Касаткина Елена

Салат из одуванчиков

Смерти, рождения, драмы и смех.

Седативные танцы у ворот грозовых.

Приходи! Welcome Drink, тебя приглашаю.

На вечеринку здоровых, в корпус больных.

Вадим Сатурин

Пролог

Все жалуются на непереносимую жару, а ему нравится. Он всё время мёрзнет. Что-то с терморегуляцией, с сосудами и, наверное, сердце… Но сейчас ему хорошо, на градуснике +28. Он подкатил кресло к окну.

Его окно — единственное во всём доме — выходит на этот участок сада. Тут и не сад даже, а задворки какие-то. Здесь ничего не растёт. Вся территория благоухает цветами, а здесь три огромных квадратных ямы, словно могилы, ждущие своих покойников.

Старик отвернулся. Да, с видом из окна ему не повезло. Вонь от сбрасываемых в компостную яму отходов, и мухи. Сегодня ночью спать мешал шум. Сбрасывали отходы, потом закапывали. Зачем-то это делали ночью. Может, из-за жары?

Он хотел уже откатить коляску, но заметил в углу под забором странное шевеление. Земля вспучилась, просела и провалилась в дыру. В образовавшемся отверстии показался чёрный собачий нос. Нос покрутился в разные стороны, фыркнул и исчез. Тут же высунулись две рыжие лапы и замелькали со скоростью вертолётных лопастей, разбрасывая комочки земли и поднимая облачко пыли. Несколько раз щенок пытался просунуть голову в отверстие, но, убедившись, что оно недостаточно просторно, снова принимался копать. Наконец за чёрным носом и такими же чёрными глазками в дыру протиснулась вся мордочка, а за ним и туловище. Щенок встряхнулся и, виляя хвостом, направился к могильнику.

Ткнув пару раз носом в свежую насыпь, он чихнул и принялся снова рыть землю. Что-то откопав, он вгрызся в трофей зубами и потащил назад, к забору.

Старик сложил губы трубочкой и шепеляво присвистнул. Щенок остановился и повернул голову в его сторону. Из собачьей пасти свисал синий обрубок человеческой руки с крючковатыми пальцами.

Часть первая

Глава первая

Резкий порыв ветра оживил берёзу, и та приветливо помахала Доре веткой.

— Слезай с окна, а то свалишься, — прокряхтела бабушка, накручивая на палец шерстяную нитку.

— Можно, я погуляю? — законючила Дора.

— Едриш-камыш, куда на ночь глядя? — нахмурила бабушка седые брови.

Солнце ещё не коснулось горизонта, но Дора знала, что переспорить бабушку не получится, и, вздохнув, сползла с табуретки.

За дверью послышались тяжёлые шаги, и через секунду, издав протяжный вой, дверь распахнулась. В покосившемся проёме показалась грузная фигура.

В деревне деда Матвея любили и уважали. За силищу! Поговаривали, что по молодости мог Матвей быка завалить, а то и медведя. И хотя свидетелей тому не было, ниоткуда взявшаяся легенда вполне могла быть и правдой.

Ещё уважали деда Матвея за его безотказность и готовность всегда прийти на помощь. Был он рукаст и хозяйственен. В деревне такие мужики на вес золота. Их и так-то немного, а из непьющих только он один и есть. Рано схоронившие своих пьяниц-мужей деревенские вдовушки завидовали тихой забитой бабе Нюре, которой непонятно за какие заслуги достался такой стоящий мужик. Все любили деда Матвея. Все, кроме Доры.

— Здорово, Матрёна, — басовито поприветствовал хозяйку дед Матвей и, не дожидаясь ответа, перешагнул порог.

— Здорово, Матюша, — бабка суетливо отшвырнула спицы и ринулась к табуретке. Оттолкнув внучку, пододвинула табурет гостю.

— Присаживайся, дорогой соседушка. Чаем напою.

— Вот, пришёл, как ты просила. Только некогда мне чаи распивать, давай показывай, что и куда приколотить.

Дед Матвей стянул с головы кепку и зализал ладонью седой пушок. Взмах руки сорвал державшуюся на одной нитке маленькую белую пуговичку. В расщелину рубахи Дора увидела заросший седыми кучерявыми волосками желтый узел пупка. Ей стало стыдно. Как будто подглядела что-то позорное. Она быстро подняла глаза и упёрлась взглядом в пристальный взгляд деда Матвея. Взгляд был тяжёлым и каким-то липучим. Гость сунул руку в карман чёрных, застиранных до серости брюк и вынул из него пряник. Протянул Доре.

— На, угощайся.

Дора не двинулась.

— Что стоишь, как истукан? Бери, пока дают, — грубо прикрикнула бабка. Но Дору сковало непонятное чувство. Или предчувствие? Словно это был не просто гостинец, а что-то особенное, что-то имеющее другой смысл. Смысл, который ей, восьмилетней девочке, пока ещё не совсем понятен.

— Бери, говорю, — бабушка больно толкнула.

Толчок сдвинул наконец Дору с места, и она, пролетев вперёд пару шагов, упала на колени и ударилась носом о табуретку. Удар был не сильным, но рыдания вырвались из Доры, а над губой повисла тёплая струйка крови.

— Зачем ты так, Матрёна? — посетовал на бабушку дед Матвей и положил тяжёлую ладонь на голову девочки. Дора съёжилась и вжала голову в плечи. — Вот и нос разбила. Неси полотенце.

— Ох, — всплеснула руками Матрёна и закрутилась на месте.

— Да не охай ты, холод нужен.

— Где я в жару холод возьму? — развела руками Матрёна.

— Тряпку окуни в ключевую воду и неси сюда, — дед Матвей провёл рукой по каштановым кудряшкам девочки.

— Вода-то утренняя, уж теплая, поди… — топталась на месте бабушка.

— Беги к колодцу, от вас недалече.

— Ага, ага, — закивала провисшим подбородком Матрёна и, переваливая округлые бока, вышла из хаты.

Дед Матвей положил на стол пряник и глянул в окно. Матрёна передвигалась с трудом. Измученные артрозом колени стопорили шаг. Не скоро вернётся. Матвей удовлетворённо крякнул и, согнувшись, провёл рукой Доре сначала по голове, потом по спине. Через тонкую бязь кофточки Дора чувствовала сухую кожу ладони, которая, достигнув края распашонки, нырнула под ткань и стала царапать ей спину.

— Донюшка, доня, — приговаривал полушепотом дед Матвей, наглаживая спинку девочки. Его голос стал хриплым, неприятным, пугающим. Доре хотелось стряхнуть ласкающую руку, но она не могла пошевелиться. Какая-то неведомая сила парализовала её, и она продолжала стоять и хлюпать носом, выпуская алые пузыри.

Наконец дед Матвей вынул руку и снова глянул в окно. Матрёны не видно. Он подобрал упавший табурет, сел и притянул девочку к себе. Нос Доры упёрся в разъехавшиеся полы рубашки, как раз в тот самый, затянутый седыми волосками пупок. Запахло тухлятиной.

— Донечка, доню, — хрипел над головой дед Матвей, елозя на табуретке, как уж на сковороде. Было страшно, было противно, но Дора ничего не могла сделать, каменное тело не слушалось, только красная клякса на жёлтом пупке меняла свою форму.

Время ползло улиткой и стучало в ушах Доры набатом. Но вот дверь открылась, и на пороге появилась Матрёна. Дед Матвей замер, рука ослабла и сползла с головы девочки.

— Не плачь, милая, — дед Матвей отстранил Дору. — И что ты, Матрёна, так долго? Еле успокоил внучку твою. Ну вот… Рубашку испачкал. — Матвей подтолкнул Дору к бабушке. — От Нюры теперь достанется.

— Ох-ох-ох! — запричитала Матрёна. — Давай застираю.

— Не надо! Пойду. В следующий раз загляну. — Дед Матвей встал, подобрал со стола пряник, сунул Доре в ладошку и больно сжал ей пальцы.

Ночью Дору мучили кошмары. Снились толстые белые черви, вылезающие из её живота через пупок. Она проснулась рано, вся мокрая.

— Да у тебя температура, — бабушка покачала головой и пошла заваривать липовый цвет.

С температурой Дора провалялась неделю. За это время дед Матвей в их доме больше не появлялся. Лето заканчивалось, и Дора вернулась в Москву к родителям. Постепенно она успокоилась и даже подумала, что всё, что произошло в тот вечер, ей померещилось из-за температуры.

Глава вторая

Лучше всего есть апельсин с друзьями, а может, даже и с врагами. Чистить, впиваясь когтями в кожу, чтоб она брызгала, и смеяться от этого, а потом делить на дольки, раздавая каждому, и желать счастья, здоровья, ну и остального, что обычно желают на Новый год.

Как и все дети, Дора обожала Новый год. Не только за подарки, которыми в течение года её особо не баловали, но и всеобщим разгульным весельем.

Этот Новый год был особенным. Гуляли за городом. Большой весёлой компанией. Вскладчину сняли небольшой дом, одну комнату выделили детям, во второй отрывались взрослые. Было много конфет и лимонада, но Дору привлекали ярко-рыжие шарики, которые горкой лежали в неглубокой стеклянной вазе. Пока остальная детвора набивала рот конфетами, Дора наслаждалась необычным экзотическим вкусом.

— Эй, ты, Брунгильда! — Длинный рыжеволосый пацан, который был самым взрослым среди них, впился в Дору злыми голубыми глазами. — Что это ты там лопаешь?

Генку Дора ненавидела, но ей приходилось терпеть насмешки и обидные клички, которые сыпались из Генкиного рта, как из решета. Генка был сыном маминого начальника, и, когда однажды Дора пожаловалась на ненавистного мальчишку родителям, в ответ услышала лишь:

— Отстань, сама виновата.

Стало обидно. Ведь это были её родители. Её. Она ждала заступничества, ну ладно, пусть не заступничества, но хотя бы сочувствия. Даже если бы они просто погладили её по головке — тоже неплохо. Вроде как на болячку подуть. Пусть и не лечит, зато боль утихает. Но ничего такого не было.

Урок Дора усвоила и с тех пор никогда родителям больше не жаловалась и ничем вообще не делилась. Ни плохим, ни хорошим.

— Это апельсины, — Дора заискивающе улыбнулась.

— Я вижу, что апельсины. — Конопатый Генка направился в её сторону. — Жрёшь тут сама… Другим не надо, что ли?

— На, — Дора протянула шарик Генке, всё так же приветливо улыбаясь, что несколько озадачило задиру. Он взял из рук Доры апельсин, выгреб оставшиеся два из вазы и принялся сдирать с них кожу. Все три апельсина Генка съел сам, он громко чавкал, отрыгивал и растирал жёлтые брызги слюны по подбородку. Дору он больше не задирал и даже ни разу не назвал дурацкой кличкой «Брунгильда», которая досталась ей за цветастую ситцевую панамку. Яркий головной убор и самой Доре не нравился, но это был бабушкин подарок, и мама требовала надевать панамку в солнцепёк. Лето давно прошло, панамка спокойно отлёживалась в углу антресоли, а прилипшая кличка так и продолжала портить Доре жизнь.

Через час Генка покрылся красными пятнами, отчего страшно напугался и заверещал фальцетом, что Брунгильда его отравила. Среди гостей нашлась медработник тётя Оля, которая всех успокоила, назвав неожиданное покраснение «крапивницей» и пообещав, что пятна пройдут к утру сами, чем очень разочаровала Дору.

В десять часов детей уложили спать. Перед сном Дора, вспомнив «Отче наш», который постоянно читала бабушка, решила помолиться и упросить Господа, чтоб Генка умер от крапивницы, и после чего благополучно уснула.

