысль человеческая мила нам, ибо она теперь – мысль Слова, и потому логосна; и чувство человеческое нам мило, ибо оно стало чувством Слова, и потому логосно; и жизнь человеческая мила нам, ибо стала жизнью Слова, и потому логосна, и мир нам мил, ибо он стал миром Слова, и потому логосен; и небо мило нам, ибо оно стало небом Слова, и потому логосно.

Рождением Слова во плоти рожден в этот мир весь Бог, вся Истина Божия, вся Правда Божия, вся Любовь Божия, все добро Божие, вся милость Божия, поэтому все алчущие и жаждущие Бога и правды Его в сладком восхищении и безграничной радости возглашают всем существам и всем тварям: «Христос рождается»! – а из христоустремленных глубин существа и твари откликается бурно и потрясенно: «Воистину рождается!» [58]

Тяжко и херувимскому сердцу

Нет ничего страшнее человека во всех мирах. Ибо нет ничего бесконечнее. Головокружение нападает на все создания, которые способны размышлять о человеке. Философия о человеке трудна даже для ангельского ума, тяжела даже для херувимского сердца. Нигде нет конца человеческому существу. Если и есть конец, тогда этот конец – бесконечность. Со всех сторон человек окружен бесконечностями. Границы человеческого существа? Ох, все те же бесконечности…

Что такое человек? – Рана кровавой тины, и в ней закваска всех бесконечностей. Вознесется ли человек в высоту, он исчезает в божественных бесконечностях; устремится ли в глубину – тонет в бесконечностях демонических. Человек? Маленький бог во прахе, иногда – демон в роскошном одеянии. Нет более естественного принципа, чем этот: будьте совершенны, как Бог! Ибо нет действительности страшнее человеческой влюбленности в зло и его бездны.

* * *

Горьки бесконечности человеческие. Кто не был отравлен ими, как только почувствовал их и чувством осознал? Если ты посетил человеческие бесконечности с многострадальным Иовом, сердце твое должно было разорваться от боли. Если ты посетил их с Шекспиром, должен был впасть в безумие, и измученную душу свою опереть – на чье крыло?

Ядовиты человеческие бесконечности. Если бы не усладил их Единственный Сладчайший, разве мог бы хоть сколько-нибудь чувствительный, хоть сколько-нибудь мыслящий человек не совершить самоубийства? Да, самоубийства, которым убил бы все эти бесчисленные бесконечности, и освободил бы себя от этой отравной и бессмысленной экзистенции.

* * *

Будем честны до конца: если бы чудесный Господь Христос не воскрес и светом Своего воскресения не осиял бы и не осмыслил все человеческие бесконечности, кто бы не счел Творца такого существа, как человек, проклятым тираном?.. А Единый Сладчайший кротко идет от сердца к сердцу человеческому и божественной нежностью услаждает горькую тайну человеческого существа, и исполняет Собой его бесконечности. Поэтому Христову человеку милы все человеческие бесконечности. Для него в них нет страха, ибо они все исполнены Божественным Логосом, Божественным Смыслом, Божественным Всесмыслом.

* * *

Воскресение Христово – величайшее потрясение в сфере человеческой жизни. Им центр человеческой жизни перенесен из смерти в бессмертие, из времени в вечность. Геоцентричный человек стал ураноцентричным существом. Земля стала временным обиталищем человеческим, а небо – вечным. Но и на земле Христов человек живет небом и по законам неба.

В бессмертие люди входят только дверью Христова воскресения.

Где находится центр человеческого существа? – В воскресшем и вознесшемся Господе Христе, который седит одесную Бога (ср. Кол. 3:1). С воскресшим Богочеловеком вечность стала новой категорией человеческой жизни. Христиане тем и суть христиане, что живут силой воскресения и по законам воскресения (ср. 1 Кор. 15:29–34). А это означает: живут вечностью и ради вечности, ибо и тело, и душа созданы для вечности, для богочеловечности. Это драгоценнейший дар человеческому роду от чудесного Спасителя: стяжание вечности временной жизнью, преодоление смерти бессмертием.

Вера в Господа Христа дает человеку силы для того, чтобы в этом мире греха и смерти святостью преодолевать грех и смерть и исполнять себя бессмертием и вечностью. Евангельская вера совоплощает человека Христу, делает его общником всего Христова: и Его рождества, и Его преображения, и Его страдания, и Его воскресения, и Его вознесения. И на нем исполняется чудесное благовестие: уже не я живу, но живет во мне Христосъ (Гал. 2:20). В каждом христианине продолжается богочеловеческая жизнь Христова. Христианин соединяется со Христом божественной силой, благодатью: в жизни, в мыслях, в желаниях, в делах; он, по словам святого Златоуста, имеет то же, что и Христос[59].

Основная обязанность христианина – в мире времени и пространства жить Христовым бессмертием и вечностью. Мыслит ли он мысль, он силой воскресшего Господа превращает ее в христомысль; чувство превращает в христочувство. Всем существом своим он ищет одного: быть там, где пребывает воскресший Господь. По словам святого апостола: если вы воскресли со Христом, то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога (Кол. 3:1). И мыслями, и чувствами, и желаниями возноситесь над миром, над всеми небесами, над всеми Ангелами и Архангелами – туда, где Христос сидит одесную Бога. Все человечье спасается от тления и смерти Богочеловечьим.

* * *

Какая мысль человеческая бессмертна, какое желание, какое чувство? – Только Христова мысль, только Христово желание, только Христово ощущение. Человек – христианин, если он мыслит Христом, если чувствует Христом, если желает Христом (ср. Фил. 2:5). В желаниях, чувствах и мыслях христианина нет ничего смертного и нечистого, ибо он выполняет евангельский совет: о горнем помышляет, а не о земном (ср. Кол. 3:2).

Насколько человек оживляет себя Христом, настолько он умирает стихиям мира (ср. Кол. 2:20), то есть: грехам, страстям и порокам. Христианин убивает смерть в себе и вокруг себя, живя Христовым добром. Как могут того, кто Христовым бессмертием живет одесную Бога, привлекать земные сласти, и почести, и страсти? Грязная песчинка – вот что такое земля с точки зрения Христовой вечности. Вся многосторонняя и бесконечная человеческая жизнь главной тайной своей сокрыта со Христом въ Боге (Кол. 3:3).

* * *

Живя силой воскресшего Господа Иисуса, христианин умерщвляет в себе не только все страсти и грехи, но и все грехоустремленные мысли, грехоустремленные желания, грехоустремленные чувства. Нет сомнения, что человек, живущий в нечистоте, далек от всечистого Господа. Соприкосновение со Всечистым неминуемо вовлекает человека в беспощадную борьбу со своими грехами и страстями. И он до кровавого пота борется с собой, умерщвляя в себе дурные мысли, злые желания, сладострастные расположения (ср. Кол. 3:5). Нет в нем бесконечности, из которой он не изгоняет фантастические миражи соблазнительных земных сластей и в которой не уничтожает чудовищ привычных страстей. Все в нем неустрашимо борется, чтобы умертвить стремление к дурному.

* * *

Бог дал человеку тело, чтобы тот его обожил – Богом, чтобы обессмертил – Бессмертным, чтобы увековечил – Вечным. Чувства даны телу для того, чтобы служить его обожению и обессмерчиванию. А это достигается небоустремленной деятельностью души в теле. Когда око смотрит не на преходящее и смертное, а на непреходящее и бессмертное, оно исполняет тело бессмертием; когда слух не обращает внимания ни на что земное и грязное, но только на небесное и чистое, оно исполняет тело бессмертием; когда уста не говорят ни о чем скверном и соблазнительном, но только о вечном и непреходящем, они выполняют свое божественное назначение; когда рука не делает ничего скверного, а только доброе и похвальное, она доставляет человеку обессмерчивание и обожение.

Христианин призван не допустить, чтобы грехи и страсти стали действующей силой в его мыслях, чувствах, желаниях и делах. Господь Христос дает человеку силы не только для того, чтобы из всех бездн своего существа вытеснить все грехи и страсти, но и для того, чтобы сбросить их с себя легко, как одежду. Это и означают апостольские слова: совлекитесь ветхого человека с делами его (Кол. 3:9). А дела его суть: гнев, ярость, злорадство, хула, сквернословие, ложь, блуд, нечистота, сладострастие, сластолюбие, идолопоклонство (Кол. 3: 8, 9; Еф. 4:22). Вытеснив из себя все грехи, человек вытесняет все смерти, ибо любой грех – это малая смерть.

* * *

Зло вытесняется добром, ненависть – любовью, гордость – смирением, гнев – кротостью, блуд – постом, сладострастие – молитвой. Одним словом: пороки вытесняются добродетелями. В этой борьбе с грехами и пороками христианин получает всепобеждающую силу от Господа Всепобедителя, обновляя себя Им, до тех пор, пока не явится новым человеком, христообразным человеком, чье существо соткано из доброты, милосердия, смирения, кротости, терпения, великодушия, вселюбви (ср. Кол. 3:10–14). Этот новый, христообразный человек не стареет, но чем дольше живет, тем больше молодеет. «Чем дольше он живет, тем более приближается не к старости, а к юности (προς νεότητα), которая лучше прежней юности»[60]. Новый человек обновляется по образу создавшего его, то есть по образу Христа. А Господь Христос не стареет, ибо греха не сотворил. Грех – это единственная сила, которая, по словам блаженного Феофилакта, старит и портит человека (παλαιοί και φθείρει). И мы, сотворенные Христом по образу Его, должны исторгать из себя испорченность и остарелость (φθοράν καί παλαίωσιν) [61]. Жизнь в добродетели всегда омолаживается; хотя и кажется, что она старится телесно, однако духовно цветет[62].

* * *

Практикуя Христовы добродетели, человек постепенно христообразуется, постепенно обновляется и обессмерчивается, ибо каждой добродетелью он мало-помалу воскрешает себя из смерти в бессмертие, пока весь не погрузится в вечную жизнь, которая сокровена со Христом в Боге (ср. Кол. 3:3). В центре находится один подвиг: подвиг избавления от греха, а через него – оживотворение, воскресение, обессмерчивание, христоуподобление. Всеми струями своего существа христианин вливается в богочеловеческую всежизнь Господа Христа. Этот богочеловеческий витализм не имеет ничего общего с чахоточным философским витализмом или геккелевско-вульгарным зоологизмом[63]. Источник всежизни в нем – Трисолнечный Бог.

* * *

Все свидетельствует нам: воскресение Христово – это всеохватывающий этический подвиг и принцип. Христианин целиком входит в подвиг самовоскрешения Христом. Его самощущение постепенно разрастается во всеощущение, которое христоподобной любовью обнимает все миры и все существа во всех мирах. И каждую ночь, и каждый день он в бесконечном восхищении восклицает: «Христос воскресе!» Пока все миры не прогремят потрясенно: «Воистину воскресе!»

Осужденные на бессмертие

Люди осудили Бога на смерть, воскресением Своим Он их осудил на бессмертие. За побои воздал им объятием, за оскорбление – благословением, за смерть – бессмертием. Никогда люди не явили такой ненависти к Богу, чем тогда, когда распяли Его; и никогда Бог не явил большей любви к людям, чем тогда, когда Он воскрес. Люди хотели даже Бога сделать смертным, но Бог воскресением Своим соделал людей бессмертными. Воскрес распятый Бог и убил – смерть. Нет больше смерти. Бессмертие окружило человека и все его миры.

Людское естество воскресением Богочеловека необратимо увлечено путем бессмертия, став страшным и для самой смерти. Ибо до Христова воскресения смерть была страшна человеку, а после Христова воскресения человек стал страшен смерти. Если человек живет верой в воскресшего Богочеловека, он живет над смертью, недостижимый для нее; она есть подножие ногам его: смерть, где твое жало? ад, где твоя победа? [1 Кор. 15:55]. И когда Христов человек умирает, он только оставляет тело как одежду, в которую снова облачится в день Страшного суда.

До воскресения Богочеловека смерть была второй природой человеческой; жизнь – первой, а смерть – второй. Человек привык к смерти как к чему-то естественному. Но Своим воскресением Господь все изменил: бессмертие стало второй природой человека, стало естественным для человека, а смерть – неестественной. Как до Христова воскресения естественно было людям быть смертными, так после Христова воскресения стало естественно людям быть бессмертными.

Грехом стал человек смертен и тленен; воскресением Богочеловека он становится бессмертен и вечен. В этом сила, в этом могущество, в этом всемогущество Христова воскресения. Без него не было бы христианства. Среди чудес оно – величайшее. Все остальные чудеса вырастают из него и к нему сводятся. Из него вырастают и вера, и любовь, и надежда, и молитва, и боголюбие, и братолюбие. Смотрите: ученики-беглецы, убежавшие от Иисуса, когда тот умер, возвращаются к Нему, потому что Он воскрес. Смотрите, сотник исповедовал Христа как Сына Божия, увидев воскресших из гробов [Мф. 27:52]. Смотрите, все первые христиане стали христианами потому, что Господь Иисус воскрес, потому что победил смерть. Это то, чего не имеет ни одна другая вера; это то, что поднимает Господа Христа над всеми богами и людьми; это то, что самым несомненным образом показывает и доказывает, что Иисус Христос – единственный истинный Бог и Господь во всех мирах.

Ради Христова воскресения, ради Его победы над смертью люди становились, становятся и всегда будут становиться христианами. Вся история христианства есть не что иное, как история одного-единственного чуда, а именно чуда воскресения Христова, которое продолжается непрерывно сквозь все христианские сердца изо дня в день, из года в год, из века в век – до Страшного суда.

Человек действительно родится не тогда, когда мать родит его на свет, а тогда, когда уверует во Христа воскресшего, ибо тогда он родится для жизни вечной, а мать родит дитя для смерти, для могилы. Воскресение Христово есть мать всех нас, всех христиан, мать бессмертных. Верою в воскресение человек рождается заново, для вечности рождается. Это невозможно! – замечает скептик. А ты послушай, что говорит воскресший Богочеловек: все возможно верующему! [Мк. 9:23] А верует тот, кто всем сердцем, всей душой, всем существом живет по Евангелию воскресшего Господа Иисуса.

Вера есть наша победа, которой мы побеждаем смерть. Вера в воскресшего Господа Иисуса. Смерть, где твое жало? А жало смерти – грех. Господь «притупил жало смерти». Смерть – змея, а грех – ее жало. Через грех смерть вливает отраву в душу и тело человеческие. Чем больше грехов имеет человек, тем больше в нем жал, через которые смерть вливает в него свой яд.

Когда оса ужалит человека, он всеми силами старается извлечь жало. А когда его ужалит грех, это жало смерти, что надо сделать? Надо ему верой и молитвой призвать воскресшего Господа Иисуса, чтобы Он извлек из души его жало смерти, и Он всемилостиво сотворит это, ибо изобилует милостию и любовию. Когда много ос нападут на тело человека и исколют его своими жалами, тело отравляется и умирает; то же происходит и с душой человеческой, когда множество грехов исколют ее своими жалами – она отравляется и умирает смертью без воскресения.

Побеждая Христом грех в себе, человек побеждает смерть. Если ты прожил день и не победил ни одного греха своего, знай – ты стал смертным. Победишь же один, два, три греха свои – смотри: ты стал моложе молодостью, которая не стареет, моложе бессмертием и вечностью. Никогда не забывай: веровать в воскресшего Господа Христа – значит вести непрерывную борьбу с грехами, со злом, со смертью.

Если человек борется с грехами и страстями, это доказывает, что он воистину верует в воскресшего Господа; если он борется с ними, он борется за вечную жизнь. Если же не борется, тщетна вера его. Если вера человеческая не есть борьба за бессмертие и вечность, тогда скажи мне, в чем она состоит? Если верой во Христа мы не достигаем воскресения и жизни вечной, тогда зачем нам она? Если Христос не восстал, значит грех не побежден, смерть не побеждена. А если не побеждены ни грех, ни смерть, тогда зачем веровать во Христа? Тот, кто верой в воскресшего Господа борется с каждым своим грехом, постепенно укрепляет в себе ощущение, что Господь воистину воскрес, воистину притупил жало греха, воистину победил смерть на всех полях сражений.

Грех постепенно умаляет душу в человеке, загоняет ее в смерть, превращает из бессмертной в смертную, из нетленной в тленную. Чем больше грехов, тем более смертен человек. Если человек не ощущает себя бессмертным, знай – он во грехах, в куцых мыслях, вялых ощущениях. Христианство – это призыв: бороться со смертью до последнего дыхания, бороться до окончательной победы над ней. Всякий грех – это отступление, всякая страсть – бегство, всякий порок – поражение.

Не надо удивляться, что и христианин умирает телом. Это потому, что умирание тела – сеяние. Сеется тело смертное, говорит апостол Павел, и оно прорастает, растет и вырастает в тело бессмертное. Тело распадается, как посеянное семя, чтобы Святой Дух оживил его и усовершенствовал. Если бы Господь Христос не воскресил тело, какую пользу имело бы оно от Него? Он не спас бы целого человека. Если тело не воскресло, зачем тогда Он воплотился, зачем принял на Себя плоть, если не уделил ей ничего от Своего Божества?

Если Христос не воскрес – тогда зачем веровать в Него? Честно говоря, я никогда бы не уверовал во Христа, если бы Он не воскрес и не победил этим смерть. Нашего величайшего врага победил и бессмертие нам даровал. Без этого наш мир – шумная выставка отвратительных бессмыслиц. Единственно Своим славным воскресением чудесный Господь освободил нас от бессмыслицы и отчаяния, ибо ни на небе, ни под небом нет бессмыслицы большей, чем этот мир без воскресения, и нет отчаяния большего, чем эта жизнь без бессмертия. И ни в одном мире нет существа более несчастного, чем человек, который не верует в воскресение мертвых. Лучше было бы такому человеку никогда не родиться…

В нашем человеческом мире смерть – величайшее мучение и наисвирепейший ужас. Освобождение от этого мучения и ужаса и есть спасение. Такое спасение даровал роду человеческому только Победитель смерти – воскресший Богочеловек. Он поведал нам всю тайну спасения Своим воскресением. Спастись означает – телу своему и душе своей обеспечить бессмертие и вечную жизнь. Чем же достигнуть этого? – Ничем иным, как богочеловеческой жизнью, новой жизнью, жизнью в воскресшем Господе и ради воскресшего Господа.

Для нас, христиан, наша жизнь на земле – это школа, в которой мы учимся, как обеспечить себе воскресение и жизнь вечную. Ибо какая нам польза от этой жизни, если мы не можем ею стяжать жизнь вечную? Но, чтобы воскреснуть с Господом Христом, человек должен сначала пострадать с Ним и Его жизнь прожить как свою. Если он сделает это, то сможет на Пасху вместе с Григорием Богословом сказать: «Вчера я распинался со Христом, ныне прославляюся с Ним; вчера умирал с Ним, ныне оживаю; вчера спогребался, ныне совоскресаю»[64].

Всего в четыре слова сведены четыре Христова Евангелия. Вот эти слова: «Христос воскресе! – Воистину воскресе!..» В каждом слове по Евангелию, а в четырех Евангелиях – весь смысл всех миров Божиих, видимых и невидимых. И когда все чувства человеческие и все мысли сливаются в гром пасхального поздравления: «Христос воскресе!» – тогда радость бессмертия потрясает все существа и ликующе гремит в ответ чудесным пасхальным приветствием: «Воистину воскресе!..»

Вопль ко христу

Без святого нет просветителя, без святости нет просвещенности, без просветления нет просвещения. Только святой – настоящий просветитель, только святость – настоящий свет. Истинная просвещенность есть не что иное, как излучение святости; только святые – истинно просвещенные. Святость живет и дышит светом, лучится и действует светом. Освящая, она одновременно и освещает, и просвещает. Просвещение и означает просветление, ибо происходит от церковнославянского слова свет, аналогично греческому: φώς – φωτισμός. Поэтому просвещение в действительности означает просветление через освящение Духом Святым как носителем и творцом святости и света. Святые потому и просветители, что они освящены и просвещены Духом Святым.

Святость есть благодатное соединение с Богом, а это означает: соединение с вечным логосом и смыслом жизни и бытия, в чем и состоит полнота и совершенство человеческой личности и человеческого существа. Такая благодатная святость – душа просвещения. Если просвещение не открывает нам вечного смысла жизни, зачем нам оно? Лучше быть тигром в джунглях и львом в пустыне, чем человеком несвятого просвещения.

Просвещение без святости, просвещенность без освящения Духом Святым выдумала Европа в своем гуманистическом идолопоклонстве. Безразлично, проявляется ли это идолопоклонство в паполатрии[65], в книголатрии, в человеколатрии, в машинолатрии, в модолатрии. Но евангельское, православное, истинное просвещение просветляет человека божественным светом и просвещает его всем тем, что бессмертно и вечно, божественно и свято. Оно изгоняет всякий грех и преодолевает всякую смерть, поэтому оно очищает человека, освящает его и обессмертствует, делает бесконечным и этернизирует[66].

Да, только святой – настоящий просветитель; только его деятельность – настоящее просветительство. Это евангельская истина, явленная миру чудесным Господом Иисусом. И сохраненная в Православии. Только в Православии. Прислушайтесь к нашему народу, загляните в святилище его души. Разве вы не видите, что он навсегда соединил понятие просвещения с понятием святости, понятие просветителя с понятием святого. И олицетворил все это в святом Савве, как в своем первом святом, святителе и просветителе, навсегда первом и навсегда величайшем. Это его ощущение, которое постепенно выкристаллизовалось в его неизменную точку зрения на просвещение. Точку зрения и мерило. Он не признает просвещения без святости и не принимает просветителя без святости. Не потому ли он так недоверчив в отношении многих современных просветителей?

От просветителя наш народ прежде всего требует и ждет святости. Если он не находит ее – нет просвещения. Неужели вы не чувствуете, что понимание просвещения как святости, как освящения и просветления Христовым светом стало народным самоощущением, которое очень скоро может стать огненным самосознанием, исполненным бунта? И этот бунт уже гремит в богомольческом движении против поверхностного, внешнего, гардеробного, механического, машинного европейского просвещения и требует просвещения святосавского[67], которое полностью евангельское, полностью Христово. Без Господа Христа Растко[68] навсегда остался бы только Растко, и никогда не стал бы святым Саввой, то есть святителем и просветителем. Свою чарующую личность он выстроил на подвижническом девизе: Господь просвещение мое и Спаситель мой… [Пс. 26:1]

Спасение себя Христом от греха и порока, от зла и смерти и есть истинное самопросвещение. Стихийный, набожный, молитвенный культ нашего народа в отношении святого Саввы свидетельствует о том, что в нашем народе человек не может быть просветителем, если он не святой. Вся наша история ясно показывает, что в нашем народе только святые были просветителями. Народ только их и признает. А нас, и священников, и мирян, уже начинает не признавать за просветителей. Не потому ли, что мы предали и отринули евангельское, православное народное понимание просвещения как подвига святых и заблудились в дебрях схоластически-протестантских школ, факультетов, семинарий?

Просвещение, оторванное от святости, бунтующее против Евангелия, – это мы и наша трагическая затея. Самое большее, что костюмное, гардеробное просвещение может сделать для человека – это превратить его в любезного, лукавого, замаскированного зверя… А все уходящие под землю реки нашей народной души гремят гласом своих водопадов: без святости – нет просветительства, без святого – нет просветителя. Это Евангелие, не правда ли? Православие, не правда ли? А если это не так, тогда нам не нужны ни Евангелие, ни Православие.

Давайте молитвенно прочтем Евангелие Православия и Православие Евангелия. Господь Иисус Христос есть наше освящение и наше просвещение, наш свет и наша просвещенность (ср. 1 Кор. 1:30; Ин. 8:12). Он проложил весь путь и сделал возможным весь подвиг освящения и просвещения человека вечной истиной и вечной жизнью. Растеряешься ли перед чем-то, остановишься ли в недоумении – посмотри на Господа Иисуса и спроси себя: сделал ли бы Он это? Если бы сделал, тогда сделай так же и ты, ибо это свято, освящает и просвещает; если бы не сделал, не делай этого и ты, ибо это гадко, омрачает и умерщвляет.

В условиях этой жизни человек добивается святости переживанием божественной правды как содержания своей личности (ср. Рим. 6:19). Душа освящается и просвещается тогда, когда себя и тело свое упражняет в святых мыслях, в святых чувствах, в святых желаниях, в святых делах. А плод всего этого – вечная жизнь (ср. Рим. 6:19, 22). Рабство греху телом, душой, чувствами уводит в смерть, из которой не воскресают (ср. Рим. 6:19, 21, 22). От рабства греху человек освобождается Господом Христом, если благодатными подвигами веры и любви, молитвы и поста, смирения и кротости, терпения и прощения будет день и ночь превращать себя из грешного в безгрешного, из смертного в бессмертного, из преходящего в вечного.

Святость есть нормальное состояние богообразной души человеческой, поэтому наша святость – это воля Божия (ср. 1 Сол. 4:3). Этого Бог хочет от нас, этого требует, в этом – вся Его воля о нас. И мы исполняем Его волю, если делаем только то, что свято, что освящает и просвещает. Поступать так возможно всегда, возможно для каждого и возможно для всех нас, если держать себя в святом расположении благодатным деланием евангельских добродетелей и если все свои мысли, и желания, и чувства, и дела вести путем евангельской святости и света (ср. 1 Сол. 4:4).

Целое Евангелие собрано в один Божий наказ всем нам: будьте святы, потому что Я свят (1 Петр. 1:16). В неизреченном своем снисхождении Бог Любви объединяет людей с Собой: и для Бога, и для людей действительно одно и то же Евангелие, одна благодать, одна истина, одна правда, одна жизнь, одно добро: ибо и освящающий и освящаемые, все – от Единого (Евр. 2:11). Поэтому путь христианина – путь святых. Апостол решительно советует христианам: по примеру призвавшего вас Святого – то есть Иисуса Христа – и сами будьте святы во всех поступках (1 Петр. 1:15). Новозаветная заповедь: поступайте достойно Бога (1 Сол. 2:12; ср. Кол. 1:10; Фил. 1:27). Евангелие есть не что иное, как Божие призывание людей к святости (см. 1 Сол. 4:7). Иметь святыню со всеми, святое расположение ко всем – это норма всех наших взаимоотношений (ср. Евр. 12:14). Без этого никто не увидит Господа (там же). Господь свят, поэтому видеть Его могут только святые, только освященные и просвещенные. Те, которые всем существом своим усваивают вечную истину (ср. Ин. 17:17).

Когда ищется вечная истина, неправильно задавать вопрос: что есть истина? В этом случае должно спрашивать: Кто есть Истина? Ибо такой истиной может быть только Личность, причем Личность Божеская, а не тварь, только Бог Творец, а не творение и вещество. Богочеловек отвечает: Аз есмь Истина (Ин. 14:6), но отвечает только тем, которые всем сердцем, всей душой, всем существом, молитвами и слезами, постом и бдением, воздыханиями и рыданиями вопрошают: кто есть Истина?

Освященные вечной Истиной и есть единственные истинные просветители, ибо Истина произошла чрез Иисуса Христа (ср. Ин. 1:17). Без Него, помимо Него и вне Его – нет истины, да она и невозможна. Хотите схему? Вот она: Христос – Истина – освящение и просвещение. Истина создает в душе святое расположение, и из святой души непрестанно изливаются святые мысли, святые желания, святые чувства, святые дела. Поэтому христиане называются освященными (см. Деян. 20:32; 26:18; 1 Кор. 1:2) Ты не веришь, потому что тебя придавили грехи, сокрушили страсти, но слушай слово вечного Евангелия: всякое творение Божие… освящается словом Божиим и молитвою (1 Тим. 4:4, 5): всякое творение, и ты, и я, только при условии – если мы исполняем слово Божие, Евангелие, и если молимся. Да, молитва освящает и просвещает. Если у тебя нет молитвы – ты далек от освящения, от просвещения, от просвещенности. Разве ты Божие творение, если не освящаешь себя Евангелием и молитвой? Только диавол не может ими освятиться, потому что он стал настолько зол из-за своего богоборчества, что по своей злой воле престал быть Божиим творением, а может быть, и вовсе позабыл, что когда-то был им.

Спасение состоит в освящении себя Святым Духом. К этому призывает нас Бог Своим Евангелием (см. 2 Сол. 2:13). Спасение – это мучительный и долгий подвиг благодатного самоосвящения исполнением евангельских заповедей; причем подвиг личный, интимный, непрерывный. Цель человеческой жизни на земле – стяжание Духа Святого, о чем богодухновенно учит святой Серафим Саровский. Поэтому Святой Дух называется Духом святыни, Духом освящения (см. Рим. 1:4).

Освящение проявляется как просвещенность Духом Святым. Поэтому Духов День – это день просвещения Истиной, святостью, огнем. Святость и свет в Духе Святом – одно и то же; как в Нем, так и в духоносных апостолах и святых Отцах. Поэтому святые как духоносцы – единственные просветители. Они святы – светом и в свете – έν τω φωτί (ср. Кол. 1:12). Святостью своей изгоняя грех из всех пропастей души и тела человеческого, а светом освещая каждому человеку путь из логова смерти в лазурь бессмертия.

Духоносцу ясно все: и жизнь, и смерть, и радость и печаль, и смысл человека и мира, потому что он Духом Святым видит логос всего, смысл всего, как святые Апостолы в день Пятидесятницы. Крещение Духом Святым и огнем есть одновременно и освящение (αγιασμός) и просвещение (φωτισμός), почему крещение Спасителя и называется Просвещением (ср. Мк. 1:8; Лк. 3:16). Рожденные Духом Святым в святость и свет, христиане становятся и остаются христианами только Духом Святым, из-за чего и называются святыми (см. Деян. 26:10; Рим. 1:7; 8:27; 15:31; 16:2, 15; 1 Кор. 1:2; 6:1, 2; 14:33; 16:1, 15; 2 Кор. 1:1; Еф. 1:1,18; 2:19; 6:18; Фил. 1:1; 4:22; Кол. 1:2, 4).

В крещении и миропомазании человек принимает от Духа Святого закваску святости, которой нужно заквасить всю душу и тело, подвизаясь в евангельских добродетелях. Богочеловеческое тело Христово через воплощение стало в принципе нашим, человеческим, но нашим транссубъективно, до тех пор, пока через святое Причащение оно не становится действительно и лично нашим, ибо в святом Причащении есть совершенство освящения – просвещения – просветления, и далее в близости и единстве с Богом пойти нельзя, и идти некуда, и человеческое естество пойти не в состоянии (ср. Евр. 10:10, 14).

Святость всегда проявляется как свет. Этой истиной живет Христово Евангелие и в этом, и в ангельском мире. В Преображении Спасителя нам дан образец преображения человека через святость в свет (ср. Мф. 17:2; Лк. 9:29). Преображенные святостью, святые всегда лучатся благодатным светом, который иногда, по дару Божиему, возсиявает из них, как солнце. Многочисленны примеры этого среди святых подвижников. Приведем только два-три.

«Был авва, по имени Памво, о котором рассказывали, что он три года молил Бога и говорил: не подавай мне славу на земле! И Бог так его прославил, что никто не мог смотреть на лицо его, из-за блеска, который он имел на лице своем»[69]. – «Говорили об авве Памво: как Моисей получил образ славы Адамовой, когда прославилось лицо его (Исх. 34:29), так и у аввы Памво лицо сияло как молния, и он был как царь сидящий на престоле своем. Таковы же были авва Силуан и авва Сисой» [70].

«Рассказывали об авве Сисое. Когда он был уже при смерти (причем в это время у него находились братия) просветилось его лицо как свет, и он сказал братии:

– Вот, пришел авва Антоний.

Затем, немного помолчав, он снова сказал:

– Вот, пришел лик пророков.

И снова он просиял еще более и сказал:

– Вот, пришел лик апостолов.

И вдвойне просияло лицо его, и он беседовал с невидимыми лицами.

Братия упрашивали его, говоря:

– Отче, скажи нам, с кем ты ведешь беседу?

И он сказал им:

– Это ангелы пришли взять меня, но я молюсь им, дабы они оставили меня на короткое время, чтобы я мог покаяться.

– Тебе нет нужды в покаянии, отче, – сказали ему братия.

На сие старец ответил:

– Поистине не знаю, сотворил ли я хоть начало покаяния моего.

Но все братия знали, что он совершен в добродетелях.

После сего он снова просиял еще сильнее и лицо его стало как солнце, и все убоялись его. Тогда старец сказал:

– Вот, приходит Господь, взирайте все. Он говорит: принесите Мне избранный сосуд из пустыни!

С сими словами преподобный предал дух свой Господу. В сей момент появилась молния и храмина наполнилась благоуханием»[71].

Преображая себя благодатными подвигами, человек постепенно становится все святее и все светлее. Жить евангельски в действительности означает: светлеть логосным, божественным светом, превратиться в свет, быть светом, ибо жизнь и свет единосущны в Боге и Богочеловеке (ср. Ин. 1:4), а потому и во всех настоящих христианах. Это сияние благодатным светом представляется нимбом вокруг главы на святых иконах святых. Личность святого тем и отличается, что лучится светом вечной Истины, и правды, и доброты, и красоты. И свет светит во тьме греха и смерти, и тьма не объяла его (Ин. 1:5).

Царство смерти достигает дотуда, докуда достигает человек; распространяя свое влияние, он распространяет смерть; это трагический удел человека в мире. Обрати внимание: ничто не смертно во вселенной, кроме человека и всего, что принадлежит ему и окружает его. Гуманизм! – Это наивная детская игра в оглушительной мельнице смерти. Грехом, смертью, тьмой человек превратил этот мир в страшилище над страшилищами и в ужас над ужасами. Чтобы хоть сколько-нибудь разбуженные душой люди не обезумели среди земных ужасов, им дается логосный, божественный свет; он дается каждому человеку для пути сквозь отравляющую тьму греха и смерти (ср. Ин. 1:9).

Свет – это Христос, Кто пришел в мир, но люди более возлюбили тьму, нежели свет [ср. Ин. 3:19]. Почему? Потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет (всякий, и я, и ты, когда-нибудь делаем зло) и не идет к свету, чтобы не обличались дела его, потому что они злы (Ин. 3:20). Существует некое таинственное соответствие между светом и вечным божественным добром, равно как существует зловещее единство между тьмой и сатанинским злом, откуда происходит и ненависть тьмы и зла ко всему божественно светлому и доброму. Поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны (Ин. 3:21).

Весь мир утопает во тьме греха. И в этой страшной тьме только дивный Господь Христос мог сказать о Себе: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни (Ин. 8:12). Без чудесного Господа Иисуса мир – тьма, полная привидений. Разве не кажутся вам люди страшными привидениями, если посмотреть на них Христовым оком? Разве не кажутся вам вещи похожими на фантастические призраки, из которых безглазо таращится злой дух смерти? Если есть у вас храбрость, чтобы заглянуть в страшное, то вы должны это почувствовать; а тогда, а тогда – что, остается вам, если не вопль ко Христу? Потому что странствуя без Христа по этой выставке призраков, которая зовется миром, человек не знает, куда он идет (ср. Ин.12:35). Чтобы узнать, куда он идет и куда ведет путь из этого в иной мир, человек должен стать сыном света. Как? – Верой в Христа как свет, ибо такой верой человек рождается от света, становится чадом света, сыном света.

Вера в Господа Христа не только извлекает человека из тьмы, но и превращает его в свет, в сына света. Поэтому Спаситель говорит о Себе: Я свет пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме (Ин. 12:46). И правда, кто истинно уверовал в Господа Христа, не останется в смертной тьме, и никто из таких никогда не останется. Поэтому верующие – просветленные и божественным светом своей души освещают все тайны неба и земли. Имея это в виду, апостол Павел пишет христианам: Вы были некогда тьма, а теперь – свет в Господе: поступайте, как чада света (Еф. 5:8; 1 Петр. 2:9). Были тьма – грехом, порочностью, смертностью, а стали светом в Господе, с Господом, который есть подлинная святость и свет. Поскольку это так, апостол свидетельствует христианам: ибо все вы сыны света и сыны дня: мы не сыны ночи, ни тьмы (1 Сол. 5:5), ибо Господь Бог наш – Отец света, всех светов (Иак. 1:17).

Богоносные святые – это свет мира, светила мира (Мф. 5:14; Ин. 8:12; Фил. 2:15), поэтому тьма греха не может их объять. Но святые – свет не сами по себе, но из-за Христа в себе, они только верные обладатели и передатчики Христова света. Святые – и по смерти просветители, потому что светят не только святым словом, но и святыми мощами своими. Самый очевидный пример – мощи святого Саввы. Поэтому и сожгли их турки. Но разве можно сжечь свет – огнем? Он от этого еще сильнее разгорится… Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? [Пс. 26:1]

Бог есть совершенная святость и совершенный свет, и нет в Нем никакой тьмы (1 Ин. 1:5). Мы с Ним, если ходим во свете, подобно как Он во свете (1 Ин. 1:7). Соединение с Ним – это соединение со светом, ибо святость питается светом. Это закон евангельской жизни в Боге, Божественная святость и свет отверзают очи нашей души на вечные реальности этого и иного мира, а тьма греха ослепляет их, так что мы не видим ничего Божиего и ничего вечного ни в мире, ни над миром (ср. 1 Ин. 2:10–11; Еф. 1:18).

Святость – это подвиг, поэтому и просвещение подвиг. Человек достигает их, если подвизается в евангельских добродетелях. Ибо Господь Христос возвещает нам эту истину: если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст Духа Святого просящим у Него (Лк. 11:13). И давал стольким духоносцам, и дает, и будет давать. Но при одном условии, которое красноречиво сформулировал святой Златоуст: «Послушай Бога в заповедях, чтобы Он услышал тебя в молитвах»[72].

Просвещение – это проекция святости. Только освятив себя, человек может освящать других, только сам став светом – может освещать других. Евангелие сводит все на личный подвиг, всегда начинать с себя, со своей личности: спасая себя, человек незаметно спасает и тех, кто вокруг него, просвещая себя, он просвещает и других. Это евангельский путь, испытанный на практике, хранимый и сохраненный в Православии и громогласно выраженный словами великого святого и просветителя вселенной, святого Григория Богослова: «Сперва надо себя очистить, а уж потом других учить чистоте; сперва надо себя сделать мудрым, а уж потом других учить мудрости; сперва надо самому стать светом, а уж потом просвещать других; сперва надо самому приблизиться к Богу, а уж потом других приводить к Нему; сперва надо самому стать святым, а уж потом освящать других»[73].

По воле Провидения мы живем на географическом и религиозном перекрестке Востока и Запада. И потому, вероятно, часто оказываемся на мучительном бездорожье. Заметили ли вы, как не ложится на нашу православную душу рационалистически-схоластическое просвещение римо-католической и протестантской Европы? Это так ясно отразилось в идейной и нравственной путанице большей части нашей интеллигенции. Оторвавшаяся от народа, она утратила православное ощущение и православную ориентацию в главных проблемах жизни и смерти. Просвещение в стиле европейского Aufklarung’a никогда не сможет быть для нас просвещением. Православное чувство, православное сознание хочет и признает только святых просветителями и только святость – светом. Глубок голод нашей души, глубже, чем думают многие наши интеллигенты; никто, кроме Господа Христа и его святых – просветителей, не может его утолить.

Для человека, который честно ищет смысл и свет жизни, всегда существуют неизреченная духовная радость, и утеха, и воодушевление, и полет, и размах, и чарующие горизонты – в таинственной и святой Православной Церкви. Не существует отчаяния, тоски, недоумения, греха, тьмы, смерти ни у меня, ни у тебя, которых мы не могли бы исторгнуть из себя чудотворными православными молитвами. Если мрак придавил твою душу, если ты лежишь во тьме, расслабленный духом, вот тебе молитва, выплачься, и тебе полегчает: «Просвещение во тьме лежащих, спасение отчаянных, Христе Спасе мой, к Тебе утренюю, Царю мира, просвети мя сиянием Твоим…»[74] Помрачился ты от многих грехов, вот тебе лекарство: «Иисусе, освети мя темнаго»[75]; «Иисусе, свете мой, просвети мя»[76]… Если на сердце твое нападают нечистые и несвятые мысли, прибегни к молитве, молись долго и с плачем: «Иисусе, просвети моя мысли сердечныя»[77]; «Иисусе, свет святый, облистай мя»[78]… Если появляется на горизонте твоей души черная мгла сладострастия, сразу же припади к этой чудесной молитве: «Иисусе, просвети моя чувствия, потемненная страстьми; Иисусе, сохрани сердце мое от похотей лукавых»[79]. А когда земные печали и житейские горести ударят в тебя со всех сторон, чтобы свалить во тьму, в отчаяние, в смерть, возопи ко Господу всемилостивому: «На небо очи пущаю моего сердца к Тебе, Спасе, спаси мя Твоим осиянием!»[80]

III. Водораздел

Метерлинк перед великим молчанием

Всеми своими печальными мыслями и бурными чувствами Метерлинк[81] всегда устремлялся к центральной тайне мира. Непрестанно приближался он к ней, а она непрестанно от него удалялась. Таинственная душа вещи, эта чудесная синяя птица, всегда выпархивала из гнезда, как только Метерлинк приближался к ней, простирая свои алчущие руки, готовые к вечному объятию. И Метерлинк оставался печален, одинок, всегда одинок со своими простертыми руками, которые в любой момент могут сомкнуться в самоубийственное кольцо. Трепетное стремление и задыхающаяся любовь к волшебной синей птице буйно росли в вышину бесчисленных бесконечностей и смело погружались в глубину бездонных пропастей. Они жужжали в «жизни пчелы», благоухали в «разумности цветка», всхлипывали в «великой тайне», мудрствовали в «великом законе», а синяя птица все упорнее скрывалась от Метерлинка [82]. И он, измученный мыслями, израненный чувствами, успокаивался сам на себе: тоску лечил тоской, печаль печалью, вздох вздохом.

Мироощущение Метерлинка очень сложно и потому очень печально. Его мысль о мире всегда расцветает неизлечимой тоской, ибо исходит из трагически усложненного мироощущения. Человек такого чувства и такой мысли не может не быть печален в этом мире. А если такой человек – Метерлинк, тогда его тоска часто превращается в крик, в ужас, в рыдание «слепых», безнадежно блуждающих по этому заброшенному острову смерти, который зовется землей.

Как мало кто в Европе, Метерлинк почувствовал, что жизнь и смерть в действительности составляют одну нераздельную проблему и одну нераздельную муку. Человек не может жить спокойно, когда его жизнь окружена небытием и минирована смертью. С какой бы стороны ни подступал Метерлинк к жизни и с какой бы стороны ни входил он в нее, всюду встречает его смерть, или ее предтечи, или ее аванпосты.

У смерти нет ни языка, ни слов. Она всегда молчит. В человеческих мирах нет более упорной и коварной молчальницы. Поэтому она и есть самое страшное чудовище. Немой враг – враг самый невыносимый и самый отвратительный. О, если бы он заговорил! Человек бы ожил, радость бы громом ударила в его сердце. Но смерть всегда молчит. Потому что слово означает жизнь, означает мысль, означает – Логос. Если бы смерть заговорила, она бы умерла. Слово – передышка в любой муке, особенно в самой глубокой. Представьте себе Иова не говорившего! Или Ивана Карамазова, не исповедовавшегося Алеше! От молчания Иов бы лишился сознания, а Иван сошел бы с ума.

Во всех своих трудах Метерлинк, в действительности, ставит один вопрос: в чем смысл жизни, а значит, в чем смысл смерти, т. е. в чем смысл мира? Особенно сильно и честно этот триединый вопрос поставлен в его новой книге «Перед великим молчанием» (Avant le grand silence)[83].

Как чудесный вопросительный знак идет человек сквозь этот мир. Чувствительный к мистерии мира, человек неисчерпаем в придумывании и постановке вопросов себе и миру вокруг себя. И на все его вопросы ответ один: великое молчание. Неужели только оно? Вселенная, природа, Бог отвечают молчанием великим и – увы нам! – возможно, и вечным. Великое молчание есть самый немилосердный ответ для измученного мыслителя. Он предпочел бы хотя бы какой-нибудь ответ, только не молчание, великое, упорное, жуткое…

* * *

По природе своего существа человек – это вопрошатель. Но очень часто вопрошатель трагический, ибо редко, и более чем редко, спрашивает он себя, что представляет собой то сознание, которое и создает вопросы, и отвечает на них. Только глубокие мыслители задаются этим вопросом. И немеют над ним. Метерлинк часто весь в этом вопросе. «Это сознание, – говорит он, – которым мы так гордимся, которое – все для нас, без которого бессмертие было бы для нас равно смерти, что оно такое в сущности своей? Быть может, это своего рода непрозрачная перепонка (une sorte de membrane opacue), новая ткань, паразит нашего мозга, навсегда отделяющий нас от остального универсума; самый зловещий дар наш, который заслоняет от нас реальность всего существующего?»[84]Сознание, которое в нас единственно и самым непосредственным образом «наше», которым мы суть мы, есть тем не менее в своей загадочной сущности, неизвестный иностранец в нас, чужеземец, кто знает, из каких миров пришедший, кто знает, из какой материи созданный. Наверняка она нежнее, чем сон, но тем не менее реальнее, чем камень. Если человек серьезно и честно задумается над природой своего существа и своего сознания, он должен почувствовать, что в ткань его существа вплетены бесчисленные и бесконечные силы. Как будто бы весь космос в одном огромном усилии собрался, сжался, сконденсировался в крошечное существо – и произвел человека. Макрокосм в микрокосме. И наоборот: в маленьком человеке живут все миры, все их тайны, и действуют все их силы. Кто распутает человека? Дешифрует его шифры? Разгадает его иероглифы? Метерлинк живо ощущает эту макрокосмическую сложность и таинственность человеческого существа. «Мы носим в себе, заявляет он, le resume целокупной истории всех миров»[85]. «Кажется, что человечество ведет не разум, и даже не чувство, но силы чуждые и неизвестные (forces etrangeres et inconnues). Быть может, оно испытывает влияние неких космических климатов, неких эфирных зон, сквозь которые оно проходит на своем пути в пространстве и времени. Только его коллективная глупость мешает ему всегда следовать руководству тех, которые, сознательно или инстинктивно, чувствуют, куда ведут человечество эти силы»[86].

Подавленный мистерией мира, как некими бесчисленными ночами, Метерлинк болезненно ощущает, что «человеческое сознание слишком мало, чтобы озарить своим светом непроницаемые тайны: то, что мы называем сознанием, человеческим сознанием, даже доведенное до последней степени могущества и совершенства, всегда очень ограничено, всегда сильно сужено в один круг, неясно освещенный, который почти никогда не превышает круга наших повседневных незначительных переживаний»[87].

Все существующее настолько усложнено, загадочно и таинственно, что не может существовать без некоей врожденной разумности. Ибо только некая бесконечная разумность может быть не только причиной существования всего существующего, но и условием его сохранения. Извлеките разумность из бытия, и все сорвется в небытие, извлеките ее из жизни, и все сорвется в смерть. Некое премудрое разумное начало, подобно нежнейшему флюиду, разлито по всем существам, от самых низших до самых высших, и по всем вещам, от самых простых до самых сложных, и оно поддерживает их бытие и жизнь. Видеть разумность только в человеке и отрицать ее во всем ниже и выше человека – оскорбительная близорукость и черствость. Метерлинк чувствует разумность цветка. И с полным правом. Цветок есть цветок – разумностью. Продолжите эту мысль, и она будет гласить: соловей есть соловей разумностью, пчела есть пчела разумностью, Бог есть Бог разумностью, свет есть свет разумностью, минерал есть минерал разумностью; все существующее существует только разумностью.