Проснулась она от странного шороха. В комнате, где спали дети, сидели непонятные чужие люди, некоторые были в милицейской форме. Разглядела Дора и несколько человек из компании взрослых, но лица их тоже казались чужими. У медсестры тёти Оли были красные в чёрных разводах глаза и сбитая набок причёска. Генкин папаша прижимал к груди Генкину мамашу, а та, уткнув лицо ему в грудь, всхлипывала и дрожала. Люди тихо переговаривались, женщина в милицейской форме что-то царапала в тетрадке.

Подробности произошедшего в новогоднюю ночь стали известны ей от Генки, который подслушал разговор родителей и из отдельных, выхваченных ухом фраз, воссоздал всю картину. Округлив глаза и раздувая щёки, Генка рисовал ужасы трагедии, преувеличивая детали и нагоняя страху.

Шампанское, вино, водка — всё смешалось в единый алкогольный коктейль, который разогревал, веселил, будоражил. Праздничный угар набирал обороты, как вдруг выяснилось, что часть алкоголя забыли в гараже. Обрывать веселье, которое только вошло в стадию разгара, не хотелось, к этому моменту разгорячённая компания вошла в раж, вот и решили прокатиться до города, забрать забытый ящик водки и вернуться. Состояние «нестояния» никого не пугало и не останавливало, а даже наоборот, придавало лихости. В старый «жигуль» набилось аж восемь человек. Женщины разместились на коленях у мужчин, за руль сел отец Доры.

Набитый до отказа автомобиль нёсся со скоростью 100 километров в час, пока его не занесло на скользком повороте. Машину развернуло и выбросило на фонарный столб. Две женщины и один мужчина ещё до удара вылетели в открывшуюся дверь, что хоть и сильно покалечило, но спасло их от неминуемой смерти. Остальные впечатались в бетонный столб. Из пяти человек в живых осталась только красавица и хохотушка Людмила, у которой через месяц должна была быть свадьба с Сашкой. Расплющенное всмятку Сашкино тело два часа выковыривали из искорёженного металла. Самой Людмиле, не считая ссадин и царапин, всего лишь оторвало ухо.

— И ещё она откусила себе кончик языка, — смаковал подробности Генка. — Так ей и надо! Она меня конопатым дразнила и ржала при этом. Думала, я ей прощу? Фигушки. Теперь ржать перестанет, язычок-то укоротило. А всё благодаря твоему папаше, Брунгильда.

Глава третья

После похорон и улаживания всех формальностей Дору передали под опеку бабушке, а московскую квартиру сдали студентам. Так Дора снова очутилась в деревне.

Деревня зимой не то, что летом. В местной школе скукота, да и в доме не лучше. Из развлечений только свинарник и курятник. Да разве что помрёт кто. Вот и все тебе забавы.

Берёза за окном в ажурных кружевах зимы кажется сотканной из воздуха. Холодный белый свет солнца, пробиваясь сквозь ажур, разрисовал дощатый пол забавными узорами. Доре чудятся костлявые птеродактили из учебника зоологии. Учительница сказала, что они все вымерли, может, и вымерли, но вот она слышала из телевизора, ещё когда жила с родителями, что где-то там, где вечная мерзлота, выкопали из-под снега мамонта. Так, может, и эти самые птеродактили повылазили из-под снега…

— Надевай валенки, — толкает в бок бабушка.

Дора ныряет маленькими ножками в огромные войлочные трубы валенок «на вырост». Ходить в них неудобно, коленки не сгибаются.

— Зато тепло! — не терпит возражений баба Матрёна. — Тебе ещё рожать.

Последняя фраза пугает Дору.

Они выходят во двор и, проваливаясь в снег, бредут к дому деда Матвея. Снег хрустит под ногами, искрится.

— Ох-хо-хо, — вздыхает бабушка, поправляя на голове чёрный пуховый платок.

У дома деда Матвея топчатся несколько мужиков, они курят и кивают головами в знак приветствия, пропуская прибывших на крыльцо. Дора поднимается и упирается лбом в чёрный крест на обитой красным сатином крышке гроба.

— Ох-хо-хо, — снова вздыхает бабушка и раскрывает дверь.

Внутри жарко и многолюдно. И тошнотворно-сладко пахнет тленом. Посередине просторной комнаты на табуретках — завешенный белыми занавесками гроб, рядом на стуле, упираясь локтями в колени, подпирает голову дед Матвей. Бабушка подходит к гробу и тянет за собой внучку. Гроб кажется Доре пустым, и она с интересом заглядывает в него. Баба Нюра похожа на Дюймовочку, гроб ей велик, ноги не достают до края ящика, и сердобольные соседки, свернув полотенце, заполнили им пустое пространство.

— Нехорошо это, следующий за ней пойдёт, — шелестит в ухо бабушке старуха в фуфайке. Бабушка неодобрительно качает головой.

Вдруг одна из женщин бросается к гробу и начинает заунывно причитать:

— Ах, подруженька ты моя, да на кого ты нас покинула, на кого оставила… — Голос у женщины неприятный, с визгливыми выскочками гласных. Дора морщится, происходящее ей кажется спектаклем, но только ей, все остальные поддерживают причитания сначала всхлипами, затем громкоголосыми стенаниями. Доре хочется уйти, но бабушка крепко держит её за руку. Всё смолкает, когда в комнату входит батюшка. Крупный седой мужик в чёрной рясе с расшитым позолотой «фартуком» обходит гроб, произнося что-то невнятное. Не переставая бормотать, подходит к бабушке и Доре, накрывает «фартуком». В прорезь ткани Дора видит болтающееся перед носом кадило, которое дымится и воняет. Ей становится плохо.

Потерявшую сознание девочку положили в соседнюю комнату на мягкую панцирную кровать с пуховой периной и оставили одну отлёживаться. Какое-то время Дора думала о смерти, о родителях, о Генке и птеродактилях, ещё о чём-то, ещё…

Птеродактиль когтистыми лапами приземлился ей на грудь. Дора вздрогнула. Склонённое лицо деда Матвея такое, как будто на нём лопнули все сосуды сразу. Двигая шершавыми пальцами, он пыхтит как паровоз.

И снова знакомый страх парализует Дору. Она боится шелохнуться и лежит подобно бабе Нюре, словно мёртвая.

— Какая ты… — бормочет дед Матвей. С его лба прямо на Дору падает капля пота. — Провести бы с тобой ночку!

Дверь скрипнула, на пороге показалась Матрёна.

— Ну что? — слышится бабушкин голос. Обрадованная Дора дёрнулась, приподнялась. Дед Матвей быстро выдернул руку и медленно расправил сбившийся свитер.

— Всё хорошо! — Дед Матвей вытер со лба пот и повернулся. — Поспала малость. Кровать у Нюры мягкая, перину сама пухом набивала. Эх, какая хозяюшка была Нюра и как я теперь без неё буду.

— Да… — сочувствующе протянула бабушка. — Нелегко…

— А ты забирай перину, Матрёна, вон для внучки, пусть нежится.

— Да неудобно как-то… — замялась бабушка.

— Чего неудобно? Ещё как удобно…

Перину Матрёна взяла и в тот же вечер расстелила на кровати.

— Что насупилась? — Взбила кулаком подушку, кинула поверх простыни, отряхнула одеяльце.

— Я не буду на ней спать.

— Вот тебе раз, чего это ты выдумала?

— Этот… этот… дед, — Дора всхлипнула и прижалась к бабушкиной ноге.

— Да что с тобой? Что такое?

— Он… он… — заикалась Дора.

— Да говори ты уже. — Бабушка отлепила Дору от юбки, согнулась и посмотрела в глаза.

— Он меня трогал.

— Что? — не поняла бабушка.

— Трогал своей ручищей, вот здесь и здесь. — Дора ткнула пальцем в едва заметные бугорки на свитере.

— Ну, гладил, и что? Жалеет он тебя, у него своих-то деток нет, Бог не дал. Вот он тебя и ласкает от тоски.

— Нет… нет… — выкрикнула Дора. — Он сказал, что хочет со мной ночку провести.

— Что?! — Лицо Матрёны потемнело, исказилось негодованием. Она разогнулась, взмахнула рукой и огрела Дору по щеке. — Ты это что удумала? Ты что?.. Наговаривать на человека! Ах ты, дрянь! А ну ложись спать, ещё такое услышу, отлуплю.

Ночь — кричащее безмолвие чувств. Больше она никогда… ничего… никому не скажет. Бессмысленно. Бесполезно. Даже хуже. На что она надеялась? Разве она забыла урок, который ей преподали родители? Презрение — единственное, чего она добилась. Презрения к себе. Люди, взрослые, загоняют в какие-то для них удобные рамки и, как ненужную вещь, держат её в углу, в тех мерках, которые им удобны. И слова застывают на языке и погружают вглубь мятежной души.

Она положила ладошку на сердце и мысленно крепко сжала, пытаясь унять тяжёлое сердцебиение. Невысказанная боль, боль предательства, тучей зависла над головой.

«Следующий за ней пойдёт», — вспомнилось.

Глава четвёртая

Апрель — самый капризный месяц в году. То развеселит солнечными лучами, то заплачет утренней капелью. Апрель Доре нравился, она могла часами смотреть на бегущие между кочками ручейки, которые с невероятной скоростью проносили мимо её ног песок, обломки веток, скукоженные после зимы листья. Апрель очищался.

Матрёна ненавидела апрель. Именно в апреле давал себя знать застарелый радикулит. На этот раз он свалил её окончательно. Прострел был настолько сильный, что пришлось на карачках, с трудом передвигая ногами, тащить своё обездвиженное тело до кровати. Схватив руками старое лоскутное покрывало, воткнув в него нос, вытягивать себя наверх. Но это оказалось ещё не самым сложным. Труднее всего было перевернуться на спину. Матрёна пыхтела, стонала, вскрикивала, но боль была такой, что, измотавшись, она оставила отчаянные попытки. Перспектива дышать носом в подушку не радовала. Как ни поворачивала Матрёна голову, ноздри зажимала с одной стороны подушка, с другой — складка обвисшей щеки. Дышать было трудно.

— Ты где таскалась? — недовольно пробурчала в подушку Матрёна, как только услышала скрипичный визг двери и лёгкий топот детских ножек.

— Я же в школе была.

— Школа твоя час назад кончилась, — приготовилась отчитать внучку Матрёна, но поняла, что сил на это у неё нет. — Всё, скрутило меня.

Дора подошла к бабушке, внимательно посмотрела на вытянутое на кровати тело и зашептала на ухо.

— Бабушка, ты ровная.

— Тьфу ты, ну ты, — ругнулась на свой лад Матрёна, отчего поясницу больно дёрнуло. — Ммм… — застонала.

Дора испугано отскочила.

— Лезь в подпол, там слева на верхней полке пузырёк коричневый со скипидаром, принесёшь и разотрёшь мне спину.

Ещё ни разу в подпол ей спускаться не приходилось, бабушка не позволяла, да и самой не очень-то и хотелось. Но делать нечего.

Дора откинула домотканый коврик и дёрнула ручку.

— Фонарик прихвати, — простонала бабка, — и осторожней по лестнице.

Чёрный квадрат бездны пугал и притягивал. Страх и любопытство мешали друг другу. Она стояла на краю, не решаясь опустить ногу в преисподнюю.

— Иди уже, — пропыхтела старуха, — нечего там бояться.

Подпол оказался гораздо дружелюбнее, чем ожидала Дора. Свет фонарика вырывал из темноты разные предметы. В основном это были коробки и баночки разных размеров. Удушливо пахло какой-то травой.

— Нашла? — послышалось сверху. — Слева на верхней полке.

Дора не ответила, но заторопилась.

Верхняя полка находилась выше её головы на полметра. Чтобы посмотреть пришлось подняться на несколько ступенек лестницы и опереться рукой о стеллаж. Она приподняла фонарик.

На полке было много склянок, особо выделялась литровая банка, которая покоилась в дальнем углу. Как выглядела банка со скипидаром, Дора представления не имела, потому решила, что это она и есть. Поставила фонарь на полку и подтолкнула к себе банку. Банка была накрыта пожелтевшей от времени бумагой и замотана обрывком ткани. Сквозь мутное стекло с трудом угадывались засахаренные в тёмно-коричневом сиропе слипшиеся вишни. Дора отодвинула банку к стене, случайно задев серебристый пучок полыни. В нос ударила горечь. Девочка поморщилась и стала быстрей передвигать склянки. Почти все они из жёлто-коричневого стекла, на каждой этикетка. На одном пузырьке поверх этикетки наклеен вырезанный из тетрадного листка квадрат, на котором корявым почерком кто-то вывел две большие буквы: «ЯД». За ними стоял жирный восклицательный знак. Дора замерла и зачем-то вытерла руку о фартук.

— Ну что там? — торопила бабка.

Дора стала быстро перебирать склянки, но её взгляд постоянно возвращался к пузырьку с ядом. Наконец на выцветшей этикетке одной из баночек она прочла надпись: «Скипидар». Схватила и полезла наверх.

Скипидар ужасно вонял. Дора морщила нос и пыхтела, растирая липкую мазь по бабушкиной пояснице.

— Теперь накрой полотенцем, а сверху платок постели. Края подоткни под бока, — командовала в подушку бабка.

Завершив лечение, Дора принялась за уроки. Надо было сделать упражнения по математике. Девочка раскрыла тетрадь и начала переписывать задание, но из головы не выходила надпись, сделанная на таком же листке из тетради в клеточку. «Яд!» — задумавшись, вывела в тетрадке Дора и тут же зачиркала по надписи ручкой.

— Что ты там чиркаешь? — приподымая голову, поинтересовалась Матрёна.

— Бабушка, а зачем нужен яд?

Бабка заворочалась, закряхтела.

— Ты про тот, что в подвале? Тьфу ты, совсем про него забыла. Надо будет выбросить. Стрихнин это. От крыс.

— От крыс? — Дору охватил ужас. Только что она была в яме, в которой живут крысы.

— Да не бойся ты, я их всех поуничтожила. Трудно было… полчища… весь свинарник наводнили. Спасибо Матвею, надоумил, а то ведь до чего дошло, поросёночка загрызли проклятые.

— Какого поросёночка?

— Прошлой весной Фимка опоросилась. Такой поросёночек был хороший… — Матрёна вздохнула, а через несколько минут раздалось глубокое похрапывание.

Стараясь не скрипеть половицами, Дора на цыпочках подошла к подполу и, отбросив коврик, потянула за ручку.

Глава пятая

В небе скривился лунный диск.

Деревянный, обтянутый сеткой-рабицей загон попискивал цыплячьим многоголосьем. Дора отодвинула задвижку и пошарила рукой. Двухмесячные цыплята недовольно зашумели, разбегаясь в разные стороны, только один, придавленный на днях велосипедом, остался лежать на своём месте.

«Хромоножка» был разбойником. Непонятным образом ему как-то удалось выбраться из загона и припустить по дорожке. За что и поплатился. Переломленная лапка лечению не поддавалась.

— Надо зарезать, — вынесла приговор Матрёна, укладывая несчастного цыплёнка обратно в загон. — Всё равно сдохнет.

Так она говорила каждый раз, когда приходила кормить птиц, а, уходя в свинарник, тут же забывала о своём намерении.

Дора выудила Хромоножку и осторожно опустила на землю. Птичка дёрнулась и заковыляла. Сделав пять шагов, цыплёнок упал и уткнулся клювом в песок.

— Всё равно сдохнет, — повторила Дора подслушанную ранее фразу и полезла в карман. Коричневый пузырёк вселял страх, листок с надписью «ЯД» угрожал восклицательным знаком. Она отодрала листок, запихнула его в карман, отвинтила крышку и высыпала в ладошку чуточку белого порошка.

Цыплёнок заворочался и попытался встать.

— Куда? — Дора отложила в сторону пузырёк и схватила птичку за горло. Крепко сжала пальцы. Птенец вытаращил маленькие глазки и раскрыл клюв. — Всё равно сдохнешь, — ласково проговорила Дора, всыпала порошок и отпустила Хромоножку.

Птичка, мотая головой, плевалась и хрипела. Белые брызги разлетались по земле. Вдалеке отчаянно залаяла собака, и её клич тут же поддержала остальная деревенская братия. В разыгравшемся псином гвалте хрипа цыплёнка слышно не было, видны были только судороги, в которых бился несчастный. Дора с интересом наблюдала за странными конвульсиями. Птичка билась долго, возбуждённое трепыхание не заканчивалось. Может она мало всыпала? Он почти всё выплюнул. Дора вспомнила, как мама делила таблетку анальгина на четыре части, приговаривая: «На килограмм веса». Маленькой девочке смысл деления и сказанной фразы был непонятен. О дозировке лекарств она узнала позже, когда пришлось читать подслеповатой бабушке инструкцию к таблеткам. Количество необходимого порошка для цыплёнка рассчитать было трудно, и она прикинула на глаз.

Птичка трепыхалась, но не дохла, казалось, порошок. наоборот, придал ей силы. Прошло минут десять. Наконец, цыплёнок замер. Дора присела и ткнула ему в грудку пальцем. Птенец пошевелился, но вяло. Дора сгребла птицу и затолкала назад в загон.

На следующий день, обнаружив полудохлого птенца, Матрёна покачала головой и, прихватив топор, отправилась за сарай.

Куриный суп с лапшой есть Дора наотрез отказалась.

— Вот глупая, это же самый цимес, — приговаривала бабка, утягивая беззубым ртом наваристую юшку. — Из молодого цыплёночка, ммм…

Дора долго смотрела на плавающее среди лапши в жёлтом бульоне крыло. Убирая со стола, она сгребла в коробку мелкие, кое-где обтянутые пупырчатой кожей косточки и вышла во двор. В том месте, где ночью трепыхался в агонии цыплёнок, теперь была лужица. Девочка разгребла пальцами сырой после дождя песок, переложила в выкопанную лунку обглоданные кости, прикопала и заплакала.

Глава шестая

В сентябре умер дед Матвей.

— Сгорел за месяц, — сокрушалась на поминках Матрёна. — А ведь такой здоровый мужик был. И не старый совсем. Всего-то седьмой десяток разменял. Жить бы и жить.

— Не вынес разлуки с Нюрой, — выдвинула свою версию милая, но недалёкая баба Зоя, поправляя кусочек хлеба на стакане с самогоном.

— А я говорила… говорила… Помните?.. Помните?.. — кудахтала напомаженными губами Елизавета Никитична. Кирпичного цвета помада прибавляла ей лет 10, но Елизавета кокетливо носила модные губы по всем многозначительным событиям. А какие в деревне события? Похороны да поминки. — Я тогда сразу сказала: следующим пойдёт.

— Да, — вздохнула Матрёна. — Нюрка ревнивая была. Видать, и на том свете без Матвея обойтись не может.

— Вот я и говорю. Кто бы мог подумать, что сердце мужика не выдержит. Сердце забрала, чтоб неповадно ему было до других баб, — несла околесицу баба Лиза, но все уважительно кивали головами, признавая в ней знатока в подобных вопросах.

— Сердце — такая штука… — Матрёна подпёрла кулаком щёку. — Вот и меня беспокоить начало. То как затрепыхает, то замрёт, то кольнёт, будто его иглой пронзило, и сразу слабость такая, хочется упасть и никогда уже не вставать.

— Как я тебя понимаю, вот я давеча…

Началась обычная стариковская тема — «у кого что болит».

Когда каждый во всех подробностях поведал землякам про свои болячки, снова вернулись к деду Матвею.

— Хороший мужик был Матвей, и как же мы теперь без него жить-то будем? — завздыхала баба Лиза. — Вдруг чевось сломается, кто починит?

— Это да… да… — закивали чёрными платками бабки.

— Хорошо успел Матвей мне штакетник подправить. — Матрёна потёрла глаз, имитируя «скупую слезу». — А душа какая? Ведь ни копейки не брал за работу свою. Попросил только квасу.

— Квас у тебя, Матрёна, действительно хороший, — неожиданно вставил плюгавенький мужичок, которого все звали Витьком, и тут же получил в бочину острый тычок супружницы.

— Что ты только туда добавляешь? Может, раскроешь секрет? — загалдели соседки.

— Да ничего такого, — отбивалась Матрёна. — Обычный хрен.

— Вот никогда не поверю, что Матвей на один хрен повёлся, — захихикала опьяневшая от самогона баба Зоя.

— Вот дура ты, Зоя, как есть дура, — развеселилась Матрёна. — Ну, сахарку для сладости ещё сыпанула.

— Так бы сразу и сказала. То-то Матвей, как Нюрку схоронил, к тебе стал захаживать. Штакетник, говоришь, у тебя покосился? — заржала Лизавета Никаноровна, отчего на её жёлтых зубах появился кирпичный отпечаток.

— Ой, дуры, ой, дуры, — заколыхалась от смеха Матрёна. Веселье за столом росло с каждой опрокинутой рюмкой. — И не ходил он ко мне, чего наговариваете-то.

— Привораживала! — визгливо каркнула жена Витька.

— Да ну вас всех к лешему. Болтаете при ребёнке. Говорю же, не ходил он. Внучка ему квас носила. Тяжело ему уже было ходить, да и я сама еле ноги волочу, вот Дорочку и посылала.

Для доказательства Матрёниного целомудрия Дору отправили за квасом домой.

Щекотливая и пошловатая тема народу нравилась, и к концу дня в избе Матвея шло уже самое что ни на есть разгульное пиршество со скабрезностями и пошловатыми байками. Слушать их Дора не стала, она незаметно выскользнула за дверь и побрела в сторону кладбища.

Земляной холмик, скрывающий останки деда Матвея, был завален свежими цветами. Тёплый ветер с юга приносил запах жжёной травы. Дора поднялась на могилу и пнула красиво уложенные букеты. Посмотрела на небо. По заверениям старух, дед Матвей сейчас где-то там смотрит на неё. Ну что ж, смотри. Дора подпрыгнула и со всей силы вдавила квадратные каблучки в рыхлый холмик. Снова посмотрела вверх и принялась яростно вытаптывать красиво уложенные букеты. Смотри, смотри. Она прыгала, топала и визжала до тех пор, пока холмик не превратился в небольшой утоптанный бугорок земли, из которого то тут, то там торчали расплющенные стебли хризантем.

На горизонте проклюнулся рассвет, что крикливо подтвердил петух Кокоша из бабкиного курятника. Втянув в себя воздух, Дора смачно плюнула на могилу и побрела домой.

Через две недели скончалась баба Матрёна, что дало повод её бывшим товаркам позубоскалить о их связи с Матвеем. «За собой утянул», — передавалось из уст в уста.

После похорон дом Матрёны заколотили, а Дору отправили в интернат.