Если бы универсум не был бы разумен, говорит Метерлинк, он был бы мертв давно, более того – всегда, а это означает, что он никогда бы не существовал. Он существует только разумностью[88]. Свет неизбежно разумен (la lumière est nécessairenent intelligente), быть может, он есть сама разумность: во всяком случае, он есть самая очевидная манифестация разумности универсума [89]. А если бы Метерлинк эту свою мысль довел до ее естественного конца, до ее естественного совершенства, она могла бы быть этой евангельской мыслью: Слово (Логос) есть жизнь, Слово есть свет (Ин. 1:4, 9). А это означает: Слово, логичность = Разум, разумность есть энтелехия, сущность света, жизни и всего существующего, ибо все существующее – чрез Него начало быть (Ин. 1:3).

Для Метерлинка борьба между материалистом и спиритуалистом неразумна, потому что переход материи в дух и духа в материю непонятен и незаметен. Просто-напросто этого перехода и не существует. Бесконечно малое (l’infiniment petit) не духовнее бесконечно большого; и бесконечно большое (l’infiniment) не материальнее бесконечно малого[90]. Дух не начинается там, где заканчивается микроскоп, он присутствует во всем, что видит глаз[91]. И вот один громовый метерлинковский парадокс: стена гранита или кварца столь же духовна, как и мысль Паскаля[92]. А евангельская божественная мудрость благовествует: все чрез Слово начало быть (Ин. 1:3); все Им и для Него создано (1 Кол. 1:16). Он и есть духовность духовного, разумность разумного, жизнь жизни, материальность материального. Поэтому только в Нем возможна теодицея, и антроподицея, и космодицея[93].

Одна и та же загадка пронизывает все существа, все, что мы называем духом и материей. Если все есть материя, говорит Метерлинк, загадка не становится яснее, чем если все есть дух, более того, если все – материя и дух, если дух есть только материя и если материя есть только дух. Такого рода споры не приводят ни к какому результату[94].

Мысль – очень интересный и очень мучительный дар. Я бы сказал, что Метерлинку тяжело, что человек одарен мыслью. В огромном космосе, где действуют бесчисленные силы, мрачные и светлые, крошечная и малюсенькая человеческая мысль постоянно умирает в муках и – никак не умрет. Она бессмертна в умирании. В этом и состоит человеческая трагедия. Человек-гуманист, если бы имел больше честности и храбрости, использовал бы трагичность мысли для одного: чтобы совершить самоубийство. Ибо зачем ему мысль, если она означает непрерывное мучение в беспрестанном умирании?

Печальный Метерлинк – последовательный гуманист, искренний человекопоклонник, поэтому он так трагически смел в завершающей мысли: «Если бы человек был одарен менее боязливой разумностью, человечество бы давно перестало существовать: потому что, вероятно, оно не приняло бы такую жизнь, какая нам навязана»[95].

Да, да, мысль, несомненно, самый горький дар человеку, пока человек не усладит ее сладчайшим Господом Иисусом. И еще: самый проклятый дар, пока он не облаговестит его евангельским благовестием. Мысль человека-мыслителя, если не завершится Богом, должна рано или поздно завершиться безумием.

* * *

Метерлинк изрек мудрую мысль: «Скажите мне, каков ваш Бог, что Он делает, что думает, как вы Его видите, и я буду лучше знать, кто вы есть, чем если бы я прожил вместе с вами десять лет»[96]. И Метерлинк честно показал нам своего Бога и тем самым полностью показал себя. Его Бог во всем похож на него. В этом сущность всей трагедии метерлинковской мысли и философии. «Бог есть цвет нашей души, вершина нашего Я, больше Я, чем все остальное. Он есть наше непрерывное творение (creation incessante). Он меняется из века в век, из года в год, изо дня в день. Тот, у кого Бог в старости был бы похож на Бога детства или юности, был бы не человеком, а мертвецом. Бог живет, растет, развивается, усовершенствуется, питается нашей силой, нашей разумностью и нашими добродетелями. Твой Бог есть ты сам, то, чем ты был, что ты есть, и, главным образом, то, чем ты надеешься стать»[97].

Жалок бог Метерлинка, если он ничем не лучше человека. Нужно иметь слишком много трагической гордости, чтобы поклоняться метерлинковскому богу. В каком бы то ни было издании, под какой бы то ни было маской, человек не может заменить Бога живого и истинного. Источник безысходного отчаяния Метерлинка в его гуманистическом человекопоклонстве, идолопоклонстве. Замурованный в человека, он задыхается в нем, и должен задохнуться. Не может человек провозгласить себя Богом и не обезуметь в помышлениях своих (ср. Рим. 1:21). Свою метаморфозу в направлении трагичного и безысходного Метерлинк выражает красноречиво: «Аркел[98] моей молодости говорил Пеллеасу: „Если бы я был Богом, я бы имел сострадание к людям“. Аркел моей старости сказал бы сегодня: „Если бы я был Богом, мне было бы стыдно, что я создал людей“»[99].

Это по-ницшевски искренно, но и по-ницшевски отчаянно. Поистине, человеческая мысль о смысле мира, об оправдании человека, если не завершится Богочеловеком, Который есть единственный смысл мира и единственное оправдание человека, должна завершиться отчаянием, безумием, самоубийством. И она так и завершилась в Ницше, так и завершилась в Иване Карамазове, так и завершилась в Ставрогине и так же, увы, завершается в печальном поэте «разумности цветка» и бунтующем философе «великой тайны».

* * *

Метерлинк, по преимуществу, поэт смерти и философ смерти. Но и в его поэтических чувствах, и в его философских размышлениях очевидна некая гуманистическая путаница и пантеистическая противоречивость, самый верный спутник которых – отчаяние. Несмотря на то что он со всех сторон зажат смертью, Метерлинк рассуждает: почему жизнь? Потому что нет ничего другого, потому что смерти не существует. Жизнь существует, смерть не существует. Не смерть атакует жизнь, но жизнь делает смерть невозможной и даже невообразимой. Жизнь не допускает ей ни формы, ни прибежища. Жизнь выглядит убитой, когда меняет свое течение; но ее так же невозможно убить, как и уничтожить. Закалывая ягненка, мы поворачиваем в другую сторону поток, ни одна капля которого не пропадает. У жизни нет другого врага, кроме нее самой; да ей и невозможно его иметь. Все, что умирает, тонет в жизни[100].

Мысль о вечном существовании и вечном круговороте всего существующего беременна непереносимым ужасом. Разве может быть более страшное мучение для человеческого духа, чем вечное существование вместе с ним всех бессмыслиц, всех гадостей, всех подлостей, которыми род человеческий осквернил непорочный лик этой нашей звезды-золушки? Мы называем Бога вечным, заявляет Метерлинк. Однако не будем забывать, что все вечно точно так же, как и Бог, и это не может не быть так. Что это была бы за вещь, которая началась и могла бы иметь конец? Куда бы исчезла ее сущность, чем бы она стала? Все вечно (tout est éternel), потому что ничто не исчезает, все неразрушимо, если не по своей форме, то, во всяком случае, по своей сущности. Прекратим раз и навсегда путать смерть с разрушением и уничтожением. Мы все – Божии современники (contemporains de Dieu) и живем столь же долго, как и Он[101]. Не существует мертвеца, ибо все мертвецы живы и все живые – мертвы. Живые живут духовно и вещественно в мертвых и мертвые в живых. И те и другие неразрушаемы[102].

Не следовало бы никогда говорить: он мертв, или: это – мертвец. Скажем: он есть живое существо, которого больше не видно. Это правильнее и ближе к истине, потому что, строго говоря, мертвых нет, есть живые, которые изменили форму. Ничто никогда не переставало, и ничто никогда не перестанет существовать[103]. Тот, кто говорит – конец, рассуждает Метерлинк, не говорит – небытие. Конец живого человека – начало мертвого человека; и конец мертвого человека – начало преображения и эволюции, которых мы не в состоянии проследить в пространстве и времени[104]. Мы так же бессмертны, так же вечны, как и универсум. Каждая молекула, каждая клетка нашего тела, каждый флюид или каждая волна нашего разума существовали всегда и всегда будут существовать[105].

Смерть есть естественное продолжение жизни. В размахе жизни нет перерыва. Жизнь видит свое настоящее лицо только в зеркале смерти. «Чем была бы жизнь, если бы не было смерти? Кто бы решился жить? Ибо только страх, впрочем, бессмысленный, перед смертью, помогает нам продлить жизнь до старости»[106]. То, что имеет конец, не существует, потому что во времени ничто не кончается. Возможно только бесконечное»[107]. У людей есть только одно неотчуждаемое и надежное счастье: то, что они могут надеяться на смерть.

Наше сознание остается и после смерти. Это означает, что с его помощью мы будем сознавать себя живыми и по ту сторону могилы. Жизнь состоит в не-умерщвляемом самосознании. «Мы никогда не будем знать, что мы мертвы»[108]. Чем бы была жизнь без смерти? Смерть есть то, что придает жизни важность, значение, достоинство, смысл и бесконечную перспективу[109]. Жизнь – это тайна, смерть – ключ, который ее открывает; но тот, кто поворачивает ключ, исчезает в тайне навсегда[110].

Смерть, однако же, есть некое катастрофическое изменение самосознания, в котором утрачивается непрерывность нашей личности, нашего «я». Если это так, тогда бессмертие человека как личности онтологически невозможно. Потому что бессмертие только тогда бессмертие, когда в нем сохраняется тождественность личности. Метерлинк не чувствует этой антиномии, поэтому смело защищает один нелогичный тезис: «Наше нормальное состояние есть смерть, то есть бессознательность, утрата нашего «я», нашей личности… Смерть есть наше нормальное состояние, ибо означает наше возвращение в жизнь универсума. Мы перестаем быть в общем режиме универсума единственным генерально мучительным исключением»[111]. Мы можем не существовать, но с момента, как мы существовать начали, мы неотменяемо бессмертны[112].

* * *

Книга Метерлинка «Перед великим молчанием» представляет собой трагический итог его философии. Иначе и не могло быть, потому что и он страдает европейской эпидемической болезнью – гуманизмом, человекопоклонством. Он хотел все свести на человека, все объяснить человеком и под конец почувствовал отвращение к человеку. Это огромное отвращение к человеку всегда постигает человеческое существо, когда оно пытается человеком заменить Бога. В гуманистическом восторге Метерлинк не хотел опереться на Богочеловека, потому и онемел в безумном отчаянии перед неразрешимой загадкой мира.

«Зачем я живу? – спрашивает себя Метерлинк. – Чтобы с миллиардами и миллиардами других существ, предшествовавших мне, сопутствующих мне, и тех, которые придут после меня, составить бесполезное звено в цепи, которая не будет иметь конца и ничему не послужит? После тысяч лет вопрошания и размышления человечество, венец жизни на этой земле, не нашло приемлемого ответа»[113]. Нам говорят, что в конечном итоге, возможно, ничто не пропадет в духовных областях и что все усилия нашего разума и нашего сердца собираются и образуют единый резерв, которым воспользуются наши потомки или другие миры, или эти усилия помогут извлечь из мрака и хаоса сознание универсума. Но все наши усилия и все наши победы никогда не завершались ничем иным, кроме как ниспадением во все более и более глубокие непознаваемости; и все, что мы узнавали о цели и способе существования, о зарождении и конце, о времени и вечности, о материи и духе, о жизни и смерти, всегда было все более и более негативным. В общий фонд мы внесли только нули, которые не представляют ничего и не говорят ничего. Нагромождая несуществующее на несуществующее, мы не можем надеяться достичь такого момента, когда мы что-то найдем и установим[114].

Человеческая мысль, ушибленная загадками мира, мучительно ищет смысл жизни, и не находит. Она непрерывно удаляется во все новые и новые бесконечности, которые только увеличивают ее жажду познания. Единственное, что существует в универсуме, это бесконечность, рассуждает Метерлинк. Бытие не имеет цели. Цель означает границу; единственное правило бесконечности и бытия состоит в том, что они не имеют и не могут иметь границы. В этом причина того, что мы ищем, и всегда будем искать, вопрошая, и никогда ничего не поймем[115]. Итог человеческого прогресса страшен: «Если мы подведем итог всему, что совершил человек с момента своего появления на земле, то констатируем, что он не узнал ничего о жизни, ничего о смерти, ничего о Боге и универсуме, ничего о пространстве и времени, несколько неуверенных слов о свете, теплоте, электричестве и гравитации, ничего о духе и материи, ничего о вечности, ничего о бесконечности, ничего о добре или зле, ничего о происхождении, ничего о цели или конце»[116].

Чем завершится человек? И чем – такой человек, как Метерлинк? Прикованный к земле, он выкрикивает свои больные вопросы в космические пропасти и пещеры, и – ниоткуда эха, ниоткуда отклика. Отовсюду поднимается и заливает человека молчание, глухое, а может быть, и коварное. Для Метерлинка, во всяком случае, глухое и коварное. Но не для Христова человека. Ибо он и в Божием молчании находит красноречивый ответ на свою муку и боль. А отчаянный Метерлинк, еще сорок лет тому назад, ударяя вопросами в неотворяющиеся врата космических тайн, окликал существо за вратами: «Чудовище, плюю на тебя!»

Болезненно и раздраженно чувствительный к мистерии мира, Метерлинк сводит свои размышления о жизни в безнадежный вывод, макбетовски отчаянный и макбетовски трагичный. Шекспир, всечеловечески широкий и глубокий, причем гораздо более душевно здоровый, чем Метерлинк, изрек устами Макбета самое ужасное суждение о жизни: «Жизнь – это сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости и ничего не означающая» («a tale told by an idiot, full of sound and fury, signifying nothing»)[117].

Высказать подобное суждение о жизни вполне естественно для такого трагического злодея, как Макбет. Но для Метерлинка бесконечно трагично, что он принимает такое суждение и говорит о нем, что это, «несомненно, последнее слово нашей истины»[118]. И еще украшает его новыми, гуманистическими, декадентскими максимами: «Нет сомнения, что мы все живем как работники, выполняющие машинально, слепо, поверхностно повседневную работу»[119]. Все мы – вечные каторжники[120]. Встречали ли вы когда-нибудь живое существо, которое отправилось бы в другую страну, а не в смерть?[121] И, наконец, свидригайловский вывод обо всем: «свирепость и мерзость – очевидный завет, основной закон природы»[122].

Человеческая мысль по природе своей бесконечна, для того, чтобы она знала, что ее цель – полностью соединиться с бесконечным Богом. Минуя Бога, она срывается в солипсически-сатанинские пропасти, в которых неминуемо кончает самоубийственным отчаянием и безумием. Меланхолический Метерлинк не может избежать этого самоубийственного чувства и сознания: «Человечеству придет конец, вероятно, тогда, когда человек воспроизведет и исчерпает все изобретения природы, то есть когда все будет испробовано, все предпринято, все узнано. Но еще вероятнее, что задолго до этого человечество убьет себя своими собственными руками»[123].

* * *

Печально быть человеком; еще печальнее, если человек этот – Метерлинк, а хуже всего – если Иван Карамазов. Такой человек горит в огне своего собственного отчаяния, но никогда не сгорает; всегда умирает, но никак не умрет. Человек, не расширенный, не углубленный, не продолженный, не обесконеченный Богочеловеком Христом, есть не что иное, как монада, герметически закрытая со всех сторон. Он никак не может выйти из себя, перешагнуть границы своей проклятой самости, и выйти в транссубъективный мир. Если глаз заключен в черном шаре, само зрение причиняет ему только большую муку. Так и человек, заключенный в свой универсум, только мучается от того, что он человек. Эта мука превращается в непреходящую радость единственно тогда, когда человек уверует в сладчайшего Господа Иисуса, который услаждает вечной сладостью горькие тайны мира и открывает их волшебные глубины. А дотоле печальные исполины мысли сходят с ума от разветвленных ощущений и деннонощных созерцаний бесчисленных бездн…

Достоевский как пророк и апостол православного реализма

Я знаю Достоевского как пророка, как апостола, как мученика, как поэта, как философа. Поражает многогранность его гения. Будучи всечеловечески широк и глубок, он принадлежит всем, но и все принадлежат ему. Он настолько человек, настолько всечеловек, что всем родной: родной сербам, родной болгарам, родной грекам, родной немцам, родной всем людям на всех континентах. В нем присутствует каждый из нас, каждый может найти себя в нем. Своим всечеловеческим сочувствием и любовью он всем свой.

Мы, люди, живем в мире двуединой реальности: физической и духовной. Что представляет собой эта физическая реальность? – Материю. А что такое материя? Сегодня есть физики, которые утверждают, что материя, на самом деле, не существует; существуют только нематериальные праэлектороны и фотоны. А духовная реальность, что это такое? – Душа. А что такое душа? Нечто непосредственно данное нашему существу, нечто, сущности и формы чего мы не знаем.

Считая материю и душу реальностью, не провозглашаем ли мы в качестве реальности привидения?

Как бы мы ни хотели удостовериться в реальности материи и духа, наша человеческая мысль и наше человеческое чувство свидетельствуют одно, только одно: и материя, и дух сотканы из чего-то, что похоже на тень и сон: «соние есмы непостоянное»[124]. А все то, что мы называем вещами и существами, состоит из той же материи, что и сон: «вся сень, вся сон»[125]. И этот наш земной мир реальностью своей похож на сон, который снится кому-то. И мы, люди, часть этого космического сна, движемся в этом мире как тени между тенями, как привидения между привидениями, как призраки между призраками.

Но мысль человеческая, чья природа фантастичнее самой природы сна, неутомимо вопрошает: что есть то, что делает материю реальностью, а что то, что делает реальностью душу? И материю и душу делает реальностью только всесильный Творец всех реальностей – Бог Слово. Это – евангельский ответ человеческой мысли, единственный ответ, который означает для нее истинное благовестие. Все существующее реально постольку, поскольку имеет в себе Словесную (Логосную) силу. Реальность в действительности есть не что иное, как логосность. То, что делает природу природой, и человека человеком, и душу душой, и материю материей, и небо небом, и землю землей, и жизнь жизнью, и бытие бытием – это логосность.

Слово стало плотию (Ин. 1:14). Эти три слова содержат целокупное евангелие божественного и человеческого реализма. Только воплощением Бога Слова люди осознали настоящую, непреходящую, вечную реальность. До воплощения люди воистину были привидениями. С момента воплощения через все человеческое начала струиться божественная реальность. И каждый человек настолько истинно реален, насколько соединил себя с воплощенным Богом Словом. А это означает: насколько вошел в тело Богочеловека Христа, которое есть Церковь. Как тело Бога Слова, Церковь в действительности – единственная непреходящая реальность в этом преходящем мире.

Пророчески вдохновенно и апостольски восхищенно Достоевский почувствовал всю бесконечную важность воплощенного Бога Слова для нашего земного мира. Это первая и самая главная реальность и основа всякой прочной реальности. Достоевский заявляет: «Источник жизни… спокойствие для человека источник жизни, и спасение от отчаяния всех людей, и условие sine qua non[126], и залог всего мира, и заключается в трех словах: Слово плоть бысть, и вера в эти слова…»[127]. – В воплощенном Слове Достоевский находит все ценности неба и земли, потому и говорит, что «Все дело в том, что Слово в самом деле плоть бысть.

В этом вся вера и все утешенье человечества, утешенье, от которого оно никогда не откажется»[128].

Став человеком, Бог Слово сделал для людей осуществимыми божественные ценности, божественные идеалы. Он показал, что люди могут жить Богом и осуществлять в этом мире Божии мысли и желания. Невозможно, заявляет Достоевский, верить, что «Слово плоть бысть, т. е. что идеал был во плоти», и не веровать, что он «не невозможен и достижим всему человечеству. Да разве человечество может обойтись без этой утешительной мысли? Да Христос и приходил затем, чтоб человечество узнало, что знания, природа духа человеческого может явиться в таком небесном блеске, в самом деле и во плоти, а не то что в одной только мечте и в идеале, что это и естественно, и возможно. <…> Последователи Христа, обоготворившие эту просиявшую плоть, засвидетельствовали в жесточайших муках, какое счастье носить в себе эту плоть, подражать совершенству этого образа и веровать в Него во плоти. Другие, видя, какое счастье дает эта плоть, чуть только человек начнет приобщаться ей и уподобляться на самом деле ее красоте, дивились, поражались, и кончалось тем, что сами желали вкусить это счастье и становились христианами и уж радовались мукам. Тут именно все дело, что Слово в самом деле плоть бысть. В этом вся вера и все утешенте человечества, от которого оно никогда не откажется»[129].

Для Достоевского Богочеловек Христос есть нечто большее и высшее и Истины, и Правды, и Любви, и всего самого возвышенного, что могут придумать люди. И если бы встала дилемма: Христос или Истина, – Достоевский избрал бы Христа и отверг Истину. Такова его вера, вера, с которой может соперничать вера одного только апостола Павла. Такая вера составляет его «Верую». Вот его слова об этом: «Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно [курсив Достоевского] было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[130].

Христос есть Логос и Логика всего существующего: Он дает смысл и жизни, и миру, и человеку, и всему творению в целом. Отвергая его, мы отвергаем то, на чем и ради чего стоит мир. Всем, кто отвергает Христа, Достоевский апостольски смело заявляет: «Все в мире без Христа станет грязно и греховно»[131]. Покажите мне нечто высшее Христа! «Укажите мне ваших праведников, которых вы вместо Христа ставите?»[132]

Явление Бога Слова в личности Богочеловека Христа ясно показывает, что в этом мире единственная истинная реальность – Бог, а человек лишь настолько, насколько воплотит в себе Бога Слово, насколько ологосится. Своим делом и учением Богочеловек неопровержимо показывает и доказывает, что в этом мире действительно существуют две истинные реальности: Бог и человек. А между Богом и человеком находятся все остальные реальности. Но эти различные реальности существуют только в свете наивысшей реальности – Бога. Отталкивание от этой реальности срывает мысль в псевдореальность, в противобытие, в небытие. Самая полная и самая страшная псевдореальность есть Сатана. Ибо он представляет собой самую резкую отринутость и наибольшую удаленность от Бога.

Для нашего славянского пророка и апостола Достоевского Бог – наибольшая реальность и самая близкая действительность. Для его героев существует одна главная мука – Бог. «Бог лишь мучает» – это их общая исповедь. Если Бога нет, тогда все – диавольский хаос, и бессмыслица, и глупость. Тогда мир основан на абсурдах.

Вторая реальность, наибольшая после Бога – человек, его бессмертная душа, его личность. Наш пророк сплетает вокруг этой реальности много богомудрых пророчеств. Он пророчествует: «Без веры в свою душу и в ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо»[133]. Если Бог – первая реальность, то бессмертие души – вторая реальность. Более того: «идея о бессмертии – это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества»[134]. Без бессмертия души человеческая жизнь не имела бы никакого смысла и оправдания. Только из веры в бессмертие души «выходит весь высший смысл и значение жизни, выходит желание и охота жить»[135]. «Вера эта есть единственный источник живой жизни на земле, – жизни, здоровья, здоровых идей и здоровых выводов и заключений»[136].

Апостол бессмертия человеческой души не может представить человека без Бога. Человек существует потому, что существует Бог. Если бы не было Бога, человек не мог бы существовать. «Бессмертие души и Бог – это всё одно, одна и та же идея», – заявляет Достоевский[137]. «Если есть Бог, то и я бессмертен!» – с полным правом утверждает он[138]. Поэтому для него самое главное на земле – веровать в Богочеловека и в загробную жизнь[139].

Всю свою жизнь Достоевский пророчествовал о Богочеловеке и о преображении человека с помощью Богочеловека. Как пророк и провидец, он и человеческое добро, и человеческое зло свел на их праисточники: зло на диавола, добро на Бога. Ибо главный признак пророка: рассматривать мир и человека в мире с точки зрения вечности, мыслить Божию мысль о мире, объявлять Божий план о мире, делать в мире Божие дело.

Православный реализм есть не что иное, как богочеловеческий реализм: благодатное и органическое соединение Божиего и человеческого, небесного и земного. Подобно Богочеловеку: чтобы каждое чувство, от наибольшего до наименьшего, каждая мысль, от наибольшей до наименьшей, ологосились, обогочеловечились и так обессмертились. А это совершается с человеком, когда он воцерковится и оцерковится, когда станет живой клеточкой в Богочеловеческом организме Христовом: Церкви. Богочеловеческие силы Христовы непрерывно действуют в организме Церкви и все человеческое исполняют божественной вечностью и жизненностью. Вот примеры этого: старец Зосима, Алеша, князь Мышкин, Макар и остальные осуществители православного богочеловеческого реализма.

В новые времена Достоевский – самый прозорливый пророк и самый красноречивый апостол Образа Христова. Образ Христов – единственный Свет во всех потемках, в которые может впасть род человеческий, единственный выход из всех смертей, единственное утешение во всех муках, единственный указатель пути во всех блужданиях. «На земле же воистину мы как бы блуждаем, – говорит Достоевский, – и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий перед потопом»[140].

Человеческая совесть сама по себе не есть ни непогрешимое мерило добра и зла, ни надежный путеводитель в жизни. Достоевский пишет: «Совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного. [Недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще] беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же их одна – Христос»[141]. «Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся» [142]. «Нравственный образец и идеал есть у меня, дан, – Христос»[143].

Достоевский – богодохновенный пророк и апостол абсолютной Красоты в мире наших трагичных земных относительностей. «Прекрасное есть идеал, говорит он, а идеал – ни наш, ни цивилизованной Европы еще далеко не выработался. На свете есть одно только положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. Все Евангелие Иоанна в этом смысле; он всё чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного»[144]. «Красота спасет мир», – пророчествует Достоевский[145]. Несомненно, абсолютная красота, которая есть Христос, воплощенный Бог Слово.

Чудесный Образ Христов – все в Православии. «Вникните в Православие, – предлагает Достоевский, – это вовсе не одна только церковность и обрядность, это живое чувство… По-настоящему… в нем… один Христов образ»[146]. Все православное лучится таинственным и благим светом Образа Христова. Славянский апостол Образа Христова заявляет: «Утраченный образ Христа сохранился во всем свете чистоты своей в Православии»[147]. А когда дает схему веры, говорит: «Схема веры: Православие заключает в себе образ Иисуса Христа»[148].

Я не знаю определения Православия более краткого и более содержательного, чем это. Только пророк божественного вдохновения мог все евангелия и все предания Православия свести на Образ Христов. И из Него вывести то, что необходимо земле и небу, человеку и человечеству. Живя Образом Христовым, храня все Его вечные и роскошные дары, Православие несет в себе решение всех личных и общественных проблем. Достоевский утверждает: «все тайны» личности, самоусовершенствования, «как довести себя до совершенства [и братства], даны Православием и его дисциплиной: самосовершенствование»[149].

В тайне личности заключается тайна общества. Кто решает проблему личности, решает и проблему общества. Это богомудрое пророчество нашего славянского пророка. Он благовествует апостольски сильно: «Не „начало“ только всему есть личное самосовершенствование, но и продолжение всего и исход»[150]. Но это личное самоусовершенствование возможно только тогда, когда человек верует в бессмертие души и ее таинственную связь с Богом. Идея о личном самоусовершенствовании исходила «из убеждений, что человек вечен, что он не простое земное животное, а связан с другими мирами и с вечностью»[151]. Наилучший пример личного самоусовершенствования мы видим в святых: «святые… светят и всем нам путь освещают» [152]. Они суть «положительные характеры невообразимой красоты и силы»[153]. Они – идеал для всех, они вожди, чтобы вести нас, как блудных сынов[154].

В своем пророческом видении Достоевский видит всех людей всех времен судьбоносно связанными между собой. Таинственным, но очень реальным образом, все люди – в каждом человеке и каждый человек – во всех людях. Отсюда ответственность каждого человека за все и вся на земле. Достоевский учит: «…каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, [не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле.] Сие сознание есть венец [пути иноческого, да и] всякого человека на сей земле»[155]. Человек есть настоящий человек, когда он чужие грехи ощущает как свои и кается в них. «Одно тут спасение себе, – благовествует Достоевский, – возьми себя и сделай себя же ответчиком за весь грех людской. Друг, да ведь это и вправду так, ибо чуть только сделаешь себя за всё и за всех ответчиком искренно, то тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле и что ты-то и есть за всех и за вся виноват»[156].

Вопрос вопросов: как дойти до убеждения, что существуют две величайшие ценности: Бог и бессмертие души? Любовью, отвечает Достоевский. «Постарайтесь любить ваших ближних деятельно и неустанно. По мере того как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уже несомненно уверуете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу»[157].

Там, где мала любовь, мала и вера в Бога и в бессмертие души. Там, где нет любви, – там полный мрак неверия, а это означает ад. Ибо: «Что есть ад?» – спрашивает Достоевский и отвечает: «Страдание о том, что нельзя уже более любить»[158].

Любовью постигается не только тайна Бога и бессмертия души, но и тайна всякого создания вообще. «Любите всё создание Божие, – советует Достоевский, – и целое и каждую песчинку. Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью»[159].

Со своих пророческих высот Достоевский ясно видел трагедию Европы. И обнаружил ее причину. Причина состоит в том, что Европа римокатоличеством и протестантством исказила и погубила Образ Богочеловека Христа. И из-за этого там все помутилось и пришло в хаотическое состояние. Это, однако, только половина пророчества Достоевского, другая же половина его вот в чем: величайшая драгоценность всех миров, Образ Богочеловека Христа, полностью сохранен в Православии. И христоустремленный апостол благовествует: «Утраченный (в Европе. – Прим. ред.)… образ Христов сохранился во всем свете чистоты своей в Православии»[160], поэтому ничего другого и не надо, ибо Православие всё. «Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали!»[161] «Россия… несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше, – Православие… она – хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах»[162]. «И, может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит лишь в том, чтоб сохранить у себя этот божественный образ Христа во всей чистоте, а когда придет время, – явить этот образ миру, потерявшему пути свои!»[163]

Многое в Европе провозглашено силой и могуществом, но для Достоевского нет силы, кроме Христа, и не может быть могущества, кроме Христа. Поэтому он пророчески убедительно заявляет: «Христос… наша русская теперь сила»[164]. «Сущность русского призвания… состоит в разоблачении перед миром русского Христа, миру неведомого и которого начало заключается в нашем родном Православии. По-моему, в этом вся сущность нашего будущего цивилизаторства и воскрешения хотя бы всей Европы и вся сущность нашего могучего будущего бытия»[165]

Россия своей таинственностью стала в новое время самой загадочной землей на свете. Этому больше всего помог Достоевский. Однако он в то же время больше всего помог тому, чтобы эта загадка была отчасти отгадана, чтобы обнаружились главные творческие силы, и больше всего: ее наивысшая ценность и наивысшая святыня. Эта ценность и эта святыня есть Православие. Достоевский заявляет: «Русская вера, русское Православие есть все, что только русский народ считает за свою святыню; в ней его идеалы, вся правда и истина жизни»[166]. «В сущности, все народные начала сплошь вышли из Православия»[167].

А что же составляет сущность Православия? – Всеслужение человечеству – «к чему оно и предназначено и что собственно и составляет настоящую сущность его»[168]. Все другие народы более или менее живут для себя и в себе, а мы начнем с того, говорит Достоевский, «что станем всем слугами, для всеобщего примирения. И это вовсе не позорно, напротив, в этом величие наше, потому что все это ведет к окончательному единению человечества. Кто хочет быть выше всех в царствии Божием – стань всем слугой. Вот как я понимаю русское предназначение в его идеале»[169].

По пророчеству Достоевского, новое слово, которое Россия имеет сказать миру, есть Православие. Когда это новое слово будет сказано, «это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение Креста Христова и окончательное слово Православия, во главе которого давно уже стоит Россия. Это будет именно соблазн для всех сильных мира сего и торжествовавших в мире доселе, всегда смотревших на все подобные „ожидания" с презрением и насмешкою, и даже не понимающих, что можно серьезно верить в братство людей, во всепримирение народов, в союз, основанный на началах всеслужения человечеству и наконец на самое обновление людей на истинных началах Христовых»[170].

Для Достоевского формула русской и славянской будущности есть Православие и его дело. А что это такое? «Это вовсе не какая-нибудь лишь церковная обрядность, а с другой стороны вовсе не какой-нибудь fanatisme religieux[171] (как уже и начинают выражаться об этом всеобщем теперешнем движении русском в Европе), а… это именно есть прогресс человеческий и всеочеловечение человеческое, так именно понимаемое русским народом, ведущим всё от Христа, воплощающим всё будущее свое во Христе и Христовой истине и не могущим представить себя без Христа»[172]. «Величайшее из величайших назначений, уже осознанных русскими в своем будущем, есть назначение общечеловеческое, есть общее служение человечеству, – не России только, не общеславянству только, но всечеловечству»[173].

Но что будет с Россией, которая такими трудными путями грядет к своей всечеловеческой цели? «А Россию спасет Господь, как спасал уже много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его»[174]. «Народ верит по-нашему, – говорит старец Зосима, – а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь»[175]. «От народа спасение Руси», «ибо сей народ – богоносец»[176].

В славянском мире Достоевский самый великий пророк и самый ревностный апостол всеславянства. Славянская идея – одно из главных его пророчеств и одно из главных благовестий. По нему, славянская идея в ее высшем смысле «есть жертва, потребность жертвы даже собою за братьев… с тем чтоб… основать впредь великое всеславянское единение во имя Христовой истины, т. е. на пользу, любовь и службу всему человечеству, на защиту всех слабых и угнетенных в мире»[177]. Каждое дело, и мысль, и слово, и чувство, которым человек смиряет себя и становится слугой своему слуге, «послужит основанием к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг себе будет искать человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а, напротив, изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по Евангелию»[178].

Вершину пророческого вдохновения и апостольского благовестия Достоевского представляет собой его «Речь о Пушкине». Это воистину самое пророческое евангелие и самое евангельское пророчество России и славянства. Евангелие и пророчество о всечеловеке и всечеловечестве. По этому пророчеству и по этому евангелию: назначение русского человека есть всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским значит стать братом всех людей, всечеловеком. Всечеловечность – это национальная русская идея. В духе русского народа существует живая потребность во всеобъединении человечества, причем всеобъединении с полным уважением национальных индивидуальностей, сохранения полной свободы людей, объединения любовью, гарантированного делом, живым примером, потребностью истинного братства, а не гильотиной, не миллионом отрубленных голов. «Для настоящего русского, – проповедует Достоевский, – Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. <…> О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»[179]

* * *

Пламенный пророческий идеализм Достоевский своим апостольством превратил в православный реализм. То, что он предвидел, как пророк, Достоевский осуществлял, как апостол. Многие его пророчества осуществляются на наших глазах. Существуют психологические и онтологические условия для того, чтобы осуществились и остальные его пророчества. Потому что все они пронизаны евангельским духом. А небо и земля не прейдут, доколе не исполнится все, что сказано в Евангелии и что проречено на основе Евангелия.

Как духовные потомки пророка православного реализма, мы, славяне, пророческий род. Наша миссия – всей душой своей, всем сердцем своим, всей мыслью своей, всей крепостью своей исполнять Евангелие Христово. Если мы будем это делать, мы исполним завет величайшего славянского пророка Достоевского и явимся достойными православного Образа Христова, этой величайшей драгоценности во всех мирах видимых и невидимых.

О рае русской души

Человек – единственное существо во всех мирах, простертое от ада до рая. Проследите человека на всех его путях, и вы увидите, что все его пути ведут либо в рай, либо в ад. В человеке нет ничего, что не завершалось бы или раем, или адом. Диапазон человеческих мыслей, человеческих чувств, человеческих расположений больше и ангельского, и диавольского. Больше ангельского, потому что человек может пасть даже до диавола; больше диавольского, потому что он может подняться даже до Бога. А это означает: и зло, и добро человеческие бесконечны, вечны, ибо добро уводит его в вечное царство добра – рай, а зло – в вечное царство зла: ад.

Человек всегда – вечное существо, хочет он этого или нет. Сквозь все, принадлежащее ему, струится некая загадочная вечность. Когда он делает добро, какое бы то ни было добро, человек вечен, потому что любое добро своим самым внутренним нервом связано с вечным Божественным Добром. И когда он делает зло, какое бы то ни было зло, человек и тогда вечен, ибо всякое зло своей таинственной сущностью связано с вечным диавольским злом.

Человек никогда не может свести себя на существо конечное, преходящее, смертное. Даже если бы он захотел этого, человек не может совершить полного самоубийства, ибо дело самоубийства само по себе есть зло и, как таковое, переносит душу самоубийцы в вечное царство зла. По самой природе своей человеческое самоощущение и самосознание бессмертно, нетленно, вечно. Самим своим существом человек осужден на бессмертие и вечность. Только это бессмертие, эта вечность может быть двояка: добрая или злая, Божия или диавольская. Человеку оставлена свобода и право выбирать между этими двумя бессмертиями, между этими двумя вечностями. Он может избрать одну или другую, но не может отречься от бессмертия и вечности, ибо для бессмертия и вечности предназначено его существо. Он не располагает ни внутренним органом, ни внешним средством, с помощью которых мог бы исторгнуть из себя или уничтожить в себе то, что бессмертно и вечно. Для такой затеи он должен был бы иметь нечто бессмертнее бессмертного и вечнее вечного. А этого он не имеет.

Когда начинается человеческое бессмертие? Оно начинается от зачатия человека в материнской утробе. А когда начинается человеческий рай или ад? – Начинается со свободного выбора человеком Божественного Добра или диавольского зла, Бога или диавола. И рай, и ад человеческий начинаются здесь, на земле, чтобы после смерти продолжиться в иной жизни, в ином мире. Поэтому Спаситель определенно и ясно говорит о вечной жизни и праведника, и грешника: праведника в раю, а грешника в аду.

Человеку дана безмерная творческая сила, сила сотворить для себя такую вечность, какую он захочет. В этом – страшная величественность человеческого существа. В этом проклятие и благословение. Дивно и страшно быть человеком, потому что человек всем и во всем вечен. Вечен он и телом своим, ибо и оно воскреснет в день Страшного суда.

Что такое рай? Рай есть чувство Бога. Если человек чувствует в себе Бога, он уже в раю. Где Бог, там и царство Божие, там и рай. С тех пор, как Бог Слово сошел на землю и стал человеком, рай стал самой непосредственной земной и человеческой реальностью. Ибо где Господь Христос, там и рай. Если человек хочет почувствовать и узнать, что такое рай, пусть исполнит свою душу евангельским добром, евангельской любовью, евангельской правдой, евангельской истиной, евангельской молитвой и остальными евангельскими добродетелями. Практикуя евангельские добродетели, человек вносит в свое существо божественную истину, божественное добро и так переживает рай еще здесь, на земле.

Что такое ад? – Ад есть чувство диавола. Если человек чувствует в себе диавола, он уже в аду. Ибо там, где диавол, там и ад. Впереди диавола всегда идут грехи, а за ними ад. Каждый грех излучает в душу человеческую понемногу зла, которое сразу же образует свой малый ад. Если человек умножает грехи в себе, привыкает к ним, его малый ад постепенно превращается во все больший и больший, пока не захватит всю душу. Что такое ад, как не царство греха, зла, диавола? Там, где царствует грех, уже начинается ад. Грех от диавола, поэтому и уводит человека в вечное царство греха и зла – ад.

И рай, и ад суть сперва психические реальности, психические переживания, субъективные и индивидуальные, и только потом – трансцендентные реальности в ином мире. Можно сказать, что на земле и рай, и ад по-земному относительны и ограничены, но и один, и другой уводят человека после смерти в свои вечные царства: в царство Божие и в царство диавола. И человеческое добро, и человеческое зло на земле только введение и подготовка к вечной жизни человека или в царстве вечного Божиего Добра – в раю, или в царстве вечного диавольского зла – во аде.

* * *

У русской души есть свой рай и свой ад. Нигде нет ада более страшного, и нигде рая более дивного, чем в русской душе. Ни один человек не падает так глубоко, до последнего зла, как русский человек; но точно так же ни один человек не достигает таких высот, выше всех вершин, как русский человек. История свидетельствует: русская душа мечется между самым черным адом и самым светлым раем. Мне кажется, что из всех душ на земле у русской души самый жуткий ад и самый чарующий рай. В драме русской души участвуют не только все ангелы неба, но и все бесы ада. Русская душа – самое драматическое поприще, на котором беспощадно борются ангелы и бесы. За русскую душу ревниво бьются миры, бьются вечности, бьются Сам Бог и сам Сатана.

Что составляет и представляет рай русской души? Рай русской души представляют и составляют богоносцы и христоносцы земли русской, русские святые: от святого Владимира и до патриарха Тихона Исповедника. Огромен, чудесен, бесконечен рай русской души, ибо огромна, ибо чудесна, ибо бесконечна святость славных святых русской земли. Каждый святой есть не что иное, как возвращенный рай. А это означает, что душа отнята у греха, смерти и диавола и соединена с Богом, его святостью и вечностью.

Где находится рай русской души? Вот он – в преп. Сергии Радонежском и свят. Митрофане Воронежском, в свят. Филиппе Московском и св. Владимире Киевском, в преп. Серафиме Саровском и в Иоанне Кронштадтском, в каждом подвижнике, в каждом мученике, в каждом исповеднике, в каждом праведнике русской земли. Дивен Бог в русских святых. Смотрите, как чудесно дивен Он в отце Иоанне Кронштадтском! Настолько дивен, что отец Иоанн – поистине святой русской земли.

В новые времена русская душа получила свой самый совершенный рай в лице преподобного отца Иоанна Кронштадтского[180]. Несомненно, что он стал раем для измученной русской души. Как? – Вселив своими подвигами в себя Господа Христа, а с ним весь рай и все райские чары. Известно, что каждая евангельская истина восстанавливает понемногу рай в человеческой душе; а когда они все соберутся в человеке, тогда здесь настает весь рай, со всеми своими вечными совершенствами. Где еще евангельские добродетели так живы, так деятельны, так бессмертны, как в христоносцах? Поэтому они – Христов рай на земле.

И снова: что такое рай? Не что иное, как осуществленное Евангелие, пережитое Евангелие. И более того: рай – это пережитый человеком Господь Христос в полноте его Богочеловеческой личности. Наподобие апостольского опыта: не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2:20). А Христос живет в человеке через Свои Богочеловеческие добродетели. Эти добродетели постепенно проникают в душу и постепенно вытесняют из нее грех, зло, смерть и диавола, а воцаряют добро, любовь, истину, бессмертие и Бога.

Проверьте мое утверждение: святой Иоанн Кронштадтский – рай для русской души. Пронесите свою мысль сквозь его святую мысль. Разве она не рай для вашей мысли? Погрузите свои чувства в его святые чувства. Разве они не рай для ваших чувств? Коснитесь сердцем своим его святого сердца. Разве оно не рай для вашего сердца? Его евангельское милосердие, его евангельская кротость, его евангельская любовь – не есть ли вечный рай и вечная радость для вашей души?

Не надо забывать: где владычествует Христос, там рай. Если Он владычествует в твоих мыслях, ты в раю. Если Он владычествует в твоих чувствах, твоих желаниях, в твоих делах, ты в раю. Второе название рая – царство Божие. Святой подвижник Кронштадтский говорит: «Когда Бог будет во всех мыслях, желаниях, намерениях, словах и делах человека, тогда приходит, значит, к нему царствие Божие; он во всем видит тогда Бога: в мире мысли, в мире деятельности и в мире вещественном»[181].

Страх охватывает наши сердца: ад в нас, ад вокруг нас. Как превратить наш ад в рай? – Исторгнуть из него все грехи, все пороки, всех демонов и вселить евангельское добро, евангельские подвиги, евангельские силы. Чем больше Евангелия вносится в жизнь, тем в большей степени жизнь становится раем. Этот мир был когда-то раем, люди самовольно превратили его в ад. Но святые восстанавливают рай силой своей чудотворной святости. Святой подвижник Кронштадтский всю свою жизнь и делал это: сперва в своей душе восстановил рай, а затем своей святой жизнью восстанавливал его в людях вокруг себя. Там, где останавливался Кронштадтский христоносец, там земля превращалась в рай. Оттуда, куда он заходил, убегало зло, и туда вселялось добро.

Своими евангельскими подвигами он всюду восстанавливает рай в русской душе.

Разве он не восстанавливает рай в русской душе, когда исцеляет бесноватых, изгоняет из них бесов? Вспомните: он исцелил бесноватого, который очень напоминал гадаринского бесноватого. Он исцелил бесноватую женщину, причем исцелил властными, евангельскими, всемогущими словами: «изыди вон!». И еще: исцелил человека, в которого, очевидно, вселился бес[182].

Безумие – это самое страшное проклятие, которое грех обрушивает на человеческое естество. А Кронштадтский святой исцеляет людей и от безумия. Потрясающие примеры таких исцелений описывает в своей книге И. К. Сурский. Достаточно было святому помолиться Богу, чтобы злой дух безумия оставил человека. Исцеление от безумия, разве это не возвращение человека в состояние до падения, в райское состояние? Но чудотворная сила Кронштадтского молитвенника равна апостольской. Не только сам он лично исцеляет от различных болезней, но то же самое делает и его одежда. Так, в Белграде несколько лет тому назад его шейный платок исцелил одну женщину от безумия[183]. Свидетели этого находятся среди нас. Не напоминает ли вам это Деяния Апостолов, где говорится о чудесах, совершенных головным платком апостола Павла?

Бесчисленны чудеса Кронштадтского чудотворца. Кто сосчитает их? Он исцеляет от всевозможных болезней. Перед нами проходят евангельские чудеса, одно удивительнее другого. Остановимся, однако, только на двух, которые как бы перенесены из Евангелия в наше время. Вот одно из них: святой чудотворец издалека исцеляет сына, отцу которого он говорит такие слова: «Иди, сын твой здоров». Другое чудо, в котором участвовал отец больной дочери, отец, который находится здесь, среди нас. Его дочь святой исцелил на расстоянии, евангельским образом, сказав отцу: «Да будет вам по вере вашей»[184].

Во многом Кронштадтский чудотворец напоминает свят. Николая Чудотворца. Потому что он во время земной жизни являлся на расстоянии и исцелял от разных болезней: сумасшествия, дифтерита, немоты.

Нам, православным, не надо возвращаться на две тысячи лет назад, чтобы увидеть евангельские чудеса. Вот они, среди нас, Кронштадтский апостол творит евангельские чудеса на наших глазах. Он даже мертвое дитя воскрешает. Разве это не евангельское чудо? Разве на наших глазах не проявляется многообразная божественная сила, которую Спаситель давал и дает Своим апостольским последователям, заповедуя им: больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте (Мф. 10:8)?

Своей евангельской жизнью и делами Кронштадтский апостол как бы пишет пятое Евангелие. Более того, он имеет дар прозорливости: он читает человеческие мысли, он видит в душе человеческой то, что только всевидящий Бог может видеть.