Глава седьмая

Грудь Глаши, словно круп кобылицы, только что выигравшей чемпионский забег, высоко вздымалась в частом и хриплом быхании. Волосы были спутаны и всклокочены, в них виднелись сухие листья, комки грязи, обломки веток, пух, перья и ещё что-то блестящее. Некогда великолепный наряд являл собой жалкое зрелище: каблуки сломаны, сексуальные чулки изодраны, а прекрасное белое, украшенное пайетками платье свисало лохмотьями, оголяя кое-где совсем уж неприличные места. Впрочем, это уже не имело значения, так как вс, целиком она была покрыта ровным однотонным слоем жижи болотистого цвета. Глаша бешено вращала глазами и дико озиралась в поиске какой-нибудь внезапной угрозы. Но всё было тихо. Кажется, они от неё отстали.

Твари! Она бесстрашно бросалась на них, на всех троих. Рвала когтями, толкала, пинала, лягалась, кусалась, делая всё возможное и невозможное, чтобы отбиться. Атаковать — лучший способ справиться с противником. Даже если их трое. Так решил её «миниатюрный» мозг. Теперь они знают, какой он у неё миниатюрный. Надеюсь, шрамы от коготков не скоро сойдут с их лиц.

Глаша посмотрела на испорченный маникюр. Оглядела себя, и протяжный, пронзительный, полный отчаяния и тоски вой раздался над озером, заглушая все остальные звуки. В изнеможении она присела на корточки, так как это могут делать только «истинные леди» и опытные арестанты: максимально низко, широко раздвинув колени, с упором на всю стопу и чуть подав вперёд плечи для равновесия. Со стороны дороги послышался шум и резкое торможение тяжеловесной фуры.

— Эй, ты орала? — В свете фар был виден лишь силуэт водилы.

— Ну я. — Глаша приподнялась. — И что?

— Фьюить, — присвистнул мужчина. — Настоящая кикимора. — Заржал и осёкся. — Что-то случилось? — подошёл ближе.

— Случилось, — зло бросила Глаша.

— Ты откуда такая?

— С выпускного!

— Вот это да! Хорошо, видать, погуляли!

— Для кого как.

Водила достал пачку сигарет, тряхнул и протянул Глаше.

— Будешь?

— Не курю. Хотя… — Подцепила обломком ноготка торчащую сигарету, вытянула.

Водила нащупал в заднем кармане зажигалку, протянул.

— Кто тебя так? Звери?

— Ага. — Глаша щёлкнула зажигалкой и на миг в свете огонька увидела лицо мужчины. Обычное симпатичное лицо с трёхдневной щетиной. — Животные.

— Понятно. — Мужчина закурил.

Они молчали, и было слышно, как стрекочет неподалёку сверчок.

— Ты где живёшь? — Мужчина отбросил недокуренную сигарету. — Поехали, отвезу. — Повернулся и, не оглядываясь, пошёл к машине.

Её сморило сразу. Пережитое за вечер словно истощило все её жизненные ресурсы, руки и ноги болели, голова кружилась, слабость навалилась бетонной плитой. Она стала клевать носом.

— Лезь за шторку, поспи.

— Да тут до города десять минут езды.

— Это если по прямой, я по окружной поеду, нам через город нельзя, а это как минимум полчаса. Отдохни пока, только платье сними, а то всю постель мне измажешь. И вон бутылка с водой под сиденьем, а в бардачке полотенце, смочи и оботрись.

Она застыла.

— Не бойся, я не смотрю, мне от дороги ночью отвлекаться нельзя.

Глаша стянула грязные лохмотья, кое-как обтерла грязь с ног и рук и полезла за шторку. Уснула мгновенно, провалилась в сон, как в чёрную дыру.

Проснулась от резкой боли внизу живота. Она не сразу поняла, что происходит. Откуда эта боль.

Он насиловал так, словно для него это было привычным делом. Одной рукой держал её скрещенные над головой руки, другой упирался в матрас, царапая застёжкой наручных часов ей щёку.

— Пикнешь, убью, — предупредил сразу. — Выброшу у дороги, никто и искать тебя, шалаву, не будет.

И она молчала, не плакала, терпела. Похоже, Ангел-хранитель совсем от неё отвернулся, и то, что не удалось тем, троим, её одноклассникам, удалось случайному шоферюге.

— А… а… а… — вытаращив глаза, прокричал водила, ослабил захват и плюхнулся на неё всей своей массой.

Она не шевелилась, даже когда он слез с неё. Лежала молча уставившись в железный квадрат потолка, который нависал так низко, что невольно подумалось про цинковый гроб.

— Чего разлеглась? — Водила дёргал застрявший на ширинке бегунок. — Давай, проваливай. — Пнул кулаком в тюфяк и выдавил нарочито смачно: — Шалава!

Она сползла с шофёрской кровати на сиденье, огляделась в поисках своих лохмотьев.

— А это что? — заорал разъярённый водила, заметив красное пятно на затёртом до дыр тюфяке. — Откуда это?

Он даже не понял, что изнасиловал девственницу. Объяснять она не стала, толкнула ногой дверь и выпрыгнула в чёрное месиво ночи.

Она долго ещё брела наугад. Просто шла по дороге вперёд, не надеясь дойти живой. Ей было всё равно. Она больше не нуждается в Ангеле-хранителе.

Домой пришла под утро. Само провидение вывело её в нужном направлении. На звук скрипнувшей двери мать оторвала тяжёлую голову от стола.

— О! Явилась, не запылилась, — прошипела и громко отрыгнула. — Мить! — толкнула голову отца, которая покоилась между двумя пустыми бутылками водки и консервной банкой, доверху набитой бычками от папирос.

— Ммм, — промычал отец, но голову не поднял.

— Шлюха! — неожиданно резко взвизгнула мать. Так громко, что скомканный пучок волос на макушке взметнулся вверх и шлёпнулся назад, растеряв по дороге гнутые шпильки.

Глаша прошла в свою комнату, надела спортивный костюм, сложила в спортивную сумку носки, трусы и бюстгальтер, в задний карман сунула документы. Достала из шкатулки несколько купюр, её личные сбережения, и, ни с кем не попрощавшись, вышла из дома.

Глава восьмая

Вокзал — самое отвратительное место в городе. Грязь, вонь, вечно снующая туда-сюда толпа людей, слоняющиеся на первый взгляд без дела маргинальные личности, которые бродят в поисках добычи. Добычей обычно служат зазевавшиеся клуши с большими бесформенными сумками. Там всегда есть чем поживиться.

Глаша вошла в привокзальное кафе и поморщилась. Неопрятной внешности мужчина громко спорил с буфетчицей, что-то выпрашивая.

— Пошёл отсюдова, говорю, — замахнулась серой тряпкой буфетчица, но не зло, словно от назойливой мухи.

Мужичок, бледный, помятый, в дырявой футболке, подранных джинсах и сланцах обижено отскочил, задев плечом Глашу.

— Здрасте, — отвесил поклон. — Как ваша жизнь?

— Эй, князь Мышкин в шлёпанцах, не приставай к людям, не отпугивай мне клиентов. — Буфетчица грозно сверкнула чёрными стрелками.

— Прощай, Клеопатра. — «Князь» отправил ей воздушный поцелуй и вышел.

— Вы не сердитесь, он безобидный, хотя доставучий. Просто несчастный бездомный человек. Что-то будете?

Глаша расстегнула боковую молнию на сумке и вынула кошелёк.

— А вот деньги я бы вам так носить не советовала. Здесь братия такая — вмиг вытащат.

В кафе вошла высокая, стройная женщина в элегантном летнем костюме с небольшой сумочкой в форме «клатча».

— Здравствуйте, Екатерина Валентиновна! — засуетилась буфетчица, тут же позабыв про Глашу.

— Анечка, сделай мне кофеёк. — Дама прошла к столику с табличкой «заказан» и присела на краешек стула. Красивая и недосягаемая.

«Эта-то тут что делает?» — Глаша измерила женщину завистливым взглядом. — «У этой всё в жизни хорошо, сразу видно».

Пока буфетчица заваривала кофе, Глаша терпеливо стояла у стойки, обдумывая, что делать дальше. В школе все говорили: Москва — город возможностей. Но никто не говорил, каких. И как эти возможности реализовывать, когда нет ни денег, ни связей. Вообще ничего нет.

Буфетчица поставила перед дамой чашку с кофе.

— Может, слоечку? Или сочник? Свеженькие, только что привезли.

При этих словах Глаша сглотнула, а желудок требовательно заурчал.

— Не надо, — дама перекинула красивую ногу, изящно уложив её на другую.

— Можно мне сочник, — напомнила о себе Глаша. — И чай, пожалуйста, без сахара.

Надо отдать должное, обслужила её Анечка быстро, после чего вновь вернулась к даме с кофе. Та делала мелкие глотки, при каждом прищуривая зелёные глаза.

— Значит, всё-таки покидаете нас? — Буфетчица присела на соседний стульчик.

Дама, прищурившись, сделала глоток и промолчала.

— Уволюсь я, — продолжила беседовать сама с собой буфетчица. — Не нравится мне этот Аганесян, смотрит так плотоядно, как будто изнасиловать хочет.

При слове «изнасиловать» Глаша почувствовала боль внизу живота.

— Завидую я вам, — продолжила Анечка, — тоже бы вышла замуж за какого-нибудь иностранца и уехала к нему в чужеземию. Вот ни минуточки бы не раздумывала.

— Так ты же замужем? — откликнулась дама.

— Эх! — сокрушённо махнула рукой Анечка. — Это я так… Мечтаю…

— А я вот никак не могу уехать. Отца-инвалида оставить. Дала объявление в газету, но никто не откликается. Ты бы мне нашла кого, а? Какую-нибудь девушку, ты же тут многих знаешь бездомных, поговори с кем-нибудь, а я её пропишу и платить буду. Как обещала.

— Да спрашивала уже. Никто не хочет, говорят: за кем-то говно убирать, ну нет уж. Они к своей бездомной жизни привыкли, она им даже нравится.

— Не знаю, что делать, — женщина вздохнула и опустила чашку на стол. — Кевин нервничает, говорит, сдай его в дом инвалида. А как я потом жить буду? Это ведь мой отец. А в этих домах… я ходила, интересовалась… Анечка, там ужас что творится, никто там за ними не смотрит, они там полуголодные… Нет… Не могу я так… Да и отец плачет… Говорит: дома умереть хочу, лучше отрави меня, только не отдавай. Кошмар! — Дама придавила руками красивые каштановые волосы на висках.

— Да… — сочувствующе протянула буфетчица и тотчас подскочила, заметив в дверях нового посетителя.

Дама положила на стол сторублёвку, прощально кивнула буфетчице и вышла.

Денёк стремительно наступал. Прогретый солнцем воздух, как желе, висел над привокзальной площадью, источая разного рода миазмы, и требовал немедленного дезодорирования.

— Постойте, — Глаша догнала красивую даму и осторожно коснулась её локтя. Женщина испуганно отшатнулась.

— Что вам надо? — плотнее прижала к себе клатч.

— Поговорить.

— Поговорить?! О чём? Мне не о чем с вами разговаривать. — Женщина развернулась, чтобы уйти.

— О вашем отце.

Глава девятая

Трудно ли откусить голову насекомому-богомолу? Вот с человеческими особями бывает не сложно, станцуй перед ним танец, предложи ему ароматный чай и всё… головы нет.

— Жизнь замечательна! — Валентин Михайлович почесал бугристую кожу носа. — Вот у меня, например, была жизнь обычная, не лишённая неожиданностей и счастливых моментов, а потом… всё… Жизнь остановилась. Быть заключённым в собственном теле, это знаешь ли, Глашенька, не просто трагедь, это ад.

Как её раздражала эта заезженная пластинка, изо дня в день одно и то же: разговоры, разговоры, разговоры.

Совершив ошибку ради собственного блага, ты становишься зависим от обстоятельств. Приходится изворачиваться, лгать, играть, подавляя в себе личность и свою индивидуальность. Ты играешь чужую, не свою роль, а когда остаёшься наедине со своими мыслями, вдруг понимаешь, в какую жёсткую игру ты ввязалась, но хода-то назад нет, приходится улыбаться и жить… Правда, не своей жизнью.

— Если бы не ты, Глашенька… Ты вдохнула в меня жизнь. И я теперь думаю, что должен быть благодарен судьбе за ту аварию, после которой… Останься я здоровым и ходячим, мы бы никогда с тобой не встретились.

Глаша подавила готовый вырваться наружу стон.

Её план осуществился в полном объёме. Обаять страрика-инвалида — труда не составило. За короткий срок она добилась того, о чём ещё год назад и не мыслила. Конечно, помог счастливый случай. Видимо, всю свою долю несчастий в ту злополучную ночь она выбрала сполна. И за это судьба подарила ей шанс в виде… В виде немощного старика?

Да, теперь у неё есть законная жилплощадь и прописка не временная, а самая настоящая, и живет она — пусть не шикует, но на хлеб с маслом хватает.

Но эта была цель промежуточная, теперь ей хотелось большего, хотелось не хлебом давиться, а шиковать. А на одну пенсию по инвалидности не зашикуешь. Хороша дочурка, затянула её в этот омут, наобещала платить и пропала. Уехала в свою Канаду и поминай, как звали. Платить перестала уже через полгода и вестей никаких о себе не подавала.

Глаша быстро смекнула, если дед не сегодня-завтра помрёт, то она снова окажется на улице без жилплощади, прописки и средств к существованию. Выход нашёлся быстро.

Она обставила всё должным образом. Ах, дурачок-старичок!

— Скажи, Глашенька, имеет ли право не юный мужчина, сидящий в инвалидном кресле, признаваться в любви достаточно юной женщине и требовать, вернее, пытаться строить с ней отношения?

Она внутренне усмехнулась. «Не юный мужчина!». Как он о себе. Да для неё он дряхлый старик.

Нежно улыбнулась.

— Ах, Валентин Михайлович! Вы такой приятный собеседник, мне с вами так интересно и так легко. Но я ничего не знаю об отношениях. У меня их никогда не было. Молодые люди мне неинтересны, они посредственны, а чаще попросту глупы. У них только одно на уме. Если бы я выбирала между своим ровесником и вами, например, то уж поверьте, чаша весов была бы на вашей стороне.

Старик пристально смотрел на Глашу, и она испугалась, что перегнула палку.

— Впрочем, так вопрос не стоит, и замуж я не собираюсь. Во всяком случае, ближайшие несколько лет.

Она потянулась, чтобы поправить занавеску за спиной старика. С занавеской всё было в порядке, но это позволило ей коснуться голой коленкой его лежащей на подлокотнике руки. Она подёргала туда-сюда занавеску и, сделав вид, что оступилась, упала старику на колени.

— Ой, простите, Валентин Михайлович, что-то я неповоротливая такая.

Подскочила, поправила халатик.

— Как бы вы среагировали на признание в любви человека, в принципе, приятного как собеседник, но не более того? — Валентин Михайлович смутился.

— Искренние признания не могут ни вызвать ответных чувств. Лично я была бы счастлива… — Глаша не договорила. Ей вдруг сделалось тошно.

— Выходи за меня!

Всё. Дело сделано. Спёкся старичок.

Тошнотворность её нынешнего положения не покидала ни на секунду. Дед конечно добр, отзывчив и хорошо воспитан, что ещё больше раздражало. Проживёт ещё сто лет — прикинула Глаша и сжала зубы так, что они заскрежетали. А что ей делать эти сто лет?

Её злил человек, которого она каждый день видела перед собой. Она кормила его, мыла, причёсывала, выносила за ним судно. Это был её кармический долг, от любви для жизни там ничего не было. Она выполняла всё на автомате, стараясь быстрее отделаться. Ей было плохо от одного его вида, голоса, от слов.

Всё!

Ей нужен отдых.

Глава десятая

Ни родных, ни подруг. Сначала обрадовалась перспективе на свободу, потом поняла: идти-то и некуда. В парк? Где гуляют счастливые влюблённые парочки или такие же счастливые мамаши с детьми? Зачем? Чтобы ещё сильнее почувствовать убожество своего положения? И полное одиночество?

Иногда даже радуга может погрузить человека в затяжную депрессию.

Она свернула с аллеи и пошла напрямик к выходу, топча свежескошенный газон. Выход. Из любой ситуации должен быть выход.

— Здравствуйте!

Она обернулась. На лавочке бледный, помятый мужичок в вытянутом свитере, подранных джинсах и сланцах.

— Как ваша жизнь?

опрос задан с такой непосредственной заинтересованностью, что она невольно улыбнулась и ответила:

— Нормально. Жизнь прекрасна.

Конечно, она его узнала. Хоть и не сразу. Князь Мышкин в шлёпанцах. Три года прошло. Вместо футболки — свитер, остальное — джинсы и сланцы те же. И та же бледность, и закопчённая конопатость, та же изжёванность, и вопрос тот же. Ей вдруг стало интересно: узнал ли он её. Присела рядом.

— Вообще, я художник… — «Князь» горделиво вскинул рыжую паклю волос. — Но всё это ерунда, сейчас хороших художников не осталось. Я бы мог многое вам рассказать о тёрках и сплетнях московской богемы. Да. Но не той официальной и системной, а о неформальной, андеграундной.

Ей было неинтересно про богему, но и уходить не хотелось. Что-то удерживало. Сидит рядом алкаш в состоянии жуткого похмелья и говорит о счастье богемной жизни, и улыбается при этом, как идиот. Князь Мышкин!

— Меня Геннадием зовут. Вот так.

Глаша промолчала.

— Хотите, я вам свои стихи почитаю.

Она не успела сказать «нет».

Стихи о счастье, хорошие, с чёткими лёгкими рифмами, игрой смыслов. Чувствовалась мастеровитость. Почему-то сразу поверилось, что стихи на самом деле его. И вот уже он встал, декламируя во весь голос и жестикулируя.

Народ смотрит, но сонно, без интереса. Проходят мимо. Две дамы с сумками отшатнулись, отошли немного в сторону. Посмотрели на Глашу то ли с удивлением, то ли с презрением. Она не поняла.

— Была рада знакомству. — Глаша поднялась, уже понимая, чем всё действо закончится, но уйти не успела.

— Как? И это всё? — В глазах просительно-детская обида. — А деньги? Дайте хоть соточку. Очень нуждаюсь.

Глаша развела руками. Денег действительно нет. Геннадий замирает на месте. Смотрит грустно и выжидающе. Потом улыбается и машет на прощание рукой.

— Подруге привет от меня передавай.

— Подруге?

— Брунгильде.

Конец лета. Изменчивые облака нет-нет да и прикрывают солнце, тем самым создавая иллюзию движения. Из почерневших ягод бузины, что попались ей по дороге, захотелось сделать бусы в несколько рядов. Как в детстве. В детстве все любят лето, а она не любила, как и осень, и зиму. В детстве она любила весну.

Вспомнилось, как в марте по дороге в школу она расстёгивала куртку, снимала надоевшую за зиму шапку, хрустела тонким льдом проталин и весенних утренних луж и мечтала жить на берегу океана в доме с огромными прозрачными окнами. Сочинять детские сказки и заниматься разведением цветов. Жизнь казалась бесконечной и доступной во всех своих проявлениях. И возможность сделать с ней всё, что ты захочешь, выбрать любой путь. И уверенность: ты можешь. Это было сто лет назад. Зачем она вспомнила? Жизнь внесла свои жёсткие коррективы. Нет, не обломала, но приземлила.

Грустно вспоминать то, о чём мечталось когда-то. Но ощущение, ожидание нового и необычного ещё иногда появлялись. Не тепла, весны и солнца. Нет. Ожидание какой-то новой судьбы, ярких впечатлений и обязательного счастья. Даже тогда, когда поруганная и опустошённая, она вошла в привокзальное кафе. Была надежда. Была. А сейчас?

Судьба сделала петлю. Снова этот странный человек как предвестник новой жизни. Перед глазами замелькали события и лица. Буфетчица протягивает чашку кофе красивой даме, та просит найти девушку для ухода за её пожилым отцом-инвалидом. Это был шанс для неё. Она им воспользовалась. Дама укатила к мужу-иностранцу и теперь живёт на берегу океана в доме с огромными панорамными окнами, переложив все тяготы на её плечи. Глаша вспомнила, с каким подобострастием подносила ей кофе буфетчица. Кажется, Анечка! Анечка! Точно, буфетчицу звали Анечка.

Глава одиннадцатая

Творожистые облака образовали полутень, подарив земле временную передышку. Захотелось мороженого. Глаша выбрала брикет. Развернула, надкусила вафлю, лизнула пломбир, присела на бетонное ограждение.

Бывшее привокзальное кафе перекрасили в коричневый цвет и залепили необъятными картинками с блюдами национальной кавказской кухни. Огромная табличка с громким безвкусным названием «Шашлык-машлык» отбивала всякое желание отведать продукты местного приготовления. У входа, обтирая о косяк плешивые бока, тёрлась старая псина.

Мороженое таяло быстрее, чем Глаша успевала его слизывать, и грозило просочиться сквозь упаковку ей на платье. Лучше не рисковать. Кинула остаток мороженого в сторону собаки. Псина медленно доковыляла до молочно-сливочной лужицы и, затравленно поглядывая на Глашу, слизала неожиданно свалившееся на неё счастье. Глаша с отвращением посмотрела на липкие руки. Всё-таки придётся посетить это непривлекательное заведение.

Боковая дверь бывшего кафетерия скрипнула, и на пороге показалась квадратная женщина с огромным чёрным пластиковым мешком. Глаша бросилась к ней.

— Извините, у вас можно здесь руки помыть?

Кубическая женщина обернулась, и от неожиданности Глаша отступила. Это была та самая буфетчица Анечка. Она изменилась. Дело даже не в фигуре, хотя и в ней тоже, конечно. Анечка и тогда имела далёкие от стройности формы, но три года назад это была аппетитная булочка с румяным сытым лицом, теперь же перед Глашей стояла измождённая тяжёлым физическим трудом колхозница с опалыми веками, заветренным серым лицом и съехавшими в подбородок уголками губ. Три года. Что могло так повлиять на внешность этой женщины?

— Нельзя. Здесь тебе не отхожее место. Вон там туалет платный, туда иди, — было сказано грубо и не располагало к дальнейшей дискуссии.

— Мне только руки, — не отставала Глаша.

Буфетчица измерила её тяжёлым взглядом и не ответила. Приподняв тяжёлый пакет, она перебросила его через плечо, чуть покачнулась и двинулась в сторону перрона.

— Постойте, Анечка! — Глаша сама не понимала, что ей нужно от этой женщины, почему её так тянет к ней. Но она чувствовала, что случайная встреча с князем Мышкиным была не случайной, что предопределило её дальнейшие действия. — Брунгильда!

Кубическая женщина замерла, слегка повернула голову, постояла секунду в раздумьях и стащила с плеча мешок.

В шашлычной воняло гнилью и приправами. К пережаренному мясу, залитому серым томатным соусом, Глаша так и не притронулась. Анечка ничего заказывать не стала. Как бывшей работнице бывшего кафетерия милостью теперешнего хозяина Акопа Аганесяна находиться в шашлычной ей было позволительно и без заказа.

— Если бы эта сучка Катерина не продала кафетерий этому козлу… — Анечка покосилась на нетронутый шашлык, — чего не ешь?