В чем тайна такого евангельского, апостольского чудотворства и силы? – В пережитом Евангелии, в исполнении евангельскими заповедями. Кронштадтский подвижник омилостивил себя евангельским милосердием, смирил себя евангельским смирением, омолитвил себя евангельской молитвенностью, олюботворил себя евангельской любовью, освятил себя евангельской святостью. И так исполнил себя чудесной и чудотворной божественной силой, которой не может противиться ни грех, ни смерть, ни диавол.

Если проникнуть в сущность личности святого, можно убедиться: у него все было в категориях Божественной Троичности: от Отца через Сына в Духе Святом. Вот что он говорит о Святой Троице, «Которою мы непрестанно все живем, дышим, мыслим и о Которой – скажу о себе – я непрестанно помышляю, Которую созерцаю, непрестанно призываю, прославляю, Которою очищаюсь, просвещаюсь, освящаюсь, избавляюсь от всех зол, Которою хвалюсь, радуюсь, Которою торжествую над всеми врагами видимыми и невидимыми, Которою обоготворяюсь – ибо Троица мое обожение, мое срастворение, когда я делаюсь искренним причастником Св. Христовых Таин и твердо стою во всякой правде»[185].

В преподобном отце Иоанне Кронштадтском осуществлен идеал христианина: обожение. Потому что в обожении – спасение. Человек не может достаточно надивиться величию этого подвижника земли русской. Он – ходячее Евангелие. Им шествует то святое Божественное чудо, которое явилось в этом мире в день святой Пятидесятницы и теперь проходит среди нас в его чарующей личности. Наше призвание – святость. По святому апостолу Павлу, призвание христианина – стать святым. Если мы христиане, то это означает, что мы кандидаты в святые. Различие между нами и святыми состоит не в природе, а в воле и решительности.

Православие имеет свою специфическую апологетику. Это – святость. И своих специфических апологетов. Это – святые. Православие успешнее всего апологизирует себя святостью. Потому что через святость святого Господь Христос являет Себя, проповедует Себя, объясняет Себя. Дивен Бог во святых Своих [Пс. 67:35]. Дивен и во святом слуге Своем – отце Иоанне Кронштадтском, настолько дивен, что неодолимо влечет к Себе все живые сердца и пробудившиеся совести. Нужно ли после Кронштадтского подвижника искать новые доказательства всеистинности и спасоносности Православия? Тот, кто имеет глаза, чтобы видеть, может видеть в Кронштадтском апостоле всю силу и всемогущество Православия. Тот, кто имеет уши, чтобы слышать, может слышать, как Бог и сегодня через нового апостола проповедует свое вечное Евангелие.

Меня особенно поражает милостивость святого апостола Кронштадтского. У него была милость для всех и вся. Движимый евангельским милосердием, он отдавал нищим все, что имел. Иногда отдавал даже плащ и обувь и раздетым и разутым возвращался домой[186]. Его милостивость простиралась на все существа. Он имел то «милующее сердце», о чьей милостивости так трогательно говорит святой Исаак Сирин. К любому человеку надо подходить милостиво, нежно и с любовью[187]. Вот какое правило рекомендует Кронштадтский святой: когда смотришь на какого бы то ни было человека, говори себе: «Сам Господь человека по всему был подобен этому человеку, кроме греха»[188].

Эту нежную сострадательность святой получал от своей молитвенности. Можно смело утверждать: он жил и дышал молитвой. Поэтому он очень много говорит о молитве как дыхании души. На вопрос, как он проводит свободное время, он отвечал: «Я молюсь, я постоянно молюсь. Я просто не понимаю, как можно проводить время без молитвы. Воистину – молитва это дыхание души»[189].

* * *

Преподобный отец Иоанн Кронштадтский – это райский выход для русской души из всех ее трудностей. И не только для русской, но и для сербской души, для всякой человеческой души вообще. Есть ли такая проблема – русская, сербская, человеческая, – которая не нашла бы в нем своего райского, своего окончательного, своего вечного решения? Есть ли такая трудная и трагическая мысль, которая не нашла бы в нем своего райского продолжения, углубления, обессмерчивания? Есть ли такое мучительное и тяжкое чувство, которое не нашло бы в нем своего райского преображения, просветления, освежения?

Вопрос, горький вопрос нашей хаотической современности: как русская душа может возвратить свой утраченный рай? – Только одним: если русская душа со всеми своими болями, проблемами, бедами, ранами поверит и предастся Кронштадтскому апостолу, отцу Иоанну, чтобы он провел ее через хаос современности и вывел в вечность Христовой истины и правды. То, что действительно для русской, действительно и для сербской души: только ведомые Святыми, они могут спастись от ада и войти в рай вечной жизни Христовой. Действительно, душа восстанавливает в себе рай, общаясь со Святыми и живя в молитвенном единении с ними. Потому что Святые вытесняют из нее грехи, пороки и страсти, которые делают душу адом, и исполняют ее божественной истиной, любовью и правдой, тем самым превращая ее в рай.

Вся жизнь и деятельность святого подвижника Кронштадтского показывает нам и учит нас, как человек создает рай в себе и в мире вокруг себя и уничтожает ад в себе и в мире вокруг себя. Если бы мы захотели свести евангелие святого Иоанна Кронштадтского к одной мысли, она бы гласила: грехами и пороками человек создает свой вечный ад, а евангельскими добродетелями создает свой вечный рай.

На водоразделе культур

Мы живем на географическом и культурном водоразделе между двумя мирами, между двумя культурами, между Востоком и Западом. Наша народная душа послана в этот загадочный мир, и сказано ей: живи на острие меча! Может ли кто-то из нас безопасно жить на острие меча? Разве не необходимо поэтому, чтобы все атомы нашего существа превратились в очи неусыпающие и все мысли души нашей – в зеницы неослепляемые? С одной стороны, душу нашу привлекает мятежный Запад своей магнетической тягой, с другой – манит своей красотой спокойный Восток. Под полированной поверхностью Запада грохочут вулканические противоречия, под корявой корой Востока шумят богоустремленные подземные реки духа. И два мира разрывают нас.

Куда мы пойдем: на Восток или на Запад? Херувимски зоркой и серафимски чуткой должна быть наша душа, чтобы пойти и идти путем, который не завершился бы для нее смертью. Не говори: пусть разделится душа нашего народа, пусть половина ее пойдет на Восток, а половина – на Запад. Друже, сможет ли твой глаз смотреть, если ты его разделишь? Сможет ли твое сердце чувствовать, если ты его рассечешь? Может ли царство устоять, если оно разделится? Сами факты неопровержимо отвечают и свидетельствуют: не могут. Как же может душа нашего народа жить, и не умереть, и стать бессмертной, если она разделится?

Не надо обманываться: состояние нашей души судьбоносно серьезно; несерьезно относиться к нему может только оппортунист. Основной принцип народной психологии состоит в том, что каждый отдельный человек носит в себе не только свою личную судьбу, но и судьбу народной души. Каждый ответствен за всех. В теле нашего народа наши души переплетены между собой, как корни в земле, из которых растет один стебель, одно дерево. В каждом есть душа любого другого, а все души составляют один неделимый организм. Если в моей душе воспалился гнойник эгоизма, разве отравляющий ее гной не разливается по всему организму народной души? Если сердце твое заражено себялюбием, разве не начинается гангрена в организме народной души, гангрена, которую надо срочно прооперировать?

Приучи себя к мысли: народная душа не есть нечто отдельное от нас, взятых по отдельности, она представляет собой органическое единство всех душ всех людей. Что бы ты ни делал, чтобы ты ни думал, что бы ты ни чувствовал – твое дело, твоя мысль, твое чувство проникает во всю народную душу, входит в нее со всеми своими пороками и добродетелями, гадостями и радостями. За здоровье нашей народной души отвечает каждый из нас, и наибольший, и наименьший, и самый ученый и вовсе неграмотный, и самые превознесенные и самые униженные.

Когда наша народная душа впервые заколебалась на перекрестке двух миров, святой Савва решительно повел ее путем Богочеловека Христа. До него она была слепа, с его помощью она прозрела и впервые узрела вечную истину и вечный смысл жизни. Он повернул нашу душу от смертного – к Бессмертному, от временного – к Вечному, от человеческого – к Богочеловеческому. К кому пойдешь ты, друг мой, когда душа твоя, твоя синяя птица, заколебалась в клетке тела твоего, заколебалась, мучимая растковскими[190] вопросами: что такое жизнь? Что такое смерть? Зачем дана жизнь человеку, если она кончается смертью? Если придут тебе в голову эти страшные вопросы, кто тебе на них ответит: европейский человек или растковский Богочеловек?

Если человек не задавал себе растковского вопроса, то будьте уверены, что он не вышел еще из животной стадии, еще не развился в человека, потому что только животные и оскотинившиеся люди не задают себе этих вопросов. Если кто-то считает, что он выше животных тем, что роскошно одевается и питается, укажите ему на животных и растения. Разве лилия в поле одета не прекраснее преславного Соломона? Разве не украшена она роскошнее, чем роскошная царица Савская? [ср. Мф. 6:28–29] Разве пчела не питается лучше всякого Креза, ведь она питается цветами? А если вы святосавски серьезно посмотрите на некоторых представителей нашей интеллигенции, то увидите, что они еще не вышли из неорганического состояния, потому что живут плотью и ради плоти, ради этой бренной глиняной оболочки своей души.

Тот, кто однажды серьезно задумается, растковски задумается над таинственным существом, которое зовется человеком, должен или, как Растко, уверовать в Господа Христа, или совершить самоубийство, неминуемо совершить духовное самоубийство, а может быть, и физическое. Живя на судьбоносном водоразделе двух культур, наш человек, захваченный растковскими вопросами, не может успокоиться до тех пор, пока не пойдет решительно или путем европейского человека, или путем святосавского Богочеловека. Что ожидает его на одном и что на другом пути? Чем завершается один и чем другой путь? На чем основана культура европейского человека и на чем культура святосавского Богочеловека?

* * *

Европейская культура основана, как на фундаменте, на человеке. Человеком исчерпывается ее программа и цель, ее средства и содержание. Ее главный архитектор – гуманизм. Она вся построена на софистическом принципе и критерии: человек есть мера всех вещей, видимых и невидимых[191], причем человек европейский. Он – верховный творец и податель ценностей. Истина есть то, что он провозгласит в качестве истины, смысл жизни – то, что он провозгласит в качестве смысла жизни, добро и зло – то, что он провозгласит добром и злом. Говоря коротко и честно – европейский человек провозгласил себя богом. Разве вы не заметили, как неимоверно сильно хочет он быть богом, быть богом – хотя бы мечем и огнем, хотя бы – троглодитством и людоедством? Языком своей гуманистическо-позитивистской науки он заявил, что Бога нет. И из этого сделал смелое заключение: поскольку Бога нет, тогда я сам – бог!

Ничего не любит европейский человек сильнее, как представлять себя богом, хотя бы он и был в этой вселенной как мышь в мышеловке. Чтобы показать и доказать себя как бога, он объявил, что все миры над нами пусты, без Бога и без живых существ. Он хочет во что бы то ни стало овладеть природой, чтобы подчинить ее себе, поэтому он и организовал систематический поход на природу и назвал этот поход культурой. В него впряг он свою философию и науку, свою религию и этику, свою политику и технику. И он смог отполировать какие-то участки на коре материи, но не смог ее преобразовать. Борясь с материей, человек не смог ее очеловечить, но она смогла сузить человека и сделать его поверхностным, свести его к материи. И он, огороженный ею, осознает себя как материю, только как материю.

Знаете ли вы, кто победил? – Одержала победу ирония, потому что культура сделала человека рабом материи, рабом вещи. Очевидна истина – европейский человек порабощен вещами, а не господствует над ними. Самозваный бог поклоняется вещам, идолам, им же самим созданным. В своем походе против всего сверхъестественного он заменил достижениями своей культуры все идеалы, все сверхматериальные стремления: заменил небо, заменил душу, заменил бессмертие, заменил вечность, заменил Бога живого и истинного. И культуру возвел в достоинство Бога. Потому что на этой помраченной звезде человек не может выдержать без бога, без какого бы то ни было бога, хотя бы и ложного – такова зловещая ирония так устроенного человека.

Разве вы не замечаете, что европейский человек в своей культуромании превратил Европу в фабрику идолов? Почти каждая культурная вещь стала идолом. Поэтому наше время прежде всего и по преимуществу – время идолопоклонническое. Ни один континент не наводнен в такой степени идолами, как современная Европа. Нигде так не покланяются вещам, как в Европе, и нигде не живут настолько для вещей и ради вещей, как в Европе. Это есть идолопоклонничество худшего сорта, ибо это – поклонение глине. Скажите, разве человек не покланяется красной глине, когда эгоистично любит земляную, глиняную плоть свою, и упорно твердит: я плоть и только плоть?

Нет сомнения, что Европа страдает не от атеизма, а от политеизма, страдает не от отсутствия богов, но от наличия слишком многих. Утратив истинного Бога, она хотела насытить свой голод по Богу созданием многих ложных богов, идолов. Из науки и ее гипотез она создала идолов; из техники и ее изобретений – создала идолов, из религии и ее представителей – создала идолов; из политики и ее партий – создала идолов; из моды и ее сателлитов – создала идолов. И посреди всех этих идолов на вселенский трон эгоизма посадила европейского человека, европейского далай-ламу.

По своей сущности европейская культура – это оборотень фетишизма, фетишизм в европейском издании, в европейском костюме. «Гурманство по отношению к вещам» – главная черта европейского человека. Но фетишистская метафизика европейской культуры находит свое практическое выражение в фетишистской этике. Для старого языческого фетишизма было характерно людоедство. А разве новый европейский фетишизм не отличается точно так же людоедством, только замаскированным, культурным людоедством?

Разве европейская культура не провозгласила устами своей науки главным принципом жизни борьбу за самосохранение? Что это такое, если не призыв к людоедству? Не означает ли это: человек, борись за самосохранение – всеми средствами, борись, если надо и – людоедством! Главное – жить! Главное – сохраниться в жизни! Как? – Это не подлежит контролю совести. Жизнь – это бойня, где сильный имеет право заколоть более слабого. Более того: слабые люди – материал для сильных. Если ни Бога, ни бессмертия не существует, значит, человеку ради самосохранения – все дозволено. Дозволен грех, дозволено зло, дозволено преступление. Позитивистская наука объявила: все, что случается, случается по природным законам. В природе в качестве главного закона господствует закон необходимости. Он господствует и над людьми, над всеми их мыслями, чувствами, стремлениями, поступками. Когда люди грешат, они грешат по необходимости. Человек, ты не виноват, не виноват даже в самом страшном твоем преступлении – не виноват, потому что все, что ты делаешь, ты делаешь по природной необходимости… В самом деле, грех не может существовать для человека, для которого не существует Бога, ибо грех – это грех перед Богом. Если Бога нет, тогда нет ни греха, ни зла, ни преступления.

Метафизический нигилизм европейской культуры, выраженный принципом «Бога нет», должен проявиться как нигилизм практический, принцип которого – греха нет, все дозволено! Обратите внимание: своей философией и наукой, своей техникой и политикой европейская культура систематически вытесняет из человека все бессмертное и вечное, виртуозно парализует ощущение бессмертия, умаляет душу, пока, наконец, не сведет ее к нулю.

Освободиться от Бога – вот явное или тайное стремление многих зодчих европейской культуры. Они делают это через гуманизм и ренессанс, через руссоистский натурализм и взъерошенный романтизм, через позитивизм и агностицизм, через рационализм и волюнтаризм, через парламентаризм и революционизм. А самые смелые из них выдвинули лозунг: надо убить Бога! Наконец, самый последовательный и искусный исповедник европейской культуры, Ницше, с вершины возведенной человекоманией пирамиды эгоизма обнародовал весть: «Бог умер!»[192]

Если нет ни вечного Бога, ни бессмертной души, тогда нет ничего абсолютного, ничего всеценного, тогда все относительно, все преходяще, все смертно. И, более того, изгнаны все абсолютные ценности, а возведены на трон – относительные. Нет сомнения, релятивизм – это и логика, и природа, и душа гуманизма. Эйнштейновская теория относительности есть окончательная, собирательная равнодействующая гуманизма и всех его философских, научных, технических и политических ответвлений. Но не только это, у своего конечного предела гуманизм есть не что иное, как нигилизм.

Разве может человек не быть нигилистом, если он не признает никаких абсолютных ценностей? Пройдите логический путь до конца, и вы должны будете прийти к выводу, что релятивизм – отец анархизма. Поскольку все существа относительны, ни одно из них не имеет права навязывать себя другим. Если же оно на это покушается, тогда надо бороться вплоть до истребления. Поскольку все ценности относительны, какое право имеет какая-то из них навязывать себя в качестве высшей и верховной?

По какому праву твоя истина, приятель, вытесняет мою, когда и та и другая относительны? Поскольку в человеческом мире нет ничего абсолютного, то не существует ни иерархии существ, ни иерархии ценностей, существует только анархия.

Очевидна истина, что нигилизм и анархизм есть неизбежная завершающая форма европейского гуманизма и релятивизма. Гуманизм неизбежно переходит в атеизм, проходит через анархизм и завершается нигилизмом. Если сегодня некто – атеист, завтра он станет анархистом, а послезавтра – нигилистом. А если кто-то нигилист, то знай, что он пришел к нигилизму от гуманизма через атеизм.

Что остается от человека, когда из тела его извлечена душа? – Труп. Что осталось от Европы, когда из тела ее извлечен Бог? – Труп. Когда изгнали душу из вселенной, разве не стала она трупом? Что такое человек, который отвергает душу в себе и в мире вокруг себя? Не что иное, как обмундированная глина, ходячий глиняный гроб. Результат поразителен: влюбленный в вещи, человек, в конце концов, и сам стал – вещью. Личность обесценена и разорена, человек стал равен вещи. Нет целого, интегрального, бессмертного человека, остались только дроби человека, телесная скорлупа человека, из которой изгнан бессмертный дух. Правда, скорлупа эта выглажена, отполирована, татуирована, но все же это скорлупа. Европейская культура обездушила человека, овеществила его и механизировала. Она кажется мне чудовищной машиной, которая поглощает людей и превращает их в вещи. Финал трогательно печален и потрясающе трагичен: человек – бездушная вещь между бездушными вещами.

* * *

Такова, в главных своих чертах, культура европейского человека. А какова культура святосавского Богочеловека? На чем основана она? Она вся основана на личности Богочеловека Христа. Бог стал человеком, чтобы человека возвысить до Бога. Это начало и конец, между которыми простирается православная культура. Ее девиз: пусть во всем первым будет Богочеловек, пусть Он будет всем во всем. Не только Бог, не только человек, а Богочеловек. Здесь олицетворено и осуществлено единство Бога с человеком: здесь ни Бог не переоценен за счет человека, ни человек за счет Бога. Здесь достигается идеальное равновесие и осуществляется совершенная гармония между Богом и человеком. Полноты и совершенства своей личности человек достигает через соединение с Богочеловеком. Богочеловечность – это единая категория, через которую проявляется вся разнообразная деятельность православной культуры. Она начинается с Богочеловека, а завершается идеальным, интегральным, обогочеловеченным человеком. В центре мира находится Богочеловек, Он – ось, вокруг которой вращаются все миры, горние и дольние. Он тот таинственный центр, к которому тяготеют все души, алчущие вечной Истины и Жизни.

Богочеловеческая культура преображает человека изнутри, идет от внутреннего к внешнему, от души к телу, перерождает душу, и душой – тело. Для нее тело – близнец души, близнец, который душой живет, движется и существует [ср. Деян. 17:28]. Извлеките из него душу – что останется, если не смердящий труп? Богочеловек преображает сперва душу, а потом и тело. Преображенная душа преображает тело, преображает материю.

Цель богочеловеческой, православной культуры – преобразить не только человека и человечество, но через них и всю природу. Но как достигается эта цель? – Только Христовыми, богочеловеческими средствами. А это суть православные подвиги, православные добродетели: вера и любовь, надежда и молитва, пост и смирение, кротость и милосердие, умиление и терпение, боголюбие и братолюбие. Деланием этих добродетелей строится богочеловеческая, православная культура. Упражняясь в этих благодатных подвигах, человек перерождает свою душу из безобразной в прекрасную, из мрачной в светлую, из грешной в святую, из мракообразной в христообразную. И превращает тело свое в раму, в которую оправляет свою христообразную душу.

Упражняясь в христианских добродетелях, человек обретает власть над собой и над природой вокруг себя. Изгоняя грех из себя и из мира вокруг себя, человек изгоняет дикую и разрушительную силу, постепенно преображая и себя, и мир, укрощая природу и в себе, и вокруг себя. Наилучшие примеры этого святые: освятив, преобразив себя деланием христианских добродетелей, они освящают, преображают и природу вокруг себя, как некогда Адам до падения и Господь Христос во время своей земной жизни. Многочисленны святые, которым служили дикие звери, которые самим своим появлением укрощали львов, медведей, волков. Их обращение с природой молитвенно, благодатно, любовно, благо, нежно, не грубо, не сурово, не враждебно, не прожорливо.

В богочеловеческой, православной культуре нет ничего механического и безличного. Она личная и подвижническая на всех своих ступенях. В ней все достигается только личным опытом и личным подвигом. Она в первую очередь – богочеловеческий организм, тело Христово, святая Церковь Христова. Не внешнее, насильственное, механическое навязывание, а внутреннее, добровольное, личное усвоение Господа Христа непрерывным деланием христианских добродетелей создает царство Божие на земле, создает православную культуру. Ибо царство Божие приходит не внешними, видимыми путями, но внутренними, духовными, невидимыми. Не придет Царствие Божие приметным образом, – говорит Господь Иисус, – и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17:20–21), внутри души, Богом сотворенной и богообразной, души, освященной Святым Духом. Ибо царство Божие… праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим. 14:17). Да, в Духе Святом, а не в духе человеческом. Оно может быть в духе человеческом настолько, насколько человек исполнит себя Духом Святым с помощью благодатных подвигов. Поэтому первая и наивысшая заповедь православной, святосавской культуры: Ищите же прежде царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф. 6:33), то есть вам приложится все, необходимое для поддержания телесной жизни: пища, одежда, жилище (см. Мф. 6:25–32). Все это только приложение к царству Божию. А культура Запада ищет в первую очередь этого приложения. В этом и состоит ее язычество, потому что, по слову Спасову, этого приложения в первую очередь ищут язычники. В этом трагизм европейской культуры, потому что она израсходовала душу, заботясь о вещах. А безгрешный Господь сказал раз и навсегда: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться… Потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде царства Божия и правды Его, и это все приложится вам (Мф. 6:25, 32–33; ср. Лк. 12:22–31).

Огромен регистр потребностей, которые жадно измышляет современный человек. И ради удовлетворения своих многочисленных бессмысленных потребностей люди превратили эту золотую звезду Божию в скотобойню. А человеколюбивый Господь давно открыл через свое божественное Евангелие то, что есть единое на потребу человеку, каждому человеку и всему человечеству. Что же это? – Богочеловек Христос и все, что он Собой приносит и дает: святость, бессмертие, Абсолютная Истина, Правда, Любовь, Доброта, Блаженство, Вечность: весь Бог и все остальные божественные совершенства. Это и есть единое на потребу и человеку, и человечеству. Иными словами: Сын Бога живого, Богочеловек Христос, Победитель смерти и Спаситель (ср. Лк. 10:38–42). Все остальные человеческие потребности, в сравнении с этим единым на потребу настолько второстепенны, что почти и совсем не нужны.

Если человек святосавски серьезно задумается над тайной своей жизни и мира вокруг себя, он должен прийти к выводу, что единственно необходимо – отказаться от всех своих потребностей и решительно пойти за Господом Христом, пойти и соединиться с Ним упражнением в православных подвигах. Если человек не сделает этого, он остается бесплодным, бессмысленным, безжизненным, душа его иссыхает, распадается, атомизируется, рассыпается, и он постепенно умирает, пока весь не умрет, весь без остатка. Ибо божественные уста Христовы изрекли: Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне. Я есмь Лоза, а вы ветви, кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего; кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают (Ин. 15:4–6).

Только через органическое единство с Богочеловеком Христом человек может продолжить свою жизнь в жизнь вечную и свое существо в существо вечное. Человек богочеловеческой, православной культуры никогда не остается один, сам по себе: когда он мыслит – он мыслит Христом, когда он делает – он делает Христом, когда чувствует – чувствует Христом. Он никогда не один, но всегда с Богом; он непрестанно содействует Богу, а Бог – ему. Ибо что такое человек без Бога? – В начале получеловек, а в конце – нечеловек. Только в Богочеловеке человек находит полноту своего существа, находит свой оригинал, свою бесконечность и беспредельность, свое бессмертие и вечность, свою абсолютную ценность и ничемнезаменимость. Господь Христос единственный между людьми и между существами провозгласил душу человеческую наивысшей драгоценностью во всех мирах, горних и дольних. Какая польза человеку, – спрашивает Спаситель, который никогда не смеялся, – если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? (Мф. 16:26; Мк. 8:36; Лк. 9:25).

Все солнца и звезды не стоят столько, сколько одна душа. А сколько существует сегодня людей, которые души свои продали за еду и одежду, за сласти и страсти, за золото и вещи? Если человек истратит душу свою в пороках и грехах, он не сможет ее выкупить, даже если станет господином всех солнечных систем… Здесь оставлен человеку только один выход, и другого нет. Вот он – Господь Христос есть единственное обеспечение души человеческой, обеспечение бессмертия и вечности. Вещами душа не обеспечивается, а порабощается. Богочеловек освобождает человека от тирании вещей. Над Христовым человеком вещи не имеют власти, напротив, он сам имеет власть над ними. Всем вещам он дает их истинную ценность, ибо все их он оценивает Христовой ценой. А поскольку в Христовом ценнике душа человеческая имеет высшую, несравненно высшую ценность по сравнению со всеми существами и вещами, то православный человек всю заботу свою, все внимание свое обращает на душу. Ибо православная культура в первую очередь – культура души. Преображение общества наступает через преображение личности. Она исповедует как свою основную истину: преображенное общество может составиться только из преображенных Христом людей; совершенное общество может образоваться только из Христом совершенных личностей.

Человек велик только Богом – это девиз православной, богочеловеческой культуры. Без Бога человек есть не что иное, как семьдесят килограммов кровавой глины. Что такое люди без Бога, если не могила к могиле? Европейский человек осудил на смерть и Бога, и душу. Не осудил ли он тем самым и самого себя на смерть, на смерть, из которой нет воскресения? Подведите честно и беспристрастно баланс европейской философии, науки, политики, культуры и цивилизации, и вы увидите, что они убили в европейском человеке Бога и бессмертие души. Но если вы серьезно вглядитесь в трагику человеческой истории, то увидите, что богоубийство всегда завершается самоубийством. Вспомните Иуду. Это неподкупный закон, господствующий в истории этой планеты.

Здание европейской культуры, воздвигнутое без Христа, должно обрушиться, очень скоро обрушиться, пророчествовал прозорливый Достоевский 70 лет тому назад и печальный Гоголь 90 лет назад…[193] Пророчества славянских пророков сбываются на наших глазах. Десять веков строилась европейская вавилонская башня, и на нашу долю выпало трагическое прозрение: смотрите, создан – огромный нуль! Наступила всеобщая путаница: человек человека не понимает, душа душу не понимает, народ народ не понимает. Человек восстал на человека, а вскоре, похоже, восстанет континент на континент.

Европейский человек дошел до своего судьбоносного головокружения. На вершину своей вавилонской башни он возвел сверхчеловека и хотел завершить им свое здание, но сверхчеловек помешался на самом верху и сорвался с башни, а за ним рухнула и вся башня. Рухнула за ним – через Мировую войну и остальные войны. Homo europeicus [194] должен был обезуметь на закате своей культуры; богоубийца должен был стать самоубийцей. Wille zur Macht превратилась в Wille zur Nacht[195]. Ночь, тяжкая ночь легла на Европу. Постепенно рушатся идолы Европы, и недалек день, когда не останется камня на камне от европейской культуры, которая города созидала, а души разрушала, которая обожествила тварь и отвергла Творца…

Влюбленный в Европу русский мыслитель Герцен долго жил там, но в конце жизни, 80 лет назад, написал: «Мы довольно долго изучали хилый организм Европы, на всех уровнях, во всех слоях и везде находили вблизи перст смерти…» Европа приближается к страшному катаклизму… Политические революции рушатся под бременем своей немощи, они совершили великие дела, но не выполнили своей задачи; разрушили веру, а свободы не принесли, распалили в сердцах желание, которое были не в состоянии утолить… «Я первый бледнею, трушу перед темной ночью, которая наступает… Прощай, отходящий мир, прощай, Европа!..»[196]

Пусто небо, потому что на нем нет Бога, пуста земля, потому что на ней нет бессмертной души, европейская культура превратила своих невольников в покойников и сама стала кладбищем. «Я хочу в Европу отъездить, – заявляет Достоевский, – и ведь я знаю, что поеду на кладбище…» [197]

Перед Первой мировой войной гибель Европы предчувствовали и предсказывали только печальные славянские прозорливцы. После Мировой войны это увидели и почувствовали также и многие европейцы. Самый смелый и самый искренний из них – Шпенглер, который недавно взволновал мир своей потрясающей книгой «Закат Европы». В ней он всеми средствами, которые предоставляют ему европейская наука, философия, политика, техника, искусство, показывает и доказывает, что Запад падает и гибнет. С Первой мировой войны Европа находится в предсмертной агонии. По Шпенглеру, западная, или фаустовская, культура началась в десятом веке после Христа, а сегодня распадается и гибнет, и окончательно исчезнет к концу двадцать второго века. После европейской культуры, рассуждает Шпенглер, настанет русская культура, культура Достоевского, культура православная.

Через все свои культурные изобретения европейский человек стремительно умирает и вымирает. Влюбленность европейского человечества в себя – это гробница, из которой оно не хочет, а потому и не может воскреснуть; влюбленность в свой разум – это зловещая страсть, которая опустошает европейское человечество. Единственное спасение от этого – Христос, утверждает Гоголь. Но «развлеченный миллионами блестящих предметов, раскидывающих мысли во все стороны, свет не в силах встретиться прямо со Христом»[198].

Тип европейского человека обанкротился перед основными проблемами жизни; православный Богочеловек решил их все до единой. Европейский человек решил проблему жизни нигилизмом; Богочеловек – жизнью вечной. Для европейского дарвиновско-фаустовского человека главное в жизни – самосохранение; для Христова человека – самопожертвование. Первый говорит – жертвуй других себе! А второй – жертвуй себя другим!.. Европейский человек не решил проклятую проблему смерти; Богочеловек же решил ее – воскресением. Бурной рекой времени, по руслу пространства, душа православного человека плывет в челне своего тела к волшебному пристанищу чудесной Христовой вечности…

* * *

Кому ты последуешь – европейскому человеку или православному Богочеловеку? Последуешь первому – превратишься в преходящую моль; последуешь второму – превратишься в бессмертного творца, творца православной богочеловеческой культуры. Практикуя евангельские православные добродетели, человек делает себя нетленным и вечным. Друже, ты продолжаешь святое дело святого Саввы, ты создаешь православную культуру, ты созидаешь, делаешь прекрасной и вечной и свою душу, и душу народа нашего, когда православно веруешь в Господа Христа, когда любишь Его, когда молишься Ему, когда постишься, когда подаешь милостыню, когда каешься, когда изгоняешь из себя грехи, когда любишь врагов своих, когда благословляешь тех, которые тебя проклинают, когда творишь добро тем, которые тебя ненавидят, когда молишься Богу за тех, которые тебя гонят [ср. Мф. 5:44; Лк. 6:27]. Поступая так, ты перерождаешь себя в существо вечное и богочеловечное, ибо евангельскими подвигами обессмертствуешь душу свою, делаешь ее вечной, побеждаешь пространство и время и освящаешь себя. И так достигаешь цели православной культуры: святости, спасения.

Знаете ли вы, что это значит – быть святосавски православным? Это значит: непрестанно бороться со страстями и грехами в себе и в мире вокруг себя. Со сребролюбием борись нищетой, со сладострастием борись постом и молитвой, с гневом борись кротостью, с гордостью борись смирением, со смертью борись бессмертием, с диаволом борись – Христом Богом!..

Когда ты мыслишь чистую и святую мысли – знай: ты творишь православную культуру. Каждое твое святое чувство, каждое святое желание, каждое святое слово, каждое святое дело – это зодчий православной культуры.

Самый главный зодчий богочеловеческой, православной культуры у нас – святой Савва, потому что он двадцать лет на Святой Горе перерождал свою душу христоустремленными подвигами и создал из себя самую великую, самую светлую, самую чарующую, самую бессмертную, самую незаменимую личность в истории нашего народа. Он в нашей душе проложил путь из смерти в бессмертие, из времени в вечность, из человека в богочеловечность и повел ее путем православной, богочеловеческой культуры. Но в наши злосчастные дни многие потомки святого Саввы оставили его путь, понеслись путем европейской культуры и день и ночь служат ее идолам.

Чем заменили они святого Савву и его незаменимого Бога и Господа – Христа, чем? Бренным европейским человеком, его гуманизмом и релятивизмом, его анархизмом и нигилизмом, его идолопоклонством и гардеробом. Разве эта внешняя, накожная, поверхностная культура не заразила значительную часть нашей земли, не поработила, не отравила, не разорила многие души? Разве среди нас мало таких, которые судят о человеке по его гардеробу и меню? Европейская культура задушила своим гардеробом нашего человека; он напоминает мне комара, на которого надели тысячу зимних пальто. А то, что для святого Саввы было самым главным – Богочеловек Христос, для них стало самым второстепенным: Privat-Sache[199]. Отпав от святосавской веры, большая часть нашей интеллигенции отпала от святосавского взгляда на мир и жизнь, и тем самым отпала от народа, обезнародилась, и служит жалким идолам европейской культуры.

Нет сомнения, что догматы европейской культуры и цивилизации суть догматы христоборческие. Долго совершенствовался тип европейского человека, покуда не заменил Богочеловека Христа своей философией и наукой, своей политикой и техникой, своей религией и этикой. Европа воспользовалась Христом «только как мостом из варварства некультурного в варварство культурное, т. е. из варварства безыскусного в варварство изощренное»[200].

Человек, sei stolz und glucklich![201] – возвещает европейскому человеку завершитель европейской культуры, Ницше. «Смирись, гордый человек!»[202] – возвещает славянскому человеку апостол православной культуры, Достоевский. Смирись, гордый человек, перед вечной Христовой истиной и правдой!

Европейский человек или святосавский Богочеловек! Против христоборческой акции интеллигенции в нашем народе возникла святосавская реакция, православная реакция, выразившаяся в богомольческом движении[203]. Это святосавское движение за православную культуру, за спасение народной души от европейского нигилизма. Это народное движение за святосавское Христопоклонство против европейского идолопоклонства. Вооруженные святосавскими, православными подвигами, богомольцы неустрашимо борются с идолами европейской культуры, которых наша оевропленная интеллигенция постоянно завозит из Европы.

В моих выводах о европейской культуре много катастрофического. Но это и неудивительно, потому что мы говорим о самом катастрофическом периоде человеческой истории, об Апокалипсисе Европы, ужасы которого разламывают ее тело и ее дух. Нет сомнения, что вся Европа минирована вулканическими противоречиями, которые, если не разрешатся, могут вскоре взорваться с полным уничтожением европейской культуры.

Судьба Европы – одна из главных славянских тем. Если настоящий Славянин размышляет над судьбоносными, вечными темами, он забывает обо всем преходящем и временном. Смотри, разве величайший и типичнейший Славянин нашего народа – дивный Растко, не отрекся даже от царского престола только для того, чтобы решить мучительную проблему жизни? Разве не провел он двадцать лет на Святой горе, практикуя евангельские добродетели? Разве не спал двадцать лет на земле с камнем вместо подушки под головой? Разве не питался двадцать лет только травой и кореньями? Разве не молился двадцать лет денно и нощно чудесному Господу Иисусу, чтобы Тот разрешил ему вековечные проблемы?

На опасном водоразделе двух культур зеницу нашей души жжет огненный вопрос: европейский человек или святосавский Богочеловек? От ответа на этот вопрос зависит судьба нашей народной души и во времени, и в вечности. Если вы хотите, чтобы душа нашего народа заблистала незакатным светом, если вы хотите, чтобы она стала из тленной нетленной, из бесславной – славной, из смертной – бессмертной, из временной – вечной, из человеческой – богочеловеческой, тогда изберите святосавского Богочеловека. Если вы изберете Его, что сделает вам человек? Что смерть? Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? Если вы изберете Его, вы встанете в ряд славянских бессмертных, в ряд величайших и высших Славян, в ряд главных зодчих православной культуры: святого Саввы Сербского и святого Сергия Русского[204], святого Симеона Мироточивого и святого Димитрия Ростовского, святого Прохора Пчинского и святого Тихона Задонского, святого Гавриила Лесновского и святого Серафима Саровского, святого Иоанна Рыльского и святого Иоакима Осоговского, исповедника Патриарха Всея Руси Тихона и исповедника Патриарха Варнавы Сербского, митрополита Антония (Храповицкого) и епископа Николая Охридско-Жичского, святого Иоанникия Девичского и преподобного Иоанна Кронштадтского, Гоголя и Достоевского, Хомякова и Флоренского. А когда вы с ними и с их незаменимым Господом – Иисусом Христом, тогда вас никто не может победить ни в этом, ни в ином мире, тогда вы – непобедимые победители на всех полях сражений, тогда вы и свою душу, и душу нашего народа перенесли из смерти в вечную жизнь, где царствут и владычествует чудесный Господь Христос своей бессмертной Истиной и милостивой Правдой.

Пасха и сербские бессмертные

Пасха – это праздник, которым празднуется все то, что в человеке бессмертно и вечно. То, что делает человека существом исключительным среди всех видимых существ. То, чем человек превосходит все видимые миры и погружается в невидимые. То, за что земля в смиренной радости может возблагодарить небо. То, чем человек связан со всеми светлыми бессмертными существами и безгрешными тварями. То, чем человек есть настоящий человек во всех мирах, видимых и невидимых. Пасха – это праздник широчайших и огромнейших горизонтов, потому что он видит и рассматривает человека во всех его беспредельностях и бесконечностях.

Прежде всего, Пасха имеет общечеловеческое значение. Потому что своим воскресением Богочеловек решил главную проблему человеческого существа: проблему смерти. А тем самым и проблему жизни. Решил ее божественно мудро и человечески реально: человек – это бессмертное существо, а не преходящий червь, которого каждый может растоптать и уничтожить. Пусть это будет Бог или человек, смерть или природа. Воскресением Богочеловек впрыснул в человеческое естество сыворотку бессмертия и провозгласил людей бессмертными.

* * *

В силу этих общечеловеческих причин воскресение Христово стало главной созидающей силой нашей народной философии, нашего народного взгляда на смерть и жизнь. И совершилось это, в первую очередь, деятельностью святого Саввы. Он основатель и творец нашей народной философии, народного взгляда на мир. Основной принцип этой философии состоит в том, что человек есть существо бессмертное и вечное, поэтому поступать с ним надо как с бессмертным. Род человеческий – это сообщество бессмертных. Человек к человеку – бессмертный к бессмертному. А сербский народ? То же самое – бессмертный к бессмертному. Как, чем? – Верой в воскресшего Богочеловека.

Взгляд святого Саввы на человека и на народ есть взгляд пасхальный, потому что он смотрит на людей как на бессмертных. Поэтому Пасха, по преимуществу, праздник святосавия, святосавского взгляда на мир и жизнь. Его признак – любое человеческое существо воспринимать и любить как своего бессмертного брата. А главная обязанность святосавского рода и народа – сделать это чувство и сознание руководителем всех своих мыслей, чувств, стремлений, начинаний и дел.

* * *

Пасха – праздник больший, чем Рождество. Потому что Христос, победивший смерть, которую никто из людей победить не мог, доказал, что Он – Бог. И показал, что на Рождество воистину родился Бог среди людей. Поэтому в святосавской философии жизни Пасха именуется Праздником праздников. У нас, сербов, есть особые национальные причины, в силу которых Пасха – наш самый любимый и самый радостный праздник. И еще: самый символичный. За время многовекового рабства, когда силы народной души истлевали и цепенели в муках и страданиях, всем существом своим стремилась она к воскресению и освобождению. Освободиться от мрака и тьмы, воскреснуть из мрачной могилы рабства – это было всенародным стремлением и молитвой.

Зачем жить, зачем страдать, зачем жертвовать собой, зачем погибать за крест честной и свободу златую – все это объяснено пасхальным, святосавским пониманием мира, человека и народа: жить и умирать ради бессмертного и вечного, ибо это делает и человека, и народ бессмертным и вечным.

* * *

Только вечные ценности делают великим и человека, и народ. А проблема вечных ценностей решена Христовым воскресением. Только с момента воскресения Христова человеческий разум и совесть определенно и ясно знают, что в мире человеческих реальностей и событий наивысшая ценность есть то, что бессмертно и вечно, то, что делает человека и его дело бессмертным и вечным. Относительно этой верховной ценности нормируются и распределяются все остальные ценности в человеческом роде. И в роде сербском, как нас этому научил и учит величайший бессмертный наш – св. Савва.

В чем практическое значение Христова воскресения для повседневной жизни человека, чему оно нас учит? Вот чему: человек не просто животное, которое смерть может уничтожить полностью, навсегда; человек самим своим существом связан с вечностью и другими мирами; его жизнь начинается здесь, на земле, а продолжается в других, широких, таинственных мирах, кто знает, в каких формах и размерах? А из этого проистекает высшая мораль, бессмертная и вечная. Мораль, действительная и для горних миров. По этой морали, все, что делает человек, имеет значение для всех миров и влияет на все существа во всех мирах. Поэтому человек ответствен за все и вся. Без этого невозможно правильно и праведно решить никакую проблему, будь то личную, общественную, народную или общечеловеческую. А если кто-то все же попробует это сделать, то утонет в крови и хаосе, как сегодня уже утонуло европейское человечество, которое изо всех сил пытается решить свои проблемы без Богочеловека и вопреки Богочеловеку.

Сила и правда нашей народной морали в том, что все – от Христа через святого Савву:

Сине Марко, једини у мајке,

Не била ти моја рана клета,

Немој, сине, огрешити душе.

Немој, сине, говорити криво,

Ни по бабу ни по стричевима,

Већ по правди Бога итстинога.

БоΔе ти је изгубити главу,

Него своју огрешити душу.

Милый Марко, сын ты мой единый!

Если ты моей боишься клятвы,

Не скажи ты криво государям,

Ни в отцову пользу и не дядей,

Но по правде истинного Бога.

Не губи души, родное чадо:

Лучше жизни, головы лишиться,

Чем сгубить грехом, неправдой душу[205].

Кто этот истинный Бог? Святой Савва сказал нам: Богочеловек Христос. Его святой Савва воцарил в душе и в сердце нашего народа. И привил Его к нашей истории. Величие нашего народа в том, что через святого Савву он усвоил евангельскую правду и превратил ее в свою. С течением времени он настолько сроднился с этой правдой, что она стала его повседневным, его привычным евангелием. Только этим можно объяснить то, что наш народ во все судьбоносные моменты своей истории всегда предпочитал небесное земному, бессмертное – смертному, вечное – преходящему. Если бы не это, то что бы влекло нашего человека из подвига в подвиг, из мученичества в мученичество, из борьбы в борьбу за крест честной и свободу златую? [206] Что, если не это, только это:

«Серб – Христов: радуется смерти!»

* * *

«Серб – Христов: радуется смерти!» – это девиз нашей мученической истории. Девиз, провозглашенный христоустремленным диаконом Аввакумом[207] и всегда носимый в народном сердце. Что он означает? – Означает вот что: серб радуется смерти, потому что он Христов, а Христос победил смерть и обеспечил праведникам бессмертие и вечную жизнь. Человеческая жизнь имеет смысл и становится радостью для человека, если человек живет и умирает ради Христовой правды, если живет и умирает за крест честной и златую свободу. Христов человек радуется смерти, потому что чувствует и знает, что смерть есть переход в бессмертие и вечность.

Диакон Аввакум – символ и образец нашего народного человека: борца, мученика и страдальца за небесную правду, за крест честной и златую свободу. Аввакумовская философия жизни и смерти – это наша народная философия.

Аввакумовский оптимизм – это наш народный оптимизм: вера в бессмертие человеческое всегда жива и сильна, особенно же тогда, когда на нее обрушиваются мучения за Христа и Его правду. Сквозь все вздохи и муки из нашей народной души звенит аввакумовский гимн оптимизма: «Серб – Христов: радуется смерти!»

Бессмертен аввакумовский национализм: народ имеет непреходящую ценность только как носитель и защитник Христовой истины и правды, Христовых бессмертия и вечности, Христова небесного царства и его вечных ценностей.

Аввакумовский героизм беспримерен по воодушевлению и неустрашимости: я бессмертен, потому что я – Христов, поэтому с радостью жертвую тело свое для небесной истины и правды, для Христова и народного блага.

Аввакумовский сербизм – это мерило истинного, величественного и возвышенного сербизма: серб тем и есть серб, что он Христов, ибо как таковой он чувствует, что бессмертен и вечен и в этом, и в ином мире.

* * *

В чем сила сербской души? – В этой аввакумовско-святосавской вере в бессмертие человеческого существа и народной души. Здесь источник разнообразного народного творчества, неустрашимости, жертвенности и борьбы за бессмертные ценности нашей истории. Ради этого наш народ жил и страдал, ради этого терпел рабство и воскресал. Посмотрите на святые монастыри: не суть ли они памятники бессмертия и свидетели нашей народной веры в бессмертие и вечность человеческие?

Посмотрите на дивную вереницу святых монахов: все сплошь цари да короли! А с ними – вельможи и простолюдины! Не есть ли это доказательство нашей всенародной веры в бессмертие и вечную жизнь? Они суть осязаемо-живые памятники бессмертия и вечности. И еще: премудрые учители бессмертия и вечных ценностей. Все в нашей истории – памятники бессмертия; памятник к памятнику, бессмертный к бессмертному. Таковы святосавские реальности, и идеалы, и мысли, и пути. Святой Савва – первый воскреситель и украситель нашей народной души: он первым воскресил ее из тьмы смертной, первым украсил дарами Бессмертного.

* * *

На путях и распутьях нашей народной истории многие смерти подстерегают нашу душу из засад, лукаво устроенных и искусно замаскированных. Как нам преодолеть их, если не верой в бессмертие и не силой Бессмертного? Кто тот, кто мудро ведет и премудро проводит нашу народную душу сквозь бесчисленные засады и незаметные ловушки? – Несомненно, святой Савва и его бессмертный дух. А в нем и через него – воскресший Богочеловек.

Наша народная история представляет собой самое красноречивое доказательство воскресения Христова и силы Его. Ибо единственно верой в Воскресшего и Его силой можно объяснить чудесную динамичность и плодотворность нашей народной души на протяжении такой мучительной истории. Творят историю герои бессмертия, а остальные участвуют в ней. У нас каждому дано стать героем бессмертия. Как? – Аввакумовской верой в Бессмертного и его силой. Подобно святой и народной истине: «Серб – Христов: радуется смерти!» сильнее, чем когда-либо, нужно, чтобы прогремели в нашей земле и в нашей народной душе аввакумовское евангелие и повстанческий призыв: «Серб – Христов: радуется смерти»!