— Не хочу.

— И правильно, у него тут своя клиентура, ей он из отборного мяса подаёт, остальным из говна всякого. Отборное — я ему поставляю. Как бывшая хозяйка в Канаду умотала, так всё в моей жизни покатилось в тар-тарары. Осталась без работы, Аганесян меня в уборщицы перевёл за то, что я ему давать отказалась. Ну, сама понимаешь, о чём я. Платил копейки. А тут ещё и муженёк мой без работы остался. Завод их закрыли. А времена какие? Вокруг безработица. Сел на мою шею. Чуть с голоду не подохли, хотела кинуть его, но у меня своего жилья в Москве нет, только дом-развалюха в деревне от бабки остался. Вот и решила я, чтоб выжить, заняться предпринимательством. Свиней разводить, а мясо сбывать в кафешки разные, их понаоткрывалось тогда уйма. Но на это, сама понимаешь, деньги нужны, и деньги немалые, можно сказать, деньжища. Где их взять? Я к мужу. Давай, говорю, квартиру продадим и в деревню переедем. Выложила ему весь свой план. Я к тому времени загорелась этой идеей, а он упёрся. Я, говорит, москвич с высшим образованием свиней разводить? В общем, похерил мою мечту. И такое меня зло взяло. Интеллигент хренов, лежит на диване, штаны протирает, мою скудную зарплату прожирает… Но через полгода помер он, я страховку за него получила…

— Он был застрахован?

— Да, я его застраховала на всякий случай, — Анечка вздохнула, — что-то подсказало. Он на слабость стал жаловаться. Врачи сказали, сердце. Что у них таких в последнее время много. Мужик, когда без работы остаётся, чахнет и, в конце концов, умирает. Особо и не разбирались. Ну вот, квартиру я продала, страховку получила. Это позволило мне и дом в деревне в порядок привести и свиней развести. Всё у меня получилось. Свинину я стала Аганесяну поставлять, он, конечно, платить мне мог бы и больше, но зато никаких бумаг не требует и отходы позволяет забирать себе, для моих хрюшек… — Брунгильда пнула пакет, — это хорошее подспорье.

— Значит, вас всё устраивает?

— Ну как всё? Мечта у меня есть, «Волгу» хочу, чёрную. Только вот никак накопить на неё не удаётся. Тяжеловато стало. Возраст даёт о себе знать.

— А сколько вам?

— Сороковник через месяц стукнет. — Глаша сдержалась, чтоб не ахнуть, на вид Анечке меньше полтинника никак не дашь. Да какая к чёрту Анечка, Брунгильда и есть. — Так что тебе ещё не самая тяжёлая доля досталась. Катька сука, конечно, но с другой стороны, ты теперь полноправная владелица квартиры в центре Москвы. Москвичка, — Брунгильда презрительно скривилась. — Только не забудь дедка» своего застраховать перед смертью.

— Знать бы, когда он помрёт? Не всем, как вам, с этим подфартит. — Глаша выразительно посмотрела в глаза собеседнице.

— А я не жадная, могу поделиться фартом.

— Серьезно?

— Не безвозмездно, конечно.

— Сколько?

— Договоримся.

Часть вторая

Глава первая

Запах сдобы наполняет дом теплом и уютом. Вот только летом, когда и без того жарко, дополнительное тепло не просто раздражает. Оно бесит.

— Мама, ты что, духовку включила? — Бросив сумочку на полку, не разуваясь, женщина фурией влетела в кухню и бросилась к плите.

— Я уже выключила, — сконфузилась Агата Тихоновна.

— Выключила? Выключила! О, Господи! За что мне это? — Женщина обхватила голову длинными тонкими пальцами с безупречным маникюром. Лиловый оттенок лака на тёмно-фиолетовом фоне волос смотрелся невероятно красиво.

— Какой чудесный маникюр тебе сделали, — попыталась отвлечь дочь старушка, но та упала на стул, ещё глубже вонзив пальцы в причёску.

— Мама, на дворе 35 градусов. В тени! Слышишь? В тени! А у нас квартира на южной стороне, где целый день солнце, от рассвета и до заката. Я уже с ума схожу от жары. Бегу скорей домой, чтоб спастись от неё, так тут ещё ты со своими пирожками. Я кондиционер для чего поставила? Зачем ты его выключаешь?

— Я боюсь, Оленька. От него ведь заболевают.

— Чем? — Тонкие руки шлёпнулись на клеёнку. — Подагрой твоей.

— Простудиться можно.

— Простудиться?! У тебя от всего простудиться можно. От открытых форточек, от холодной воды, а теперь и от кондиционера. Ты, вообще, соображаешь, что ты делаешь? Закупорила все окна и включила духовку. С ума сойти!

— Так тебя же не было, а я сквозняков боюсь.

— А от остановки сердца умереть ты не боишься? — Карие, точно такие, как у самой Агаты Тихоновны, только не опущенные под дряблыми веками глаза смотрели испепеляюще.

— Зато вон какие пирожки получились, — не оставляла попытку помириться с дочерью Агата Тихоновна.

— Ммм… — простонала Ольга. — Видеть их не могу! И тебя! — Устало поднялась и уже в дверях презрительно бросила: — Можешь выбросить. Даже не притронусь. — Хлопнув дверью, процокала в свою комнату.

— Ну вот. — Агата Тихоновна грустно посмотрела на противень, где ещё минуту назад сдоба глянцевой стороной радовала глаз. Теперь пирожки не казались такими уж аппетитными. Весь труд насмарку. Кто теперь их есть будет? Внуки в лагере. Зять предпочитает пиццу из кафешки, что на первом этаже их дома открыли. А одной ей столько не съесть.

«Иван Петрович», — осенило старушку. Одинокий старик этажом ниже был идеальным соседом. Не докучливым, как её ровесницы, вечно восседающие у входа в подъезд, круг интересов которых замыкался на том, кто, куда и с кем пошёл. Не настырным, как Сашка-коневод, который вёл себя со всеми так, словно и не выходил никогда из конюшни. Остальные соседи были гораздо младше, и потому контакты с ними ограничивались обычно только приветствиями. В её возрасте найти человека для общения в пределах собственного двора — дело непростое. И хотя занятия Агата Тихоновна себе всегда находила, но простого человеческого участия не хватало.

Ивана Петровича она знала давно, лет десять уж как, а то и больше. После смерти жены жил он один, но не пил, как другие мужики, оставшиеся без женской заботы. Иногда его навещала дочь, которая жила отдельно. Дочь наведывалась к отцу нечасто, жила она далеко, в Химках. «Работа, семья, особо не наездишься», — оправдывал дочь Иван Петрович, но Агата Тихоновна видела, как страдает сосед от недостатка любви и заботы родных. Эти чувства были ей близки и понятны, хотя и жила она не одна, но ощущение ненужности было знакомо. Она никогда никого не обвиняла, понимала — время такое. Капитализм. Крутись, как можешь. Им-то повезло, им лучшие времена достались, всё за них было решено: и учёба, и работа. Закончил институт — тебе сразу распределение. Ни о какой безработице и слыхом не слыхивали. Наоборот, на выбор кучу мест предложат в бюро по трудоустройству.

Да. Им было о чём поговорить, если вдруг пути пересекались. А уж как начнут, разговорятся, не остановишь. Иван Петрович человек неординарный, интересный, жизнь прожил долгую, и о чём порассказать всегда было, и над чем посмеяться.

— Вам бы книжки писать, — ухохотавшись как-то над его очередной историей из жизни, посоветовала Агата Тихоновна.

— Да ну, кому это сейчас нужно?

— Как кому? — И сама задумалась. — Не знаю, но вы запишите, на всякий случай. А то мы ведь уже в таком возрасте, что память потихоньку нас покидает. Пусть будет. Может, дочери вашей или внучке пригодится.

— Что вы? Им это неинтересно.

— Да, — вздохнула Агата Тихоновна. — Но всё равно запишите.

— Может быть, — уклончиво пообещал Иван Петрович.

Агата Тихоновна сгребла пирожки в пакет и вышла из дома. В подъезде было значительно прохладней, чем в квартире, и она почувствовала укол совести. Всё-таки дочь права. Духовкой лучше пока не пользоваться.

Агата Тихоновна спустилась этажом ниже и нажала на кнопку звонка. Подождала. Приложилась ухом к двери. Тишина. Спит? Или ушёл? Мало ли. Нажала ещё раз, подержала кнопку подольше. Снова прильнула ухом. Тихо.

«Ладно. Позже приду. Жаль только… Хотелось, пока тёпленькие. Что-то не везёт сегодня. И дались ей эти пирожки».

На лестнице показалась голова Саньки-коневода.

— О! Здорова, хрычовка старая! — поприветствовал в своей манере Сашка, осклабив беззубую пасть.

— Ты младше меня на год. — Ей не хотелось разговаривать с этим неотёсанным мужланом преклонных лет, как сказал бы богатый на красивые эпитеты Иван Петрович, литературный язык которого разительно отличался от грубого и пошловатого набора фраз и выражений коневода.

— На це-е-елый год! — многозначительно поднял вверх палец противный сосед. — А жениха твоего на целых десять.

Решив не связываться с хамом, Агата Тихоновна повернула к лестнице.

— Эт чё у тебя? — Санька перегородил дорогу. — Пирожки?

— Не твоё дело. Дай пройти.

— Может, угостишь?

— В другой раз.

— От и жадная ты, Агата. Куда Ваньке столько-то?

— Ладно, бери, — раскрыла запотевший пакет Агата Тихоновна. Санька тут же запустил в пакет ручищу, стараясь захватить квадратными пальцами сразу три пирожка. Агата Тихоновна сжала по бокам пакет, и Саньку пришлось два из захваченных выпустить, иначе руку было не вынуть.

— Вот, говорю, жадная! Ведь так и пропадёт твоя стряпня. Ваньку-то, небось, дочь забрала, что-то он последнее время хворать начал.

— Хворать? А что с ним?

— Хрен его знает. Сердце вроде. Он на меня рявкал, что я на балконе курю, а к нему в квартиру затягивает. Как будто я виноват. Я же на своём балконе курю, имею право, а раз тебе затягивает, то это твои проблемы, закройся и сиди, дыши своими собственными вонизмами, — заржал Санька, разламывая пирог пополам. — С яблоками? — скривился. — А чё не с картошкой? Я с картохой люблю.

— Ну извини, на тебя-то я как раз и не рассчитывала, — задумчиво произнесла Агата Тихоновна и снова направилась к двери Ивана Петровича. Вдавила палец в кнопку звонка и не отпускала в течение минуты. Прислушалась.

— Сань, у тебя лом есть?

— Нету, — прочавкал бывший коневод.

— Как так? Ты же мужик! Тут лом нужен.

— Ну извини, на тебя я как раз не рассчитывал, — передразнил коневод.

— А какой-нибудь другой инструмент? Надо дверь вскрыть, чует моё сердце, что-то неладное.

— Думаешь, задохнулся-таки? — заржал как конь Санька, но поперхнулся и закашлялся.

— Ты когда с ним говорил?

— Дык больше недели уж.

— А после видел?

— Не-а.

— Можешь замок вскрыть?

— Эээ, ты за кого меня принимаешь, я те чё, взломщик, ёптить? Хочешь, чтоб меня в тюрьму упекли?

— Ты вскрой, а я скажу, что это я.

— Ну да, скажешь… Так я тебе и поверил. И другие не поверят. Да и Ванька ещё потребует денег за замок сломанный. Не, Тихоновна, я на такое не подписывался.

— Забирай все пирожки, и ещё напеку, только помоги. Понимаешь, не мог он к дочери уехать, у них сложные отношения. Ну пожалуйста, Сань.

Коневод заколебался.

— Ладно, так и быть. Только если что, я тут ни при чём, это раз. И пирожками меня будешь неделю кормить, идёт?

— Идёт. Только давай быстрей за инструментами иди, — Агата Тихоновна протянула пакет.

Санька вцепился в пакет, но не двинулся с места.

— Ну чего стоишь? Иди, говорю.

— А пироги, чтоб с картохой.

— Будут тебе с картохой, иди уже. — Толкнула нерасторопного соседа.

— Чё ты толкаешься? Не надо никуда ходить, я эту дверь одной левой вышибу.

Санька повернулся боком к двери и со всей силы пнул ногой. В замке хрустнуло, дверь встревоженно хрякнула, но выдержала. Это Саньку подзадорило.

— На, поддержи, — вернул пакет и, отойдя пару шагов, прицелился. Со стороны всё выглядело комично: коневод прищурился, согнул ноги в коленях, как делают прыгуны на соревнованиях, и, пружиня шаг, скакнул к двери. Выбросив ногу вперёд, он вторично пнул дверь. Дверь ответила тем же, что и в первый раз, правда, теперь «хряк» был более длительным, а хруст — громким и резким.

Санька решил сменить тактику и, развернувшись, ударил дверь плечом. Створка отлетела, и в нос обоим ударил отвратительный запах мочи и кала.

— Фу, — поморщился коневод, — папиросы мои ему воздух портили.

Оттолкнув его, Агата Тихоновна быстро пересекла прихожую и заглянула в комнату. На полу рядом с диваном в луже собственных нечистот лежал Иван Петрович.

В открытую форточку влетела муха. Большая, жирная, переливающаяся синтетическими оттенками зелёного и розового. Облетев комнату, приземлилась на рукав белого халата миниатюрной медсестры. Потопталась. Не понравилось. Перескочила на шапочку врача, высокого немолодого уже мужчины со скульптурными формами Геракла, которые отчётливо выпирали из ткани халата.

— Инсульт, — заключил врач и оторвался от вытянутого в струночку тела Иван Петровича, чем вспугнул потирающую лапки муху.

— Жить будет? — проскулила из угла Агата Тихоновна и отмахнула назойливое насекомое, которое никак не могло определиться с местом своего присутствия.

— Жить будет, но… — Врач скрутил фонендоскоп. — У него параплегия.

— Это что ещё за зверь такой? — испуганно спросил коневод Санька, прижимая к груди пакет с пирожками, к которым подбиралась зелёная муха.

— Проще говоря, паралич. — Немолодой Геракл сложил инструменты в чемоданчик. — Нижних конечностей. — Защёлкнул замки.

— Ёптить, — Санька сполз по стене и замер на корточках.

— Что же делать? — пролепетала Агата Тихоновна.

— Мы его сейчас заберём, отвезём в стационар. А вы свяжитесь с родными.

— Родными? А как? У него дочь… где-то в Химках, но я не знаю ни адреса, ни телефона.

— Ну кто-то же должен знать. — Молоденькая медсестра участливо смотрела на Агату Тихоновну. — Поищите здесь, может, в его телефоне в контактах есть? В наше время найти человека труда не составляет. Всем всё про всех известно.

— Кому известно?

— Ну как? В интернете всё есть.

— Не пользовался он интернетом,

— Он, может, и не пользовался, а дочь наверняка. Вам самый лёгкий способ подсказываю, можно через милицию, конечно, но это такой геморрой.

— Для меня геморрой ваш интернет. — Агата Тихоновна отвернулась к окну.

— Ну как знаете. Только учтите, в больнице его в лучшем случае месяц продержат, а потом домой отправят, и за ним нужен будет постоянный уход. Нужна будет сиделка и всё такое. — Девушка закрыла тетрадку и замахала ею перед лицом. — И здесь не мешало бы хорошенько проветрить и вымыть, иначе в такой жаре тут мухи заведутся. Вам надо как можно быстрее дочь найти. Или каких-нибудь других родственников.

— Вымыть я и сама могу. — Агата Тихоновна проводила взглядом носилки,. А других родственников у него нет.

Когда возглавляемые Гераклом и медсестрой санитары вынесли обездвиженного хозяина из квартиры, Агата Тихоновна дала волю слезам.

— Я тоже пойду. — Давя на пятки, Санька ошкурил спиной побелку, всё так же прижимая пакет к груди. Зажатая пирожками муха возмущенно жужжала и билась в истерике о полиэтилен. — Не люблю я это… Тихоновна… не люблю… Ты сама тут… — Санька перебирал ногами, двигаясь к дверям спиной и кланяясь, как слуга какого-нибудь паши.

— Иди, — отмахнулась от него Агата Тихоновна.

Глава вторая

День клонился к закату, а жара и не думала спадать. Права медсестра, надо срочно навести здесь порядок, полы вымыть, хорошо проветрить, не ждать, когда дочь объявится. Контакты в телефоне… Какие контакты, у него мобильного телефона-то отродясь не было.

«Зачем он мне? У меня домашний есть», — как-то ответил на её вопрос сосед.

Агата Тихоновна покосилась на треснутый, перетянутый синей изолентой аппарат.

«Я ничего в этих мобильниках не понимаю, да и не вижу там ничего, не знаю даже, как „Неотложку“ вызвать. Другое дело мой, пусть и старенький, но верный друг».

Как вызвать скорую по мобильнику, Агата Тихоновна тоже не знала, не могла запомнить, где добавить нужную цифру, в конце или в начале. Не зря Иван Петрович называл свой домашний телефон другом, именно благодаря ему ей удалось сразу, не задумываясь, вызвать «Скорую». Вызвать так, как помнила ещё с детства, — прокрутив на диске всего две цифры «03».

Но сейчас отсутствие мобильного телефона осложнило ей жизнь. Где искать список контактов? Раньше все нужные номера записывали в специальную телефонную книгу. Когда-то и у нее такая была, и лежала она всегда рядом с телефоном. Но у Ивана Петровича на столе, кроме телефона, только маленький сборник стихов Пастернака и толстая зелёная книга с надписью «Избранное. Василий Шукшин».

Агата Тихоновна отодвинула ящик стола. Счета, старые открытки и письма, исписанные листки бумаги. На глаза попалась строчка, выделенная жирными чернилами: «Старик и лёд». Что это? Стала читать. «Я стоял на лестнице, ведущей на верхний уровень, стараясь подсчитать, во сколько по местному времени наш планер приземлится в Шат Роке». Почерк простой, размашистый, понятный. Увлеклась. Интересно. Всё-таки он послушал её и стал писать, а, может, и раньше писал, но стеснялся признаться.

Агата Тихоновна почувствовала лёгкий укол совести. Раз он не говорил ей об этих записях, значит, не хотел, чтобы она знала, и то, что она их читает сейчас без его разрешения, с её стороны некрасиво и в какой-то мере преступно. Агата Тихоновна хотела положить листок обратно, но любопытство взяло верх. Она выгребла листки на стол и аккуратно уложила один на другой. Она заберёт их потом, а сейчас надо вымыть пол, а то плед, который накинули на то место, где лежал разбитый инсультом Иван Петрович, уже не справляется с задержкой зловонных потоков. Агата Тихоновна засучила рукава.

Когда она закончила, в комнате стало сумеречно, и рука потянулась к торшеру. Щелчок выключателя, и серый полумрак стал жёлтым, тут же вытянув из предметов коричневые тени. Агата Тихоновна устало опустилась в скрипучее кресло и потянулась за книгой Шукшина. Настольная книга. Старое издание местами потёрлось, было видно — читано-перечитано.

Раскрыла. Белый листок выпал ей на колени. Закладка, наверное. Агата Тихоновна досадно поморщилась. Вот как теперь Иван Петрович найдёт страницу, на которой закончил читать, когда вернётся. Когда вернётся… Когда… Вернётся? Задумавшись, Агата Тихоновна развернула листок. Длинная цепочка цифр и имя «Наденька». Наденька — это дочь. Нашла. Она нашла.

Агата Тихоновна пододвинула телефон, набрала восьмёрку, услышала гудок и набрала остальные цифры. С другого конца отвечать не торопились.

«Наверное, с домашнего на мобильный позвонить нельзя. Как же он ей дозванивался?»

Только подумала, как трубка снисходительно ответила:

— Алла.

Агата Тихоновна растерялась. Она не готовила речь заранее и теперь совершенно не знает, с чего начать. Нельзя же, как обухом по голове рубануть: «У вашего отца инсульт и паралич». Так и самого абонента можно до инсульта довести. Лучше начать с формальностей.

— Кхе-кхе… — прочистила горло старушка и приятным голосом произнесла: — Здравствуйте, Наденька!

Трубка помолчала, потом с подозрением спросила, делая между словами паузы.

— Вы… кто?

— Только не пугайтесь, — залепетала, сбитая с толку, Агата Тихоновна, которой почему-то стало страшно. Ей ещё не приходилось быть вестницей плохих новостей. — Я соседка вашего папы. Меня Агата Тихоновна зовут. Вы меня знаете… Видели… Моя квартира этажом выше.

— Что вы делаете в моей квартире? — резко спросила Наденька, чем ещё больше напугала участливую соседку.

— Я… Я… Полы мыла, — совсем растерялась женщина от такого допроса. Она не готова была продолжать в подобном тоне и отвечать в протокольном ключе. В конце концов, почему в «её» квартире, а не в квартире отца, и почему дочь даже не поинтересовалась, что с ним, где он и как он? Эти мысли утомили и без того измученную событиями дня Агату Тихоновну. Захотелось бросить трубку и больше ничего не объяснять, но чувство такта не позволило.

В это время с другого конца сыпались обвинительные вопросы.

— Какие полы? Вы кто? Уборщица? Что вы там делаете? Где отец?

Ну, наконец-то. Наконец-то дочь вспомнила про отца.

— Он в больнице, — обиженно выдавила из себя Агата Тихоновна. — У него инсульт. И его парализовало. Так что ему будет нужна ваша помощь. — И положила трубку.

Тень от торшера бил озноб. Агата Тихоновна сложила листок с номером, вставила его между страницами книги наугад. Взяла со стола стопку исписанных листов, выключила свет и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой сломанную дверь.

Глава третья

Как только на дорожке показалась подталкиваемая сутулой грузной женщиной инвалидная коляска, всевидящее, ко всему приученное солнце стыдливо прикрылось облачным тюлем. Семь вечера, а температура и не думает падать. Даже по ночам +27. И ни капли дождя уже месяц. Непонятно, что больше источает жар — пылающий в небе диск или раскалённый асфальт.

Даже здесь, на лавочке, в куцем тенёчке остролистого клёна, Агата Тихоновна чувствовала себя как в печке. Но что делать? После восьми сюда не пускают. Разглядев недовольное лицо санитарки (или как их тут называют?), старушка поднялась и пошла навстречу Ивану Петровичу.

— Можете покатать по дорожкам парка, в восемь заберу, — без предисловий буркнула санитарка и покосилась на оставленную на лавочке торбу. — Только ничего ему сами не давайте, если чего принесли, я заберу, в холодильник положу, потом ему выдам. А то потравите, а нам потом отвечать.

— Да-да, — Агата Тихоновна почти бегом вернулась к сумке, подхватила заботливо собранную провизию и передала её в руки санитарке. — Там всё свеженькое.

Санитарка растянула пакет, покопалась в нём, проверяя наличие запрещённых продуктов, свернула, сунула торбу под мышку, освободившейся рукой подтолкнула коляску к посетительнице.

— Только на газон не выезжайте, там полив включен.