* * *

Сегодня Европа, как никогда доселе, превратилась в фабрику смерти. Поэтому, как никогда доселе, необходима нам вера в бессмертие и вечную жизнь. А это означает: воскресший Христос и Его Евангелие. Сегодня нам, сербам, как никогда, необходимы аввакумовские бессмертные и оптимисты. Как никогда доселе, сильнее, чем когда-либо, нужно, чтобы прогремели в нашей земле и в нашей народной душе аввакумовское евангелие и повстанческий призыв: «Серб – Христов: радуется смерти»!

Эту радость от смерти и в смерти не может дать нашему человеку никто, кроме Бога святого Саввы и диакона Аввакума: воскресшего Господа Христа. Если это – не истина, тогда существует ли вообще истина в нашей истории и в истории мира? Без этого все настолько бессмысленно и бесцельно, что все надо просто сжечь. Неужели homo europeicus не выдумает вскоре динамит, который, если закопать его глубоко в землю, разнесет на мелкие кусочки всю нашу планету?

* * *

Бессмертие, которое дает Христос человеку своей победой над смертью, обеспечивает переход в вечную жизнь всему доброму, возвышенному и прекрасному в человеке. Только таким образом наше людское добро становится небесным, бессмертным и вечным. Только таким образом человек становится бессмертным и распространяется на все небесные миры. И всегда рассматривает себя как существо бессмертное и вечное. А через это – и всех остальных людей. И знает вечную ценность, и достоинство, и бессмертие каждого человека. Поэтому и поступает с каждым человеком как с существом бессмертным и вечным, с которым будет жить и в ином мире.

Поэтому настоящее человеколюбие невозможно без веры в человеческое бессмертие и вечность. Если любовь не бессмертна и не вечна, тогда зачем она, зачем лелеять ее, зачем мучиться ею и из-за нее? А мы тогда – преходящие насекомые на чьем-то трупе? А наша планета – похотливый клещ на чьем-то организме?

Все это, и то, что больше того, сливается в одно непобедимое и всеубедительное свидетельство: единственный смысл человеческого существа состоит в его бессмертии и вечности и единственная истинная радость – в его вере в Победителя смерти, воскресшего Богочеловека Христа. История сербского народа представляет собой одно из самых драматических свидетельств этой веры и этой радости. Поэтому святосавский и аввакумовский лозунг нашей истории «Серб – Христов: радуется смерти!» мощнее всего звучит сквозь всепобеждающее пасхальное поздравление – «Христос воскресе!» и сквозь всерадостный пасхальный ответ: «Воистину воскресе!».

О неприкосновенном величии человека

Чем больше я размышляю о загадочности и интересности этого мира, тем сильнее преследует меня мысль: реальность этого мира фантастичнее всего самого фантастического и загадочнее всего самого загадочного. Даже самая одаренная человеческая фантазия, пусть даже возведенная в квадрилионную степень, не могла бы придумать мир более фантастический и загадочный, чем тот, в котором живем мы, люди.

Представьте себе, что этого мира не существует. И некое надмирное Существо по своей всемогущей воле и необъяснимому желанию поручило вам создать мир по своему замыслу. Причем вам была бы предоставлена полная свобода и в замысле, и в действии. Более того, Существо снабдило бы вас материалом, необходимым для сотворения мира. Согласились бы вы быть архитектором такого мира? Что бы вы сделали фундаментом, что взяли бы как материал, что определили бы как цель? Какие бы существа придумали, в какую среду и атмосферу их поместили? Дали бы вы некоторым существам мысли и чувства или вместо мыслей и чувств дали бы им что-то другое? Неужели какому-то виду существ дали бы вы тоску, боль, слезы, любовь? Сколько, например, чувств дали бы вы существу, похожему на человека? Не ошиблись ли бы вы, дав ему меньшее количество чувств, чем то, которое имеет человек; и не ошиблись ли бы еще более, дав ему большее количество чувств? А что было бы, если бы вы ему вместо одного сердца вставили в грудь десять? Когда вы во всех подробностях выработаете и разработаете план своего мира, уверены ли вы, что не пропустили чего-то главного? О, уверены, уверены и вы и я, что должны были хотя бы что-нибудь пропустить, из-за чего ваш мир разрушился бы прежде, чем был бы готов окончательно.

Будем конкретны: в первую очередь вы поставили бы фундамент своего мира. Но – на чем бы вы его поставили? Посмотрите, эта наша планета стоит – на воздухе, как на фундаменте! А воздух стоит – на безвоздушном пространстве! А безвоздушное пространство – на неких невидимых частицах, которые наука называет атомами. А атомы – на электронах. А электроны в свою очередь – на праэлектронах. А праэлектроны – на фотонах. А фотоны – на нематериальном эфире! А нематериальный эфир – еще на чем-то более нематериальном и более невидимом! И так до бесконечности. Ибо человеческая логика, и через науку, и через философию, и через искусство, жадно спешит из меньшей загадки в большую, ныряет из одной невидимости в другую, до тех пор, пока не утонет в кто знает каких невидимостях! Не осуждайте за это человеческую логику. Она по самой своей природе не в состоянии представить предел того, что невидимо, а значит, того, что беспредельно. И наша логика, и наша планета, и наш космос – все это окружено некими бесчисленными невидимостями и некими безмерными бесконечностями. Все наши знания о мире и о человеке, все наши пророчества о них суммируются в одно знание и в одно пророчество. Это знание, это пророчество гласит: этот видимый мир стоит и существует – на невидимостях, невидимостях, которым нет ни числа, ни края.

Ах, да! Вам предложена божественная почесть: быть творцом и архитектором нового мира. Есть ли у вас для этого достаточно воображения, достаточно ума, достаточно сердца, достаточно силы? Вот одна подробность: в молнии нужно сплавить огонь с водой. Парадокс, не правда ли? Однако, ничего не поделаешь, на таких парадоксах держится этот мир. Они здесь, всюду вокруг нас, несмотря на то, что мы, люди, мы, бедные млекопитающие, почти ничего из всего этого не понимаем. Не правда ли, наше млекопитающее величество имеет право разгневаться, что нас не спрашивали, когда сотворяли такой мир? Но вот вам представился случай получить сатисфакцию: извольте сотворить новый мир по своему замыслу и плану!

Если с вашими человеческими возможностями трудно сотворить универсум, тогда из огромного, космического мира спуститесь в наш малый, земной мир. Может быть, вы сможете стать архитектором одного такого крошечного мира. Ибо наш земной мир по отношению к универсуму как целому не только мал, но бесконечно мал, до невидимости мал. Великий современный астроном, профессор Кембриджского университета Джеймс Джинс утверждает, что наша планета по отношению к универсуму как «миллионная доля одной песчинки по отношению ко всему количеству песка на всех морских берегах этого мира»[208].

Но вглядитесь серьезно даже и в этот, такой крошечный земной мир. И здесь все весьма таинственно и весьма загадочно. Во всем таится нечто необыкновенное и чувствуется струение чего-то невидимого. И человек не может избавиться от вопроса: что же все-таки самое важное в этом мире? И если серьезно, мучительно серьезно размышлять об этом, придется ответить: в этом видимом мире самое важное то, что невидимо, неощутимо, ненаблюдаемо. Вот, радиация – самая страшная сила, однако она невидима. Сила тяготения удерживает и сохраняет в чудесном порядке бесчисленные солнечные системы, но и она невидима. И несчастный homo sapiens с тоской и скрежетом зубовным признает: фундаментом видимого мира является нечто невидимое. Каждая видимая тварь своим самым внутренним нервом связана с чем-то невидимым. О, скажите, как совершается переход из видимого в невидимое? И снова: как происходит переход невидимого в видимое? Как невидимые фотоны, праэлектроны и электроны сгущаются и дают этот видимый, материальный мир? А то, что есть в мире видимого, бесконечно меньше того, что невидимо в мире и вокруг мира. «Новейшие исследования астрономов показывают, что небесные тела – планеты, кометы, звезды, которые покоятся в нематериальном эфире, есть только, так сказать, маленькие, едва приметные материальные островки в космосе. Материя, как показывают эксперименты немецкого астронома Рима, представляет собой всего лишь исключение во вселенной. Отношение всей материальной массы всех небесных тел ко всему нематериальному пространству во вселенной равно отношению, которое существует между двенадцатью булавочными головками и всем пространством немецкой империи. Материя есть, следовательно, исключение и в космическом пространстве так же, как она есть исключение и в атоме»[209].

Итак: невидимое есть сердце видимого, ядро видимого. Видимое есть не что иное, как скорлупа вокруг невидимого. Бесчисленны обличья, в которые облачается невидимое. Облачается и переоблачается. Видимо солнце, но невидима сила, которая его согревает. Видимы многочисленные созвездия, но невидима та сила, которая мудро движет и ведет их сквозь бескрайние пространства, так, что они не сталкиваются. Видим магнит, но сила его невидима. Видима земля, но невидима сила земного тяготения. Видим соловей, но невидима жизненная сила, которая поддерживает его существование. Видимы многие существа на земле, но невидима сила, которая приводит их в жизнь и удерживает в границах жизни. Видима трава, видимы растения, видимы цветы, но невидима сила, которая из одной и той же земли производит разнообразные травы, разнообразные цветы, разнообразные плоды.

Так выглядит мир вокруг человека. А что сказать о самом человеке? О, в нем разыгрывается самое интересное и драматичное состязание между видимым и невидимым. Здесь невидимое с видимым сплелось в страстном объятии, в объятии, которому нет конца ни в этом, ни в ином мире. Посмотрите, человек жертвует свое видимое тело за некие убеждения своей совести. А смотри, совесть есть нечто невидимое. Если это не так, покажи мне ее, чтобы я увидел ее своими глазами. Человек идет на смерть за некую мысль, за некую идею. А смотри, мысль есть нечто невидимое, идея есть нечто невидимое. Если это не так, покажите мне их, чтобы я увидел их своими глазами. Мать защищает дитя от опасности своим видимым телом и жертвует свое видимое тело. Ради чего? Ради любви. А смотри, любовь есть нечто невидимое. Если это не так, матери, покажите мне ее, чтобы я увидел ее своими глазами. Что такое эта мысль, это чувство, эта совесть, покажите мне их, чтобы я увидел их своими глазами в их самостоятельной и вещественно очевидной реальности. Но вы не можете показать мне их, потому что все это по природе своей невидимо.

Значит: то, что в человеке самое главное – невидимо. И еще: человек в действительности живет тем, что в нем невидимо. Когда это невидимое покинет человека, тогда тело умирает. Если бы это не было так, тогда и мертвец в мертвецкой мог бы проявлять жизненные функции, ибо имеет те же органы чувств, те же физические составные части, что и живой человек. Только одного не имеет – души в теле, души, которая удерживает тело в жизни, души, которая смотрит глазами, слушает ушами, с помощью органов чувств действует, мыслями мудрствует. Эта невидимая душа и есть источник всего видимого бытия человеческого. Вам непривычно, что душа невидима? Так и в нашем теле что мы видим? Только кожу, а все главные жизненные функции: функции нервов, сердца, легких, мозга – все это скрыто от наших глаз. В нас кишат и вьются какие-то невидимости, какие-то привидения. С этой точки зрения просто гениальна мысль, которую недавно изрек о человеке д-р Алексис Каррель в своем знаменитом труде: «L’homme, cet inconnu»[210]. Эта мысль гласит: «Каждый из нас только процессия привидений, которой шествует непознаваемая реальность (la realité inconnaisable)» [211]. Человек есть поистине нечто наименее известное, наименее познаваемое. Д-р Каррель говорит: «Нужно откровенно признать: из всех наук наука о человеческом существе представляет наибольшие трудности»[212].

Будем откровенны: все три мира: и космос, и земля, и человек, представляют собой невидимые силы, одетые в материю. Разверзи что угодно и кого угодно: из чего угодно и из кого угодно глядит на тебя своими таинственными очами некий непостижимый невидимка. Но, если мы смелые и последовательные люди, доведем свою мысль до конца. Я и хочу этого: все три видимых мира – космос, земля и человек – есть только проекция невидимого в видимом. Видимая природа есть материальная проекция нематериальных, невидимых мыслей Божиих. А Человек? Человек есть то же, и нечто гораздо большее того: человек есть видимая проекция невидимого образа Божия.

Каждая тварь в этом мире – это рама, в которую Бог обрамил одну из своих мыслей. А все твари в совокупности составляют роскошную мозаику Божиих мыслей. Идя от твари к твари, мы идем от одной мысли Божией к другой, от одной фрески Божией к другой. Ибо, если Бог действительно обрамил в твари мысли Свои, в человека Он вложил Свой образ, Свою икону. В Св. Писании сказано: И сотворил Бог человека, по образу Божию сотворил его (Быт. 1:27).

Смотри, превеликий Бог вложил образ Свой, Свою икону, в перстное тело человеческое. Поэтому каждый человек – маленький бог во прахе. Да, маленький бог во прахе. Это богообразие есть то, что поднимает человека над всеми существами и тварями, над всеми Ангелами и Архангелами, поднимает и воздвигает до самого Бога. Ни одного человека не посылает Бог в этот мир без Своего образа. Поэтому каждый человек – богоносец от утробы матери своей. На таинственной границе двух миров стоит благой Господь и каждую душу, которую посылает в этот мир, одаривает прекрасным образом Своим. Поэтому каждый человек по природе христообразен, по природе христоносец.

Но икону Христову в своей душе человек разбил – грехом, помрачил – страстями, уничтожил – пороками. И дивный образ Христов осквернил черной смолой страсти и гадким гноем сласти. Но премилостивый Господь Христос для того и стал человеком, «да Свой паки обновит образ, истлевший страстьми»[213]. Он стал человеком, чтобы напомнить человеку об образе Божием в нем, чтобы напомнить о его божественном происхождении, чтобы икону Божию в нем очистить от смрадной мути греха, от черной смолы страсти и отвратительного гноя сласти.

Он, бестелесный Бог и Господь, берет на себя тело человеческое и в него обрамляет Свое Божество, чтобы показать людям, что тело – это кивот иконы Божией. Он, неописанный Бог и Господь, воплощается, и воплощением описывает Себя, изображает Себя. Невидимый Бог, воплотившись, сделал Себя видимым; неописанный Господь, воплотившись, описал Себя телом. Соединив в Себе Бога и человека, Господь Христос обновил икону Божию в человеке. Всю Свою жизнь на земле он только это и делал: шел от человека к человеку, от грешника к грешнику, и божественной благостью Своей обретал и обновлял в них истлевшую от грехов икону Божию.

Апостолы Духом Святым продолжили дело Спасителя, которое и поныне священно и апостольски вершит Православная Церковь. Всеми своими молитвами, всеми своими постами, всеми своими милостынями, всеми своими подвигами православный христианин стремится к одному, к одному воздвизается: «древнею добротою вообразитися»[214]. Подвизаясь в посте и молитве, человек обновляет в себе изуродованную грехом икону Божию. Ревнуя о добре, практикуя евангельские добродетели: веру и любовь, кротость и смирение, боголюбие и братолюбие, милостыню и воздержание, человек постепенно уподобляется Господу Христу, формирует в себе образ Христов (ср. Гал. 4:19), до тех пор, пока подобие Христово не вообразится в нем (ср. Рим. 8:29).

Каждая евангельская добродетель в руках православного христианина становится кистью, которой он пишет в своей душе икону Христову, до тех пор, пока не напишет ее полностью. И когда ты видишь душу такого человека, ты видишь икону Христову и говоришь себе: поистине, этот человек обрамил в тело свое икону Христову, постиг наивысший смысл жизни и обогатился неуничижимым богатством. Ибо образ Христов – наивысшая драгоценность в этом мире; это небесное сокровище, закопанное в смердящей грязи этой нашей прогнившей планеты. Если ты найдешь Его – ты нашел все, ибо в Нем весь Бог и весь человек со всеми своими совершенствами. В Нем, только в Нем, и великолепие, и величина, и божественное величие каждого человека. Поэтому Православная Церковь хранит чарующий образ Христов как зеницу своей души; за него православные всегда шли и всегда идут на страдание и смерть. В нем Православие видит свое торжество. Ибо что есть триумф Православия? – Пречистый образ Богочеловека Христа. Ибо в личности Богочеловека Христа вся сила и могущество, вся апология и всемогущество Православия.

Только в личности Богочеловека нашла свою вечную ценность и личность каждого человека вообще. Ибо сущность личности каждого человека содержится в образе Божием. Человек родом не из этого мира, не от Ангела, не от Архангела, но от самого Бога. Человек настолько значительное существо, что Сам Бог напечатлел в его душе пресветлый образ Свой, чтобы он вел человека сквозь этот загадочный и таинственный мир. Это богообразие души составляет божественное величие каждого человека. Оттого человек есть наивысшая ценность в этом мире; его душа стоит больше, чем все миры, вместе взятые, ибо если погубить ее, то ничем не возместишь, ничем не выкупишь ее, по всеистинному слову Богочеловека: Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? (Мф. 16:26). Человек настолько ценен в глазах Божиих, что Сам Бог, когда потребовалось, стал человеком ради человека. Поэтому Православие всегда и непоколебимо стоит за Божественное величие человека, за его неприкосновенность, неврежденность и ничемнезаменимость. Оно неустрашимо борется против всего, что искажает, что умаляет, что уничтожает божественное величие человека.

По учению Богочеловековой Церкви, Церкви Православной, самое главное – обнаружить образ Божий в человеке. Если ты найдешь это в человеке, ты нашел его непреходящую ценность, его абсолютность, его незаменимость, его бессмертие и вечность. Часто образ Божий в человеке завален грязью сласти и тиной страсти, тернием греха и бурьяном порока. Но ты для того и православный христианин, чтобы сбросить все это с образа Божия в человеческой душе, дабы этот образ снова заблистал своей божественной красотой. Если ты сделаешь это, ты будешь любить человека и в его грехе; никогда не будешь объединять грех с грешником и преступление с преступником; всегда сумеешь отделить грех от грешника, осуждать грех, а грешника миловать.

Если спросишь, кто научит тебя этому, ответ может быть только один: Господь Христос. Ибо когда ты с Его светом проникнешь в душу какого бы то ни было человека, ты сможешь легко найти в ней образ Божий, и отделить Божие от греховного, и любить грешника и во грехе его. Смотри, это благовестие, которое только Богочеловек Христос принес миру. Он в каждом человеке, даже в самом большом грешнике, искал и находил образ Божий, осуждал грех и миловал грешника.

Вот, злорадные чистюли привели к нему женщину-грешницу: взятая в прелюбодеянии, она должна была, по Моисееву закону, быть побита камнями. «А ты что скажешь?» – спрашивают они Иисуса. Он же, наклонившись низко, писал перстом на земле, как бы говоря им этим: земля суть, по земному мыслите, по земному и спрашиваете; но смотрите, душа этой женщины несравненно больше ее греха, нельзя ее богообразную душу объединить с ее грехом… Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень…Они же, услышавши то, и будучи обличаемы совестию, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши (Ин. 8:3-11).

Вот, всемилостивый Господь осуждает грех, но не осуждает грешницу. Он как бы говорит: Я не осуждаю твою богообразную душу, но осуждаю твой грех; ты не равна своему греху, в тебе есть божественная сила, которая может освободить тебя от греха: иди и отныне больше не греши.

А что мы скажем о Закхее? Господь Христос и в нем нашел образ Божий и спас его, несмотря на то, что по законам человеческой логики он был большой грешник и заслуживал всяческого осуждения (см. Лк. 19:210). А Мария Магдалина? Человеколюбивый Господь изгнал из нее семь нечистых духов, нашел и в ней образ Божий, и она своими евангельскими подвигами стала святой. А разбойник на кресте? О, это вершина Спасителева человеколюбия: Он и в нем открывает образ Божий, и за веру вводит его в рай.

Божественное величие и божественная неприкосновенность человеческой личности – основная догма Христова Евангелия и Православия. Что справедливо для Православия, то справедливо и для Святосавия. Ибо Святосавие есть не что иное, как Православие, только в сербском одеянии, в сербской редакции. Православие – душа нашего народа. Кто дал эту душу сербам? – Святой Савва. Мы, сербы, знаем, Святосавие нас учило и учит: каждый человек наш брат, потому что каждый человек имеет в своей душе образ Божий и тем самым имеет вечную, Божественную ценность, поэтому нельзя ни одного человека рассматривать как материал, как средство, как инструмент. Вся наша история есть не что иное, как борьба за нашу народную душу, за ее вечные ценности. Кто наш воевода в этой многовековой борьбе нашего народа за народную душу? Несомненно, святой Савва. Он начал борьбу за Православие и ведет ее непрерывно вместе с нами и через нас.

Это святосавская борьба есть, в первую очередь, борьба против всего того, что пачкает, уродует и убивает нашу народную душу. А душу убивают грехи. Борьба с грехами в нас и вокруг нас – это святосавская борьба.

Сине Марко, једини у мајке,

Не била ти моја рана клета,

Немој, сине, огрешити душе.

Немој, сине, говорити криво,

Ни по бабу ни по стричевима,

Већ по правди Бога итстинога.

БоΔе ти је изгубити главу,

Него своју огрешити душу[215].

Это святосавское евангелие матери Евфросинии [216]. Потому что всякий грех убивает понемногу душу в человеке, а тем самым и в народе. Борясь против своих личных грехов, человек борется за свободу и правду народной души, борется за ее бессмертие и вечность, борется за ее непреходящие ценности.

Борьба за сербскую, святосавскую душу есть борьба за божественное величие нашего человека. Без этого наш человек не имеет ценности; без этого он только тленная, обмундированная глина. Чем серб велик и славен? – Святым Саввой. Ибо верой в Богочеловека Христа и жизнью во Христе Растко преобразил себя в святого Савву и стал величайшим святым и самым великим просветителем рода сербского. А этим стал непобедимым духовным воеводой нашего народа на всех полях сражений. Облеченный во всеоружие Божие: в евангельскую истину и правду, в евангельские любовь и смирение, в евангельские молитву и милосердие, в евангельские веру и терпение, он веками вел наш народ от победы к победе. Сербы всегда были непобедимы, когда святосавским оружием боролись за свою душу, за свою свободу и правду.

Только ведомые и предводительствуемые святым Саввой, сербы недавно одержали победу над злым духом конкордата[217]. Победив этого злого духа, сербы победили главного врага своей души: черный интернационал. Победивши же черный интернационал, они показали, что имеют духовные святосавские силы, чтобы победить два других интернационала: красный – коммунистический и коричневый – капиталистическо-фашистский. Ибо не нужно обманываться: папизм есть отец и фашизма и коммунизма, и всех организаций и движений, которые хотят упорядочить и осчастливить человечество путем насильственных или механических средств. Фашизм есть идололатрия народа; коммунизм – идололатрия класса. И один, и другой хотят упорядочить человечество мечом и огнем; и один, и другой объединяют грех с грешником и из-за греха убивают человека. А знаете, кто их этому научил? Их родной отец – папизм. Потому что средневековый папизм первым нашел и осуществил это через «святую» инквизицию: грешников убивали за грехи, еретиков сжигали из-за ересей, и все это – ad majorem Deri gloriam[218]. С одной целью: создать всемирную папскую монархию. Но нужно быть справедливым: папизм хуже и фашизма, и коммунизма, потому что фашизм уничтожает своих противников во имя народа, а коммунизм во имя класса, в то время как папизм уничтожает своих противников во имя кроткого и благого Господа Иисуса.

Сербы сердцем почувствовали опасность, которая грозила им от папистического интернационала, и восстали как один, ведомые кем? – святосавским духом через святосавского священника. Он апостольски неустрашимо, златоустовски убедительно и святосавски мудро повел наш народ на борьбу со злым духом конкордата. И безоружный народ одержал победу над организованным насилием. Чем? – Святосавским оружием: православной верой, православной правдой, православной истиной, православной ревностью, православной неустрашимостью, православным терпением, православным мученичеством и страданием «за крест честной и златую свободу»… И после этого черного урагана святосавский дух через истинно святосавских священников мудро правит судном нашей народной души, ведя его сквозь бури и ураганы нашей трудной и бедственной современности. Дело их поистинне святосавское. И это потому, что в них и за ними стоит неисчерпаемая и неуничтожаемая сила: святосавский дух, который всем существом своим проистекает из бессмертного, и всемогущего, и всемудрого Духа Христова, Духа Богочеловекового.

Сербы суть сербы – чем? Святосавием и Православием. Без Святосавия, без Православия, что такое сербы, если не труп ко трупу, не мертвец к мертвецу? Только святосавской верой и святосавской жизнью сербы показывают и доказывают, что они настоящие сербы. Только так они исполняют завет святого Саввы. В чем этот завет? Вот в чем: смотрите на грешника как на больного, которого надо лечить от греха, как от болезни; никогда не отождествляйте грешника с грехом и преступника с преступлением; никогда не убивайте грешника из-за греха, старайтесь в каждом человеке найти образ Божий, ибо это вечная ценность каждого человека, ибо это составляет божественное величие каждого человека, ибо это есть то, ради чего надо любить даже самого большого грешника; а сверх всего – любить человека и в его грехе; особенно запомните: ни человек, ни народ, ни человечество не могут и никогда не смогут ни упорядочиться, ни стать счастливыми без Христа, а тем более – вопреки Христу; все такие попытки завершались и всегда будут завершаться междоусобной резней, самопожиранием, людоедством; кто сеет ветер – пожнет бурю; кто живет грехом и грех возвеличивает – превращает этот мир в безысходный ад.

* * *

За плотной завесой видимого простираются бесчисленные бесконечности невидимого. Действительно, не существует грубой границы между видимым и невидимым, между посюсторонним и потусторонним, между естественным и сверхъестественным. Во всем и сквозь все видимое и невидимое царствует и владычествует Он, чудесный и таинственный Бог и Господь, Богочеловек Христос. По всему видимому и невидимому разлил Он свои божественные ценности, и все – от бесконечно малого до бесконечно большого – имеет свою божественную ценность. Особенно человек. Ибо, одаренный богообразной душой, он представляет в малом мир всех божественных ценностей. В этом состоит божественное величие и божественная неприкосновенность его личности.

Божественное величие и божественная неприкосновенность человеческой личности – самая драгоценная истина в нашем человеческом мире. Поэтому каждый человек – наш брат, наш бессмертный брат, ибо каждый человек имеет образ Божий в своей душе. И тем самым имеет вечную, божественную ценность, поэтому нельзя ни одного человека рассматривать как материал, как средство, как инструмент. И самый незнатный человек представляет абсолютную ценность. Поэтому, как только встретишь человека, говори себе: смотри, вот маленький бог во прахе, смотри, вот мой милый, мой бессмертный брат и вечный собрат!

IV. Печали и стремления

Роение бесконечности

Все же, все же – оказаться человеком в этом загадочном мире – это первое и самое большое удивление! Я немею перед ним. И никак не могу прийти в себя от этого удивления… Прийти в себя? Что это значит? Что означает: быть собой, быть «я», быть личностью? Ощущать себя как себя, и все же, и все же – не быть в состоянии провести четкую границу между «собой» и «не собой», потому что все каким-то необъяснимым образом переливается в нас и мы во все. Некий постоянный прилив и отлив, постоянное волнение и переливание всего что угодно во все и вся. А сквозь все это и во всем этом вечно кружится человеческое ощущение и осознание себя как себя, как личности, как существа неделимого и односоставного. Не спрашивая нас, нас, людей, вплетают в грандиозную тайну бытия. Вселенная вокруг нас подобна телу, а мы в ней – как душа. А все в мире как-то округло-округло. Округло, потому что не имеет ни верха, ни низа. И во всем бездна. Посмотреть ли с верха космической перспективы или с космического дна – земли, все равно: бездна есть бездна, простирается она вверх или вниз. Человеческий разум это знает. Как, каким образом? Неизвестно, ибо неизвестно, из-за чего разум есть разум. Окруженный разнообразными и бесчисленными существами и предметами, человек ощущает себя как чудо среди них. Чувствовать – разве это не чудо? Мыслить – разве это не чудо? Желать – разве это не чудо? Не ищи чуда вне себя, ибо ты сам – самое большое чудо. Не ищи удивительного вне себя, потому что ты сам – самое удивительное. Вообще, существовать – разве не есть это само по себе нечто бесконечно удивительное и непостижимое?

Человек хотел бы оковать себя твердыми и массивными земными реальностями. Иногда приятно быть окованному ими, потому что душа таким образом имеет хотя бы некоторую опору. А так – все какие-то бездны, все какие-то бесконечности немилосердно воют и завывают по своим пропастям и обрывам. И тогда вздох за вздохом: о, только бы поменьше сознания! и еще меньше чувства! легче было бы быть человеком, и – менее удивительно. Человеческое сознание, человеческое чувство: две маленькие-малюсенькие свечечки в страшном мраке безмерной тайны мира, как страшно с ними! Может быть, надо погасить их, чтобы человек был спокоен, без страха от многих бесконечностей, которые зияют на него со всех сторон. Или превратить две свечечки в два солнца, чей свет осиял бы все потемки в человеке и в мирах вокруг человека? При столь фантастической природе человеческого сознания и чувства, есть ли для человека лекарство от фантастического? Разве миры в нас и миры вокруг нас не сотканы из чего-то фантастического, непостижимого, ненаблюдаемого? Именно из-за этого чувство тоски никогда не иссякнет в человеке. И все человеческие муки сливаются в гром, который проносит сквозь все миры человеческий стон и вопль: зачем сотворен я человеком, зачем, зачем, зачем?..

* * *

Ни одно существо не переживает больших противоположностей, более жутких противодействий, непримиримых противоречий, чем человек, – ни Бог, ни ангел, ни диавол. Ибо человек переживает и жизнь и смерть, и небытие и всебытие, и добро и зло. И все, что в них и между ними. Ибо ни перед кем не простирается такой длинный путь: от небытия до всебытия, от диавола до Бога. И еще: жуткая разнородность чувства, мысли, желания, переживания. В человеке все перемешалось, все: от ничего до всего, от безумия до всеумия, от преходящего до вечного, от смертного до бессмертного, от адского до райского, от диавола до Бога. Чего-чего, а непостижимого и бесконечного в нем всегда много, и тем самым – бессмертного и вечного, поэтому он никак и никогда не умрет весь, даже тогда, когда упорно желает этого; и никак и никогда не уничтожит себя полностью, даже если хочет этого всем сердцем. От него и в нем всегда останется много для бессмертия и вечности.

Тяжко человеку, если мысль его охватит метафизическая паника. Ибо она гонит его и преследует из хаоса в хаос, из ужаса в ужас, из потрясения в потрясение, из вопля в вопль. Тогда во всех слоях человеческого существа все трещит, ломается и лопается. Возникают трещины, и сквозь них измученная душа смутно видит бесчисленные миры. А там, в космических туманностях и потемках, белеет и светится какой-то заманчивый, тихий, благой свет. И таинственный магнетизм миров неодолимо влечет мысль и увлекает ее в некую страстную игру и вихрь… Человек? – Праужас захотел отдохнуть и вселился в человека как мысль. В малое тесто положено много закваски.

Мысль цепенеет: многие противоположности обнялись в человеке объятием, в котором они задыхаются, но никак не разомкнут объятия. Как нерасплетаемое сплетение змеи. При такой действительности для человека метафизической тоски и самое комическое становится трагичным. Иногда человеческий смех кажется мне похожим на помешательство, а то и на безумие. Смех? – чье-то безумие… Разве можно смеяться в мире, где есть смерть? Ах, в глиняном тесте нашего существа есть и эта закваска. Кто знает, чья рука ее вложила, кровью нашей замесила и свою упорную насмешку сквозь этот мир пустила?

* * *

Иногда мысль задумчиво кружит по златой грани вселенной, а чувство рыдает во глубине тревоги. И клонится разум, клонится к пределу безумия в поисках Бога. О, если бы душа была просто каналом для впечатлений из внешнего мира! Но она подобна ненасытному чудовищу: все, что коснется ее, она впитывает в себя, перерождает, превращает в свое, оживляет некоей чудесной жизнью, обессмерчивает каким-то необычным бессмертием. Если что-то и умрет – это милые покойники…

Душа? – Самый гениальный и всемогущий чудотворец. В ней взгляды превращаются в мысли, звуки – в чувства, разнородные впечатления – в разнообразные переживания, или идеи, или призраки. Разве Ты не видишь, Невидимый, как слова Твои в море души моей превращаются в драгоценный жемчуг?

Вода, гонимая чувствами, пройдя сквозь очи, становится слезами… О, искусница среди искусниц! Чувство, прошедшее сквозь сердце, становится светом, молнией, громом. Когда мысль молитвой нырнет по ту сторону звезд, она найдет Бога. Бога и себя. Себя, надзвездную и потустороннюю, совсем небесную. Потому что там ее настоящее происхождение, прапроисхождение.

Смертный страх нападает на человека, когда он бдительно прослеживает свою душу на всех ее путях, когда проникает во все ее потемки и сумраки, туманы и окраины, пропасти и обрывы. Нигде не тонешь так отчаянно и опасно, как в самом себе, Господи! И никогда и нигде не умираешь так ужасно, как в самом себе… Самые жуткие смерти во мне, а не вокруг меня. И ад рядом с адом, состязающиеся в ужасах. Только это все не иллюзии, не фикции, не привидения, но суровые реальности. Их невыносимый ужас состоит в их непосредственности и близости. А все, что есть райского, под налетом зла превратилось в какие-то прозрачные, сумрачные иллюзии и сны. О, сколько тайн во мне обо мне! А сколько тайн вокруг меня обо мне! Заночевав в новой тайне, пробуждаемся в более новой, а назавтра – в новейшей. О Господи, не затем ли Ты нам дал душу, чтобы скрыть нас от нас самих? А сознание, а чувство, а слово не затем ли Ты дал нам, чтобы мы сказали Тебе, как мы не знаем себя? И сколько источников слез в крошечном сердце моем! И все же каждый из них больше сердца моего…

Чем движется душа, что непрестанно попадает во все новые мысли и во все новые чувства? Что есть то, что рождает в душе мысль, и чувство, и желание?

А тело – оно окружает стеной душу, замуровывает ее в материю, не затем ли, чтобы она не обезумела от бесчисленных бесконечностей, которые со всех сторон разрывают ее и окрадывают?.. Очи души без ресниц и век. Поэтому никогда не могут уснуть. А она бы много раз их радостно и трепетно затворила, чтобы уйти в покой и отдых от свирепых тайн, которые немилосердно ударяют в нее – утонченную, нежную, субтильную, субтильнейшую света и сна… Господи, напои сердце мое нектаром благодати Твоей, чтобы исполнил его мир, превышающий всякий ум, человеческий и ангельский! Господи, излечи его – Собой!

* * *

Всмотревшись в тайну миров, человек не может не заметить, как сквозь все миры шествуют какие-то легенды и сказки, шествуют – к чему? Каков смысл этих жутких легенд и роскошных сказок? А если глаз человеческий склонится над глазом человеческим – какая жуткая пропасть! Глаз! – самая маленькая, но самая продуктивная лаборатория чудес в нашем мире. Нет меньшего органа и большего чудотворца! Разве глаз не чудотворец, если он видит – свет! Ибо что такое свет в своей сущности? Нечто неощутимое, а это означает нечто невидимое, не так ли? Вот первый парадокс: при помощи невидимого – души – глаз видит то, что невидимо… А слепцы бормочут и бредят: в мире нет чуда. О, слепая наивность и слепая простота!

Что есть то, что производит воспламенение в душе, в сердце, что разжигает огонь под мыслью, под чувством, под желанием? И докуда подымается и до каких пор продолжается это воспламенение? Очевидно, что оно измеряется пирометром, а не термометром. Чувство означает огонь для мысли, мысль – для сознания, а для совести кто, кто, о, люди? – Несомненно, только Бог. Потому что Бог есть огнь поядающий. Человек Божий полон огня и снаружи, и внутри. Поэтому его мысли, чувства и желания – светят, лучатся и согревают. И он всем своим существом переливается в бессмертное и вечное.

Эгоистичны, гоминистически эгоистичны те, которые полагают и утверждают, что способность мышления, чувства и желания имеют только люди. Неужели так беден этот Божий свет, населенный столькими существами? Загляните в кроткое и дивное око задумчивого вола. Разве оно не отражает некий необычный внутренний мир? За ним, по меньшей мере, стоит некий интеллектуальный, духовный эмбрион, во всяком случае – эмбрион чувственный, имеющий свой чудесный мир. Только человеческая аналитическая мысль не может проследить его до его корня и найти его первозданную движущую силу. Кто знает, может быть, его пракорень где-то там, в синеватых созвездиях, где ангелы роятся как пчелы и светлые духи компонуют новые вселенные и новые миры… Разве вы не замечаете, как из кроткого воловьего ока глядит на вас какая-то бесконечная печаль и тоскливо спрашивает вас: зачем? Этот вопрос в сердце всего живого, в сердцевине всего существующего. На последнее «зачем?», исходящее из всех существ и предметов, человеческий ум не может ответить. Посмотри на человека: он влачит за собой свое биологическое, геологическое и духовное прошлое: весь растительный, весь животный и весь минеральный мир, но и весь ангельский, весь духовный, весь божественный мир. А из всех этих миров, иногда гармонично, а иногда хаотично рокочут и гудят бесчисленные вопросы, чей тоскливый рефрен всегда один и тот же: зачем, зачем, зачем?

* * *

Человек – на полпути между Богом и диаволом. Поэтому его разрывают светлая Божия бесконечность и мрачная бесконечность диавольская. Человек на полпути между материей и духом. Поэтому его разрывают их загадочные бесконечности. Мысль человеческая – на полпути между конечным и бесконечным, между временным и вечным, поэтому ее разрывают их болезненные противоречия. Чувство человеческое – на полпути между раем и адом, поэтому его распинают их заманчивые супротивности. Глаз человеческий – на полпути между слепотой и всевидением. Поэтому неизмеримо мучается на пути от одного до другого. Ухо человеческое – на полпути между глухотой и всеслышанием. Поэтому потрясенно страдает, пригвожденное их противопоставлениями. Человек – на полпути между небытием и всебытием, между неведением и всеведением, между несовершенством и совершенством, поэтому его душат бесчисленные противоречия всех известных и неизвестных миров.

Для человека и капля – океан. Но и океан – капля. Ибо и в наималейшем он наблюдает величайшее, и в величайшем – наималейшее. Таково человеческое существо. Не только в мистерии величайшего, но и в мистерии наималейшего утопает весь дух человеческий, вся мысль, все чувство. О, я не хочу бесконечностей, не хочу хотя бы тех бесконечностей, которые скрываются в капле воды, уничтожьте их, смилуйтесь над нами, жалкими человеческими существами!.. Смотрите, под супермикроскопом человеческого духа из каждого атома, из каждого электрона, из каждого праэлекторона, из каждого фотона – роятся бесчисленные бесконечности. Нет ничего бесконечнее по таинственности фотона и электрона современной физики и астрономии. Каждый электрон излучает бесконечность, и каждый фотон. О, наши миры построены из бесконечностей. А человек – движущийся островок на волнующемся безбрежном океане бесчисленных бесконечностей… Твои бесконечности, Величайший, пугают меня и из самого малого.

Роение бесконечностей – из каждого атома, как и из каждого солнца; из каждого цветка, как и из каждого созвездия, из каждого насекомого, как и из каждого существа. Из всего, что Твое, Господи, роятся бесконечности. Это – самое многочисленное и самое очевидное во всех Твоих мирах, Господи неизреченный! Разве око человеческое не пчелиная матка, к которой слетаются все бесконечности неба и земли? Разве свет не пчелиная матка, каждая птица, и каждая травинка, и каждое существо, и каждая тварь – пчелиная матка, пчелиная матка, пчелиная матка: от которых и вокруг которых роятся чудесные и дивные, страшные и величественные бесконечности? И вся материя обрушивается в какие-то неисследимые бесконечности. А люди – печальные пленники бесчисленных бесконечностей. Там же, за всеми ними, смутно виден Творец всех бесконечностей и их главная пчелиная матка: Бог всемудрый и всеблагой. Только с Ним и в Нем каждая бесконечность превращается в радость. Без Него же любая бесконечность для меня – падение, и пропасть, и смерть, и ад! Да, ад, ад, ад!

Рои бесконечностей пустил Ты среди нас, Господи! Что бы мы делали с ними, если бы Ты не был их пчелиной маткой, Ты, Иисусе Сладчайший, Иисусе Ненаглядный! От соприкосновения с Тобой каждая наша мысль и чувство утопает в бесконечном восхищении, радости и восторге. Твоей благостью, нежностью и любовью Ты каждую бесконечность превращаешь в мою радость – в мою бесконечную радость, и в мой рай – в мой бесконечный рай. И я всем своим существом чувствую и знаю, что только Тобой все бесконечности превращаются в чудесные благовестия, о Господи всех дивных бесконечностей и вечных радостей!..

На террасе атома

Ничто не необходимо так для человеческого сознания, как свет. Внешний или внутренний, все равно. Потому что в свете мы видим мир, и с его помощью осознаём все виды миров, от самого духовного до самого материального. А свет чем мы видим? – Светом. Во свете видим свет. Без света и глаз нам не поможет. Неизреченна гносеологическая ценность света; на нем в наибольшей мере основано человеческое сознание. Необходимый всякому зрению, неужели свет сам не видит?

Не удивляйтесь парадоксальности моего вопроса. Меня изумляют чудеса вселенной. Как держу я их постоянно на булавке человеческой мысли и не срываюсь в бесчисленные пропасти около нее, за ней, под ней? Как, заключенный в молекулу человеческого чувства, задыхаюсь в нем, тесном, пока созвездия пламенеют надо мной и роятся новые вселенные? Сказано мне: держись прочно на террасе атома человеческой мысли, несмотря на то, что со всех сторон дуют на тебя ураганы космических тайн. Ибо мысль человеческая мала, как атом, а вокруг нее – все непознано, все необычно, все бесконечно. О, уменьшите чудеса и укротите их, вы, невидимые чудотворцы! Удушите наше крошечное людское сознание. Человеческая душа чувствует себя под этим небом, как под развалинами многих мертвых солнц… Прислушайтесь, это нежный свет тоскует, проходя сквозь черную земную грязь.

Свет и глаза! Что связывает их? В чем их родство? Кто делает их необходимыми друг для друга? О, здесь тайна, которая превосходит все человеческие умы и все человеческие знания. Нам остаются только вопросы в царстве света, а ответы остаются, вероятно, за какими-то другими существами, выше сознанием и бесконечнее чувством. Мне кажется, что свет и глаза – это загадочные тайники каких-то божественных тайн. С их помощью мы преодолеваем пространство и время вокруг себя, а в себе – самолюбие и эгоизм. Глаза, быть может, самый сложный орган чувств, потому что скрывают, но и открывают больше всего тайн. Для того и слезы даны глазам, чтобы видеть больше тайн мира и больше печали в них. А когда человеческие слезы заливают печальные миры, тогда они начинают блистать красотой праисконной, красотой логосной, красотой божественной.

В этом тяжком и печальном мире дар слез есть самый трогательный и самый дивный дар. Плакать над печальной тайной мира дано только избранным. А через избраннейших – выплакалась вся тварь. Выплакалась омолитвенными, печальными очами святого Исаака Сирина, и святого Ефрема Сирина, и святого Симеона Нового Богослова. И через всех печальников рода человеческого. Они плакали и плачут за всю тварь, особенно за тех, которые имеют глаза, но не имеют слез. Они, эти святые сочувственники и всечувственники, чувствуют, как вся тварь стенает и мучается, вся: от первой до последней. А их нежные и жалостливые сердца – непересыхающие источники слез.

Тоска зачинается в душе от таинственности мира. И в ней – слеза. Существовать и не знать, ради чего существуешь, это праисток тоски. А то и первобытный источник слез. Иметь способность мышления и мыслить, а не знать, откуда эта способность и для чего, это другой праисточник человеческой тоски. А вершина тоски – не иметь возможности освободиться от самоощущения и самосознания. Не есть ли это некое вечное заточение? Ибо вечно мыслить и вечно чувствовать, и, несмотря на это, не быть в состоянии до конца домыслить мысль о себе и мире, не быть в состоянии до конца прочувствовать чувство себя и мира, не есть ли это тоска тоски и мука мук? От всего человек может отдохнуть, но никогда – от себя: от самоощущения и самосознания. Это соломонова усталость от существования и соломоново мучение от прозябания. Человеческий аппарат ощущений настолько сложен и запутан, что его мог сотворить только Бог. То же самое справедливо и для мыслительного аппарата человека. Нет ничего сложнее этого ни в человеке, ни в существах вокруг человека. А тем, что само по себе сложно, запутанно и таинственно, разве можно упростить и объяснить что-либо из того, что сложно, запутанно и таинственно в мирах вокруг человека? Кажется, что человеческое ощущение мира и человеческая мысль о мире еще больше усложняют мир, который и сам по себе весьма сложен и весьма загадочен.

* * *

Стези сознания человеческого покрыты мраком, а до его начала и после его завершения все только ночь к ночи и полночь к полночи. Человеческие органы чувств – как слепые часовые в мертвом карауле. Бесчисленные ночи, своими потемками, принимающими жуткие обличья фантастических привидений, пугают человеческое сознание и лихорадят человеческое чувство. Кто даст им солнце, необходимое для того, чтобы рассеять жуткие потемки и осветить таинственные миры? Бывает тоска еще большая: человек иногда ощущает землю как свое тело, как свою судьбу; ее воздух – его нервы, ее горы – его вздохи, ее пропасти – его падения, ее болезни – его печали.

Куда углубляются и где тонут человеческие мысли, когда они вырываются за грань времени и пространства? Не закат ли там, не сумрак ли и сумерки, ведущие во тьму, а она – в мрачные ночи и безысходные пропасти? Багряная заря радости не красит их черных ресниц. Неужели это последняя станция человеческого ума на пути его существования? А человеческие чувства, стремительно взлетающие с грани времени и пространства, куда они улетают, в какие миры и какие реальности? Следует ли мысль за чувством или чувство – за мыслью? О, печальное паломничество, и еще более печальная похоронная процессия: туга за тугой, вздох за вздохом. Человек, ты постоянно на каких-то своих похоронах. Ибо смерти твои бесчисленны…

Пойдет ли мысль человеческая на восток, встретит перекресток; двинется ли на запад – еще более жуткий перекресток; рванется ли на юг – опять перекресток. Но страшнее самого страшного то, что все эти перекрестки сходятся и никогда не расходятся, где? – В человеческом самосознании и самоощущении. Поэтому человек – самое тоскующее существо среди всех существ. По части тоски он первый, первый во всех мирах. Этого его первенства никто не может по праву оспорить. Как же тогда душе его не сорваться в рыдание, вопль и отчаяние?

О ночи, о все ночи всех миров, как случилось, что вы бросили якорь в зенице человеческого сознания? И как случилось, что вы вселились во все пропасти человеческой души и там еще остается место для все новых ночей и новых полночей? Мне кажется, что, когда где-то там, в пренебесной вышине, начинают восходить солнца и прогоняют потемки, все они сбегаются на нашу планету и скрываются в человеческом существе. Я бы сказал, все полночи, когда их погонит заря, бегут без оглядки и срываются прямо в сердце человеческое. Ночь, убегая от дня, охотнее всего прячется в человека и затворяется в нем. Чтобы никогда из него не выйти – тут ей ночлег и дневное пристанище, тут ей любимое местопребывание. Человек! – Прибежище всех ночей и полуночей. Как будто бы он бесповоротно влюблен в них, а они в него. Только здесь скорбь за скорбью гонится и вопль с воплем свивается. Есть ли для человека лекарство от тоски и вопля? Есть ли, есть ли, есть ли?..

* * *

Все в этом мире так печально, что и высказать невозможно. Если этот мир имеет душу, то эта душа – печаль. В мире так много боли, так много яда, так много смерти, так много греха – перестает ли Бог когда-нибудь печалиться над этим миром? Грех, каждый людской грех, разве не покрывает печалью и не заливает скорбью светлое лицо Божие?

«Скорбь моя всегда предо мною»[219] – это исповедь Псалмопевца, но и любого настоящего человека. Этот мир держится на скорбящих душах. Человек стоит столько, насколько он имеет способности скорбеть. Если ты скорбишь скорбью какого-то человека, ты стоишь двух людей; если ты скорбишь скорбями многих людей, ты стоишь столько, сколько все они; а если ты скорбишь скорбью всех тварей и всех существ, ты сто́ишь столько, сколько все миры вместе взятые, и даже больше, несравнимо больше. Чтобы душа человеческая могла вдоволь наплакаться над несчастной тайной этого мира, надо в каждой поре иметь по глазу, и в каждом глазе – по источнику слез. А когда в сердце ударят все громы жизненных страданий, и вся душа воскипит состраданием, и все очи человеческого существа взволнованно заплачут, тогда – тогда кроткий Иисус голубиными ногами нежно и невидимо входит в скорбящую душу, а за Ним, дивным и чудотворным, входят все Его благие чудеса. И Он, самый нежный и самый чувствительный, постепенно превращает человеческую чувствительность во всечувствительность и сочувствие во всесочувствие. И Христов человек чувствует скорбь каждого как свою скорбь и боль каждого как свою боль. И он мог бы с правом сказать: скорбь всех созданий всегда со мной.

Без Господа Иисуса душа человеческая – ужас, проклятие и безумие. Только на огненной колеснице христоустремленности человеческая душа может вознестись туда, где тоска мира превращается в милую печаль, где престают горькие тайны одичалых земных фабрикантов греха и смерти и настают вечные радости.

В Иисусовом мире владычествует чарующая вечность. Здесь каждая мысль человеческая начинается какой-то милой безначальностью, а завершается какой-то сладкой бесконечностью. А для каждого человеческого чувства границей служит божественная безграничность. И все существо человеческое исполняется вечной божественной логосностью, вечной божественной логичностью, вечным божественным смыслом. И с помощью этой божественной логосности, божественной логичности, божественного смысла Христов человек находит вечную божественную логосность, вечную божественную логичность, вечный божественный смысл во всех тварях и существах во всех Божиих мирах. О, уберите все миры – пусть только останется Он – Единственный, Никемнезаменяемый, Всесладчайший Господь и Бог мой: Иисус вседивный, всечудесный, всемилый!.. Обрушьте все вселенные в бездну небытия – пусть только останется Он – над всеми несчастными человеческими существами, ибо нас Он, единственно Он – Единый Человеколюбец – воскрешает из всех смертей во все божественные вечности и сверхвечности, радости и всерадости…

Бунт клеща

Когда я смотрю на человека в его огреховленной реальности, я говорю себе: для Бога не существует большего ада, чем человек. А человек, влюбленный в греховные сласти, скрежещет зубами и шепчет: самый страшный ад, который люди измыслили для себя, – это Бог… Ему бы хотелось, чтобы не было Бога живого и истинного, который всемилостиво спасает от греха и справедливо осуждает за грех упорный. А над этим размышлением пылает истина: если бы все земные холмы и горы превратить в ладан и зажечь, могли бы они своим благоуханием преодолеть земной смрад, текущий гноем из многочисленных тварей, и в первую очередь – из людей?

На меня нападает треклятый ужас, когда я вижу бесконечность человека без Бога. Ибо нет ничего страшнее этого. Что есть бессмертие без Бога, если не бесконечность без света и радости? Ни в одном из известных миров нет большего чудовища, чем человек без Бога. Нет и более страшного ада. Ибо самый страшный ад – человек без Бога. Если мысль человеческая оторвется от Бога, чем она завершится? Чем закончится? – Черной бесконечностью. А это ад. Ибо мысль без Бога – самый страшный ад. А чувство, которое ничем не связано с Богом, не есть ли ад для человека? Мои богоборческие мысли и мои мрачные чувства распинают меня и разрывают, и я, изнемогая, тоскливо вопрошаю: Господи, если ад не во мне, тогда где, где, где?

Природа греха – взбунтоваться самому и взбунтовать людей вокруг себя против Безгрешного.

Грехолюбивого человека опустошает праисконная ненависть ко всему, что есть божественного и небесного. Он бы приблизился к небу, чтобы презрительно плюнуть на него, а затем сорваться вниз головой с неба в трясину земных сластей. Заметили ли вы, что все бунты против Бога проистекают от желания оправдать грех? А грех, которому нет равных и который не прощается ни в одном из существующих миров, это мой бунт, не адамов: я не хочу ни ведать, как Ты, ни быть, как Ты, ни жить, как Ты, но полностью уничтожить сознание о Тебе и сознание о себе. Мой бунт не иудин, Господи! Ибо не хочу ни выдать Тебя, ни предать Тебя, ни убить Тебя, но просто – не знать Тебя. Разве это не большой бунт, не большой грех? Ни одним путем я не хочу идти к Тебе; мне милы пути, которые от Тебя уводят. Зачем повлек Ты меня на многие пути и запутал в Свои сети? Кто дал Тебе на это право? – Не я, я не хочу этого…

* * *

Этот мир населен растениями, животными, минералами, а над всем этим поселен человек. Не затем ли, чтобы чувствовать все вздохи униженных, все муки угнетенных, всю боль отчаявшихся и спокойно и решительно спешить по трупам к своему бессмертию? О, трагическое бессмертие на трупах ближних! Даны ли человеку чувства, которые это выдержат, и душа, которая от этого не обезумеет, и сердце, которое от этого не разорвется? И все же человек существенно и судьбоносно зависит от всех тварей, и все твари от него. В человеке есть нечто, что делает его судьбой времени и пространства, судьбой всех подангельских существ во всех мирах. Поэтому он иногда смело взыгрывает духом перед всеми пропастями, рассеянными по пространству и времени. И все же он маленький-малюсенький, крохотный-крохотусенький, этот человек. Извлеките из земли силу тяготения, которой земля держит нас в своем страстном объятии, куда бы мы, люди, разлетелись, на что упали бы? Есть ли дно, когда падаешь с земли, и куда падают, и на что падают?

У грехолюбивого человека есть своя логика, которой он оправдывает свой грех и свое зло. Вот она: этот мир сотворен эпилептиком. Разве душа в теле не корчится постоянно в эпилептических судорогах? Разве тело в мире не находится постоянно в эпилептическом припадке? Разве земля в объятиях солнца не мучится эпилептическими муками? Разве зеница в оке не пребывает постоянно в эпилептической судороге? Наша звезда – отвратительная бородавчатая жаба среди звезд, а люди, а существа на ней, все только бородавки, бородавка к бородавке. Из-за этого звезда наша в постоянной лихорадке, а человек на ней – в постоянном бреду. Какой-то проклятый озноб струится из всех звезд на нашу звезду. И все боли несчастных существ сливаются на нашу планету, как будто бы она единственное сердце всех миров. И она корчится, трясется и бредит в каком-то космическом бреду, и рыдает под мрачными высотами и над грозными глубинами, не понимая ничего из того, что с ней происходит…

Нет ничего уродливее грехолюбивого человека. Он носит в себе самом свое самое страшное призрачное страшилище: огреховленное сознание и огреховленное чувство. И еще одно страшилище: огреховленную волю. А что представляет собой его явь? – Непрерывную и нескончаемую процессию отвратительных страшилищ-призраков. Из-за такого человека горюют миры над человеком, боятся его и страшатся за свою судьбу. Но если когда-нибудь, где-нибудь в космосе будут искать самое страшное, пугающее привидение для Божества, только наша планета будет в состоянии подарить его космосу. Чтобы устрашить космос и космические существа, достаточно быть человеком – человеком греха и зла.

* * *

Что такое природа? На чем она стоит? Из чего состоит? Где ее фундамент? Где низ? Где верх? Где начала? Где концы? Все, что принадлежит ей, необычно, удивляет наше маленькое человеческое сознание и изумляет наше крошечное человеческое чувство. Ибо и бесконечно малое удивляет так же, как бесконечно большое. Озноб пробирает человека и от бесконечно малого, и от бесконечно большого. Между бесконечно малым (праэлектроном) и бесконечно большим (универсумом) что тут мчится, что простирается? Человек и бесчисленные существа и предметы. Какие процессы ткутся и выплетаются на чудесном утке́[220], натянутом между бесконечно малым и бесконечно большим? Бросается в глаза: везде та же тайна, и в самом большом, и в самом малом, и во всем том, что находится между малейшим и величайшим. «Везде тот же план, та же мысль… Тот же закон управляет и жизнью атома, и жизнью звезды»[221].

Где бы он ни остановился, человек всегда окажется или на краю бесконечно малого, или на краю бесконечно большого. И его сознание дрожит и трепещет, склонившись над жуткими пропастями бесконечно большого и бесконечно малого. А чувство пугается и цепенеет, ныряя по ним. Завлеченная соблазнительной таинственностью пропасти, мысль человеческая всегда близка к помешательству, а чувство – к отчаянию. Здесь и для человеческой мысли, и для человеческого чувства спасение только одно: Богочеловек Иисус. Ибо Он, мудростью и любовью ведя человеческую мысль и человеческое чувство через пропасти бытия и существования, незаметно превращает человеческую мысль в богомысль и человеческое чувство в богочувство. И так вводит их в райскую божественную вечность, где никакие противоречия не нарушают их богочеловеческого мира.

А без Богочеловека человеческая мысль чувствует себя на этой планете как на космическом леднике, где все замерзает от какого-то неизбежного ужаса. Замерзают мысли, замерзают чувства. Без Богочеловека человек стремглав мчится из безумия в безумие, из бунта в бунт. Наподобие этого безумия и этого бунта: что это за шпионы вокруг нас и над нами, все эти высшие существа: и Бог, и ангелы, и бесы? Кто им дал право, это страшное право контроля и суда над нами? Прилепили нас, как клещей, на эту вонючую помойку – нашу планету – какими-то тяготениями и гравитациями, чтобы мы никуда не сдвинулись. И когда начинаем звать на помощь, когда бунтуем, то это – бунт клеща. Наши голоса – голоса клещей, наши вопли – вопли клещей, докуда слышны они? Все равно, хотя бы они были слышны всего лишь в миллиметре от земли, главное – нам больно, больно, что мы суть то, что мы суть. А это значит, что и у нас, клещей, есть сердце. Во всяком случае, у нас есть то, чем мы чувствуем боль. Пусть наша боль настолько мала, что невидима для высших и вечных существ. Но в том-то и состоит наше мучение, что наша боль, хотя бы и маленькая, охватывает все наше клещиное сердце. И разве существует маленькое сердце и маленькая боль? Даже и бесконечно малая боль для самой себя бесконечно велика. А это – проклятая привилегия, которая навязана нам, клещам, неизвестно по какому праву и за что…

* * *

Каждая человеческая мысль, гонимая инстинктом сознания, уводит в безмысль, если не причастится Всесмысла. Также и каждое человеческое чувство. А такие мысли и чувства суть не что иное, как черные демоны в царстве человеческой души, да и сама душа есть не что иное, как ад.

Причастить мысль божественным Всесмыслом, божественной Логосностью означает – преобразить ее в богомысль. Так же и чувство: если оно причастится божественного Всесмысла, оно преобразится в богочувство. А богомысли и богочувства – как ангелы. Душа, полная ими, полна ангелов. Это и делает ее раем. Постоянно чувствовать и постоянно осознавать божественные логосности и божественные всеценности мира и есть рай для человеческой души. Не иметь такого чувства и сознания – ад для души. Постоянство и бессмертие в чувстве и сознании божественной логосности мира характерно для ангелов и святых. Полное отсутствие этого чувства и сознания характеризует бесов и людей, закоренелых во зле. Колебание в этом чувстве и сознании – удел человека полуверы. Рай состоит в постоянном и бессмертном чувстве и сознании божественной логосности мира. А ад – в полном отсутствии такого чувства и сознания. Диавол тем и диавол, что он полностью и вечно отрекается логосности и логичности мира. Для него – все бессмысленно, все глупо, поэтому все надо уничтожить. А человек поставлен на полпути между раем и адом, между Богом и диаволом.

Каждая мысль, каждое чувство понемногу отводит душу или в рай, или в ад. Если она логосна, мысль связывает человека с Богом Словом, со Всесмыслом, со Всеценностью. Но если она нелогосна, противологосна, она неминуемо связывает человека с Бессмысленным, с Обессмысливателем, с диаволом, а это уже – ад. От пребывания души с Богом и в Боге в человеке зачинается и рождается все, что бессмертно, вечно и богочеловечно; от пребывания же души с диаволом в человеке зачинается и рождается все, что смертно, грешно и адово. Человеческая жизнь на этой планете – это грандиозная драма: здесь постоянно сталкиваются преходящее с вечным, смертное с бессмертным, зло с добром, диавольское с Божиим.

* * *

Ничто так не преследует человека, как грех. Причем это делает даже грех самый маленький. Грех гонит человека по пустыням бессмысленного, глупого, отчаянного, самоубийственного. Каждым своим грехом человек в действительности гонит себя из боли в боль, из страдания в страдание, из отчаяния в самоубийство, из порожнего в пустое, из смертного во всесмертное. Прототип самопреследования – Каин. Грех сперва преследует человека как мысль, затем как чувство и, наконец, как страсть. Соделанный, он превращается в легион гонителей. Ибо он разлит по всему человеческому самоощущению и самосознанию. А разливает его совесть. И куда бы человек в себя ни посмотрел, он видит только его. И если спросить его, как ему имя, он отвечает наподобие евангельского бесноватого: легион имя мне, ибо нас много [ср. Мк. 5:9].

Грех никогда не бывает в единственном числе, но всегда во множественном. Каждый грех – легион, ибо из одного греха роятся многие грехи. И каждый грех по-своему что-то обезумливает в человеке, пока он от многих грехов не сойдет с ума и не лишится мира в себе и вокруг себя. Вспомните Раскольникова. Потому что, совершив убийство, которое до его совершения считал естественным, логическим и разумным выражением своей человеческой самостоятельности и храбрости, нормальным и рациональным человеческим поступком, он с изумлением почувствовал и увидел, что убийство – жуть и ужас для человеческого существа, а то и целый ад, а главное – мучитель и преследователь. Везде в себе и за собой Раскольников видит только свое преступление, только свой грех.

Он никак не может вырваться из него, за его пределы. Настолько не может, что, наконец, выходит на площадь, покаянно кланяется на все четыре стороны света и всем объявляет свой грех.

Вспомните Макбета. Шекспир гениально показал, что преступление, что грех никогда не может быть чем-то естественным и логичным для человеческого существа, даже если человек всеми силами старается оправдать логикой и разумом грех как средство человеческой жизни, как естественное выражение человеческого существа. Грех гонит человека из непокоя в ярость, из ярости в помешательство. Макбет – лучшая тому иллюстрация. Заметили ли вы: у Шекспира все преступники гонимы духом совершенного преступления, грехом. Всех их мучает этот невидимый и неумолимый мучитель – грех. Каждый из них терзается и задыхается в страшном аду своего собственного греха.

Только Фауст – исключение. Причем исключение неестественное. Он нейтрализует грех. Всей своей ученостью он старается превратить грех в негрех, чуть ли не в добродетель. Но в этом Гете как раз очень поверхностный человековед. Он даже не приблизился к свойственному Шекспиру и Достоевскому глубокому проникновению в те бездонные глубины человеческого существа, где неутомимо действует вулкан совести. Даже языческая антропология в этом отношении была глубже, естественнее, истиннее. Вспомните Эдипа, Антигону, Медею.

Своей человеческой истинностью библейская истина о грехе бессмертнее всех. После убийства своего брата Каин нигде не может успокоиться, земля его не держит и не терпит, и он мчится, убегая от самого себя, но никак не может убежать. Символически, он носит на челе печать своего греха. А каждый грешник носит печать своего греха на совести. Действительно, грех есть в первую очередь самоубийство, потому что убивает в человеке, пусть и немного, души, совести. А затем эта самоубийственная сила проецируется как убийственная, и тогда убивает то, что находится рядом с человеком. Все это свидетельствует: грех есть нечто неестественное и противоестественное и в человеке, и в мире.

Грех не стареет, напротив, чем дольше он живет, тем больше молодеет, если человек не победит его совестью. А совесть делает это, если имеет в себе Бога. Каждый может испытать на себе, как грех растет в душе от размера атома до космического размера. Самые очевидные примеры этого – Каин и Раскольников. Для каждого из нас не менее очевидным примером может служить любой грех в каждом из нас. Этого не ощущают только люди, чья совесть закоченела в грехолюбии, богоборчестве и сладострастии.

* * *

Все во мне и вокруг меня – и большое и малое, и конечное и бесконечное, и простое и загадочное, и мрачное и светлое, и видимое и невидимое, и смертное и бессмертное, и злое и доброе, и все и вся во всех мирах, которые я знаю, чувствую и предчувствую, – побуждает меня на молитву-вопль: Господи, о Господи! Есть ли в Твоих мирах ответы на мои вопросы? Или я не в состоянии услышать их из того мира, который все дальше удаляется от меня? Если ночь – мой язык, Ты меня не слышишь, если день – мое ухо, я Тебя не слышу. О, как же мне услышать Тебя; о, как же мне Тебя дозваться? Тебя, Вездесущего, нет во мне из-за моих грехов, поэтому я не слышу Тебя, не вижу и не понимаю. О Всемилостивый, сойди, спустись в мое сердце, в мою душу, в мое тело – змеюшник, помойку, ад. Но Ты и в ад сошел, и даже там остался Богом. Сойди и в мой ад, ибо Ты можешь его Собой превратить в рай. Потому что там, где Ты, там уже рай, а человек с Тобой – уже ангел. О, покажи мне Себя, Господи неявленный, неизреченный!.. Вся исскорбевшаяся природа тянется к Тебе в судорожном крике: Господи, помилуй!.. Боль наша сливает все человеческие слова в один молитвенный вопль: Господи, помилуй! Оглянувшись на себя, мы находим разлитый по всему нашему существу только этот вздох: Господи, помилуй! Мы бы хотели себя показать Тебе, а слезы льются и показывают Тебе всю нашу душу в двух этих словах: Господи, помилуй! У каждой твари есть сердце, а сердце тем и сердце, что по Тебе тоскует и вздыхает: Господи, помилуй! В этом печальном мире ничто так не нужно человеку, как то, чтобы кто-то смиловался над ним, и прежде всего Ты, Господи – помилуй! А с Тобой и за Тобой да смилуются над человеком все существа и вся тварь: «Господи, помилуй! мама, помилуй! друг, помилуй! травка, помилуй! птичка, помилуй! все существа во всех мирах: помилуйте, помилуйте, помилуйте!..»

Вниз по бурному водопаду времени

Если у вселенной есть мечта – не наша ли это планета? Если есть сердце – не человек ли это? Если есть зрение – не глаз ли это человеческий? Однако это может так выглядеть, если смотреть из человека. Если же посмотреть на нашу планету с зенита космической перспективы, тогда она по сравнению с универсумом как целым – миллионная доля песчинки, а человек на ней – какая-то квадрилионная часть этой миллионной части… Утешительное сопоставление, не правда ли? По количеству материи, представленной в его теле, человек – невидимейший из невидимого, неслышимейший из неслышимого, незаметнейший из незаметного. А чувства человека? а мысли? а желания? Своей физической мелкостью не суть ли люди – почти невидимые грибочки на огромном теле универсума, и даже еще что-то более мелкое и незначительное? Если бы не было духа в человеке и Слова в духе, мы, люди, были бы трагической Божией бессмыслицей.

Почему наше человеческое зрение несоразмерно нашему человеческому духу? И наш слух, и вообще все наши органы чувств? Досягаемость наших органов чувств отчаянно несоразмерна по сравнению с досягаемостью наших мыслей, наших чувств, наших стремлений. Какой орган чувств может проследить нашу мысль на всех ее прогулках – в бесконечное и вечное? Все чувственное тонет в собственной мелкости и задыхается в своей собственной тесноте. От страшного несоответствия человеческой чувствительности и человеческого духа мурашки пробирают человеческую мысль. Неужели здесь вообще возможно какое-то равновесие? Особенно в таком фантастическом мире, как тот, который мы видим и в котором мы живем. Если бы человек хотя бы на мгновение получил всевидящее зрение и всеслышащий слух, он бы увидел в структуре всех существ и тварей и в их взаимоотношениях такие фантастичности и услышал такие необычности, что ему для такого удивления потребовалась бы тысяча душ, безмерно больших, чем та, которой он располагает… Да, да, только когда человек облечется силою свыше [Лк. 24:49], когда существо свое расширит, увеличит и преобразит Духом Божиим, он сможет обрести равновесие между телом своим и духом своим и между собой и миром вокруг себя.

* * *

Иногда наш земной мир походит на темницу, выстроенную из снов. И фундамент, и крыша, и стены, и двери, и окна – все построено из снов. И все же никак не пробьешься сквозь эти двери из сна, сквозь эти окна из сна, сквозь эти стены из сна. Все тонко-тонко, все прозрачно-прозрачно, и все же непробиваемо. Но может быть, есть отрада в том, что и человек создан из материи, которая нематериальна, тонка и прозрачна, как сон. Что тоньше совести, что прозрачнее души, что субтильнее мысли? Да и тело, составленное и сложенное из неосязаемых и невидимых электронов и пра-электронов, не из той же ли и оно нематериальной материи, что и сон? Сон среди бесчисленных снов – вот что такое человек в этом мире, в этой темнице снов.

Как сон среди снов, человек отличается от остальных снов тем, что он есть сон, который мыслит, который чувствует, который тоскует, который болеет, который умирает… О, этим сон превращается в кошмар и становится своим собственным мучителем. А если это так, то это – великая мука, великое отчаяние, а подчас и ад. Тогда мысль – мучитель человека, а чувство – его палач. Может ли человек освободиться от них? Легко принять решение: не желаю мысли, уничтожу ее, потому что она – мой свирепый мучитель. Но трудно осуществить это решение. А еще труднее осуществить другое решение: не желаю чувства, хочу перестать чувствовать, поэтому хочу уничтожить чувство… Вникните в свой собственный опыт: невозможно быть человеком и не чувствовать; невозможно умертвить в себе чувство, самоощущение и остаться человеком. Потому что чувство в человеке – нечто более исконное, чем мысль, нечто человеческое, а тем самым и божественное; всем своим существом оно заходит в бессмертное и вечное. Поэтому чудесный Иисус все человеческие миры строит на чувстве, на богочувстве. По Нему: любовь – неразрушимое чувство, богочувство; и милосердие – бессмертное чувство, богочувство; и молитва – бескрайнее чувство, богочувство, и кротость, и смирение, и благость, и доброта, и сострадание – все это суть бессмертные чувства, богочувства…

Сколько лет должен человек вносить в тесто тела своего небесное благовоние, сколько лет должен перерождать себя евангельскими добродетелями, чтобы перестать пахнуть глиной? Из мрачной пещеры своего тела смотрю на Тебя, Господи, всматриваюсь и не вижу. А знаю, предчувствую и знаю, что Ты единственный архитектор, который может выстроить вечный дом моей душе. А строители – молитва, пост, любовь, смирение, кротость, терпение, надежда, сострадание… Тогда все человеческое находится в движении, в возбуждении, в приятном трепете, в созидательном страхе. Как на солнце и в солнце: все пребывает во вздымающемся хаосе и буре – непрестанные извержения, огненные фонтаны, раскаленные вьюги, километровые протуберанцы. И такое бушующее солнце льет на наш земной мир тихий, и мирный, и животворный свет, который как бы и не знает ни о каких ураганах и бурях. Подобно этому и Христовы люди, в особенности святые: они переплавляют себя в раскаленном молитвенном восхищении любви и веры и из бурных переживаний своих, которыми связуют землю с небом, выпрядают тихие и спокойные лучи, чей благой свет и нежная теплота смиряют бурные людские сердца и укрощают дикие людские души… Человече, небо – это крыша земли. Смотри, сколько дано тебе, чтобы ты рос в высоту! Но столько же – чтобы спускался в глубину. Чтобы не была высота вершины несоизмерима с глубиной корня. Потому что в этом случае человек сокрушается, рушится, падает – и пропадает.

* * *

Время – самый свирепый тиран, когда оно борется с вечностью. А борется оно через человека. Если бы между ними наступил мир или перемирие, человеку было бы легче. Как бы ни был он влюблен в ураганы и бури, человек все же хочет хотя бы на короткое время бросить якорь в некоем тихом пристанище, где время не борется с вечностью. Тогда мысли молитвенной вереницей стремительно тонут в бескрайней синей глубине. И всю душу заливает желание: все свои мысли навсегда превратить в вековечные молитвы. Ибо мысли, не изливающиеся в молитву, – сеятели бури, призыватели урагана, творцы бунта. Так же и чувства, если они не выливаются в молитву.

Мысль, которая не хочет преобразиться в молитву, завершиться молитвой, – проклятие для человека. Разыгравшись, она не может смириться, утвердиться на крепком камне, чтобы обессмертить себя божественной вечностью. Кошмарно невыносимо иметь мысли, которые перед мистерией мира не претворяются в молитвенное возбуждение и восхищение. Нет ничего более чарующего, чем мысль, которая перед лицом Божиих миров незаметно изливается в молитву. При таких мыслях у человека замирает ощущение времени. Потому что нет бремени более тяжкого, чем время. Тот, кто бессмертным и вечным победил время, не сбросил ли самое тяжкое бремя со своей души? Чудесно занимательная игра, эта игра в этом мире: вниз по бурному водопаду времени Бог обрушивает бесчисленные созвездия и миры, бесчисленные тела и души, бесчисленные существа и предметы, и все это ломается, бурлит и мчится к какому-то дну, которое – существует ли вообще? А все же время где-то там вливается в безбрежный океан вечности.

Во всем земном есть нечто небесное; во всем естественном есть нечто сверхъестественное. В пшеничном зерне есть осколок неба, потому что оно, прежде чем созреть, много приняло в себя небесного света, теплоты и синевы. Нечто звездное есть во всем растительном, во всем животном, во всем минеральном и тем более во всем человеческом. Все в этом земном мире судьбоносно связано с этим небесным миром. Неоспорима истина: земля держится небом и существует небом; земля и все то, что на ней. Одна и та же сила поддерживает существование и небесного и земного мира, и естественного и сверхъестественного, и видимого и невидимого. Переход естественного в сверхъестественное и сверхъестественного в естественное весьма таинственен и загадочен и не подлежит контролю человеческого исследовательского духа. Через невидимые праэлектроны и фотоны совершается загадочное переливание сверхъестественного в естественное, невидимого в видимое. А через таинственные фотоны души совершается переливание световых логосных сил Бога Слова в человеческое существо. Так, действительно, не существует четких границ между естественным и сверхъестественным. Во всем земном много небесного.

Очевиднее всего это в личности Богочеловека Христа. В Нем дан самый полный и самый совершенный синтез сверхъестественного и естественного, небесного и земного, Божиего и человеческого. В Нем показан совершенный образец и дана безмерная сила воплощения Божиего в человеческом, сверхъестественного в естественном, небесного в земном. Действительно, в Нем олицетворен принцип и дана сила для осуществления этого принципа: принцип и сила воплощения себя в другом. Божественный принцип и богочеловеческая сила. Только эта сила и этот принцип выводит человека в божественные беспредельности и божественные совершенства. Без Богочеловека человек есть существо, заключенное в этом мире; ему никак не выйти из гоминистического самозаключения, никак не перешагнуть границ солипсизма; он постоянный узник неотверзаемой темницы «непогрешимого» гуманизма. А внутри, в нем – все только тени, все только привидения; а в центре всех центров – «мир как представление»[222], а это означает мир как тень, как привидение.

Человеку дан только один выход из солипсического самозаключения: Богочеловек Христос. Это совершается силой богочеловеческой любви. Любовью человек преодолевает границы своего эгоизма и переносит себя в любимого, воплощает себя в другом. Так совершается истинное объединение человека с человеком, человека с людьми, человека со всеми существами и тварями. Молитвой любовь переносит душу человеческую в Бога, милосердием переносит ее в ближнего, братолюбием – в брата, человеколюбием – в человека, состраданием – во все существа и во всю тварь. Христова сила боговоплощения есть неисчерпаемый источник человеческого обогочеловечения: человек любовью переносит себя в других людей, воплощается в них. И таким образом достигает истинного познания и Бога, и людей, и твари: субъект познания любовью вживается в объект познания, воплощается в него, соединяется с ним. Это – богочеловеческий реализм. В противовес ему выступают все остальные гносеологические направления гоминистического духа. Они держат человека в солипсическом аду «чистого» гоминизма. Здесь человек жарит себя на собственной жаровне и душит себя своими собственными руками.

Богочеловеческий принцип воплощения себя в другом основан на принципе самопожертвования. В самом деле, это основной принцип любой жизни и любого бытия. На этом стоит вселенная: свет ее жертвует собой ради всех существ, служа им, воплощаясь в них. Это делает и теплота; это делает и воздух; это делают и растения; это делают и минералы; это делает и мать для детей; это делает небо для земли; это делает земля для всех земных существ. Это делают все существа, все твари, все силы, ибо это делает Сам Бог. В этом вся мистерия жизни и существования; в этом мистерия вселенной и всех вселенных, сколько их есть. В природе разнообразнейшим образом проводится принцип самопожертвования путем воплощения одного в другого, меньшего в большее и большего в меньшее, естественного в сверхъестественное и сверхъестественного в естественное, земного в небесное и небесного в земное, человеческого в Божие и Божиего в человеческое. А все это достигает своего абсолютного и святого совершенства в мистическом теле Богочеловека Христа – Церкви. В ней все путем самопожертвования воплощаются во Христа и Христос во всех. При этом, несмотря на то что она теснейшим образом соединена с Богочеловеком, личность не теряет своей индивидуальности и неприкосновенности, но со всеми святыми развивается и растет возрастом Божиим – в мужа совершенна, в меру полного возраста Христова (Еф. 3:18; 4:13; Кол. 2:19).

Только с помощью богочеловеческого реализма достигается совершенное равновесие между естественным и сверхъестественным, между земным и небесным, между человеческим и Божиим, между этим и иным миром. Только так, только с помощью богочеловеческой силы Христовой усоразмеряется в человеке дух с телом, мысль с чувствами, чувство со стремлениями. Без этого богочеловеческого соразмерения всего все во вселенной и в человеке тонет в диком и проклятом хаосе.

Не может вся истина о мире, о жизни, о тебе, обо мне, о Боге быть объята ни человеческим зрением, ни человеческим слухом, ни человеческой мыслью, ни человеческим чувством, ни человеческим словом. Всем этим можно объять какую-то миллионную долю истины, а большая часть истины остается чем-то сверхвидимым, сверхслышимым, сверхмыслимым, сверхощущаемым, сверхвыразимым, недосягаемым и непостижимым. Но человек может почувствовать, познать, охватить всю истину о мире и жизни, только если всего себя совоплотит Богочеловеку, воплотит в Богочеловека, преобразит Богочеловеком. Это единственный принцип, и нет иного в мире земных реальностей и людских возможностей.

* * *

Печальна мысль человеческая, печально и чувство. Потому что их со всех сторон осаждают боль, и страдание, и тайна, и беспредельность, и смерть. Только в Богочеловеке человеческая мысль причащается непреходящей радости. Ибо в Нем нет смерти, нет греха, нет зла. До Богочеловека мысль была мучением для духа человеческого. То же самое она и сегодня без Него. Только с Ним и в Нем она становится благовестью, радостной вестью. Не только мысль, но и чувство становится радостью, и труд становится радостью, и жизнь становится радостью, и сам человек становится радостником. Расстояние от скорби до радости, от смерти до бессмертия обусловлено расстоянием от человека до Богочеловека. Без Богочеловека не может ни человеческая мысль, ни человеческое чувство, ни человеческая жизнь, ни сам человек претвориться в прочную, непреходящую, бессмертную радость, которую не в состоянии нарушить и уничтожить никакое страдание, никакая боль, никакая смерть.

Это происходит потому, что у Слова вся логика и весь смысл мысли, вся логика и весь смысл чувства, вся логика и весь смысл разума, вся логика и весь смысл человека и всего человеческого. Без Слова и человек и мир, и небо и земля, и время и пространство, и мысль и чувство, и ум и разум – алогосные, бессмысленные, глупые и свирепые чудовища. Со Словом и в Слове все превращается в благовестие, в евангелие. Поэтому Богочеловек Себя и все Свое называл евангелием, благовестью. Антитеза же этому: без Него все – горьковесть, глупая весть, свирепая весть какого-то могущественного, безумного и кровожадного творца-тирана.

* * *

Меня поражает, как некоторые мыслящие люди не замечают Иисуса, не задерживаются на Нем. А если они не замечают Его, разве они действительно мыслящие? Не замечать Иисуса в мире наших человеческих реальностей и событий – то же самое, что не замечать солнца, а видеть, выделять и хвалить свечи и свечечки как источники света и тепла. Хорошо, что глаза человеческие – самые ненасытные в этом мире. А с ними – чувство человеческое и мысль человеческая. Поскольку это так, глаз не может насытиться зрением, пока не увидит Его: в видимом – Невидимого, в конечном – Бесконечного, в несовершенном – Всесовершенного. Ибо и сама истина досадна и не нужна, если нет Христа. Мы не знаем ничего в человеческом мире, что было бы истиннее, больше, прекраснее, благороднее, возвышеннее, совершеннее, чем Иисус. Он делает истину – Истиной, и доброту – Добротой, и красоту – Красотой, и совершенство – Совершенством. Поэтому мыслящий человек присоединяется к Достоевскому и искренне заявляет вместе с ним: «Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[223].

…Сладчайший Иисусе, разлей меня и разливай меня по всем Твоим мирам, по всем Твоим небесам и чудесам, о Боже святых чудес! Знаю и признаю: лампада моя неугасимо горит пред Твоим чудесным ликом только тогда, когда я доливаю в нее каплю за каплей кровь, кровь из сердца моего, возбужденного тайной Твоих миров. Единственный, все во мне замени Собой, Незаменимый! Ибо только Тобой и в Тебе я ощущаю и себя, и мир вокруг себя как благую и радостную Божию весть… Пусть все мои мысли, все мои чувства, все мои стремления сливаются вниз по водопаду времени в дивную и чарующую твою вечность, о Творче времени и Боже вечности!

Она – неодолимая соблазнительница

Человеческая мысль, если она не завершится Богом, остается ущербной, незавершенной. Поэтому она постепенно сохнет, увядает, пока наконец совсем не увянет. То, что справедливо для человеческой мысли, справедливо и для человеческого чувства. Если оно не коснется Бога, оно тоже быстро блекнет, замирает, пока напоследок не умрет полностью. Этот закон справедлив и для человека как целого. Если его существо не завершается Богом, он остается ущербным, незавершенным; в нем постепенно умирает все возвышенное и великое, а остается мелкое и ничтожное.

Что простирается между человеком и всем тем, что над человеком? И что между человеком и всем тем, что под человеком? Не стоит ли человек в некоей середине, в неком центре, чьи радиусы расходятся во все стороны всех бесконечностей? Не есть ли человеческая мысль единственный свет, а всюду вокруг нее тьма ко тьме, все только тьма, густая, тяжелая, непроницаемая? Не есть ли человеческое чувство единственный живой мотылек во вселенной, а около него, над ним и под ним, пустыня к пустыне, все только пустыня, серая, сухая, смертоносная?

Кто может проследить человека на всех путях его? Может быть, мысль? Но человеческую мысль крадет смерть и уносит ее – куда? Может быть, чувство? Ах, человеческое чувство еще более хрупко, чем человеческая мысль, потому что оно со всех сторон окружено небытием. Какой-то жуткий кошмар давит человека со всех сторон, и он, одинокий, немеет и сходит с ума, безумно изолированный, а вокруг него пустая, серая земля и холодный пепел морских бесконечностей. А мысль, этот самый проклятый рок человеческий, как голодная и обезумевшая гиена, мечется и блуждает по безводной пепельной пустыне нашей угрюмой планеты.

Может быть, мы обижаем человеческую мысль. Если это так, смягчим обиду вопросом: не есть ли мысль самый интересный дар человеку? Мы ориентируемся ею, а не знаем, что она такое по существу. Мы поверяем ею все, а чем проверим ее, таинственную, мятежную, непостижимую? Разве не бросала она нас столько раз на трагические бездорожья и не заводила в непроходимые пустыни – она, неодолимая соблазнительница?.. О мысль, ты для нас – страшно невыносимое иго и тяжкое бремя. Как может стать нам твое иго благо и бремя твое легко? И еще спрашиваю тебя с печальным доверием: как можешь ты стать для человека радостью и благовестью?

* * *

Философия – своего рода мученичество. Здесь мысль мчится по темным безднам и диким обрывам небытия и всебытия. Поэтому философы, в большинстве случаев, печальные и – восторженные люди. Некий всепобеждающий инстинкт гонит их мысль из тайны в тайну. А что не тайна в этом мире и над этим миром!

Часто философы – трагические люди. Потому что их мысль долго и упорно мчится к космическим тайнам, пока наконец, как подбитая птичка, не упадет перед последними их оплотами.

Иногда философы – отчаявшиеся люди. Потому что мысль заводит их в такие лабиринты, из которых нет ни возврата назад, ни прохода вперед.

По временам философы – бунтующие люди. Потому что мысль их взбесилась от жуткой загадочности этого мира.

Иногда философы – саркастические люди. Потому что их мысль не в состоянии найти ту каплю меда, которая скрывается в венчике многих существ и предметов. И они питают себя только горьким бурьяном свирепых тайн, который так обильно и буйно растет на лугах наших печальных земных реальностей. А тот, кто питается горечью, разве не имеет права на сарказм, на сарказм хотя бы как на временный modus vivendi и – cognoscendi?[224]

Я и сам с ними, философами, в одном караване, блуждающем по бескрайним пустыням. И нам не хватает воды, чтобы освежить душу, потому что наша мысль утомилась, возжаждала и взалкала. И мы едим песок и пьем песок. О, песок соленых, горьких, страшных тайн… Тяжко быть философом. Потому что они – в Караване, который никак не может выйти из пустыни. Здесь мысль человеческая, наконец, в страшных муках испускает дух от голода и жажды. А человек? Отчаявшийся печальник на серой, песчаной могиле своего вождя и проводника…

* * *

Но для человеческой мысли, измученной в пустыне этого мира, существует, впрочем, один выход. Только один выход. Да, только один выход! Это – Он. Он, который мысль человеческую завершил Богом, Творцом мысли; Он, который мысль человеческую, эту горьковесть, превратил в благовесть; Он, который человека, это самое трагическое существо, усовершенствовал, завершил и довершил Богом. Он – чудесный и чудотворный Богочеловек: Бог человеческой мысли, Логос человеческой мысли, Логика человеческой мысли, Смысл человеческой мысли.

Разве человеческая мысль не есть самое кровожадное чудовище, если она не завершится и не усовершится Логосом мысли, Логикой мысли? Без Логоса мысли, без Смысла мысли человеческая мысль – великое безмыслие. Неужели вы этого не почувствовали? – Должны были почувствовать, если серьезно думали о том, что такое мысль. Вы знаете, что ужас пробирает до мозга костей и мысль срывается в безумие и бред, когда человек размышляет о природе мысли. Истина, человечески реальная истина – только с Богочеловеком и в Богочеловеке человеческая мысль становится игом благим и бременем легким. Богочеловек – единственный, кто открыл правильный путь для человеческой мысли. Путь, ведущий в бессмертное совершенство и вечную жизнь. Вот он: чтобы человеческая мысль с помощью богочеловеческих средств развилась в богомысль, а человеческое чувство – в богочувство.

А там, на таинственных границах, где совершается переход чувства в мысли и мысли в чувства, там сгущаются тайны. Там разрываются сердца. Как разорвалось сердце Ницше и Метерлинка. А миры затуманиваются над человеком. По ним непрерывно роятся все какие-то таинства, все какие-то беспредельности. Не растеряться среди них – это искусство из искусств. Этому искусству учит только Он – таинственный и непобедимый Иисус.

* * *

Наши люди, даже тогда, когда занимаются философскими размышлениями, обычно боятся, что их мысль встретится с Богом. А это происходит потому, что они любят куцые мысли и узкие чувства. Если бы их мысль встретилась с Богом, она должна была бы обрушиться в божественные беспредельности и утонуть в непредугаданных мирах. В большинстве случаев наш мыслящий человек похож на куколку, которая ревниво затворяется в своем маленьком коконе, чтобы никогда не выпорхнуть из него мотыльком, любящим широкие горизонты и бескрайние пространства.

Человек куцых, чахоточных мыслей весь зарывается в кору этой планеты, как клещ в овечью шерсть. И не видит ничего, кроме этой коры. А над ним пламенеют бескрайние светила, около ста миллиардов только в Млечном Пути, и гремят бесчисленные миры… Мысль человеческая? О, это тонкая белая нить в бескрайней вселенной и слабая молния в непроницаемых потемках бескрайнего, таинственного, непознанного…

Мысль лечится от чахоточности, от мелкости, от смертности – чем? Богом: Его бескрайностью, Его бездонностью, Его бессмертностью. В соприкосновении с Ним мысль обесконечивается, обездоннивается, обессмерчивается. И тогда – нет для нее смерти ни в одном из существующих миров. Она вся бессмертна, вся беспредельна, вся вечна. Тайны миров ее больше не пугают. Наоборот, они становятся для нее неиссякаемым источником вечной радости и трогательного волнения. Синие-синеватые, золотые-золотистые, неисчислимо многочисленные тайны, сладкие и чарующие, наплывают из бесчисленных Божиих миров и восхищенно обнимают ее – неодолимую соблазнительницу…

Серна в потерянном раю

ИСПОВЕДЬ

Я серна. Я – чувство тоски во вселенной. Давным-давно Некто сослал на землю все, что есть печального во всех мирах, и слил это в мое сердце. И с того времени я – чувствилище тоски. Я живу тем, что пью тоску из всех существ и тварей. Каждое существо, к которому я приближаюсь, изливает в мое сердце по черной капле тоски. И черная роса тоски тонким ручейком струится сквозь мои вены. И там, в моем сердце, черная роса тоски превращается в бледную и синеватую.

По моему существу разлита какая-то магнетическая сила тоски. И все, что есть печального в мире, она неодолимо привлекает и слагает в моем сердце. Поэтому я – самое печальное из всех созданий. У меня есть слезы для любой боли… Не смейтесь надо мной, насмешники! Я поражаюсь сознанием: в этом печальном мире есть существа, которые смеются. О, проклятый и наипроклятый дар: смеяться в мире, где бурлит тоска, кипит боль, разбойничает смерть! Дар осужденных!.. Я никогда не смеюсь от печали. Как же мне смеяться, когда вы так грубы и суровы, вы, насмешники. Когда вы так злы и безобразны! А безобразны вы от зла. Ибо только зло уродует красоту земных и небесных созданий… Я помню, я вспоминаю: эта земля была некогда раем, а я – райской серной. О воспоминание, от которого я восхищенно скольжу из радости в радость, из бессмертия в бессмертие, из вечности в вечность!..

А сегодня? – Мрак покрыл мои глаза. На все пути, по которым я хожу, легла густая тьма. Мои мысли каплют слезами. А чувства бурлят печалями. Все мое существо охватил какой-то неугасимый пожар тоски. Все во мне горит тоской, но никак не сгорает. И я, несчастная, всего только вечная жертва всесожжения на вселенском жертвеннике тоски. А вселенский жертвенник тоски – земля, серая и угрюмая, бледная и сумрачная планета…

Мое сердце неприступный остров в бескрайнем океане тоски. Неприступный для радости. Не есть ли и каждое сердце – неприступный остров? Скажите, вы, имеющие сердце! Знаете ли вы, чем окружены ваши сердца? Мое – океанскими пропастями и безднами. И оно постоянно задыхается в них. Никак не может освободиться от них, чтобы выйти из них. Все, к чему оно ни прикоснется – мягко, как вода. Потому глаза мои затуманены слезами, а сердце разрывается от воздыханий. Болят мои зеницы, потому что многие полночи заночевали в них. Ночью закатилось солнце в око мое, а утром не взошло. Задохнулось в потемках моей тоски. Через что-то страшное и ужасное проходит мое существо. Меня пугает все, что вокруг меня и надо мной. О, я бы убежала от ужаса этого мира! Но существует ли какой-то мир без ужаса? Я окружена, как стеной, мукой, опоена полынью, пресыщена желчью. Я испуганно бужу сердце свое от упоения тоской, а оно все сильнее упивается. Душу свою, поруганную и обращенную в бегство ужасами этого мира, зову, чтобы она вернулась ко мне, но она все безогляднее бежит от меня, в тоске и печали…

* * *

Я серна. Но чем? – Не знаю. Вижу, но как – и этого не понимаю. Живу, а что такое жизнь, не постигаю. Люблю, но что такое любовь – не понимаю. Страдаю, но как во мне возникает, растет и созревает страдание, не понимаю. Вообще, я очень мало понимаю из того, что во мне и вокруг меня. И жизнь, и любовь, и страдание – все это шире, и глубже, и бескрайнее моего знания, и разумения, и понимания. Некто послал меня в этот мир и вложил в мое существо мало разума, потому-то я мало понимаю в мире вокруг себя и в мире внутри себя. Все что-то необыкновенное и непостижимое глядит на меня из каждой вещи, поэтому я пугаюсь. А мои большие глаза, не затем ли они так велики, чтобы вместить больше непостижимого, объять необъятного и увидеть невидимого?

Вместе с тоской Некто разлил во мне, и обессмертил, и увековечил нечто, что больше чувства и сильнее мысли, нечто крепкое, как бессмертие и огромное, как вечность. Это – инстинкт любви. В нем есть что-то всемогущее и неодолимое. Он разливается по всем моим чувствам, по всем моим мыслям и владеет всем моим существом. Мое существо – как маленький, крошечный островок, а вокруг него беспредельно простирается, разливается и переливается она, загадка моей души – любовь. Куда бы я ни двинулась внутри своего существа, всюду наталкиваюсь на нее. Это что-то вездесущее во мне, но и самое близкое. Для меня «я существую» означает «я люблю». Любовью я есть то, что я есть. Быть, существовать для меня то же самое, что любить. Неужели может быть существо без любви? Такого существа не знает мое сернино сердце.

Не оскорбляйте любовь во мне. Не оскорбляйте мое единственное бессмертие и мою единственную вечность. И к тому же мою единственную бессмертную и вечную ценность. Ибо что такое ценность, как не то, что бессмертно и вечно? А я только любовью бессмертна и вечна. Это для меня – все. Этим я и чувствую, и мыслю, и вижу, и слышу, и знаю, и живу, и бессмертствую. Когда я говорю: «люблю», я обнимаю этим все свои бессмертные мысли, все свои бессмертные чувства, все свои бессмертные стремления, всю свою бессмертную жизнь. С этим я – над всеми смертями и над всеми небытиями, я, серна серебристая, серна нежная, серна испуганная…

Через жуткие обрывы и ужасные пропасти проходит любовь моя к тебе – синее небо, к тебе – добрый человек, к тебе – цветущая дубрава, к тебе – душистая трава, к тебе – Вседобрый и Всенежный. Сквозь бесчисленные смерти пробилась моя любовь к тебе, о мое сладкое Бессмертие! Поэтому тоска – мой постоянный спутник. Любая грубость – настоящая смерть для меня. Больше всего грубости в этом мире я перенесла от одного существа, которое зовется человеком. О, иногда он – смерть для всех моих радостей. Глаза мои, глядите мимо него и поверх него, на того – Вседоброго и Всенежного! Доброта и нежность – это жизнь для меня, это бессмертие, это вечность. Без доброты и нежности жизнь – это ад. Чувствуя доброту Вседоброго и нежность Всенежного, я – вся в раю.

Если нагрянет на меня грубость людская, о, это нагрянул ад со всеми своими ужасами. Поэтому я боюсь человека, любого человека, кроме доброго и нежного.

* * *

Я стою у ручья, чьи берега украшены синими цветами. Ручей этот из моих слез. Люди ранили меня в сердце, и вместо крови потекли слезы. Нежные небеса, я поведаю вам свою тайну: вместо крови в сердце у меня слезы. В этом моя жизнь, в этом моя тайна. Поэтому я плачу о всех печальных, о всех недужных, о всех униженных, о всех обиженных, о всех голодных, о всех беспризорных, о всех огорченных, о всех измученных, о всех тоскующих. Мои мысли быстро захлебываются от тоски и превращаются в чувства, а чувства изливаются слезами. Да, чувства мои беспредельны, а слезы бесчисленны. И почти каждое мое чувство тоскует и плачет, потому что как только оно шагнет из меня в мир, меня окружающий, оно встречает какую-нибудь грубость людскую. О, есть ли существо более грубое и суровое, чем человек?

Зачем я заброшена в этот мир, среди людей? Ох, некогда, давным-давно, когда в своих густых и бескрайних лесах я не знала людей, мир был для меня радостью и раем. Я радостно ткала свои райские расположения и восхищения среди душистых цветов и гибких берез, среди кротких дубрав и синих небес. Но в мой рай вступил он: грубый, суровый и наглый, он – человек. Растоптал мои цветы, срубил деревья, омрачил небо. И так превратил мой рай в ад. О, я не ненавижу его за это, а жалею. Я жалею его за то, что у него нет чувства рая. А от этого нет большего ужаса для создания, для любого создания, для какого бы то ни было создания. Знаете, серна не может ненавидеть, она может только жалеть и сострадать. Все обиды, все грубости она отражает печалью и состраданием. Ее месть – печаль. Печаль, сопровожденная состраданием… О люди, как вы суровы и грубы! Я слышала, что существуют демоны. Неужели они могут быть хуже людей? Об одном молюсь, одного желаю: не быть душой в человеке, чувством в человеке, мыслью в человеке…

Каждую грубость человеческую я переживаю как грубый удар по сердцу. От этого у меня на сердце появилась опухоль. О, сколько кровоподтеков у меня на сердце! От скольких ударов! Ах, да! ведь я в потерянном раю: серна в потерянном раю! Ох, смилуйся надо мной, Вседобрый и Всенежный! Множество кровоподтеков, один к другому, один на другой, и вот образовалась опухоль на сердце! Ох, спаси меня от людей, от грубых и злых людей! Этим Ты превратишь мой мир в рай и мою тоску в радость…

* * *

Из всего, что я люблю, больше всего я люблю свободу. Она состоит в доброте, в нежности, в любви. А зло, а грубость, а ненависть – рабство самого худшего толка. Порабощенный ими порабощен смерти. А есть ли рабство страшнее, чем рабство смерти? В такое рабство отводятся люди, эти изобретатели и творцы зла, грубости и ненависти. А меня послали в мир, сказали и предсказали, определили и предопределили: будь печаль и любовь. И я всем существом своим исполняю свое назначение: тоскую и люблю. Тоскую любовью, люблю печалью. И разве я могу иначе в мире, населенном людьми? Моя жизнь – в этом обрамлении, в этой раме. Я вся – сердце, вся – око, вся – печаль, вся – любовь, поэтому меня сотрясает страх, этот милый страх, который знаю я – тоскующая серна…

В своем высокомерии люди даже не догадываются, какие роскошные и чудесные чувства носим в себе мы, серны. Между нами и вами, люди, зияет пропасть, поэтому мы не можем перейти к вам, а вы – к нам. У вас нет органов чувств для наших миров. Если бы мы, серны, сердцем перешли в вас, мы перешли бы в ад. Некогда мы были в раю. Вы, люди, превратили его в ад. То, что суть бесы для вас, то для нас вы, люди. Рассказывали нам березы: мы видели Сатану, который ниспал с неба на землю, упал среди людей и – среди них остался. Он, изменник неба, заявил: всего приятнее мне среди людей; у меня есть свой рай, это они – люди…

Я знаю и предчувствую: меня ждет бессмертие, лучшее, чем человеческое. Для вас, людей, там, в ином мире, существует и ад. А для нас, серн – только рай. Потому что вы, люди, сознательно и самоохотно измыслили грех, зло и смерть и нас, без нашего согласия, вовлекли в них своими пакостями и злобой, так как имели власть над нами. Поэтому вы и ответите за нас: за все наши мучения, неволи, страдания и смерти. Я слышала, как синее небо шептало черной земле эту вечную истину: в день Суда люди дадут ответ за все муки, за все страдания, за все неволи, за все смерти всех земных существ и тварей. Все звери, все птицы, все растения восстанут и предъявят роду людскому иск за все боли, за все обиды, за все зло, за все смерти, которые люди причинили им в гордом своем грехолюбии. Ибо вместе с родом людским, перед ним и за ним идут грех, смерть и ад.

Если бы я выбирала среди созданий, то выбрала бы лучше тигра, чем человека, потому что он менее кровожаден, чем человек; выбрала бы лучше льва, чем человека, потому что он менее кровоалчен, чем человек; выбрала бы лучше гиену, чем человека, потому что она менее отвратительна, чем человек; выбрала бы лучше рысь, чем человека, потому что она менее свирепа, чем человек; лучше выбрала бы змею, чем человека, потому что она менее лукава, чем человек; выбрала бы лучше любое чудовище, чем человека, потому что даже самое страшное чудовище менее страшно, чем человек… О, я говорю правду, говорю от всего сердца. Потому что человек придумал и создал грех, смерть и ад. А это горше самого горького, чудовищнее самого чудовищного, страшнее самого страшного во всех моих мирах.

* * *

Я слышала как-то, прожурчал мне ручей из слез: люди гордятся каким-то интеллектом. А я сужу о них по их главным делам: греху, злу и смерти. И делаю вывод: если их интеллект состоит в том, что они измыслили и создали грех, зло и смерть, то он вовсе не дар, а проклятие. Интеллект, который живет и выражает себя грехом, злом и смертью, – кара Божия. Большой интеллект – большая кара. Меня бы обидело, если бы мне сказали, что я интеллектуальна, на человеческий манер интеллектуальна. Если такой интеллект – единственное отличие людей, тогда я не только отказываюсь от него, но и проклинаю его. Если бы даже от него зависели и мой рай, и мое бессмертие, я бы навсегда отказалась от рая и бессмертия. Интеллект без доброты – Божие наказание. А большой интеллект без большой доброты – невыносимое проклятие.

С интеллектом без доброты и нежности человек – настоящий диавол. Я слышала от небесных ангелов, когда они омывали свои крылья моими слезами: диавол – это огромный интеллект без всякой доброты и любви. И человек есть то же самое, если у него нет доброты и любви. Человек умный, но без доброты и сострадания – ад для моей нежной души, ад для моего тоскующего сердца, ад для моих незлобивых очей, ад для моего кроткого существа. Одного желает душа моя: чтобы не жить ни в этом, ни в ином мире рядом с человеком умным, но не имеющим доброты и милосердной нежности. Только так я согласна на бессмертие и вечность. Если же нет, уничтожь меня, Боже, и обрати в небытие!

* * *

В давние времена рассказывали белые серны: по земле прошел Он, Всеблагой и Всемилостивый, и превратил землю в рай. Там, где он останавливался, наступал рай. На все существа и на всю тварь из Него лилась бесконечная доброта, и любовь, и нежность, и милость, и благость, и мудрость. Он ходил по земле и сводил небо на землю. Его звали Иисус. О, в Нем мы видели, что человек может быть дивен и прекрасен только тогда, когда он безгрешен. Он и нашей печалью печалился, и плакал с нами из-за того зла, которое нам причинили люди. Он был с нами, и против людских творений: греха, зла и смерти. Он любил все создания нежно и сострадательно; миловал их какой-то божественной грустью и защищал от людского греха от людского зла, от людской смерти. Он был, и остался навек нашим Богом, Богом тоскующих и опечаленных созданий, от самых маленьких до самых больших.

Нам милы только те люди, которые похожи на Него. Они – род наш, и бессмертие наше, и наша любовь. Душа таких людей соткана из Его доброты, и сострадания, и любви, и нежности, и благости, и праведности, и мудрости. Их интеллект божественно мудр, божественно кроток, божественно сострадателен. И они похожи на светлых и святых ангелов. Потому что большой интеллект и большая доброта, спаянные воедино, и есть ангел.

Поэтому вся наша любовь устремлена к Иисусу всеблагому, вседоброму, всемилостивому, всенежному. Он – Бог наш, и Бессмертие наше, и Вечность наша. Его Евангелие более наше, чем человеческое, потому что в нас больше Его доброты, Его любви, Его нежности… Он, о! Он благословен во всех сердцах и во всех мирах наших! Он – Господь и Бог наш! Он – наша сладкая отрада в этом горьком мире, который преходит, и наша вечная радость в том бессмертном мире, который грядет…

Приложение

Гносеология преподобного Исаака Сирина

«Гносеология преп. Исаака Сирина» написана в 1927 году, когда о. Иустин преподавал в Духовной семинарии в Сремских Карловцах.

«Гносеология…» была переведена на греческий язык и напечатана в афинском журнале «Θεολογία» (т. 38, 1967), а затем опубликована на французском языке в парижском журнале «Contacts» (№ 69 и 70, 1970) и на английском в оксфордском журнале «Sourozh»(№ 15–17, 1984).

На сербском языке впервые опубликована была в сборнике «Пут богопознаша», Београд, 1987. (Попытка публикации в белградском журнале «Пут» в 1934 г. из-за большого количества опечаток не была признана о. Иустином.)

Работа должна была войти в сборник «Философские обрывы», однако по техническим причинам (из-за невозможности набрать многочисленные цитаты на греческом языке) это желание автора осуществлено не было. При переиздании сборника (репр. 1987, Белград) издатели не сочли целесообразным включать в него эту главу, уже опубликованную по-сербски в книге «Пут богопознаша».

Глава о гносеологии преп. Исаака Сирина должна была открывать раздел «Потемки и радости сознания и чувства». Такое положение главы в сборнике обуславливалось логикой авторского замысла. Нарисовав в первом разделе книги трагическую картину агонии европейского гуманизма и показав его полную неспособность удовлетворить извечную жажду истины, свойственную человеческому духу, о. Иустин доказывает главой о гносеологии преп. Исаака, раскрывающей «тайну познания», что «человеку, который жаждет познать Истину, остается одно: совоплотиться Богочеловеку, чтобы стать Его сотелесником, чтобы стать членом Его Богочеловеческого тела – Церкви».

Мы помещаем «Гносеологию…» в приложении к русскому переводу книги (а не в основной части) не только потому, что исторически сборник сложился именно в таком виде, т. е. без этой главы, но и потому также, что стиль, лексика и оформление ее (в частности, обилие ссылок на творения преп. Исаака Сирина, цитат на греческом языке и подразделение на главки с собственными названиями) своим более академическим характером отличаются от стиля и оформления других статей и разделов сборника.

Предлагая читателю русский перевод «Гносеологии…», мы сочли небесполезным предпослать этой публикации несколько замечаний, поясняющих выбор некоторых слов при переводе.

Центральным понятием этого труда, представляющего собой попытку систематического изложения и осмысления «принципов и методики православной гносеологии», как они даны в «благодатно-эмпирической философии преп. Исаака Сирина», является «гносис» (ή γνώσις). Отец Иустин переводит это слово на сербский как «сазнане» (в большинстве случаев), «знане» (реже) или «познано» (еще реже; в других случаях в данном труде слово «познано» употребляется как синоним русского слова «познание»), часто давая рядом ή γνώσις греческого текста, чтобы избежать каких-либо произвольных толкований. Три слова вместо одного – вовсе не стилистическая прихоть автора, так как ή γνώσις в греческом переводе творений преп. Исаака – емкий термин, не имеющий однозначного соответствия в сербском (и русском) языке, это как бы познание и знание, слитые воедино и зависящие от состояния органов познания человека, поскольку подразделение их и расчленение, сколь естественными они бы нам сегодня ни казались, есть, согласно о. Иустину, всего лишь условность, свойственная европейской феноменалистической философии.

В тех случаях, когда преп. Иустин переводит слово ή γνώσις как «сазнане» или «знане», русские переводчики творений преп. Исаака, следуя преп. Паисию Величковскому, употребляли слово «ведение»[225].

Здесь важно подчеркнуть, что, несмотря на созвучие сербского «сазнане» в исследовании преп. Иустина о гносеологии преп. Исаака Сирина русскому слову «сознание», понятия, означаемые этими словами, отнюдь не тождественны.

Мы не можем с уверенностью сказать, почему в этом своем труде преп. Иустин употребил слово «сазнане» в смысле «знание», «ведение». В других случаях (например, в некоторых статьях сборника «Философские обрывы») это слово употребляется в значении, соответствующем значению созвучного русского слова, когда говорится, например, о самосознании и самоощущении и т. п., то есть когда сопоставляются или противопоставляются сознание и чувство. С другой стороны, в близком по времени исследовании «Проблема личности и познания по учению Макария Египетского» (1926) сходная гносеологическая проблематика раскрывается посредством общеупотребительной философской терминологии: познание (познане), сознание (сербское «свест» – синоним русского «сознание», также и в таких словах, как «самосвест=самосознание») и знание (=знане). Можно предположить, что более однозначное «научное» употребление указанных терминов в исследовании о гносеологии преп. Макария связано с тем, что сербский текст этой докторской диссертации предназначался для перевода на греческий с целью защиты диссертации в Афинском университете, а не для самостоятельного существования на сербском языке – т. е. в данном случае важна была именно «интернациональная» четкость терминов, исключающая какую-либо путаницу при переводе.

В «Гносеологии преп. Исаака Сирина», написанной по-сербски и для сербского читателя, о. Иустин, вероятно, пытался передать многозначность и емкость терминов, свойственных творениям преп. Исаака Сирина, используя возможности сербского языка.

Мы сохранили в русском тексте «Гносеологии…» принятый преп. Паисием и позднейшими переводчиками перевод ή γνώσις словом «ведение» кроме тех немногочисленных случаев, когда о. Иустин переводит ή γνώσις словом «знаше знание» или «познанье=познание».

В русском языке санскритский корень ved сохранился доныне, например, в словах «весть», «совесть», «невежда», «сведение» и др., а также в ряде слов, обозначающих носителей знания, но знания именно сокровенного, тайного (например, ведун, ведьма) или специального (музыковед, медведь). «Ведение» – это синоним «знания», с тем только различием, что слово «знание» в современном русском языке обычно подразумевает именно знание современного человека, надмевающегося (ср. 1 Кор. 8:1) своим разумом и его «достижениями» (пример такого словоупотребления видим в названии советского научно-популярного журнала: «Знание – сила»). По смыслу такое знание соответствует первой ступени ведения в классификации преп. Исаака, которую он называет «голым» ведением, телесным ведением, естественным ведением (примечательно, что преп. Иустин в переводе цитат из преп. Исаака, относящихся к этой степени, также чаще пользуется именно словом «знаше=знание»).

Преп. Исаак, как и другие святые Отцы-подвижники, меньше всего был строгим систематиком. Подвизавшиеся в пустыне святые Отцы не писали научных трактатов, они, «исполненные жалости и любящие сынов своих» (Слово 42. С. 219), оставили нам свои богодухновенные Писания как путеводители ко спасению. Ведение – ή γνώσις — в греческом переводе творений преп. Исаака (и у преп. Иустина, когда он называет его «сазнане» или «знане») не научный термин. Поэтому иногда ведение противопоставляется вере (Слово 25), в других случаях подразделяется на три ступени: естественное, т. е. телесное, душевное и духовное (Слово 28); или, иное подразделение: естественное – занимающееся чувственным, духовное – занимающееся духовным и бесплотным и сверхъестественное, подаемое Божественною силою, это последнее ведение – «недоведомо и выше ведения», оно «дано в жребий одной вере» (Слово 29); иногда ведение душевное противопоставляется духовному и тогда является синонимом ведения естественного и телесного (Слово 49); наконец, все три ступени ведения, в свою очередь, противопоставляются «видению», созерцанию, в котором упраздняется всякое ведение, или же ведение противопоставляется священному «неведению», которое «называется высшим ведением» (Слово 16). О причинах такого «ненаучного» словоупотребления в святоотеческих Писаниях превосходно сказал сам преп. Исаак: «Видишь, как Отцы переменяют названия предметов духовных? Ибо точное значение именований устанавливается предметами здешними; а для предметов будущего века нет подлинного и истинного названия…Поэтому, когда душевное ведение возносится из видимого мира, тогда Отцы в означение оного употребляют, какие хотят, названия, так как точных наименований оному никто не знает» (Слово 16. С. 78).

Такую свободу в означении духовных предметов проявляют и близкие нам по времени и языку духовные писатели Православной Церкви, когда пользуются, например, тем, что в русском языке (как и в сербском) смысловые поля слов, однокоренных словам ведение и знание, перекрываются и влияют друг на друга, сообщая таким словам если не актуальную, то, во всяком случае, потенциальную многозначность.

Так, два выдающихся русских святителя и подвижника прошлого века, недавно прославленные Русской Церковью, епископ Феофан Затворник и епископ Игнатий (Брянчанинов) в своих сочинениях и переводах иногда употребляют слова «сознание» и «совесть» как синонимы. Например, у свят. Игнатия: «Сила словества [словесная сила сердца] выражается в совести или сознании нашего духа» (Еп. Игнатий Ставропольский. Сочинения. Т. 5. СПб., 1905. С. 115–116), или у свят. Феофана в его переводе «Слова о сокровенном делании» митр. Филадельфийского Феолипта: «…от познания [смысла читаемых псалмов] стяжевается сознание или совесть» («Добротолюбие». Т 5. С. 178). Таким образом совесть, понимаемая как совёдение, т. е. ведение, познание воли Божией, и есть сознание в человеке. Такое понимание сознания, познания и совести в духе православной гносеологии, разумеется, сильно отличается от современного мирского, как обыденного, так и «научного» понимания.

Можно предположить, что преп. Иустин, знавший и ценивший вклад русских переводчиков в осмысление святоотеческого наследия, употребляя в своем труде о гносеологии преп. Исаака слово «сазнаже» вместо обычно употребляемого слова «знаже=знание» (именно так переведено это слово в английском и французском переводах «Гносеологии…»), хотел дать некий смысловой и стилистический аналог освященного молитвенным богомыслием Церкви славянского слова ведение (в современном сербском языке нет соответствующего слова с корнем ved: «свест» по-сербски означает «сознание», «рассудок»; «савест=совесть»), заменив им слово «знаже=знание» со всем присущим этому слову обыденным полем значений.

Ибо что есть ведение по преп. Исааку Сирину в понимании преп. Иустина?

Преп. Иустин пишет: «Согласно евангельскому, православному пониманию преп. Исаака Сирина, ведение (сазнаже) есть акт-подвиг целостной личности человека, а не одной его части, как бы он ее ни называл – разумом, или волей, или телом, или чувствами». Еще важнее то, что здравое, целостное ведение и познание есть «дело синергического творчества добровольных подвигов человеческих и благодатной силы Божией. В этом участвует весь человек и Бог», поэтому ведение «есть как бы некая таинственная ткань, которую человек ткет между собой и Богом на ткацком станке своей души». Методика благодатноподвижнической православной гносеологии не имеет ничего общего с гносеологией европейской философии, которая оказалась столь трагически несостоятельной перед всеми важнейшими проблемами человеческого духа, объявив истину «трансцендентной человеку и веществу». Православная гносеология описывает парадоксальную с точки зрения европейской философии ситуацию: недосягаемый «объект познания» – трансцендентная истина – переходит пропасть, разделяющую ее от человека, «высаживается на нашей стороне и является в чудесной личности Богочеловека Христа. В Нем трансцендентная истина становится имманентной человеку. Он доказывает истину тем, что показывает ее Собой. Доказывает не дискурсивно, не рационалистически, но Своей живой личностью. Он не только имеет истину, Он Сам есть истина. В Нем существо и истина адекватны. Поэтому Он Своей личностью детерминирует не только истину, но и метод познания истины: кто в Нем – познает истину, и истина освободит его от греха, лжи и смерти (ср. Ин. 8:32)».

Сию треблаженную свободу сподоби, Господи, улучити и нас, грешных, молитвами иже во святых отца нашего Иустина!

Введение

В европейской философии человек почти всегда является раздробленным. Нигде он не является весь, нигде не является целым, нигде интегральным, но всюду – в дробях и обломках. Не существует философской системы, в которой человек не был бы разбит на дроби, которые ни один мыслитель не может собрать в единое целое. – Наивный реализм сводит человека к ощущениям, через ощущения к вещам, к веществу, и человек не принадлежит себе, он разграблен вещами. Рационализм выделяет в человеке разум, рассматривает его как главный источник истины и верховное мерило всего, приписывает ему все ценности, абсолютизирует его, творит из него идола, а все остальные психические возможности человека недооценивает и оставляет без внимания. Критицизм есть, на самом деле, апология рационализма и сенсуализма, он, в конце концов, сводит разум, а с ним и человека, к органам чувств. Пантеизм и все монистические системы представляют мир и человека как множество самых противоречивых противоположностей, которые никогда не могут составить одно логическое целое. Результат всех этих философских систем один: внешнее, поверхностное, феноменалистическое познание мира и человека.

Человек феноменалистической философии, которая всегда – философия релятивистская, не имеет оси, не имеет центра. На чем стоит мир, на чем – человек? Человек пытается объяснить себя с помощью вещи, и не успевает в этом. Объясняя себя с помощью вещи, человек и сам становится вещью, веществом. Как и сколько бы он ни напрягался, человек феноменалистической философии не в состоянии доказать объективную реальность вещи, и еще меньше, что вещи заключают в себе истину. Пытаясь объяснить человека человеком, философия совершает странное дело: рассматривает зеркало в зеркале. У своего последнего предела философия во всех своих направлениях хилоцентрична[226] и антропоцентрична. Из всего этого следует только одно: невозможность реального познания человека и мира.

Такой результат устремляет философский дух человека к сверхчеловеческим и сверхвещественным гипотезам. И он совершает скачок в метафизику. Совершает его с помощью идеализма. Но такой скачок кончается скептицизмом, потому что философский идеализм сводит человека к метаэмпирической реальности, которая не может ни проявить, ни доказать себя.

Трагической судьбой своей человек релятивистической философии доказывает только одно: истина трансцендентна человеку и веществу. Непроходимая пропасть зияет между человеком и истиной. Человек находится с этой стороны пропасти, на этом берегу, и никак не найдет средства, которое бы перенесло его и высадило на том берегу, где живет трансцендентная истина. Но на немощь с этой стороны отвечает всемогущество с той стороны. Трансцендентная истина переходит пропасть, высаживается на нашей стороне и является в чудесной личности Богочеловека Христа. В Нем трансцендентная истина становится имманентной человеку. Он доказывает истину тем, что показывает ее Собой. Доказывает не дискурсивно, не рационалистически, но Своей живой личностью. Он не только имеет истину, Он Сам есть истина. В Нем существо и истина адекватны. Поэтому Он Своей личностью детерминирует не только истину, но и метод познания истины: кто в Нем – познает истину, и истина освободит его от греха, лжи и смерти (ср. Ин. 8:32).

Бог и человек нераздельно соединены в личности Богочеловека; разум человека не уничтожается, но перерождается, очищается, освежается, обожается, углубляется и получает способность к познанию богочеловеческих истин жизни. В Богочеловеке реально и ипостасно дана вся истина без остатка, вся абсолютная истина. Поэтому он единственный в роде людском и имеет, и дает интегральное познание Истины. Человеку, который жаждет познать Истину, остается одно: совоплотиться Богочеловеку, чтобы стать Его сотелесником, чтобы стать членом Его Богочеловеческого тела – Церкви (см. Еф. 3:6; 5:30). Если он достигнет этого, он стяжевает ум Христов (1 Кор. 2:16), и Христом мыслит, Христом живет, Христом чувствует, и так достигает интегрального познания Истины.

Для Христова человека антиномии разума не представляют каких-то непримиримых противоположностей; они для него просто расселины, которые вызвал своим землетрясением первобытный людской грех. Соединяясь со Христом, человек чувствует, как расселины срастаются, как ум исцеляется, становится целым, интегральным и тем самым – способным к интегральному познанию.

Истина объективно дана в личности Богочеловека Христа. Способ, с помощью которого она субъективно усваивается, то есть методику христианской гносеологии мы находим в совершенстве разработанной у святых Отцов, этих евангельских эмпириков и святых философов. Среди этих святых философов одно из первых мест занимает великий подвижник преп. Исаак Сирин. В своих трудах он с редкостным эмпирическим знанием прослеживает и описывает процесс оздоровления и очищения человеческих органов ведения, возрастание человеческой личности в ведении и органическую постепенность в опытном добывании вечной Истины. Принципы и методика православной гносеологии нашли одно из самых своих совершенных выражений в благодатно-эмпирической философии преп. Исаака Сирина. Я попытаюсь дать набросок его гносеологии.

I. Болезнь органов ведения

Характер ведения обусловлен устройством, природой и состоянием органов ведения. На всех своих ступенях ведение органически зависит от органов ведения. Человек не есть творец Истины, поэтому акт ведения – это акт усвоения Истины, уже объективно данной. Это усвоение имеет органический характер: оно подобно прививанию черенка к лозе и жизни ветви на лозе и от лозы (ср. Ин. 15:1–6). Поэтому ведение – это плод на древе личности. Каково древо – таков и плод; каковы органы ведения – таково и ведение.

Анализируя человека в его эмпирической данности, преп. Исаак Сирин обнаруживает, что его органы ведения больны. Зло – это болезнь, которой болеет душа, а тем самым и все органы ведения^1. Зло имеет свои органы чувств, это – страсти (τά πάθη), а «страсти – болезнь души»2. Зло и страсти не принадлежат естеству души, они суть наслоение^3 и неестественный придаток души^4.

Что такое страсти сами по себе? Они суть «как бы твердая какая сущность»5. Причинами страстей служат житейские вещи^6. Страсти – это жадность к богатству, к накоплению вещей, телесное наслаждение, честолюбие, любоначалие, надмение благолепием власти, страсть к нарядам и желание нравиться, искание людской славы, страх за тело^7. Все эти страсти имеют одно собирательное имя: ό κόσμος, т. е. мир^8. «Мир есть плотское житие и мудрование плоти»9. Страсти – это приражения, которыми приражаются к человеку вещи мира сего; благодать – единственная сила, способная отразить их^10. Если страсти вогнездятся в человеке, они исторгают его душу из самого корня^11. Они смущают ум, наполняют его фантастическими картинами и желаниями^12. «Мир есть блудница»13, которая своими душепагубными прелестями завораживает душу, нарушает ее непорочность, уничтожает богоданную чистоту, и она, нечистая и совращенная, рождает нечистое ведение.

Больная душа, больной ум, больное сердце, больная воля – одним словом: больные органы ведения могут рождать, творить, производить только больные мысли, больные чувства, больные желания, больное ведение.

II. Созерцание

Преп. Исаак ясно ставит диагноз душе и ее органам ведения, но столь же ясно он знает и лекарство и советует его решительно и убедительно. Поскольку страсти суть болезни души, то оздоровление души достигается очищением от страстей, от зла^1. Добродетели – это здравие души, так же как страсти – болезнь^2. Добродетели – это лекарства, постепенно вытесняющие болезнь из души, из органов ведения; процесс этот медленный, он требует многого старания и терпения^3.

Душа пьяна от страстей; ей можно возвратить здоровье, если она с помощью добродетелей протрезвится от этого пьянства^4. Добродетели сопряжены со скорбями и бедствиями^5. Преп. Исаак утверждает, что всякая добродетель – это крест^6. Более того, бедствия и скорби – причины добродетелей^7, поэтому преп. Исаак определенно советует, чтобы человек сначала полюбил бедствия и скорби, чтобы освободиться от вещей этого мира, чтобы не занимать ум миром. Потому что человек должен сперва освободиться от вещественного, чтобы он мог родиться от Бога. Таково домостроительство благодати^8, а тем самым и домостроительство ведения.

Если человек решится на лечение и оздоровление души, ему необходимо сперва хорошо испытать все свое существо, необходимо уметь различать добро от зла, Божие от диаволова, потому что такое различение – ή διάκρισις — «выше всякой добродетели»9. Усвоение добродетелей происходит постепенно и органически: одна усваивается другой, одна зависит от другой^10, одна из другой рождается. «Каждая добродетель есть матерь другой добродетели»11. Среди добродетелей существует не только онтогенетический порядок, но и хронологический. Первая среди них – вера.

1. Вера

С подвига веры начинается лечение и оздоровление души от страсти. Как только вера зачнется в человеке, страсти начинают искореняться из его души. Но до тех пор, пока душа «не придет в упоение верою в Бога», пока не стяжает живое чувство ее мощи, она не может исцелиться от страстей, не может преодолеть материю^1. Негативный момент подвига веры состоит в освобождении от огреховленной материи, а позитивный – в соединении с Богом^2.

Душа, рассеянная чувствами по вещам этого мира, собирает себя подвигом веры, постясь от вещей, и вся пребывает в непрестанном богоустремленном чувстве. Это фундамент всего доброго^3. Освободиться от рабства огреховленной матери – это главное условие преуспеяния в духовной жизни^4. Начало этого нового жизненного пути составляют собирание мысли в Боге, непрестанное поучение ума в слове Божием и жительство в нищете^5.

Верою ум, рассеянный страстями, собирается, освобождается от чувственного и достигает мира и кротости помыслов^6. Живя чувствами в мире чувственного, ум болен^7. С помощью веры ум исходит из темницы этого мира, душной от греха, и входит в новый мир, где дышит чудным новым воздухом^8. «Сон ума» опасен, как смерть, поэтому необходимо верой пробудить разум к духовной деятельности^9, в которой человек преодолеет себя, изгоняя из себя страсти^10. «Преследуй сам себя, и враг твой прогнан будет приближением твоим»11.

В подвиге веры от человека требуется, чтобы он действовал по сверхразумной антиномии веры: «Будь мертв в жизни своей, чтобы жить по смерти»12. Верой оздоравляется, исцеляется, уцеломудривается (σωφρονίζει) ум; душа становится непорочна, когда не развлекается бесстыдно блудными помыслами^13. «Телолюбие (ή φιλοσωματία) – признак неверия»14. Вера освобождает ум от категорий чувственности, отрезвляет его постом, и богомыслием^15, и бдением^16.

Невоздержанность, полный желудок, помрачает ум^17, рассыпает и рассеивает его в фантастические помыслы и страстные сласти. В сластолюбивом теле не обитает богопознание^18. Из семени поста произрастает колос здравоумия, целомудрия (τής σωφροσύνης), – так же как из сытости прозябает распутство и из пресыщения – нечистота^19.

Плотские помыслы и желания производят в человеке мятежный пожар; лекарство от этого – погрузить ум в море тайн Священного Писания^20. Без освобождения от приверженности к вещам душа не может освободиться от мятежных помыслов, как не может ощутить мир в уме, если не умертвит чувства^21. Страсти помрачают мысли и ослепляют ум^22. Мятеж помыслов происходит от чревоугодия^23.

Стыд и страх Божий удерживают парение ума; уменьшение стыда и страха Божия колеблет весы разума, и он становится непостоянным и неустойчивым^24. Ум созидает себя совершением заповедей Господних^25 и перенесением страданий и бедствий^26, а дела житейские помрачают ум^27. Собирая себя верой, человек пробуждает ум для Бога^28 и, молитвенным молчанием очищая разум 29, преодолевает страсти^30. Молчанием оздоровляется душа, поэтому надо принуждать себя к молчанию, ибо оно производит в сердце некую сладость^31. Молчанием человек вступает в мир помыслов – εις την ειρήνην τών λογισμών^34.

Вера низводит покой (мир) в разум и тем отклоняет мятежные помыслы. Грех – причина мятежа и брани в помыслах и причина человеческой борьбы с небом и людьми. «Умирись сам с собою, и умирятся с тобою небо и земля»33. До веры ум пребывает рассеянным по вещам этого мира; верой побеждается рассеянность ума – μετεωρισμός τού νοϋ^34. Блуждание, парение помыслов вызывает в человеке демон блуда^35. Рассеянность очей – дело нечистого духа^36.

Верой ум утверждается в богомыслии; поэтому путь спасения – постоянное памятование о Боге^37. Что рыба без воды, то ум без памятования о Боге^38. Свобода настоящего человека состоит в освобождении от страстей, в воскресении со Христом и в радости души^39. Страсти можно победить только деланием добродетелей^40. Со всякой страстью необходимо бороться до мученичества^41. Первое и самое главное оружие в борьбе со страстями есть вера, потому что вера – это свет ума, изгоняющий мрак страсти, и сила ума, изгоняющая болезнь из души^42.

Вера несет в себе не только свое собственное начало и свое бытие, но также начало, а с ним и бытие всех остальных добродетелей, которые органически вытекают одна из другой и одна вокруг другой располагаются, подобно годовым кольцам в стволе дерева.

2. Молитва

Подвигом веры человек побеждает эгоизм, перешагивает границы своего «я» и выходит в новую, транссубъективную и трансцендентную реальность. В этой новой реальности владычествуют новые законы; старое престает, настает все новое. Подвижника веры, углубляющегося в неизведанные глубины этой новой реальности, ведет и руководит молитва, и он молитвой видит, молитвой чувствует, молитвой мыслит, молитвой живет.

Прослеживая ум человеческий на стезях веры, преп. Исаак говорит, что ум ограждается и управляется молитвой; каждая добрая мысль молитвой превращается в богомысль^1. Но молитва также трудный подвиг; она приводит в движение всю личность человека, и человек распинает себя в молитве^2, распинает страсти и грешные помыслы, которые срослись с его душой. «Молитва есть умерщвление понятий, свойственных воле плотской жизни»3.

Терпеливым упорством в молитве человек совершает тяжкий подвиг, подвиг самоотрицания^4, необходимый в деле спасения. Молитва – это «источник спасения», ею достигаются все остальные добродетели, все доброе^5, поэтому на человека молитвы нападают чудовищные искушения, от которых он защищается и обороняется молитвой.

Лучший страж ума – это молитва^6. Молитва разгоняет облако страстей и просветляет ум^7. Она низводит мудрость в разум^8. Признак совершенства – непрестанное пребывание в молитве^9. Духовная молитва переходит в экстаз, в котором открываются тайны Троичного Божества, и ум находится в сфере священного неведения, которое превыше ведения (ή άγνοια, ή ύπερτέρα της γνώσεως)10.

Начатое верой, оздоровление органов ведения продолжается молитвой. Границы человеческой личности все больше и больше расширяются; эгоцентризм постепенно уступает место теоцентризму.

3. Любовь

«Любовь – от молитвы»1, так же как молитва рождается от веры. Добродетели единосущны между собой, поэтому они и порождают одна другую. Любовь к Богу есть знак, что новая реальность, в которую человека вводит вера и молитва, гораздо больше реальности, которая им предшествовала. Любовь к Богу и людям есть дело молитвы и веры. Действительно, настоящее человеколюбие невозможно без веры и молитвы.

Подвигом веры человек переходит из одного мира в другой: из мира ограниченного он выходит в безграничный, в котором живут не по закону чувственности, а по закону молитвы и любви. Преп. Исаак особенно подчеркивает свое убеждение, достигнутое благодатно-подвижническим опытом, что любовь Божия приходит от молитвы. «Любовь есть плод молитвы»2.

Любовь можно вымолить у Бога, но этого невозможно достигнуть без молитвенного подвига. Поскольку человек верой и молитвой достигает познания Бога, постольку «любовь есть порождение вёдения (у о. Иустина – «познания». – Прим. перев.)»3.

Верой человек отрекается закона эгоизма, отрекается огреховленной души своей; любя душу, он ненавидит грех в душе; он трудится в молитве, чтобы закон эгоизма заменить законом теизма, чтобы страсти заменить добродетелями, чтобы жизнь по человеку заменить жизнью по Богу и так исцелить и оздоровить душу от греха. Поэтому преп. Исаак учит: «В самоотвержении души обретается любовь Божия»4.

Нечистота и болезнь души суть неестественные придатки души, а не составные части ее существа «потому что чистота и душевное здравие суть царство души»5. Душа, больная от страсти, самая подходящая почва для произрастания ненависти, а «любовь может быть приобретена только при душевном здравии»6.

Любовь – от Бога, потому что Бог есть любовь (1 Ин. 4:8); «Когда приобретет кто любовь, облекается в Самого Бога»7. У Бога нет границ, потому и любовь безгранична и не знает меры^8. Кто любит Богом и в Боге, тот любит всех одинаково без различия, и о таком человеке преп. Исаак говорит, что он достиг совершенства^9. В качестве примера совершенной любви преп. Исаак приводит желание преп. Агафона: «Я хотел бы найти прокаженного, чтобы взять его тело и отдать ему свое»10.

В царстве любви не существует антиномических противоположностей разума; подвижник любви предощущает райскую гармонию в себе и в мире Божием вокруг себя, ибо он подвигом веры вышел из своего себялюбивого, солипсического ада и вошел в рай божественных ценностей и совершенства. Преп. Исаак говорит: «Рай есть любовь Божия, в которой наслаждение всеми блаженствами»11. Ад – это не иметь любви Божией, а «грешники в геенне поражаются бичом любви»12. Когда человек достигает совершенной любви Божией, он достигает совершенства^13. Поэтому преп. Исаак наставляет: необходимо прежде всего стяжать любовь, которая есть изначальное созерцание (ή θεωρία) Святой Троицы^14.

Освобождаясь от страсти, человек постепенно освобождается от себялюбивого эгоистического гоминизма и гуманизма, себялюбивой, самолюбивой «человековости» и человечности, выходит из сферы ущербного антропоцентризма и входит в сферу Троичного Божества, где в душу человека нисходит великий, божественный мир, где противоположности и противоречия, относящиеся к категории времени и пространства, перестают быть смертоносными и где чувствуется победа над грехом и смертью.

4. Смиренномудрие

Вера имеет свой принцип мышления, ибо имеет свой принцип жизни. Христианин не только живет верой (см. 2 Кор. 5:7), но и мыслит верой. Вера предоставляет новую категорию мышления, с помощью которой совершается вся гносеологическая деятельность верующего человека. Эта новая категория мышления – смиренномудрие – ή ταπεινοφροσύνη. В безграничной реальности веры ум смиряется перед неизреченными тайнами новой жизни в Духе Святом. Гордость ума уступает место смирению, гордоумие уступает место смиренномудрию. Каждую свою мысль подвижник веры ограждает смирением и тем обеспечивает себе познание вечной Истины.

Черпая силу из молитвы, смиренномудрие растет ростом, которому нет конца. Преп. Исаак учит, что молитва и смиренномудрие всегда находятся в точном соответствии: с продвижением в молитве – развивается смиренномудрие, и наоборот^1. Смирение – это сила, которая собирает сердце^2 и не дает ему распылять себя в гордых помыслах и похотливых желаниях. Его поддерживает и сохраняет Дух Святой, и оно приближает не только человека к Богу, но и Бога к человеку^3. Более того, смиренномудрие – это причина воплощения Сына Божия, этого теснейшего соединения Бога с человеком: «Смиренномудрие делает Богом человека на земле»4. Смиренномудрие – это «риза Божества, ибо в него облеклось вочеловечившееся Слово и через него беседовало с нами в теле нашем»5.

Смирение – это таинственная божественная сила, которая дается только святым, только совершенным в добродетели, причем дается благодатью. Оно «заключает в себе все»6. Благодатию Святого духа открываются тайны смиренномудрым^7, поэтому они совершенны в мудрости^8. «Смиренномудрый человек есть источник тайны нового века»9.

Смиренномудрие и целомудрие – σοφρωσύνη – «уготовляют в душе залог Святой Троицы»10. Целомудрие есть последствие смиренномудрия: смирением ум исцеляется, оздоровляется. «За смиренномудрием следует скромность и собранность в себя, то есть целомудрие чувств»11, «Смиренномудрие украшает душу целомудрием»12.

По отношению к миру смиренномудрый человек всю свою личность проявляет через смирение. В этом он подражает воплощенному Богу. «Как душа непознаваема и невидима телесными очами, так и смиренномудрый человек не познается среди людей»13. И он не только не желает быть видим людьми, но, если бы было возможно, он совсем погрузился бы в самого себя, чтобы стать «чем-то как бы несуществующим в твари, не пришедшим еще в бытие, вовсе незнаемым и самой душе своей»14. Смиренномудрый человек смиряет себя пред всеми людьми^15, но за это его прославляет Бог, «ибо там, где цветет смирение, там источник славы Божией»16, там бутон души расцветает неувядаемым цветком.

5. Благодать и свобода

Личность Богочеловека Христа представляет собой идеальный образец человеческой личности и ведения. Она нормирует и детерминирует собой весь процесс жизни христианина во всех направлениях. В ней самым совершенным образом осуществлено таинство единства Бога и человека, а тем самым и делание Бога в человеке и человека в Боге.

Существенный признак деятельности христианина в мире – богочеловеческий синергизм. Здесь человек содействует Богу и Бог содействует человеку (ср. 1 Кор. 3:9). Действуя в себе и вокруг себя, христианин вносит в подвиги всю свою личность, но он делает это, и может успешно делать, только при непрерывном содействии божественной силы – благодати. Нет мысли, которую христианин может евангельски мыслить, нет чувства, которое он может евангельски чувствовать, нет дела, которое он может евангельски делать без благодатной помощи Божией. Тут человек со своей стороны дает соизволение, а Бог – благодать; из их совместной деятельности создается христианская личность.

Благодать необходима христианину на всех ступенях самоусовершенствования. Человек не может усвоить ни одной христианской добродетели, если ему не помогает, не содействует благодать Божия. В христианстве все благодатно и все добровольно, ибо все богочеловечно.

Преп. Исаак особенно подчеркивает и выделяет богочеловеческий синергизм человеческой воли и благодати Божией во всей жизни христианина. Благодать открывает человеку глаза на различение добра и зла, утверждает его помыслы в Боге, открывает ему будущее, исполняет его тайным светом^1.

Чем больше благодати дает Бог человеку веры, тем больше ему открываются обрывы и пропасти зла в мире и людях. При этом он все сильнее подвергается искушениям, чтобы он испытал богоданную силу благодати и чтобы почувствовал и осознал, что только с помощью благодати он может победить самые страшные и преодолеть самые соблазнительные искушения. Коль скоро благодать усмотрит, что в человеческой душе появилось самомнение и человек начал высоко о себе думать, она тотчас отступает от него, чтобы усилились против него искушения, чтобы он познал свою немощь и в смирении прибегал к Богу^2.

Совместным действием благодати Божией и своей воли человек с помощью веры развивается в совершенное существо^3. Это происходит постепенно, потому что благодать входит в душу мало-помалу – κατά μικρόν^4. Она дается преимущественно смиренным. Чем больше смирение, тем больше благодать. А в благодати – и мудрость. «Смиренномудрые умудряются благодатию»5.

Благодатная мудрость постепенно открывает смиренномудрым тайну за тайной, и тайну страдания тоже. Смиренномудрые знают, зачем страдает человек, потому что благодать открывает им тайну страдания. Чем больше благодати имеет человек, тем яснее ему смысл страдания и искушения. Лишая себя благодати леностью и грехолюбием, человек лишает себя единственного средства, с помощью которого он может осмыслить и оправдать страдания и искушения.

6. Очищение ума

Непрерывным перерождением себя благодатными подвигами человек постепенно вытесняет грехи и страсти из всего своего существа и всех органов ведения, то есть таким образом исцеляет и оздоровляет их от убийственных болезней. Оздоровление органов ведения от греха и страсти есть одновременно и их очищение. При этом на главный орган ведения – ум – обращается особое внимание, потому что его вклад имеет судьбоносное значение в царстве человеческой личности.

Нигде не нужна так молитвенная сосредоточенность и бдительность, как в труде по очищению ума. При этом труде подвижник веры должен мобилизовать все свои силы, чтобы с помощью евангельских, благодатных добродетелей переделать и преобразовать свой ум. В этом преп. Исаак помогает нам своим богатым опытом.

По его мнению, нечистота и грубость ума приходят от чревоугодия^1. Поэтому пост – первое средство для очищения ума. По естеству своему ум тонок и нежен^2, грубость – это неестественное наслоение греха; молитвой ум утончается (λεπτύνεται) и становится чистым, прозрачным (διαυγής)3. Трудясь над собой, человек сбрасывает с ума твердую кору греха, утончает его и сообщает ему видение^4.

Перерождая себя с помощью благодатных подвигов, человек достигает чистоты ума – τήν καθαρότητα τοϋ νοϋ, а чистым умом входит в видение тайн Божиих^5. «Очищение тела достигается удалением от телесной нечистоты. Очищение души есть освобождение от тайных страстей, которые проявляются в разуме. А очищение ума бывает откровением тайны – έν μυστηρίων άποκαλύψει»6.

Только разум, очищенный благодатью, может дать чистое, духовное знание. «Пока разум не освободится от помыслов многих, не придет в единую простоту чистоты, дотоле не возможет ощутить духовного ведения»7. Люди этого мира «не могут очистить ума по той причине, что много познали порок. Немногие же в состоянии возвратиться к первоначальной чистоте ума»8.

Постоянство в молитве очищает ум, просветляет его и исполняет светом истины^9. Добродетели, предводительствуемые милосердием, дают уму тишину и светлость^10. Очищение ума есть некоторый процесс не диалектического, дискурсивного или теоретического свойства, но благодатно-опытного и всесторонне этического. Ум очищается постом, бдением, молчанием, молитвой и остальными подвигами^11.

Что такое чистота ума? «Чистота ума – это просветление Божественным, по деятельном упражнении в добродетелях – μετά πραξιν των αρετών»12. Это означает: чистота ума есть плод упражнения в добродетелях. Делание добродетелей умножает благодать в человеке; облагодатствование ума очищает ум от лукавых помыслов^13. В результате подвига ум святого становится чист, просветлен и прозорлив^14. «Чистота души есть первоначальное дарование естества нашего. Без чистоты от страстей душа не врачуется от греховных недугов и не приобретает славы, утраченной преступлением. Если же кто сподобится очищения, т. е. душевного здравия, то ум его действительно и на самом деле приемлет в себя радость духовным чувством; ибо делается он сыном Божиим и братом Христовым»15.

Победив страсти, человек достигает чистоты души^16. Помрачение ума бывает от немилосердия и лености^17. Добродетели – это крылья ума, с помощью которых он поднимается в небеса^18. Христос послал апостолам Духа Святого, который очистил и усовершил их ум, действительно умертвил в них ветхого человека страсти и оживил человека нового, духовного^19.

Рассеянный через грешные и нечистые мысли, ум собирается молитвой, молчанием и остальными подвигами^20. Освободившийся покаянием от оков страсти, ум поначалу похож на неоперившуюся птицу, которая усиливается молитвой подняться над земными вещами, но не может, потому что ползает по земле. Это (воскрыление) достигается после долгого упражнения в добродетелях, ибо с помощью добродетелей ум собирает себя и окрыляет^21.

Любовь к Богу – это сила, которая собирает ум^22. Чтение тропарей и кафизм, память смертная и надежда на будущую жизнь собирают ум и не дают ему быть рассеянным^23. Ум предназначен быть царем над страстями^24, владеть чувствами^25, быть правителем чувства^26.

Вершина всех законов и заповедей Божиих есть чистота сердца^27. Господь воплотился, чтобы очистить и сердце, и душу от зла, чтобы вернуть их в первоначальное состояние^28. Но между чистотой сердца и чистотой ума существует известное различие. Преп. Исаак пишет: «Иное дело чистота ума, а иное – чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце обнимает в себе и держит в своей власти внутренние чувства. Оно есть корень. Но если корень свят, и ветви святы, то есть если доводится до чистоты сердце, ясно, что очищаются и все чувства»29.

Сердце достигает чистоты многими скорбями, бедствиями, слезами и умерщвлением всего мирского^30. Плач очищает сердце от нечистоты^31. На вопрос, по какому признаку можно узнать, что кто-то достиг чистоты сердца, преп. Исаак отвечает: когда он видит всех людей хорошими и никто не представляется ему нечистым и оскверненным^32.

Чистота сердца и чистота ума достигаются подвижничеством. «Подвижничество – матерь святыни»33.

«Телесная добродетель в тишине очищает тело от вещественного в нем»34. Но «телесные труды без чистоты ума суть то же, что бесплодная утроба и иссохшие сосцы, потому что не могут приблизиться к ведению Бога. Тело они утомляют, но не заботятся искоренять страсти в уме, а потому ничего и не пожинают»35.

Признак чистоты – радоваться с радующимися и плакать с плачущими, болезновать с болящими и печалиться с грешниками, радоваться с кающимися и разделять страдания страдающего, никого не изобличать и в чистоте ума своего видеть во всех людях святое и доброе^36.

Ум не может ни очиститься, ни прославиться со Христом, если тело не пострадает за Христа; слава тела есть целомудренная покорность Богу, а слава ума – истинное умозрение о Боге^37. Красоты целомудрия человек достигает постом, молитвой, слезами^38. Чистота сердца и ума, оздоровление ума и остальных органов ведения – плод долгого упражнения в благодатных подвигах. В чистом уме подвижника веры бьет ключом источник света, который заливает сладостью тайну жизни и мира^39.

III

1. Тайна ведения

Оздоровление, очищение человеческих органов ведения совершается богочеловеческим методом: сотрудничеством Божией благодати и человеческой воли. На долгом пути самоочищения и самооздоровления и само ведение становится все более чистым и здравым. На всех ступенях своего развития ведение зависит от онтологической структуры и этического состояния органов ведения. Очищенные и оздоровленные через делание человеком евангельских добродетелей, органы ведения приобретают святость и чистоту. А чистое сердце и чистый ум производят чистое ведение. Направленные на Бога, очищенные и оздоровленные органы ведения дают чистое и здравое богопознание; а направленные на тварь – чистое здравое знание твари.

По учению св. Исаака Сирина, существует два вида знания: знание, которое предшествует вере, и знание, которое рождается от веры. Знание, которое предшествует вере, есть знание физическое, естественное (γνώσις φυσική), а ведение, которое рождается от веры, – знание духовное (γνώσις πνευματική). Естественное знание состоит в различении добра и зла, а духовное знание есть ощущение тайн (αισθησις τών μυστηρίων), ощущение сокровенного (τών κρυπτών), видение невидимого (τών αοράτων)1.

Первая вера – вера от слышания; ее дополняет, укрепляет, доказывает вторая вера, вера от созерцания (πίστις της θεορίας), вера от видения^2. Освобождение от физического, естественного знания – условие для стяжания знания духовного^3. Это совершается верой, ибо в подвиге веры человека осеняет некая «недоведомая сила»4, которая делает его способным к духовному ведению. Если же человек запутается в сетях естественного ведения[227], ему тяжелее освободиться от него, чем от железных оков; его жизнь – это жизнь на острие меча^5.

Когда человек движется путем веры, он должен оставить старые методы ведения и не возвращаться к ним, потому что вера имеет свои собственные. Тогда престает физическое, естественное знание, и настает духовное, потому что естественное знание «противоположно вере. Во всех своих действиях вера есть нарушение законов ведения, впрочем, ведения не духовного»6, а физического.

Главный признак этого естественного ведения состоит в том, что оно основывается на исследовании и на своих методах испытания. А это – признак сомнения в истине. Вера же требует простого и чистого образа мышления, далекого от всякого лукавства и исследовательского метода. Дом веры есть младенческая мысль и простое сердце. Ибо сказано: в простоте сердца своего (Кол. 3:22) прославили Бога, и: если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Мф. 18:3). А естественное ведение противится и простоте сердца, и простоте мысли. Это знание действует и движется только в границах естества. А вера движется над естеством – νπερ της φύσιν. Насколько человек предается методам естественного ведения, настолько его охватывает страх, и он не может от него освободиться. Если же он последует вере, то быстро становится свободным и самостоятельным и, как сын Божий, свободно распоряжается всем. Если человек полюбит эту веру, он, как Бог, распоряжается всякой природной тварью – ώς ό Θεός χρηται ταϊς φύσεσι πάσαις της κτίσεως, потому что вере дана власть творить, подобно Богу, новую тварь, ибо сказано: Сам бо восхоте, и сотвори (Иов 23:13). А часто вера может производить все из ничего – έξ ούκ δντων. Знание же не может ничего сделать без вещества – χωρίς νλης. Оно не имеет власти над природой, а вера имеет. Многие с верой входили в огонь, смиряли сожигающую силу огня и проходили среди пламени неповрежденными, и ходили по морю, яко по суху. Все это сверхъестественно – νπερ την φύσιν, и противоречит методам естественного знания, и показывает, что оно тщетно в своих методах и законах. Вера шествует над естеством. А эти методы естественного ведения господствовали в мире на протяжении пяти тысячелетий, и человек не мог поднять голову от земли и познать силу Творца, до тех пор, пока не воссияла наша вера и не освободила нас из тьмы земного делания и парения ума. Кто имеет веру, тот не лишен ничего. И когда он ничего не имеет, он тем не менее обладает всем, как написано: все, чего ни попросите в молитве с верою, получите (Мф. 21:22), и еще: Господь близко. Не заботьтесь ни о чем (Фил. 4:5–6)7.

Для веры не существует природных законов. Преп. Исаак настойчиво подчеркивает: все возможно верующему (Мк. 9:23), потому что для Бога нет ничего невозможного^8. Знание запрещает своим ученикам приближаться к тому, что «чуждо естеству (τοΐς ξένοις της φύσεως)», к тому, что сверх естества^9.

Знание, о котором говорит преп. Исаак, является в философии под названием гносеологического сенсуализма, критицизма и монизма. Все три направления признают мощь, реальность, важность, критерий и объем ведения только в границах видимой природы, насколько они совпадают с границами органов чувств человеческих органов ведения. Перешагнуть границы естества и шагнуть в область сверхъестественного считается неестественным, нелогичным или невозможным, да и возбраняется приверженцами упомянутых гносеологических направлений. Человек, опосредованно или непосредственно, сведен к ощущениям и не смеет выйти за их границы.

Но и это естественное знание, по учению преп. Исаака Сирина, не отвергается и не осуждается. Просто вера больше него. Оно осуждается постольку, поскольку употребляет разные методы, в которых идет против веры. Когда это знание соединяется с верой, когда облачается в ее огненные понятия и обретает крыла бесстрастия – πτέρυγας απαθείας, тогда оно, употребляя другие методы, поднимается от земного в область своего Творца, в сверхъестество. Это знание усовершается верой и обретает силу, чтобы подняться ввысь, чтобы чувствовать то, что над всяким чувством – αίσθέσθαι έκείνου τοϋ νψηλοτέρον πάσης αίσθήσες, — и видеть свет, непостижимый для ума и ведения тварей. Знание – это дно, с которого человек поднимается на высоту веры, достигнув которой, он уже не нуждается в знании. Ибо сказано: отчасти знаем и отчасти пророчествуем; когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится (1 Кор. 13:9-10). Итак, вера и сегодня являет нашим очам истину совершенства, и верой мы сознаем непостижимое – εκείνα άκατάλνπτα, а не исследованием и силой знания^10.

Дела праведности: пост, милостыня, бдение, телесная чистота, любовь к ближнему, смиренномудрие сердца, прощение грехов, размышление о небесном благе, исследование тайн Священного Писания, размышления ума о делах совершеннейших и остальные добродетели суть ступени, по которым душа восходит на горнюю высоту веры^11.

«Три суть мысленные способа, по которым ведение восходит и нисходит; и бывает изменение, как в способах, какими водится ведение, так и в самом ведении. Три же способа суть: тело, душа, дух. И если ведение в естестве своем одно, то относительно к сим трем оно утончается (λεπτύνεται), изменяет свои способы и делания понятий своих. Ведение есть Божие даяние естеству разумных тварей, и оно по природе своей просто и неделимо – απλή ον μερίζεται – как свет солнечный, но сообразно с деланием своим (действуя через тело, душу и дух) приобретает изменения и деления»12.

На первой ступени знание следует плотскому вожделению, заботится о богатстве, тщеславии, убранстве, телесном покое, словесной мудрости – σοφίας της λογικής, которая изобретает искусства, и науки, и все остальное, чем увенчивается тело в этом видимом мире. Всеми этими чертами это знание делается противным вере. И оно именуется голым знанием – γνωσις ψιλή, потому что исключает всякое Божественное попечение и по причине своей телесности вносит в ум неразумное бессилие, и все попечение его сводится к этому миру. Оно надменно и гордо, потому что всякое доброе дело приписывает себе, а не Богу. То, что сказал апостол: знание надмевает (1 Кор. 8:1), он сказал о сем знании, не растворенном верой и надеждой, а не о настоящем знании. Истинное, духовное ведение (знание) в смирении усовершает душу приобретших его, как оно усовершило Моисея, Давида, Исаию, Петра, Павла и остальных святых, которые по мере естества человеческого сподобились совершенного ведения – αύτής τής γνώσεως τής τελείας. И у таких святых ведение (знание) всегда погружается в необыкновенные созерцания, в божественные откровения, в возвышенное рассмотрение духовных вещей, в неизреченные тайны, и они смотрят на душу свою как на прах и пепел. А телесное знание и есть то, которое христиане порицают и считают противным не только вере, но всякому деланию добродетели^13.

Нетрудно заметить, что на этой первой ступени ведения, о которой говорит св. Исаак, находится почти вся европейская философия, начиная от наивного реализма и кончая эклектическим панлогизмом, и вся наука, начиная от демокритовского атомизма и кончая эйнштейновским релятивизмом.

С первой ступени ведения человек переходит на вторую, когда начинает телом и душой упражняться в добродетелях: в посте, молитве, милостыне, чтении Священного Писания, добродетельной жизни, борьбе со страстями и остальных. И все добрые дела, все дивные расположения души на этой второй ступени ведения действует и совершает Дух Святой деятельностью этого ведения. И оно указывает сердцу стези, ведущие к вере. Но и это сознание телесно и сложно – σωματική και σύνθετος^14.

Третья ступень ведения есть ступень совершенства (τής τελειότητος). Когда ведение вознесется и над попечением о делании земного, и начнет испытывать свои внутренние и невидимые помышления, и презирать то, от чего бывает непотребство страстей, и прострется горе, и последует вере в попечении о будущей жизни и в изыскании сокровенных тайн – тогда сама вера поглощает это ведение и рождает его заново, так что всецело делается оно духом – ώς γενέσθαι αύτήν ολην έξ ολου πνεύμα. Тогда оно может воспарять на крыльях в области бесплотных существ, касаться глубин неосязаемого моря, размышляя о божественном и чудном управлении в естествах существ мысленных и чувственных, и исследует духовные тайны, постигаемые умом простым и тонким – έν διανοία απλή και λεπτή. Тогда внутренние чувства пробуждаются для духовного делания по тому чину, который будет в иной жизни бессмертия и нетления. Потому что еще здесь, как бы втайне, ведение прияло мысленное воскресение в истинное свидетельство всеобщего обновления^15.

Таковы, по преп. Исааку Сирину, три способа ведения, с которыми связано все жительство человека в теле, в душе, в духе. С момента, когда человек начинает различать зло от добра и пока не изыдет из этого мира, сознание его души пребывает в этих трех способах^16.

Первая ступень ведения охлаждает душу для дел на пути Божием. Вторая согревает душу для шествия к тому, что на ступени веры. Третья же есть упокоение от делания. Здесь ум наслаждается тайнами будущей жизни. Но, поскольку естество не может полностью возвыситься над состоянием омертвения (της νεκρώεως) и над тяготою плоти и усовершиться в духовном ведении, то и это ведение не в состоянии послужить к полному совершенству, чтобы, находясь в мире мертвости, человек мог полностью преодолеть телесное естество. Но, пока человек живет во плоти, он переходит от одного ведения к другому. При этом ему помогает благодать и мешают демоны, потому что в этом несовершенном мире нет совершенной свободы. Всякое делание ведения состоит в подвиге и непрерывном упражнении в добродетели, дело же веры не делами производится, но исполняется духовными умопредставлениями в чисто духовном делании, и оно превыше чувств – νπεράνωθέν έστι τών αισθήσεων, так же как знание тоньше чувственных вещей – λεπτοτέρα της γνώσεως. Все святые, сподобившиеся жить такой жизнью, силой веры пребывали в наслаждении этим преестественным житием. Эта вера рождается в душе от света благодати, которая свидетельством ума подкрепляет сердце, чтобы оно не поколебалось в надежде, далекой от всякого самомнения. У этой веры есть духовные очи, которые видят сокрытые в душе тайны, видят тайное божественное богатство, сокровенное для очей сынов плоти, и открываемые Христовым последователям Духом Святым, Которого они получают (ср. Ин. 14:15, 17). Дух Святой есть та сила, которая живет во Христовом человеке и которая защищает и обороняет и душу, и тело его от зла. Эту силу невидимо чувствует очами веры светлый и духовный ум. Святые осознают ее опытом (τη πείρα)17.

Для того чтобы еще более прояснить тайну ведения, св. Исаак дает новые характеристики знания и веры. Знание, которое занимается видимым и чувственным, называется естественным (φυσική); знание же, которое занимается духовным и бесплотным, называется духовным (πνευματική), потому что ощущение приемлется духом, а не чувствами; а знание, которое подается Божественною силою, именуется сверхъестественным – νπερ τής φύσιν, и оно недоведомо (άγνωστος) и выше знания – ανωτέρα της γνώσεως. И это созерцание душа приемлет не от вещества, которое вне ее, как в случае двух первых видов знания, но оно неожиданно является туне, невещественным образом, внутри ее самой, потому что, по слову Христову: Царствие Небесное внутрь вас есть (Лк. 17:21), и нельзя ожидать, что оно придет в известном видимом облике.

Первое знание бывает следствием непрерывного обучения и прилежного исследования; второе – доброго жития и разумной веры, а третье дано одной только вере, которою упраздняется знание – καταργεϊται ή γνώσις, и дела приемлют конец, и употребление чувств становится излишним^18. Для тайн Духа, которые превыше ведения – νπερ τήν γνώσιν – и которых не ощущают ни телесные чувства, ни разумная сила ума – ούδε τό λογικόν τοϋ νοός, Бог дал нам веру, которой мы узнаем только, что эти тайны существуют. Пришествием Утешителя Спаситель называет дары откровения тайн Духа Святого (см. Ин. 14:16), поэтому совершенство духовного ведения состоит в приятии Духа, Которого приняли апостолы. Вера – это дверь таинств. Как телесные очи видят материальные предметы, так и вера видит духовными очами сокровенное. Когда человек пройдет через дверь веры, Бог вводит его в духовные таинства и открывает ему в разуме море веры – την θάλασσαν της πίστεως άνοίγει εν τή διανοία^19.

В духовном ведении участвуют все добродетели. Оно есть плод упражнения в добродетелях^20. Вера вызывает страх Божий, страх побуждает к покаянию и деланию добродетелей. А упражнение в добродетелях порождает духовное ведение^21. Это ведение, приобретенное долгим опытом и деланием добродетелей, приятно и дает человеку великую силу^22. Первая и главная предпосылка духовного ведения – здоровая душа, здоровые органы ведения. Знание это порождение душевного здравия – η γνώσις γέννημά εστι της υγείας της ψυχης; а к оздоровлению душа приходит длительным деланием добродетелей^23. Здравы душой совершенные, и им дается знание^24.

Очень трудно, а во многом и невозможно, выразить словами тайну и природу ведения. В мире людских понятий не существует дефиниций, полностью его исчерпывающих. Поэтому преп. Исаак дает многочисленные и различные дефиниции ведения. Его непрестанно мучает проблема ведения. Как огненный знак вопроса, эта проблема постоянно пламенеет перед очами святого подвижника. И он черпает ответы из своего богатого благодатного опыта, приобретенного путем трудных и продолжительных подвигов. Однако самый глубокий и, в моем понимании, самый исчерпывающий ответ, который может дать человек на этот вопрос, это ответ, который дает преп. Исаак в диалогической форме.

Вопрос: Что такое ведение (ή γνώσις)?

Ответ: Ощущение бессмерной жизни (αισθησις της ζωής της αθανάτου).

Вопрос: А что такое вечная жизнь?

Ответ: Ощущение в Боге (αισθησις εν Θεω). Ибо любовь от мудрости, а ведение по Богу – царь всех желаний, и сердцу, приемлющему это ведение, излишня всякая сласть на земле. Потому что нет ничего подобного сладости познания Бога^25.

Согласно этому, ведение есть победа над смертностью, сопряжение этой жизни с жизнью бессмертной, соединение человека с Богом. В самом акте ведения есть нечто бессмертное, потому что им преодолевается ограниченность субъекта и свершается переход в область транссубъективного. А когда этот транссубъективный объект – Бог, тогда тайна сознания становится тайной над тайнами и загадкой над загадками. Ведение есть как бы некая таинственная ткань, которую человек ткет между собою и Богом на ткацком станке своей души.

Для людского сознания проблема истины есть нечто самое непосредственное и самое важное. Здесь присутствует нечто, что неодолимо влечет человека в таинственные бесконечности. Инстинктивный голод людского сознания по истине никогда не удовлетворяется – до тех пор, пока сама вечная и абсолютная Истина не станет сущностью человеческого сознания. И оно в своем самоощущении обретет ощущение Бога, и в своем самосознании – ведение Бога. А это дает человеку только Богочеловек Христос. Это единственное воплощение и олицетворение вечной Истины в мире человеческих реальностей. Усвоение Богочеловека как души своей души и жизни своей жизни исполняет человека навсегда вечной истиной.

Что есть истина? На этот вопрос преп. Исаак отвечает: истина есть ощущение по Богу – Αλήθεια έστιν αϊσθησις κατά Θέόν…26 Иными словами: ощущение, чувство Бога и есть истина. Если в человеке существует это чувство, он имеет Истину и знает Истину. Если у него нет этого чувства, для него не существует и Истина. Такой человек может всю жизнь искать Истину, но он не найдет ее до тех пор, пока не обретет чувство Бога, в котором пребывают и чувство, и ведение Истины.

К чувству и ведению Истины приходит человек, который деланием богочеловеческих добродетелей пересоздает и преображает свои органы познания. Для него вера и знание, со всем своим содержанием, – единая неделимая органическая целостность. Они взаимно дополняют, поддерживают и сохраняют друг друга. Свет ума порождает веру, говорит преп. Исаак, вера же порождает утешение надежды, а надежда укрепляет сердце. Вера есть откровение разума – ή άποκάλυψις συνέσεως. Когда помрачается разум, скрывается вера и возрастает страх, и престает надежда. Вера, заливающая разум светом, освобождает человека от гордости и сомнения и именуется познанием и явлением истины – έπίγνωσις και φανέρωσις της αλήθειας^27.

Святое ведение достигается святой жизнью; чистоту этого святого ведения помрачает гордость^28. Свет истины увеличивается или уменьшается от образа жизни^29. На тех, которые хотят жить духовной жизнью, нападают ужасные искушения. Поэтому подвижник веры должен пройти через многие скорби и бедствия, чтобы дойти до познания истины^30.

От беспорядочной жизни наступает смятение разума и неустройство помыслов; это создает помрачение в душе^31. Когда с помощью добродетелей устраняются из души страсти; когда с очей ума спадет завеса страстей, тогда ум может видеть славу иного мира^32. Добродетелями растет душа, ум утверждается в истине, становится непоколебимым, готовым встретить и отразить все страсти^33. Освобождение от страстей совершается распинанием ума и распинанием тела. Ум распинается, когда из него изгоняют нечистые мысли; а тело – когда из него искореняются страсти^34. В сластолюбивом теле не обитает ведение Божие^35.

С помощью добродетелей доходят до истинного ведения, которое есть откровение тайн – ή αποκάλυψις τών μυστηρίων^36 – и спасительное ведение^37. Главный признак этого ведения – смирение^38. Когда ум пребывает в области ведения истины, тогда прекращаются вопросы^39, и на него нисходит великое спокойствие и мир; а мир ума именуется совершенным здравием^40. Когда сила Святого Духа осенит душу, тогда душа научается от Святого Духа^41.

В философии св. Исаака Сирина гносеологическая проблема ведения растворяется в онтологически-этической и в конце концов сводится к проблеме человеческой личности. Онтологически, этически и гносеологически существо и характер ведения зависят от устроения личности, в особенности от устроения и состояния ее органов ведения. В личности подвижника веры ведение своим естеством переходит в созерцание (видение).

2. Созерцание

В философии Святых Отцов слово «созерцание» (η θεωρία) имеет онтологический и гносеологический смысл. Оно означает молитвенно-благодатное сосредоточение души на сверхразумных тайнах, которыми изобилует не только Троичное Божество, но и сама человеческая личность, равно как и сущность богозданной твари. В созерцании личность подвижника веры живет над чувствами, над категориями времени и пространства, ощущая живую, тесную связь с горним миром и питаясь откровениями, в которых приходит то, чего не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку (1 Кор. 2:9).

В сербском языке нет слова, которое бы адекватно или хотя бы приблизительно адекватно отвечало греческому слову η θεωρία. Описательно его можно было бы перевести как «духовное видение», рассматривание, углубление. Но лучше всего остановиться на церковнославянском и русском слове «созерцание», так как оно полнее всего выражает смысл греческого слова η θεωρία.

Свой огромный благодатный опыт, полученный в состоянии созерцания, преп. Исаак пытается выразить словами, насколько человеческие слова могут охватить и выразить сверхразумные истины опыта веры, чтобы хотя бы до некоторой степени объяснить, что означает созерцание. По нему, созерцание есть ощущение божественных тайн, сокровенных в вещах и в их причинах^1. Созерцание состоит в тонком делании ума – έν τή λεπτή εργασία τοϋ νοϋ — и в божественном размышлении, равно как и в пребывании в молитве^2. Оно просвещает разумные части души^3.

Иногда от молитвы является созерцание, и оно пресекает молитву уст, и тот, кто молился, оставляет тело и переходит в восхищение. Такое состояние именуется молитвенным созерцанием. И в этом молитвенном созерцании существует мера и различие дарований, потому что ум еще не вступил туда, где уже нет молитвы, в состояние превыше молитвы – ύψηλότερον αντης^4.

С помощью доброго, благодатного жития подвижник веры доходит до созерцания. Начало сего состоит в следующем: человек удостоверяется в промышлении Божием о людях, просвещается любовью к Творцу и удивляется устроению разумных существ и великому Божиему о них попечению. С этого начинается в нем услаждение Богом и воспламенение любви к Богу, любви, попаляющей душевные и телесные страсти. Затем он как вином упоевается божественной любовью, мысль его пребывает в изумлении, сердце отводится в плен Богу; иногда он не помнит, носит ли тело на себе и существует ли в этом мире. – Таково начало духовного созерцания в человеке, и в то же время начало всех откровений уму. С помощью созерцания ум возрастает и воздвигается откровениями, превосходящими людское естество. Одним словом: человеку сообщаются все божественные созерцания и духовные откровения, какие приемлют святые в этом мире, и все дарования и откровения, какие только естество может знать в жизни сей^5.

Добродетель разума смиряет душу, очищает ее от грубых мыслей, чтобы она не занималась ими страстно, но чтобы двигалась в своем созерцании. Это созерцание приближается к первоначальному естеству ума и называется невещественным созерцанием θεωρία ανλος. Это созерцание есть духовная добродетель, потому что она поднимает ум над земным, приближает его к первоначальному духовному созерцанию – τή πρώτη θεωρία τοϋ Πνεύματος, и сосредотачивает ум на Боге и на созерцании неизглаголанной славы, и отлучает ум от этого мира и от ощущения мира^6. Духовное житие есть деятельность без участия чувств. Его описали свв. Отцы. Как только ум святого усвоит его, прекращается вещественное воззрение и дебелость тела, и начинается уже воззрение умное^7.

Есть разные виды молитвы, говорит преп. Исаак, но все они имеют одну цель: чистую молитву. За чистой молитвой настает восхищение (εκπληξις), а не молитва, потому что престает все молитвенное и настает некое созерцание, и ум не молится молитвой. Иное дело молитва, а иное – созерцание в молитве, хотя они и взаимно обусловлены. Молитва – это сеяние, а созерцание – жатва, причем жнущий, в неизреченном видении, пребывает в изумлении, как из голых, маленьких зерен, посеянных им, внезапно выросли перед ним такие дивные колосья. В этом состоянии созерцания ум переходит свои пределы и входит в иную область^8.

Перерожденный молитвой и остальными подвигами, ум достигает чистоты, и тогда знает, что божественно созерцает Господа, а не человечески^9. Кто хранит свое сердце от страстей, зрит Господа всякое мгновение. У того, кто непрестанно бдит над своей душой, сердце возвеселяется откровениями. Тот, кто зрение ума своего сосредотачивает внутрь себя самого, созерцает духовную зарю. Тот, кто возгнушался всяким парением ума, созерцает Господа внутри своего сердца. Вот, небо – внутри тебя. Если будешь чист, узришь в себе Ангелов и свет их, а с ними и в них и их Владыку. Душа доброго человека сияет ярче солнца и каждое мгновение возвеселяется видением откровений^10.

Когда человек после многих евангельских подвигов обретет в себе богообразный центр своего существа, он тем самым обретает и центр премирного Божества в этом мире, преодолевает время и видит себя из вечности. И видит себя сверхвременным и сверхпространственным, бессмертным и вечным. В основе своей истинное самопознание и есть истинное богопознание. Кратчайший путь между собою и Богом человек носит в богообразной природе своей души. Здесь кратчайшее расстояние между человеком и Богом. Все пути человека к Богу могут завершиться бездорожьем, только этот несомненно приводит к Богу. В своей философии преп. Исаак особенно подчеркивает важность самопознания. Тот, кто сподобился увидеть самого себя, говорит он, выше сподобившегося видеть Ангела^11.

Для того чтобы он мог видеть душу свою в себе, человек должен сперва облагодатствовать свое сердце^12. Нечистые и омраченные души не могут видеть ни себя самих, ни одна другую. Они могут достигнуть этого, если очистятся и вернутся в изначальное состояние^13. Тот, кто хочет видеть Господа в себе, прилагает усилие непрестанным памятованием о Боге очистить свое сердце; и так при светлости очей ума своего всегда зреть Господа. То, что бывает с рыбой, вынутой из воды, бывает и с умом, который выступил из памятования о Боге. У человека чистой души духовная область находится внутри его самого; солнце, сияющее в нем, есть свет Святой Троицы, воздух, которым дышат жители этой области – Утешитель Дух Святой, а их жизнь, радость и веселие – Христос, Свет от Света Отчего. Такой человек постоянно увеселяется видением души своей и дивится своей красоте – έν τω κάλλει εαυτού θαυμάζει, которая, действительно, во сто крат ярче солнца. Это есть Царство Божие, сокровенное, по словам Господа, внутри нас (Лк. 17:21). Эта область – облако славы Божией, в которое внидут только чистые сердцем, чтобы видеть лицо Господа своего и озарить свои умы лучами Его света. Человек не может узреть ту красоту (το κάλλος), которая внутри него, до тех пор, пока не возгнушается всякой красотой, которая вне его. Тот, кто целомудрен, смиренномудр, кроток, как только встанет на молитву, видит в душе своей свет Духа Святого, и радуется в блистании света Его, и веселится видением славы этого света^14.

В свете Духа Святого человек может познать естество своей души. По естеству душа бесстрастна (απαθής). Когда в Священном Писании говорится о душевных и телесных страстях, то говорится относительно их причин, потому что душа по естеству бесстрастна. Этого не принимают приверженцы внешнего любомудрия – οί τής έξω φιλοσοφίας (или, как мы сказали бы сегодня, приверженцы философии материалистической, вещественной, сенсуалистической, феноменалистической). Напротив того, Бог созданную по образу Своему душу сотворил бесстрастной^15.

Существует три состояния души: естественное, противоестественное и сверхъестественное. Естественное состояние души есть ведение Божиих тварей – чувственных и духовных. Сверхъестественное состояние – созерцание пресущественного Божества – τής υπερουσίου Θεότητος. Противоестественное состояние есть движение души в мятущихся страстями, потому что страсти не принадлежат к естеству души^16. Страсть – это неестественное состояние души, а добродетель – естественное^17. Когда ум питается добродетелями, особенно милосердием, тогда в душе изображается эта святая красота – έκεΐνο το κάλλος το άγιον, которой человек уподобляется Богу^18. В чистом сердце открывается «святая красота» человеческого существа; насколько человек развивает в себе эту святую красоту, настолько он открывает красоту Божиих тварей^19.

Это показывает, что самопознание самый лучший метод для действительного познания природы и материального мира вообще. Кто покорит себя Богу, говорит преп. Исаак, тот близок к тому, чтобы покорилось ему все (τά πάντα). Тому, кто познал себя, дается познание всего – ή γνώσις τών πάντων δίδοται αύτώ, потому что познать себя есть полнота знания обо всем – πλήρωμα της γνώσεως των απάντων έστί^20. Если человек смиряет себя перед Богом, перед ним смиряется вся тварь. Истинное смирение есть порождение познания, а истинное познание есть порождение искушения^21, то есть обретается в борьбе с искушениями.

Человеческое естество становится способным к истинному созерцанию, когда деланием добродетелей очистит себя от страстей. Истинное созерцание естеств чувственных и сверхчувственных, да и самой Святой Троицы, дает Христос. Это созерцание показал и научил ему людей Христос, когда Своею Ипостасию совершил обновление естества человеческого и Своими животворными заповедями проложил людям путь к Истине. И естество человеческое только тогда становится способным к истинному созерцанию, когда человек страданиями, деланием заповедей и скорбями совлечется ветхого человека. В этом случае ум делается способным к духовному перерождению, к созерцанию духовного мира и настоящего своего отечества. Следовательно, созерцание нового мира духом откровения, в котором ум духовно наслаждается, дается благодатью. И это созерцание бывает пищей ума до тех пор, пока он не придет в состояние приять созерцание высшее первого, потому что одно созерцание передает человека другому созерцанию, пока ум не будет введен в область совершенной любви. Ибо любовь есть вместилище всего духовного и водворяется в чистоте души. Когда ум станет в области любви, тогда действует благодать: ум приемлет духовное созерцание и делается зрителем сокровенного – θεωρετικος των κρυπτών^22.

Таинственное созерцание открывается уму после оздоровления души^23. Духовного созерцания удостаиваются стяжавшие чистоту души^24. Чистота видит Бога^25. Бога видят очистившие себя от греха и непрестанно размышляющие о Боге^26. Царство небесное есть духовное созерцание. И оно обретается не делами помыслов, его можно приобрести благодатью. И пока человек не очистит себя, он не в состоянии даже слушать о нем, потому что его никто не может стяжать изучением, но чистотой сердца^27. Чистые мысли Бог дает за чистое житие^28. Трудами и хранением себя источается чистота помыслов, а чистотою помыслов – свет мышления. Отсюда же по благодати ум руководится к тому, над чем чувства не имеют власти, чему не учат и не научаются^29.

Молитвенным бдением ум окрыляется и воспаряет к наслаждению Богом, и плавает в ведении, превосходящем человеческую мысль. Душа, которая трудится в этом бдении претерпеть добрым житием, имеет херувимские очи, чтобы непрестанно созерцать небесные тайны^30. Душа видит истину Божию соответственно силе жительства – έκ τής πολιτείας δυνάμεως, то есть насколько человек живет верой. Если созерцание истинно, приходит свет и созерцаемое видится близким к действительности^31. Видение Бога (ή δρασις τοϋ Θεοϋ) приходит от познания Бога, ибо видение Бога не предшествует ведению Бога^32.

Цель христианина – жизнь во Святой Троице и созерцание Святой Троицы. По преп. Исааку, любовь есть первоначальное созерцание Святой Троицы. Первая из тайн именуется чистотой; она достигается совершением заповедей. А созерцание есть созерцание ума. Оно состоит в том, что ум приходит в изумление и постигает то, что было, и то, что будет. Созерцание есть видение ума – ή δρασις τοϋ νοός; при этом сердце обновляется и становится беспорочным, без порока, привыкает к тайнам Духа и откровениям познания, простираясь от знания к знанию – από γνώσεως ε’ις γνώσιν, и от созерцания к созерцанию, и от постижения к постижению, и обучается и укрепляется тайно, до тех пор, пока не будет возвышено к любви, соединено с надеждой, и не водворится в нем радость, и ум не будет возвышен к Богу и увенчан естественной славой, с которой был сотворен. Так очищается ум, и ему даруется милость, и он действительно удостаивается созерцания Святой Троицы^33. Ибо существует три созерцания естеств, в которых ум возвышается, трудится и упражняется: два созерцания естеств сотворенных, разумных и неразумных, вещественных и духовных, и еще – созерцание Святой Троицы^34.

Подвижник веры, обогащенный неизреченным богатством созерцания, обращаясь к твари, всю свою личность изливает в любви и милосердии. Он любит грешника, говорит св. Исаак, но ненавидит его дела^35. Он весь соткан из смирения и милости, из покаяния и любви. Он имеет сердце, милующее всю тварь. А что есть сердце милующее? Это, отвечает преп. Исаак, возгорение сердца о всем творении: о людях, о птицах, о зверях, о демонах и о всяком создании. И при воспоминании о них, и при воззрении на них очи его источают слезы. И от великой и сильной жалости, охватывающей сердце, и от великого терпения умиляется сердце его, и не может оно ни перенести, ни слышать, ни видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемой тварью. И потому и о бессловесных существах, и о врагах истины, и о тех, которые обижают его, он всякий час молится со слезами, чтобы они сохранились и были помилованы, и точно так же молится и о пресмыкающихся с великой жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его до уподобления в сем Богу^36.

Когда человек великими подвигами переносит себя из временного в вечное, когда он живет в Боге, когда мыслит Богом, когда говорит как от Бога (2 Кор. 2:17), когда глядит на мир sub specie Christi[228], тогда мир является ему в своей первоначальной красоте, и он взглядом своего чистого сердца проникает сквозь кору греха до богозданной сущности твари. Созерцание Святой Троицы, пребывающей тайно и недоведомо, подвижник веры проявляет в этом мире временных и пространственных реальностей любовью и милостью, кротостью и смирением, молитвой и печалью за все и вся, радованием с радующимися и плачем с плачущими, страданием со страдающими и покаянием с кающимися. Его жизнь в этом мире – отблеск его жительства в ином мире таинственных и невидимых ценностей. Его мысли и дела в этом мире корнем своим коренятся в ином мире и из иного мира черпают свою животворную и чудотворную силу и мощь. Возьми любую его мысль, или чувство, или дело, или подвиг, и ты всегда найдешь, что их источник – Святая Троица. У него все происходит от Отца через Сына в Духе Святом. Самый роскошный пример этого мы имеем в этом великом подвижнике Пресвятой Троицы, который, вместе с преп. Симеоном Новым Богословом, с помощью благодатного подвижнического опыта смог дать нам самое убедительное оправдание истины о Троичном Божестве и истины о богоообразной троичности человеческой личности.

Заключение

В гносеологии преп. Исаака Сирина царствует убеждение, что проблема ведения в основе своей – проблема религиозно-этическая. От зарождения и до безграничной благодатной своей полноты ведение зависит от религиозно-этического содержания и качества человеческой личности. И в первую очередь от религиозно-этической направленности и развития органов ведения человека. Одно несомненно: на всех своих ступенях ведение зависит от религиозно-нравственного состояния человека. Чем человек совершеннее с религиозно-нравственной точки зрения, тем совершеннее и его ведение. Так создан человек: ведение и нравственность в нем всегда находятся в точном соответствии.

Нет сомнения, что через добродетели человеческое ведение прогрессирует, а через пороки регрессирует. Ведение похоже на ткань, которую добродетели ткут на ткацком станке человеческой души. А ткацкий станок души простирается во все видимые и невидимые миры. Добродетели суть не только творческие силы ведения, но и принцип ведения. Превращая добродетели путем делания в составные элементы своего существа, человек продвигается от знания к знанию. Можно было бы сказать: добродетели – это чувства ведения. Идя от одной к другой, человек идет от познания к познанию.

От начальной добродетели – веры и до завершающей – вселюбви простирается единый непрерывный путь: подвижничество. На этом долгом пути человек созидает, перерождает, преображает себя благодатными подвигами. Таким образом он исцеляет свое существо от болезни греха и неведения, восстанавливает интегральность своей личности, созидает целостность своего духа.

Человек, исцеленный и восстановленный с помощью религиозно-нравственных сил, выражает цельность своей личности главным образом через целостное ведение. Согласно евангельскому, православному пониманию преп. Исаака Сирина, ведение есть акт-подвиг целостной личности человека, а не одной его части, как бы он ее ни называл – разумом, или волей, или телом, или чувствами. В каждом акте ведения: в каждой мысли, в каждом чувстве, в каждом желании – участвует весь человек целокупным своим существом.

Исцеленные благодатными подвигами, органы ведения производят целостное, здравое познание, здравое учение (1 Тим. 1:10; 4:3; Тит. 1:9). На всех ступенях своего развития это ведение благодатно, ибо оно есть дело синергического творчества добровольных подвигов человеческих и благодатной силы Божией. В этом участвует весь человек и Бог. Поэтому преп. Исаак непрестанно говорит о собранности души, ума, мысли, собранности, которая достигается деланием евангельских добродетелей.

Однако же, все эти добродетели отличаются от добродетелей остальных религий и философских этических систем не только содержанием, но и методом. Евангельские добродетели имеют свое специфическое содержание, и в нем – свой специфический богочеловеческий метод. А Своей беспримерно совершенной богочеловеческой Личностью и Своей беспримерно совершенной богочеловеческой жизнью Господь Христос показал и доказал, что богочеловеческий метод жизни – единственный естественный и единственный нормальный метод жизни, а тем самым – и ведения. Усваивая богочеловеческую веру в качестве метода жизни, человек тем самым усваивает ее и как метод ведения. То, что действительно для веры, действительно и для других богочеловеческих добродетелей: любви, надежды, молитвы, поста, кротости, смирения и т. д. Ибо каждая из этих добродетелей в Христовом человеке становится живой творческой силой и жизни, и ведения.

В богочеловеческом методе жизни и ведения нет ничего нереального, абстрактного, гипотетического. Тут все реально единой непобедимой реальностью, потому что все основано на эксперименте и опыте. Это так потому, что в личности Богочеловека Христа дана самым эмпирическим способом трансцендентная божественная реальность, и тем самым дана и дефиниция этой реальности. Человек воплощением Христовым уловил в тело свое самую тонкую, самую недоступную, самую совершенную реальность. Эта реальность не имеет границ, ибо не имеет границ Христова личность. Поэтому не имеют границ ни личность, ни ведение человеческие, ибо сказано и заповедано: будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5:48). А это означает: граница личности и ведения есть безграничность.

Личность Богочеловека Христа представляет собой и есть совершенное, идеальное осуществление богочеловеческого монизма: естественен переход от Бога к человеку, от сверхъестества – к естеству, от бессмертной жизни – к человеческой жизни. Такой переход естественен и для ведения, когда оно по мосту веры, любви и надежды идет от человека к Богу, от естественного – к сверхъестественному, от смертного – к бессмертному, от временного – к вечному и таким образом открывает органическое единство этой жизни с иной жизнью, этого мира с иным миром, естества со сверхъестеством.

Богочеловеческое ведение интегрально, потому что оно на крыльях богочеловеческих добродетелей беспрепятственно преодолевает границы времени и пространства и выходит в вечность. Такое интегральное ведение имеет в виду преп. Исаак, когда, давая дефиницию ведения, говорит, что оно есть «ощущение бессмертной жизни», и когда, давая дефиницию истины, говорит, что она есть «ощущение Бога».

То, что справедливо для добродетели, справедливо и для ведения. Как «каждая добродетель – матерь другой добродетели» и матерь ведения, так и каждое ведение – матерь другого ведения. Одна добродетель вызывает другую, одна порождает другую.

Чем больше человек подвизается богочеловеческими подвигами – добродетелями, тем больше познает Бога, чем больше познает Бога, тем больше подвизается. Богочеловеческий метод опытен, прагматичен: кто хочет творить волю Божию, тот узнает о сем учении, от Бога ли оно (Ин. 7:17). Это означает: переживанием Христовой Истины познается ее истинность и ничемнезаменимость. Этот метод эмпиричен, экспериментален, прагматичен. Познание истины дается не пытливому уму человеческому, но уму, подвизающемуся богочеловеческими подвигами. Познание – это плод на древе богочеловеческих добродетелей, которое есть древо жизни. Познание есть результат подвижничества. Ибо настоящая христианская философия, православная философия – богочеловеческое подвижничество ума и целостной личности человека. Для нее всегда справедливы чудные слова Спасителя: кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь (Лк. 7:17).

Рассматриваемый в свете гносеологии св. Исаака Сирина, наивный реализм – трагически и пагубно наивен, и не может дать реального познания мира, потому что оперирует болезненными и поврежденными органами ведения. Между тем богочеловеческий реализм дает реальное познание мира и истины о мире, потому что оперирует очищенными, оздоровленными, обновленными органами ведения, которые проникают в самую сущность существ и тварей.

Рационализм считает разум непогрешимым органом ведения. Поэтому в отношении целостной человеческой личности рационализм выступает как анархический мятежник. И как самовольно отсекшаяся часть, которая без целого не имеет ни полной жизни, ни целесообразной деятельности. И он не в состоянии дойти до познания Истины, потому что в своей эгоцентрической обособленности он весь разломан, рассеян, полон трещин.

Философский критицизм почти исключительно занят изучением органов ведения в их психофизической данности в категориях человеческого. К этому он добавляет изучение данных категорий и условий ведения. Но он нисколько не заботится об оздоровлении, об исцелении, об очищении органов ведения. Поэтому критицизм не может дойти до познания Истины, которая могла бы удовлетворить человеческую природу во всех ее стремлениях к Истине. Из-за этого критицизм и есть не что иное, как осмотрительный рационализм и сенсуализм.

Философский идеализм исходит из трансцендентной реальности и критерия, чье существование он не в состоянии доказать. Основывая все на трансцендентных прапонятиях, он не может дойти до познания истины, которая необходима людской природе, чтобы хотя бы отчасти утолить ее исконную жажду вечной истины и непреходящей действительности.

Но то, чего разные гносеологические направления не могут дать человеку, дает православная философия, ее благодатно-подвижническая гносеология. Здесь перед человеческим ведением стоит вечная Истина в полноте своих беспредельных совершенств и дается освященному и облагодатствованному человеку. Ибо в личности Богочеловека Христа трансцендентная божественная Истина стала имманентна человеку, объективно имманентна, и представляет собой непосредственную, вечно живую историческую реальность. Чтобы человек сделал ее своей, субъективно имманентной, необходимо деланием богочеловеческих добродетелей сделать Господа Христа – душой своей души, сердцем своего сердца, жизнью своей жизни.

Сремские Карловцы, 1927 г.

Примечания

Преп. Иустин цитирует тексты преп. Исаака по греческому изданию:

Τοϋ όσιον πατρος ημών ’Ισαάκ τοϋ Σύρον, Τά εύρεθέντα ασκητικά, εκδ. Νικηφόρου τοϋ Θεοτόκη, έν Λειψία. 1770, άνατνπούμενα έπιμ. Ιωακείμ Σπετσιέρη, Άθηναι, 1895.

Мы помещаем параллельно отсылку к русскому переводу:

Иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина, подвижника и отшельника, бывшаго епископом христолюбиваго града Ниневии, Слова подвижническия. М., 1854.

В четырех случаях, когда не удалось найти в русском издании 1884 г. и в переводе под редакцией проф. С. Соболевского (Сергиев Посад, 1911) дословного соответствия цитируемому тексту, дается ссылка только на греческий текст.

I. БОЛЕЗНЬ ОРГАНОВ ВЕДЕНИЯ

1. Επιστολή 4. Σ. 380. Слово 55. С. 315.

2. Λόγος 83. Σ. 317. Слово 4. С. 25.

3. Там же.

4. Λόγος 82. Σ. 314. Слово 3. С. 21.

5. Λόγος 69. Σ. 217. Слово 43. С. 233.

6. Λόγος 6. Σ. 32. Слово 50. С. 273.

7. Λόγος 30. Σ. 132. Слово 2. С. 18.

8. Там же. Σ. 131. Слово 2. С. 17.

9. Там же. Σ. 132. Слово 2. С. 18.

10. Λόγος 38. Σ. 164. Слово 38. С. 198.

11. Λόγος 26. Σ. 112. Слово 75. С. 456.

12. Λόγος 56. Σ. 227.

13. Λόγος 85. Σ. 329. Слово 21. С. 103.

II. ОЗДОРОВЛЕНИЕ ОРГАНОВ ВЕДЕНИЯ

1. Λόγος 86. Σ. 354. Слово 54. С. 294.

2. Λόγος 83. Σ. 317. Слово 4. С. 25.

3. Λόγος 38. Σ. 164. Слово 38. С. 198.

4. Там же. Σ. 165.

5. Λόγος 37. Σ. 161. Слово 34. С. 184.

6. Λόγος 19. Σ. 73. Слово 49. С. 269.

7. Λόγος 27. Σ. 119. Слово 77. С. 465.

8. Λόγος 1. Σ. 5, 2. Слово 1. С. 7.

9. Λόγος 7. Σ. 33 (ср. Λόγος 26. Σ. 109 и Λόγος 18. Σ. 64). Слово 9. С. 55 (ср. Слово 75. С. 452 и Слово 84. С. 484).

10. Λόγος 46. Σ. 190. Слово 78. С. 466–467.

11. Λόγος 68. Σ. 270. Слово 72. С. 446.

1. Вера

1. Λόγος 1. Σ. 2. Слово 1. С. 2.

2. Ср. Λόγος 23. Σ. 90. Ср. Слово 56. С. 33.

3. Ср. Λόγος 26. Σ. 109. Слово 75. С. 452.

4. Λόγος 34. Σ. 150.

5. Λόγος 1. Σ. 2. Слово 1. С. 2.

6. Λόγος 5, 23; ср. Λόγος 1. Σ. 3. Ср. Слово 1. С. 2.

7. Λόγος 25. Σ. 106. Слово 91. С. 522.

8. Λόγος 15. Σ. 54. Слово 65. С. 416.

9. Ср. Λόγος 26. Σ. 115. Ср. Слово 75. С. 460.

10. Там же. Σ. 111. Слово 75. С. 451–452.

11. Λόγος 30. Σ. 127. Слово 2. С. 12.

12. Λόγος 44. Σ. 184. Слово 5. С. 32.

13. Λόγος 1. Σ. 3, 4. Слово 1. С. 4, 5.

14. Λόγος 26. Σ. 116. Слово 75. С. 461.

15. Там же. 109; ср. Λόγος 38, 165. Слово 75. Ρ. 452; ρπ. Слово 38. Ρ. 197.

16. Λόγος 29. Σ. 125. Слово 70. С. 433.

17. Λόγος 34. Σ. 174. Слово 40. С. 207.

18. Λόγος 56. Σ. 223. Слово 58. С. 374.

19. Λόγος 69. Σ. 272. Слово 43. С. 225.

20. Λόγος 1. Σ. 4. Слово 1. С. 5.

21. Λόγος 5. Σ. 23. Слово 57. С. 360.

22. Λόγος 26. Σ. 11. Слово 75. С. 454.

23. Λόγος 56. Σ. 221. Слово 58. С. 372.

24. Λόγος 1. Σ. 4. Слово 1. С. 6.

25. Λόγος 36. Σ. 160. Слово 36. С. 192.

26. Λόγος 30. Σ. 129. Слово 2. С. 13.

27. Λόγος 2. Σ. 10. Слово 68. С. 428.

28. Λόγος 3. Σ. 14.

29. Λόγος 23. Σ. 93. Слово 56. С. 346.

30. Λόγος 41. Σ. 172. Слово 7. С. 43.

31. Λόγος 34. Σ. 149. Слово 41. С. 210.

32. Λόγος 15. Σ. 55. Слово 65. С. 417.

33. Λόγος 30. Σ. 127. Слово 2. С. 12.

34. Λόγος 5. Σ. 21. ср. Λόγος 26. Σ. 110. Ср. Слово 76. С. 462.

35. Λόγος 2. Σ. 9; ср. Λόγος 43. Σ. 180. Слово 68. С. 425; ср. Слово 8. С. 50.

36. Λόγος 26. Σ. 112; Слово 75. С. 456.

37. Λόγος 5. Σ. 26. Слово 57. С. 365.

38. Λόγος 30. Σ. 127. Слово 8 (sic!). С. 47.

39. Λόγος 30. Σ. 127. Слово 8. С. 47.

40. Λόγος 68. Σ. 269; ср. Λόγος 81. Σ. 310. Слово 72. С. 445; ср. Слово 48. С. 257.

41. Λόγος 38. Σ. 166; ср. Λόγος 44. Σ. 184, Λόγος 56. Σ. 230. Слово 38. С. 200–201; ср. Слово 5. С. 32; Слово 58. С. 358.

42. Λόγος 12. Σ. 49. Слово 44. С. 321.

2. Молитва

1. Λόγος 35. Σ. 155. Слово 39. С. 203.

2. Там же. Σ. 151. Слово 39. С. 205.

3. Λόγος 69. Σ. 272. Слово 43. С. 225.

4. Там же.

5. Λόγος 21. Σ. 83. Слово 61. С. 403–404.

6. Λόγος 49. Σ. 205. Слово 46. С. 216.

7. Λόγος 14. Σ. 53. Слово 64. С. 414.

8. Λόγος 35. Σ. 155. Слово 39. С. 203.

9. Λόγος 85. Σ. 346. Слово 21. С. 128.

10. Λόγος 32. Σ. 140. Слово 16. С. 84.

3. Любовь

1. Λόγος 35. Σ. 156. Слово 39· С. 204.

2. Λόγος 69. Σ. 272. Слово 43. С. 225.

3. Λόγος 38. Σ. 164; ср. Λόγος 84. Σ. 326.

Слово 38. С. 197.

4. Λόγος 69. Σ. 272. Слово 43. С. 225.

5. Επιστολή 4. Σ. 378. Слово 55. С. 311.

6. Там же. Σ. 367. Слово 55. С. 296.

7. Λόγος 81. Σ. 308. Слово 48. С. 255.

8. Λόγος 58. Σ. 236. Слово 89. С. 507.

9. Λόγος 43. Σ. 180. Слово 8. С. 50.

10. Λόγος 81. Σ. 308; ср. Επιστολή 4. Σ. 374.

Слово 48. С. 255; ср. Слово 55. С. 305–306.

11. Λόγος 72. Σ. 282. Слово 83. С. 481.

12. Λόγος 84. Σ. 326. Слово 18. С. 94.

13. Λόγος 85. Σ. 384. Слово 21. С. 130.

14. Επιστολή 4. Σ. 387. Слово 55. С. 317.

4. Смиренномудрие

1. Λόγος 21. Σ. 81. Слово 61. С. 403.

2. Там же. Слово 61. С. 404.

3. Λόγος 21. Σ. 84. Слово 61. Σ. 405.

4. Λόγος 56. Σ. 229. Слово 58. Σ. 384.

5. Λόγος 20. Σ. 76. Слово 53. Σ. 284.

6. Там же. Σ. 79. Слово 53. Σ. 287–288.

7. Там же. Σ. 80; ср. Λόγος 23. Σ. 97; Λόγος 37. Σ. 160.

Слово 53. С. 289; ср. Слово 56. С. 346, Слово 34. С. 184.

8. Λόγος 20. Σ. 79. Слово 53. С. 286.

9. Λόγος 43. Σ. 176. Слово 8. С. 46.

10. Λόγος 58. Σ. 236. Слово 89. С. 508.

11. Λόγος 81. Σ. 312. Слово 48. С. 260.

12. Λόγος 23. Σ. 93. Слово 56. С. 314.

13. Λόγος 81. Σ. 311. Слово 48. С. 258.

14. Там же.

15. Λόγος 5. Σ. 28. Слово 57. С. 369.

16. Там же. Σ. 29.

5. Благодать и свобода

1. Λόγος 19. Σ. 72. Слово 49. С. 267.

2. Там же. Слово 49. С. 268.

3. Там же. Σ. 73; ср. Λόγος 46. Σ. 192–193.

Слово 49. С. 268; ср. Слово 78. С. 470.

4. Λόγος 57. Σ. 233. Слово 88. С. 504.

5. Λόγος 46. Σ. 193. Слово 78. С. 470.

6. Очищение ума

1. Λόγος 26. Σ. 111. Слово 75. С. 454.

2. Λόγος 8. Σ. 36. Слово 45. С. 233.

3. Λόγος 35. Σ. 154. Слово 39. С. 203.

4. Λόγος 9. Σ. 41. Слово 59. С. 388.

5. Там же. Слово 59. С. 388–389.

6. Λόγος 19. Σ. 63.

7. Там же. Σ. 70. Слово 49. С. 264.

8. Λόγος 44. Σ. 183. Слово 5. С. 31.

9. Λόγος 23. Σ. 97, 98. Слово 56. С. 351.

10. Λόγος 23. Σ. 91. Слово 56. С. 338.

11. Λόγος 83. Σ. 320; ср. Λόγος 86. Σ. 353.

Слово 4. С. 29; ср. Слово 54. С. 292.

12. Λόγος 83. Σ. 319. Слово 4. С. 28.

13. Λόγος 11. Σ. 46. Слово 66. С. 420.

14. Λόγος 81. Σ. 310. Слово 48. С. 258.

15. Λόγος 86. Σ. 354. Слово 54. С. 294.

16. Επιστολή 4. Σ. 377. Слово 55. С. 316.

17. Λόγος 30. Σ. 129. Слово 2. С. 14.

18. Λόγος 56. Σ. 228. Слово 58. С. 382.

19. Επιστολή 4. Σ. 390. Слово 55. С. 329.

20. Λόγος 24. Σ. 53; ср. Λόγος 23. Σ. 99.

Слово 64. С. 414.

21. Λόγος 56. Σ. 228; ср. Λόγος 23. Σ. 102.

Слово 58. С. 358.

22. Λόγος 24. Σ. 104. Слово 73. С. 447.

23. Λόγος 68. Σ. 269. Слово 72. С. 445.

24. Λόγος 32. Σ. 137. Слово 16. С. 79.

25. Λόγος 8. Σ. 37. Слово 45. С. 236.

26. Λόγος 31. Σ. 134. Слово 15. С. 75.

27. Λόγος 32. Σ. 134. Слово 16. С. 75.

28. Επιστολή 4. Σ. 367. Слово 55. С. 296.

29. Λόγος 83. Σ. 319–320. Слово 4. С. 29.

30. Там же. Σ. 320. Слово 4. С. 29.

31. Λόγος 85. Σ. 342. Слово 21. С. 122.

32. Λόγος 85. Σ. 341. Слово 21. С. 119.

33. Λόγος 16. Σ. 56. Слово 74. С. 448.

34. Λόγος 17. Σ. 59. Слово 80. С. 475.

35. Λόγος 56. Σ. 222. Слово 58. С. 373.

36. Λόγος 58. Σ. 239. Слово 89. С. 511.

37. Λόγος 16. Σ. 57. Слово 74. С. 449.

38. Там же. Слово 74. С. 448–449.

39. Λόγος 34. Σ. 150. Слово 40. С. 207.

III

1. Тайна ведения

1. Λόγος 18. Σ. 64, 65. Слово 84. С. 484, 485.

2. Там же. Слово 84. С. 485.

3. Λόγος 19. Σ. 69. Слово 49. С. 264.

4. Там же. Слово 49. С. 264.

5. Там же. Σ. 71. Слово 49. С. 266.

6. Λόγος 62. Σ. 250. Слово 25. С. 146.

7. Там же. Σ. 250–252. Слово 25. С. 147–149.

8. Там же. Σ. 253. Слово 25. С. 150.

9. Там же. Слово 25. С. 150.

10. Там же. Σ. 254. Слово 25. С. 151–152.

11. Там же. Σ. 254–255. Слово 25. С. 152.

12. Там же. Σ. 255. Слово 25. С. 153–154.

13. Λόγος 63. Σ. 256–258. Слово 26. С. 154–156.

14. Λόγος 64. Σ. 258. Слово 27. С. 158.

15. Λόγος 65. Σ. 259–260. Слово 28. С. 159.

16. Там же. Σ. 260. Слово 28. С. 159.

17. Там же. Σ. 260–262. Слово 28. С. 160–162.

18. Λόγος 66. Σ. 262, 263. Слово 29. С. 163, 164.

19. Λόγος 72. Σ. 281. Слово 82. С. 480–481.

20. Λόγος 44. Σ. 183. Слово 5. С. 31.

21. Λόγος 18. Σ. 65. Слово 84. С. 484.

22. Λόγος 48. Σ. 198. Слово 37. С. 194.

23. Λόγος 38. Σ. 164. Слово 38. С. 197.

24. Λόγος 44. Σ. 185. Слово 5. С. 33.

25. Λόγος 38. Σ. 164. Слово 38. С. 197.

26. Λόγος 69. Σ. 272. Слово 43. С. 225.

27. Λόγος 58. Σ. 240. Слово 89. С. 513, 514.

28. Λόγος 61. Σ. 249. Слово 32. С. 180.

29. Λόγος 84. Σ. 323. Слово 18. С. 94; ср.

Слово 30. С. 165.

30. Λόγος 57. Σ. 233. Слово 88. С. 504.

31. Λόγος 78. Σ. 299. Слово 13. С. 67.

32. Λόγος 19. Σ. 62; ср. Επιστολή 4. Σ. 382.

Ср. Слово 55. С. 317, 318.

33. Λόγος 83. Σ. 318; ср. Λόγος 85. Σ. 355.

Слово 4. С. 29; ср. Слово 21. С. 105.

34. Λόγος 30. Σ. 130. Слово 2. С. 14, 15.

35. Λόγος 56. Σ. 223. Слово 58. С. 374.

36. Λόγος 37. Σ. 161. Слово 34. С. 184.

37. Λόγος 5. Σ. 19. Слово 57. С. 354.

38. Λόγος 5. Σ. 31. Слово 57. С. 372.

39. Επιστολή 4. Σ. 383. Слово 55. С. 318.

40. Λόγος 58. Σ. 234. Слово 89. С. 505.

41. Λόγος 56. Σ. 227. Слово 58. С. 381.

2. Созерцание

1. Λόγος 30. Σ. 131. Слово 2. С. 17.

2. Там же. Σ. 129. Слово 2. С. 15.

3. Там же. Σ. 130. Слово 2. С. 16.

4. Λόγος 31. Σ. 134. Слово 15. С. 74.

5. Λόγος 40. Σ. 169, 170. Слово 87. С. 501, 502.

6. Λόγος 17. Σ. 59. Слово 80. С. 475.

7. Λόγος 17. Σ. 61. Слово 80. С. 476.

8. Λόγος 32. Σ. 135. Слово 16. С. 76.

9. Λόγος 35. Σ. 154. Слово 39. С. 203.

10. Λόγος 43. Σ. 176. Слово 8. С. 45, 46.

11. Λόγος 34. Σ. 153. Слово 41. С. 215, 216.

12. Λόγος 73. Σ. 291. Слово 85. С. 497.

13. Λόγος 67. Σ. 265. Слово 17. С. 85.

14. Λόγος 43. Σ. 177, 178; ср. там же. Σ. 182.

Слово 8. С. 47, 49; ср. там же. С. 54.

15. Λόγος 82. Σ. 314. Слово 3. С. 21.

16. Λόγος 83. Σ. 316. Слово 4. С. 23.

17. Там же. Σ. 317. Слово 4. С. 25.

18. Λόγος 1. Σ. 6. Слово 1. С. 8.

19. Επιστολή 3. Σ. 366. Слово 42. С. 222.

20. Λόγος 16. Σ. 58. Слово 74. С. 450.

21. Там же. Σ. 59; ср. Λόγος 44. Σ. 186.

Слово 74. С. 451; ср. Слово 5. С. 36, 37.

22. Επιστολή 4. Σ. 389. Слово 55. С. 327–329.

23. Там же. Σ. 383. Слово 55. С. 315.

24. Там же. Σ. 370. Слово 55. С. 299.

25. Там же. Σ. 383. Слово 55. С. 315.

26. Λόγος 19. Σ. 70; ср. Λόγος 35. Σ. 154.

Слово 49. С. 265; ср. Слово 39. С. 203.

27. Там же.

28. Λόγος 25. Σ. 105. Слово 91. С. 521.

29. Λόγος 30. Σ. 131. Слово 2. С. 16.

30. Λόγος 29. Σ. 123, ср. там же. Σ. 124; Επιστολή 4. Σ. 364. Слово 70. С. 433; ср. там же. С. 434.

31. Επιστολή 4. Σ. 388. Слово 55. С. 326.

32. Λόγος 16. Σ. 58. Слово 74. С. 449.

33. Επιστολή 4. Σ. 387. Слово 55. С. 320–321.

34. Там же. Σ. 384. Слово 55. С. 321.

35. Λόγος 5. Σ. 30. Слово 57. С. 370.

36. Λόγος 81. Σ. 306. Слово 48. С. 252.

Конец, и Богу нашему слава!

Об издательстве

Живи и верь

Издательство «Никея» работает для того, чтобы наши читатели стали счастливее, ощутили достоинство и глубину собственной личности. Творчество, вера, наука, психология, саморазвитие, семья – нам интересен мир во всем его многообразии. Мы обрели радость и полноту жизни в Православии и открываем пути к духовному росту, осознанности и внутренней гармонии.

Наши книги помогут найти точку опоры, станут источником мотивации и вдохновения. Не бойтесь! Действуйте! Все получится!

www.nikeabooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях!

Интересные события, участие в жизни издательства, возможность личного общения, новые друзья!

www.facebook.com/nikeabooks

www.vk.com/nikeabooks

www.instagram.com/nikeabooks

Наши книги можно купить в интернет-магазине:

www.nikeabooks.ru

Мы будем благодарны вам за обратную связь:

• Расскажите нам о найденных ошибках или опечатках.

• Поделитесь своим мнением о наших книгах.

• Если вам нравится книга, которая еще не издавалась на русском языке или ее давно нет в продаже, пожалуйста, познакомьте нас с ней. В случае издания мы обязательно укажем в книге ваше имя и подарим экземпляр.

Пишите нам в редакцию по адресу: editor@nikeabooks.ru

Примечания

1

[Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский прославлен Русской Православной Церковью за рубежом в 1994 г., в 2008 г. на Архиерейском соборе РПЦ МП установлено его общецерковное почитание. – Здесь и далее примечания редактора даются в квадратных скобках, примечания оригинального издания оставлены без пометок, отдельно отмечены примечания переводчика. При составлении примечаний к настоящему изданию мы неоднократно использовали справочный аппарат издания: Иустин (Попович), преп. Философские пропасти. М.: Издательский Совет РПЦ, 2004, за что приносим искреннюю благодарность его составителям (переводчик – М. Н. Яценко, ред. – Е. И. Якушкина, А. Г. Дунаев).]

2

Епископ Афанасий (Евтич), один из наиболее известных богословов Сербской Церкви, с 2010 г. – временный управляющий Рашско-Призренской епархией. Скончался в марте 2021 г.

3

[Преподобный Иустин Челийский официально канонизирован Сербской Православной Церковью в 2010 г., в месяцеслов Русской Православной Церкви внесен в 2013 г. В 2014 г. в монастыре Челие состоялось обретение его святых мощей. День памяти преп. Иустина – 1 (14) июня.]

4

[Первая публикация данного перевода происходила в 1999 г., как раз во время воздушной операции НАТО «Союзная сила» (март-июнь 1999 г.), направленной против Союзной Республики Югославия.]

5

[С 2019 Г. – митрополит.]

6

[Рифма сербского языка – «башня» / «ноль» («Вавилонская башня породила ноль»).]

7

[О, человек разумный, о, человек творящий! (лат.).]

8

Эти «Философские обрывы» написаны между двумя Мировыми войнами, в какие-то дни и какие-то ночи, и были готовы к печати перед Второй мировой войной. Но с того времени они уснули в своем милом уединении, чтобы отгрезить свое небытие, и однажды, когда коснется их дыхание Воскресшего, пробудиться для Всебытия.

9

[Буквы «Сп.» в подписи преп. Иустина указывают, по сербской традиции, на имя его отца – Спиридон.]

10

[Петр (Петар) II Петрович Негош (1813–1851) – митрополит Черногорский и Бердский, правитель Черногории в 1830–1851 гг., великий сербский поэт, просветитель.]

11

[Петар II Негош. Новые переводы. «Луч микрокосма», «Самозваный царь Степан Малый» / пер. О. Мраморнов. М., 2018. С. 10 (электронная версия).]

12

[ «Но пробудившийся, знающий, говорит: я – тело, только тело, и ничто больше; а душа есть только слово для чего-то в теле» (Ницще Ф. О презирающих тело // Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского).]

13

[М. П. Арцыбашев (1878–1927) – русский писатель, представитель т. н. аморализма, автор романа «Санин» (1907).]

14

[ «У последней черты» – роман М. П. Арцыбашева (1910).]

15

[ «Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верны земле и не верьте тем, кто говорит вам о надземных надеждах!» (Ницще Ф. Предисловие Заратустры // Так говорил Заратустра / пер. Ю. М. Антоновского).]

16

[Устремлением к бесконечности (апироцентризм — философский термин преп. Иустина, образованный от греч. άπειρων (бесконечный).]

17

[Невозможность идти вперед (нем.).]

18

Скадар-на-Бояне – бывший сербский город, находящийся ныне на территории Албании. В эпической поэме «Построение Скадра» повествуется, что в начале стройки все, что мастера созидали за день, ночью разрушала вила (русалка). Русалка потребовала, чтобы в стену фундамента была замурована жена одного из трех братьев-строителей. Требование было выполнено, и город построен. Человек без Христа, говорит о. Иустин своим сравнением, похож на такой город: он не может достроить себя сам, если не положит в основание фундамента Христа. – Прим. перев. [Русский перевод поэмы см.: Сербский эпос / Сост., вступ. статья и коммент. Н. И. Кравцова. В 2 т. М., i960. Т. 1. С. 56–63.]

19

Так Церковь называет смерть. Седален на утрени пятка седмицы Ваий. [См.: «миродержица всеядица смерть, первее пленившая род человеческий».]

20

[Прежнее состояние (лат.).]

21

[Джеймс Джинс (1877–1946) – английский астроном и математик.]

22

[leans).] The stars in their courses. Cambridge, 1931. [Рус. изд.: Джинс Дж. Движение миров. М., 1933.]

23

[Иоанн Златоуст, сет.] In Matth. [Толкование на св. Матфея Евангелиста]. Homil. 89, 1. PG 58, col. 782–783. [Полное собрание творений свт. Иоанна Златоуста: В 12 т. Т. 7, кн. 2. М., 2001. С. 875–876.]

24

[Исаак Сирин, преп. Слово 35 // Слова подвижнические. М., 1993. С. 160.]

25

[Человек человеку – волк (лат.).]

26

[ «Универсальные роботы Россома» (англ.). Карел Чапек (1890–1938) – чешский писатель-фантаст и драматург.]

27

[Чапек К. RUR. Действие 1 // Собрание сочинений. Т. 3. Пьесы. М., 1976. С. 155.]

28

«Сын Стефана Неманя, великого жупана (князя) сербского, родился в 1169 г. С юности стремился к духовной жизни, поэтому убежал на Св. Гору и принял монашество, и с редкой ревностью исполнял подвижнический устав. Неманя последовал примеру сына и сам пришел на Афон, принял монашество и умер как монах Симеон. Савва исходатайствовал у царя и патриарха независимость для Сербской Церкви и стал первым сербским архиепископом. Построил, вместе с отцом, монастырь Хиландар, а затем и многие другие монастыри, церкви и школы на сербской земле. Два раза путешествовал для поклонения святыням в Святую землю. Мирил своих братьев, ссорившихся из-за власти, мирил сербов с их соседями и, созидая сербскую Церковь, созидал через это сербское государство и сербскую культуру. Насаждал мир среди всех балканских народов, за что был уважаем и любим всеми балканцами. Он дал сербскому народу христианскую душу, которая не погибла с гибелью сербского государства. Скончался в Трново во времена царя Асена, заболев после службы на Богоявление, 12 января 1236 г. Тело его король Владислав перенес в Милешево, откуда взял его Синан-паша и сжег в Белграде 27 апреля 1595 г.» (Николай, еп. Охридски. Житиъе светог Саве; првог архиепископ и учитеља српског // Пролог. Београд, 1961. С. 34). – Прим. перев.

29

[Сенсуализм — противоположное рационализму философское учение, полагающее чувство началом всех идей, а чувственные наслаждения – целью жизни.]

30

[Апостериорное — знание, полученное из опыта, в отличие от априорного — доопытного знания.]

31

[Гоминизм (от лат. homo, «человек») и, от него, гоминистический — мировоззрение, помещающее человека в центр мира. Неологизм преп. Иустина.]

32

[Страшно сказать (лат.).]

33

[Монизм (от греч. monos, «один») – противоположное дуализму и плюрализму философское учение о едином начале, источнике и основе всего существующего (либо материя, либо дух).]

34

[Логосность (от греч. Логос, «Бог Слово»), как и логосный, ологосить и противоположные им алогосный, делогисировать, – неологизмы преп. Иустина, которые он употребляет наряду с терминами логичный, логичность.]

35

[Полноте (греч.).]

36

Флоровски Г. Очев дом // Хришħански живот. 1926. [T. 5. № 4]. С. 166. [Флоровский Г., прот. Дом Отчий // Вера и культура. СПб., 2002. С. 234.]

37

Флоровски Г. [Рецензия на: Ostliches Christentum. Dokumente(Band 1, Politik; Band 2, Philosophie). Munchen, 1923–1925] // Хришħански живот. 5 [№ 7–8]. С. 358. Цитируется в переводе с сербского. – Прим. перев.

38

Послание Патриархов Восточно-Кафолической Церкви о православной вере (1723 г.), член 12 // [Догматические послания православных иерархов XVII–XIX вв. о православной вере. ТСЛ, 1995. С. 164–165.] – Прим. перев.

39

[Наместник Христа (лат.).]

40

[Человеческое, слишком человеческое (нем.). Название книги Ф. Ницше (1878).]

41

[Унификация (нем.).]

42

[Назад к Иисусу! (нем., англ.).]

43

[Лишают логоса, обессмысливают. Неологизм преп. Иустина.]

44

[См.: Гете И. В. Фауст. Ч. 1. «Но две души живут во мне, и обе не в ладах друг с другом» (Пер. Б. Пастернака).]

45

Thompson, Francis. In no strange land (The kingdom of God). [Томпсон Ф. Не в чужой стране (Царство Божие). Фрэнсис Томпсон (1859–1907) – английский католический поэт.]

46

[Иоанн Златоуст, сет.] In Genes. Homil. 5. 4 // PG 53, 51–52. [Беседы на книгу Бытия // Собр. соч.: В 12 т. Т. 4, кн. 1. М., 1994. С. 36–37.]

47

Последование ко Св. Причащению, молитва 4-я [Симеона Метафраста, иная].

48

[Иоанн Златоуст, сет.] In epist. Ad Rom. Homil. 20, 3 // PG 60, 599 [Беседы на Послание к Римлянам // Собр. соч.: В 12 т. Т. 9, кн. 2. М., 1994. С. 754].

49

Феодорит Кирский, блж. Interpr. epist. ad Rom. Cap. 12, 3 // PG 82, 188A [Толкования на Послание к римлянам // Творения. М., 2003. С. 185].

50

Беседа на Великий Пяток.

51

[ «Ад всесмехливый видев Тя ужасеся» (из 2-й стихиры на стиховне вечерни Великого Пятка).]

52

[Из 6-й стихиры на Господи, воззвах на вечерни Великого Пятка.]

53

[Из Херувимской песни в Великую Субботу.]

54

[Самогласная стихира на 1-м часе Великого Пятка.]

55

[Самогласная стихира на Господи, воззвах на вечерни Великого Пятка.]

56

[Искусство для искусства (франц.).]

57

[Из тропаря Рождеству Христову.]

58

[Здесь автор использует традиционное сербское рождественское приветствие, аналогичное привычному нам пасхальному: Христос се роди! – Ваистину се роди!]

59

[Иоанн Златоуст, сет.] In Colos. Homil. [Беседы на послания к Колоссянам] 7, 2 // PG 62, 345. [Творения. Т. 11. Кн. 1. СПб., 1905. С. 413.]

60

[Иоанн] Златоуст, свт. In Colos. Homil. [Беседы на послания к Колоссянам.] 8, 2 // PG 62, 353. [Творения. Т. 11. Кн. 1. СПб., 1905. С. 421.]

61

[Феофилакт Болгарский, бл.] Expositio in epist. ad Coloss. [Толкование на послание к Колоссянам.] Cap. 3, V. 10 // PG 124, 1257 B. [Блаженного Феофилакта архиепископа Болгарского Толкование на послания св. апостола Павла. М., 1993. С. 430.]

62

Икумений, ad Coloss. [Толкование на послание к Колоссянам.] Cap. 3, v. 8–11 // PG 119, 44 C.

63

[Геккель Э. (1834–1919) – немецкий философ, естествоиспытатель-дарвинист.]

64

[Григорий Богослов, свт. Слово 1. На Святую Пасху… // Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольского. Т. 1. СТСЛ, 1994. С. 18. Также см. песнь третью Пасхального канона преп. Иоанна Дамаскина «Вчера спогребохся Тебе, Христе, совосстаю днесь, воскресшу Тебе; сраспинахся Тебе вчера, Сам мя спрослави, Спасе, во Царствии Твоем».]

65

[Идололатрия и др. – от греч. слова λατρεία (поклонение).]

66

[От лат. aeternus (вечный).]

67

[Т. е. основанного на заветах и учении св. Саввы Сербского.]

68

Ростислав – мирское имя св. Саввы. – Прим. перев.

69

Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцев, перев. С. греческого. СПб., 1871. С. 320. [То же. СТСЛ, 1993. С. 159.]

70

Там же. С. 324. [C. 161.]

71

«Жития святых» свят. Димитрия Ростовского. Кн. 11 (июль), день шестой. Память преподобного отца нашего Сисоя Великого. М., 1910. С. 119–120. Современный пример этого мы видим в святом Серафиме Саровском (см. Хришбански живот. 1924. № 10, 12: «Цель христианской жизни или сущность христианства».

72

[Иоанн Златоуст, сет.] De stat. [Беседы о статуях.] XV, [5] // PG 49, 53. [Творения святителя Иоанна Златоуста в русском переводе. Т. 2. Кн. 1. М., 1993. С. 179.]

73

[Григорий Богослов, свт.] Orat. II, 71 [Слово 3] // PG 35, 480 b. [Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольского. Т. 1. СТСЛ, 1994. C. 50.]

74

Канон Иисусу Сладчайшему, ирмос 5-й песни.

75

Акафист Иисусу Сладчайшему, икос 3.

76

Там же, икос 4.

77

Там же, икос 9.

78

Там же, икос 12.

79

Там же, икос 11.

80

Воскресная утреня, глас 2-й, первый антифон.

81

[Метерлинк М. (1869–1949) – бельгийский писатель, драматург и философ (писал на французском языке). Лауреат Нобелевской премии 1911 г.]

82

[Преп. Иустин обыгрывает здесь названия нескольких произведений М. Метерлинка: «Жизнь пчел», «Разум цветов» и прежде всего, конечно, его знаменитой драмы-феерии «Синяя птица», а также ключевые понятия его философии – «великая тайна», «великий закон».]

83

[Maeterlinck M. Avant le grand silence. Paris: Fasquelle, 1934.]

84

[Avant le grand silence.] P. 16.

85

[Ibid.] P. 105.

86

[Ibid.] P. 22.

87

[Ibid.] P. 49.

88

[Avant le grand silence.] Р. 120.

89

[Ibid.] P. 122.

90

[Ibid.] P. 124.

91

[Ibid.] P. 125.

92

[Ibid.] P. 126.

93

[Т. е. оправдание Бога, человека и мира.]

94

[Ibid.] P. 166.

95

[Avant le grand silence.] P. 188.

96

[Ibid.] P. 185.

97

[Ibid.] P. 17, 18.

98

Король Аркел – персонаж символической драмы Метерлинка «Пеллеас и Мелизанда» (поставлена в Париже в 1893 г., затем переработана в либретто для одноименной оперы Дебюсси), характерной чертой которого является бессильная старческая мудрость. – Прим. перев.

99

[Ibid.] P. 35.

100

[Avant le grand silence.] P. 49, 50.

101

[Ibid.] P. 53.

102

[Ibid.] P. 54.

103

[Ibid.] P. 80.

104

[Ibid.] P. 90.

105

[Ibid.] P. 92.

106

[Avant le grand silence.] P. 109.

107

[Ibid.] P. 260.

108

[Ibid.] P. 230.

109

[Ibid.] P. 233.

110

[Ibid.] P. 234.

111

[Ibid.] P. 240.

112

[Ibid.] P. 246.

113

[Ibid.] P. 36.

114

[Ibid.] P. 37.

115

[Ibid.] P. 116.

116

[Ibid.] P. 217.

117

[Шекспир У. Макбет. Акт V, картина V.]

118

[Ibid.] P. 32.

119

[Ibid.] P. 47.

120

[Ibid.] P. 41.

121

[Ibid.] P. 42.

122

[Ibid.] P. 62.

123

[Ibid.] P. 24.

124

[Из тропаря из Последования мертвеннаго над скончавшимся священником.]

125

[Ср.: «вся сени немощнейша, вся соний прелестнейша» (Стихира, 1 гл., оттуда же).]

126

[Непременное условие (лат.).]

127

Material zum Roman «Die Damonen» I herausgegeben von Moeller van der Bruck [A.] II Dostoevsky F. M. «Die Damonen». Zweiter Teil Munchen und Leipzig, 1916. S. 523. [Достоевский Ф. М. Бесы. Подготовительные материалы II Полное собрание сочинений в тридцати томах. Ленинград: Наука, 1971–1988. Т. 11. Л., 1974. С. 179. Курсив Ф. М. Достоевского. (Далее все ссылки на это издание. – Прим. перев.) Преп. Иустин основные сочинения Достоевского цитирует по: Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 12 т. (24 кн.). СПб.: Изд. А. Ф. Маркса, 1894–1895. Все ссылки на это собрание заменены нами на академическое 30-томное издание, но оставлены ссылки автора на редкие (иноязычные) издания, к которым даются аналогичные отсылки на русское академическое издание.]

128

Ibid. S. 535. [Там же. С. 113.]

129

Ibid. S. 536. [Там же. С. 112–113.]

130

Letters of F. M. Dostoevsky / tr. by E. C. Mayne. [NY, 1914.] P. 67. [ПСС. Т. 28. Кн. 1. Л., 1985. С. 176.]

131

[Бесы. Подготовительные материалы // ПСС. Т. 11. С. 112.]

132

[Дневник писателя [за август 1880 г., гл. 3] // ПСС. Т. 26. Л., 1984. С. 153.]

133

[Дневник писателя за декабрь 1876, гл. 1 // ПСС. Т. 24. Л., 1982. С. 46.]

134

[Там же. С. 49–50.]

135

[Там же. С. 50.]

136

[Там же. С. 53.]

137

[Письмо Н. Л. Озмилову, февраль 1878 г.] // Letters of F. M. Dostoevsky. P. 222. [ПСС. Т. 30. Кн. 1. Л., 1988. С. 10.]

138

Бесы. [Ч. 3, гл. 7 // ПСС. Т. 10. Л., 1974. С. 505.]

139

Material zum Roman «Die Damonen». S. 529. [Бесы. Подготовительные материалы // ПСС. Т. 11. С. 177–189.]

140

Братья Карамазовы. [Ч. 2. Кн. 6, гл. з // ПСС. Т. 14. С. 290.]

141

[Записная тетрадь, 1880–1881 гг. К. Д. Кавелину // ПСС. Т. 27. С. 56.]

142

[Записная тетрадь, 1880–1881 гг. К. Д. Кавелину // Там же. С. 85.]

143

[Там же. С. 56.]

144

[Письмо C. А. Ивановой. 1 (13) января 1868 г.] // Letters of F. M. Dostoevsky. P. 195. [ПСС. Т. 28. Кн. 2. Л., 1985. С. 251.]

145

Идиот. [Ч. 3, гл. 5 // ПСС. Т. 8. Л., 1973. С. 317.]

146

Дневник писателя [за сентябрь 1877 г., гл. 3 // ПСС. Т. 23. Л., 1984. С. 130].

147

Дневник писателя [за ноябрь 1876 г., гл. 3 // ПСС. Т. 26. Л., 1984. С. 85].

148

Из материалов к «Бесам» / Л. Гроссман // Южное слово. Одесса, № 8, октябрь 1919 [Бесы. Подготовительные материалы // ПСС. Т. 11. С. 185].

149

[Там же. С. 186.]

150

Дневник писателя [за август 1880 г., гл. 3 // ПСС. Т. 26. С. 166. Курсив Ф. М. Достоевского].

151

[Там же. С. 165.]

152

Дневник писателя [за февраль 1876 г., гл. 1 // ПСС. Т. 22. Л., 1981. С. 43].

153

Дневник писателя [за август 1880 г., гл. 3 // ПСС. Т. 26. С. 153].

154

Дневник писателя [за февраль 1876 г., гл. 1 // ПСС. Т. 22. С. 45].

155

Братья Карамазовы. [Ч. 2. Кн. 4, гл. 1 // ПСС. Т. 14. Л., 1976. С. 149.]

156

[Там же. С. 290.]

157

[Там же. Ч. 1. Кн. 2, гл. 4. С. 52.]

158

[Там же. Ч. 2. Кн. 6, гл. 3. С. 292.]

159

[Там же. С. 289.]

160

[Дневник писателя за ноябрь 1877 г., гл. 3 // ПСС. Т. 26. С. 85.]

161

Идиот. [Ч. 4, гл. 7 // ПСС. Т. 8. Л., 1973. С. 451.]

162

Дневник писателя [за июнь 1876 г., гл. 2 // ПСС. Т. 23. Л., 1981. С. 46].

163

Дневник писателя [за 1873 г., гл. 7 // ПСС. Т. 21. Л., 1980. С. 59].

164

Дневник писателя [за май-июнь 1877 г., гл. 1 // ПСС. Т. 25. Л., 1983. С. 123].

165

[Письмо к Н. Н. Страхову, 18 (30) марта 1869 г.] // Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб., 1883. С. 272. [ПСС. Т. 29. Кн. 1. С. 31.]

166

Дневник писателя [за cентябрь 1876 г., гл. 1 // ПСС. Т. 23. С. 118].

167

Дневник писателя [за апрель 1876 г., гл. 1 // ПСС. Т. 22. Л., 1981. С. 114].

168

Дневник писателя [за июнь 1876 г., гл. 2 // ПСС. Т. 23. С. 47].

169

[Там же. Курсив Ф. М. Достоевского.]

170

[Там же. С. 50.]

171

[Религиозный фанатизм (франц.).]

172

Дневник писателя [за июль-август 1876 г., Post-Scriptum // Там же. С. 102–103].

173

Дневник писателя [за июнь 1876 г., гл. 1 // ПСС. Т. 23. С. 30–31].

174

Братья Карамазовы. [Ч. 2. Кн. 6, гл. 3] // ПСС. Т. 14. Л., 1976. С. 286.

175

[Там же. С. 285.]

176

[Там же.]

177

Дневник писателя [за июль-август 1876 г., Post-Scriptum // ПСС..Т. 23. С. 103].

178

Братья Карамазовы. [Ч. 2. Кн. 6, гл. 3 // ПСС. Т. 14. С. 288.]

179

Дневник писателя [август 1880 г., гл. 2 («Пушкин») // ПСС. Т. 26. С. 147–148].

180

[Напомним, что эти строки о. Иустин пишет примерно за полстолетия до официальной канонизации св. Иоанна Кронштадтского. Прославлен он позже будет в лике праведных, о. Иустин пишет о нем как о преподобном; мы сохраняем авторское наименование.]

181

[Sergieff John Iliytch]. My life in Christ / tr. By E. E. Gulaeff. L.: [Cassel & Co], 1897. P. 69. [Иоанн Кронштадтский, св. Моя жизнь во Христе. Издание Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1991. С. 101.]

182

Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. [Ч. I]. Белград, 1938. С. 203, 240, 255–256.

183

Там же. С. 219–220.

184

Там же. С. 244–246.

185

Там же. С. 150.

186

Там же. С. 20.

187

[Аллюзия на знаменитые слова преп. Исаака Сирина: «И что такое сердце милующее? – и сказал: „Возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи человека источают слезы, от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились"…» (Слово 48 // Исаак Сирин, преп. Слова подвижнические. С. 205–206).]

188

My life in Christ. P. 138. [Моя жизнь во Христе. С. 204.]

189

Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. С 174.

190

См. примеч. 2 на с. 182. – Прим. перев.

191

[Отсылка к известному высказыванию античного философа Протагора: «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют».]

192

[Во многом определившее пути философской мысли ХХ века высказывание Ф. Ницше впервые было им неоднократно использовано в труде «Веселая наука» (1882). См., напр.: «Величайшее из новых событий – что „Бог умер“ и что вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим доверия – начинает уже бросать на Европу свои первые тени».]

193

[Написано перед Второй мировой войной.]

194

[Человек европейский (лат.).]

195

[Воля к власти (название сочинения Ф. Ницше) превратилась в волю к ночи (нем).]

196

[Герцен А. И. С того берега // Собрание сочинений: В 30 т. Т. 6. М., 1955. С. 116, 113.]

197

[Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Ч. 2. Кн. 5, гл. 3 // ПСС. Т. 14. С. 210.]

198

[Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. XIV // Полное собрание сочинений: В 14 т. М.-Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1937–1952. Т. 8. М., 1952. С. 269.]

199

[Личное дело (нем.).]

200

Епископ Никола] [Велемирови Г]. Речи о свечовеку. [Београд, 1920]. С. 334.

201

[Будь горд и счастлив! (нем.).]

202

[Достоевский Ф. М. Дневник писателя на 1880 г. Гл. 2 («Пушкин») // ПСС. Т. 26. С. 139.]

203

[Богомольческое движение (серб. Богомолачки покрет, кратко Богомольцы, официальное название – Народный христианский союз, серб. Народна хришћанска заједница) – консервативное объединение верующих в Сербской Церкви, действовавшее с 1920 г. до Второй мировой войны. Помимо активного участия в богослужениях, богомольцы практиковали и необычные для православной обрядности действия – публичное чтение Священного Писания в группах, что не всегда встречало понимание у иерархии. Преп. Иустин, как и его старший друг еп. Николай (Велимирович), открыто и горячо поддерживал богомольческое движение как народную альтернативу ускоряющемуся расцерковлению интеллигенции.]

204

[Преп. Сергия Радонежского.]

205

Стихи из эпической поэмы «Урош и Мрнявчевичи». – Прим. перев. [Русский перевод цитируется по: Избранные юнацкие песни сербского народа в переводах русских писателей. СПб., 1904. С. 67.]

206

[ «За Крест Честной и свободу златую!» – старинный, восходящий к событиям Косовской битвы, девиз православных сербов.]

207

[Белградский иеродиакон св. Аввакум вместе с игуменом Паисием (Ристовичем) были замучены турками за участие в антиосманском восстании Хаджи Продана. На пути к месту мучения св. Аввакум нес кол, орудие своей казни, и бесстрашно воспевал: «Серб – Христов: радуется смерти!» и «Нема вере боле од хришђанска!». Смелость его произвела на турок большое впечатление, и один из них, желая облегчить кончину мученика, заколол его кинжалом. После этого тело св. Аввакума было посажено на кол. Канонизирован на Архиерейском соборе СПЦ 1962 г.]

208

[Jeans J.] The Mysterious Universe. Cambridge, 1937. P. 3.

209

[Архимандрит] Киприан (Керн). Материализм и наука // ХришЬанско дело. 1936. № 2. С. 106–107.

210

[ «Человек, этот незнакомец» (франц.).] Carrel A. L’homme, cet inconnu? Paris: Plon, 1938.

211

Ibid. P. 4.

212

Ibid. P. 11.

213

Догматик 4-го гласа.

214

Тропарь по непорочных из Чина погребения.

215

[Перевод см. выше, в главе «Пасха и сербские бессмертные».]

216

[Евфросиния – мать фольклорного сербского витязя Марко Королевича.] Сербские матери столетиями воспитывали детей в духе этого святосавского Евангелия – лучше умереть, чем взять грех на душу. – Прим. перев.

217

Ватикан еще с 1924 г. пытался добиться от Югославии заключения конкордата – особого соглашения, регулирующего отношения правительства страны к римокатолической Церкви и Ватикану. С 1935 г. борьба правительства и Сербской Православной Церкви вокруг конкордата приобрела острый характер. Иерархия СПЦ, поддержанная всем церковным народом, решительно воспротивилась попыткам правительства подписать с Ватиканом это соглашение, дававшее «римокатолической Церкви положение господствующей, доминирующей, государственной Церкви». В июле 1937 г. парламент большинством голосов проголосовал за конкордат. Однако всеобщее народное возмущение и непримиримая позиция Сербской Церкви вынудили правительство в феврале 1938 г. окончательно отказаться от дальнейшего продвижения проекта конкордата. – Прим. перев.

218

[К вящей славе Божией (лат.) – девиз ордена иезуитов.]

219

На церковнославянском: Болезнь моя предо мною есть выну (Пс. 37:18). – Прим. перев.

220

[Имеется в виду уто́к – горизонтальная группа параллельных друг другу нитей в ткани, располагающихся под прямым углом к основе и вместе с ней образующих ткацкое переплетение.]

221

Palhories F. L’epanouissement de la vie. Paris: F. Lanore, [1938]. P. 78.

222

[Ср. название книги философа А. Шопенгауэра: «Мир как воля и представление».]

223

[См. примеч. 1 на с. 218.]

224

[Образ жизни и сознания (лат.).]

225

См. русский перевод «Добротолюбия» (Т. 2) и «Иже во святых отца нашего Аввы Исаака Сириянина, подвижника и отшельника, бывшаго епископом христолюбивого града Ниневии. Слова подвижническия» (М., 1854) – далее все ссылки на это издание, а также более позднее издание 1911 г. под редакцией проф. С. Соболевского. Мы цитируем в нашем переводе «Гносеологии..» издание 1854 г. как наиболее близкое славянскому переводу преп. Паисия, уповая, что единение трех преподобных Отцов – преп. Исаака Сирина, преп. Паисия Величковского и преп. Иустина – на мысленном пространстве этого текста читатель воспримет не как случайное совпадение, но как утешительное знамение единства живой нераздельной православной традиции, неподвластной пространственному и временному разобщению. – Прим. перев. [В 2004 г. данная статья была опубликована в переводе С. П. Фонова (Собрание творений преп. Иустина (Поповича). Т. 1. М.: Паломник, 2004. С. 310–337). При подготовке нашей публикации в нескольких отдельных случаях мы воспользовались вариантами этого перевода.]

226

Материальна. От греч. ή ΰλη (материя, вещество). – Прим. перев.

227

Это ведение в 49-м Слове преп. Исаак называет также душевным ведением, противопоставляя его духовному ведению: необходимым условием достижения последнего является полное отречение от душевного ведения, «и от всяких изворотов его тонкости, и многосложных его способов». – Прим. перев.

228

[С точки зрения Христа (лат.).]

Content

Преподобный Иустин Челийский (Попович)
Философские обрывы

Предисловие к первому изданию

Предисловие переводчиков

Предисловие

I. Агония гуманизма

Сердцевина трагизма

Европейский человек на раскаленном перепутье

Прогресс в мельнице смерти

Верховная ценность и непогрешимое мерило

Между двух философий

Невидимое в видимом

Мистерия добра и зла

Страшный суд над богом

II. Потемки и радости сознания и чувства

Мой рай и мой ад

Тяжко и херувимскому сердцу

Осужденные на бессмертие

Вопль ко христу

III. Водораздел

Метерлинк перед великим молчанием

Достоевский как пророк и апостол православного реализма

О рае русской души

На водоразделе культур

Пасха и сербские бессмертные

О неприкосновенном величии человека

IV. Печали и стремления

Роение бесконечности

На террасе атома

Бунт клеща

Вниз по бурному водопаду времени

Она – неодолимая соблазнительница

Серна в потерянном раю

Приложение Гносеология преподобного Исаака Сирина

Введение

I. Болезнь органов ведения

II. Созерцание

III

1. Тайна ведения

2. Созерцание

Заключение

Примечания

Об издательстве

Примечания