— Нет-нет, мы здесь на лавочке, в тенёчке посидим, поболтаем…

— Ну болтайте, — усмехнулась санитарка и пошла обратно.

Вытянутой овалом тени на двоих не хватало. Агата Тихоновна пододвинула инвалидное кресло вплотную к скамейке, развернула так, чтобы неприкрытая, облысевшая голова старика была защищена лиственной кроной, сама притулилась рядом. Она-то без ажурной соломенной шляпки из дома в последнее время не выходила.

— Ну здравствуй, Иван Петрович! Вот и свиделись наконец. — Агата Тихоновна заглянула в молочно-голубые, наполовину прикрытые складками век глаза. Они улыбались. Это совершенно точно. После инсульта была обездвижена нижняя часть туловища и частично мышцы лица. Он мог двигать руками, кивать головой, а после проведённой реабилитации даже открывать рот и произносить какие-то слова. Правда, разобрать, что означают издаваемые звуки, было сложно, практически невозможно.

— Речь можно со временем вернуть. Но с ним надо заниматься…

— Речь? — оборвала врача Наденька. — Вы серьёзно, доктор? Речь? Зачем мне его речь? Чтобы он сообщал, что обделался?

Врач не ответил.

— Когда мне с ним заниматься? А главное — зачем? Зачем овощу говорить?

— Вы можете нанять человека…

— Человека? Какого человека? Кто на такое согласится?

— Есть люди…

— Люди? Вы знаете, что это за люди? Как я пущу в свой дом к немощному старику чужого человека? Чтоб он обнёс квартиру?

— Вы можете договориться с кем-нибудь из наших работниц, все они люди проверенные, я знаю нескольких, кто ухаживал за больными после выписки. За деньги, конечно.

— За деньги. Вот именно, за деньги. А вы знаете, сколько это стоит? Откуда у меня деньги?

— Тогда сдайте его в дом инвалида и живите спокойно, — врач хлопнул рукой по столу, громыхнул, отодвигая стул, и вышел из кабинета.

— Как тебе тут? — Агата Тихоновна подвинулась ближе.

— Эээ… ууу… ооо… — попытался ответить Иван Петрович и сконфуженно замолчал. Улыбка в глазах сменилась грустью.

— Ничего, ничего, ты не стесняйся, пробуй, говори, тренируйся. Я разговаривала с врачом, он сказал: организм у тебя сильный, и есть надежда… — Агата Тихоновна замолчала. Она заметила как при слове «надежда» быстро, всего на долю секунды, дрогнули широкие седые брови старика, дрогнули и опали. Как покрылась сизой мутью молочная голубизна глаз, а на щеке отчётливей проступил след от застарелого шрама. Поправилась: — Есть шанс восстановить некоторые функции.

Эх, какая же она неуклюжая.

— Ты только не ругайся на меня, Иван Петрович, но я должна тебе кое в чём признаться, — поспешила сменить тему Агата Тихоновна. — Я, когда у тебя дома прибиралась, нашла твои рукописи.

Она с удовлетворением заметила перемены в мимике глаз. Что это было? Недовольство или негодование — разбираться не стала. Всё что угодно, только пусть он хоть на минуту забудет про «Наденьку». — И я их прочла. Ты не обижаешься?

Иван Петрович отрицательно помотал головой.

Вот. Она поняла. С ним можно общаться. Надо только правильно задавать вопросы.

— Хочешь знать, что я думаю по поводу твоей повести «Старик и лёд»?

Кивнул.

— Это гениально! И не отрицай. Ты талант, Иван Петрович. Особенно мне нравится та лёгкая ирония, с которой ты всё преподносишь. А название «Старик и лёд»? Я поняла, что ты хотел сказать. Так вот, я поговорила со Светланой Анатольевной, ты, может, её знаешь, она в соседнем доме живёт, красивая такая, приятная женщина, она в школьной библиотеке работает. Ты только не сердись, но я показала ей твои рассказы. И знаешь, что она мне предложила?

В глазах старика теплился интерес, Агата Тихоновна сочла это за одобрение и продолжила:

— Она проводит для учеников открытые чтения и предложила мне почитать твоё произведение у неё на занятии. А?

Агата Тихоновна заметила, как дрогнули губы старика. Дрогнули. Он улыбнулся. Попытался улыбнуться. От радости Агата Тихоновна схватила руку Иван Петровича, сжала пальцами его пальцы и в ответ почувствовала их шевеление.

— Значит, одобряешь?

Он кивнул.

В дверях показалась санитарка. Агата Тихоновна испугалась, что время вышло, но женщина, мельком взглянув на парочку под клёном, прошлёпала резиновыми тапками в соседний корпус здания.

— Красиво тут, — Агата Тихоновна поправила Иван Петровичу завернувшийся ворот рубашки. — Газоны везде, цветочки, деревья. Чистенько и тихо. — Вздохнула. — А мне тебя не хватает, Иван Петрович. И поговорить-то не с кем. А в квартире твоей теперь молодая супружеская пара живёт. — Сказала и испугалась. Да что с ней такое? Вот только отвлекла старика и снова… — Хорошие люди… Очень… Наверное.

Старик опустил голову. Уж не плачет ли он? Она погладила его руку.

— Ну что ты? Расстроился? Не надо. Главное, что жив остался, а то, что… Знаешь, от детей тошнит ещё в утробе! — вдруг выпалила наболевшее. — Я ведь тоже своей мешаю…

Снова появилась санитарка, и на этот раз она направлялась в их сторону.

— Вот что, Иван Петрович, — быстро заговорила Агата Тихоновна и полезла в ридикюль. — Я тебе телефон принесла… мобильный. Он простенький, ты всё-таки человек с высшим образованием, разберёшься. Вот, видишь, зелёный квадрат со значком? Это специальная связь — там можно писать сообщения. У тебя же пальцы двигаются? — Агата Тихоновна засунула телефон Иван Петровичу в карман брюк. — Смотри только, чтоб никто не видел, а то отберут. Не разрешается здесь почему-то телефоны. Я его оплатила и буду дальше оплачивать, и писать тебе буду, только ты мне, дорогой человек, отвечай иногда, как сможешь. Хорошо?

Иван Петрович кивнул.

Глава четвёртая

Конец недели, конец выходного дня. На улице плывёт жара. Но, открывая двери дома, ощущаешь спасение, ибо там прохлада, там родные стены и люди. Заходишь в квартиру, проходишь комнату, выходишь на балкон, поднимаешь глаза на то, что видишь каждый день, и появляется чувство, что ты очень мимолетен в этом мире, что вчера, позавчера был такой же день, и он прошел, пролетел, как пролетит и этот, и следующий. И вот от этого чувства почему-то начинаешь завидовать. Завидовать небу, которое было до тебя и будет после. Замку, что на горе, которому куча веков и который открывал двери для графьёв, а теперь вот и тебя порадовал преломлённым сквозь витражи солнечным светом. Завидуешь горе, деревьям, речке… аж дух захватывает. И это чувство перерождается в зависть к самому себе. Ведь именно тебе повезло прийти в этот прекрасный мир. Пусть гостем, пусть в космическом понятии ненадолго. И тебе дана возможность оставить след. Свой человеческий след.

— Ну что, понравилось? — Евгения Анатольевна протянула дочери запотевший стакан бесцветной жидкости, в котором плавали размякшие крошки лимонной цедры и бархатный листик перечной мяты.

— Что это?

— Домашний лимонад, — мать улыбнулась, — по-вашему, мохито.

Лена схватила стакан и с жадностью прильнула к нему пересохшими губами. Проглотила напиток мгновенно, взахлёб, и зажмурилась в блаженстве.

— Это просто прелесть что такое!

— Ты про лимонад или про замок?

— Про всё! Вот только жара портит впечатление. В автобусе, конечно, кондиционер, но хотелось больше по окрестностям походить.

— Да, места там красивые. А замок! Измайлов не поскупился на лучших зодчих.

— В замок не пускают.

— Может, и хорошо, там ведь одно время был туберкулёзный санаторий.

— Вот. — Лена стянула через голову футболку. — Надо принять душ и переодеться. А то мало ли чего, — хихикнула.

Кожа кипела. Колючие струйки вонзались в разгорячённое тело остроконечными кристаллами. Приятно. Оказывается, боль может быть приятной, когда она разбита на сотни точек-иголочек. Лена покрутила диск массажёра. Струи стали шире. Они ложились на кожу мягче. Уже не бодрили, а, наоборот, расслабляли.

Сквозь шум воды услышала звук телефона. Эта мелодия рингтона принадлежала только одному абоненту. Лена закрутила кран, стянула с крючка полотенце, обвернулась и выскочила в коридор.

«Я в городе. Жду», — это всё, что она услышала. Тряхнула рыжей головой, разбрасывая капли воды по комнате, натянула на влажное тело платье и понеслась сломя голову. На ходу выскочила из автобуса и бежала два квартала, обращая на себя всеобщее внимание, в магазин белья, чтобы выбрать там кружева его любимого цвета. Купила. Зашла в туалет и облачилась в них.

Зачем? Всё сорвалось и разбросалось потом по пути к подоконнику и так и осталось лежать на полу даже после того, как они переместились на стол, а затем на кровать.

Ночь. Суета спит. Просыпаются подсознательные мысли, пороки и мечты, взлелеянные детской непосредственностью взрослого организма и гомоном птиц с Чистых Прудов.

Отбросив простыни, они бесстыдно раскинулись на огромной кровати, подставив разгорячённые сексом тела остужающей прохладе кондиционера. Молчали. Улыбались.

Так бывает после длительной разлуки. Чувство такое, будто стоишь на вершине горы и руки в разные стороны, а ты улыбаешься чему-то своему…

— Я так скучала, что почти зачахла…

— Ага. Я видел твои увядающие сообщения. Не больно-то ты и скучала, развлекалась с умными джентльменами. У меня уже целый список, кого я должен закопать. Они воспользовались моей отлучкой. И первым в списке — Себастьян.

— Я больше не хожу на танцы. Я их бросила. Ради тебя.

— Да ты просто лиса! Врёшь, знаю, лениво стало. Но пусть будет, что ради меня. Опиши мне, что ты чувствовала, пока я был далеко?

Ни фига себе. Она прикрыла глаза.

Где-то на периферии сознания включились звуки беримбау, и она начинает описывать. Слова падают, стучат, как капли кондиционера о горячий асфальт. Первые капли редки: шлёп-шлёп, потом чаще, чаще, чаще…

Ей кажется, что всё уже было.

Он почему-то молчит. Как будто и не слышит. Но вдруг резко разворачивается.

— Может, возьмёшь на завтра отгул?

— Отгул? Я никогда не брала отгул.

— Много работы?

— Ну так, обычной, рутинной. В такую жару даже преступникам лень совершать свои преступления. — Луна в окне прищурила кратерный глаз. — Но, пожалуй, ты прав. Возьму отгул и посвящу его тебе.

— Ух ты! Отгул имени меня? Ты щедра сегодня. Теперь верю, что скучала. — Прижимает к себе. — И желала.

— Желания — это волшебный фонарь. Часто говорят, что надо делать то, что хочется. И я уже не знаю, обязательно ли делать то, что идет вразрез твоих желаний?

— Ну, есть обязанности, есть присяга. В детстве отец требовал, чтоб я составлял распорядок дня, в надежде, что именно это сделает меня человеком.

— Зря старался, не помогло, — Лена щелкнула Вадима по носу.

— Ах, так?! — Он выдернул из-под головы подушку и, размахнувшись, стукнул.

— Всё-таки ты ребёнок. Зачем я только с тобой, малолеткой, связалась.

— Не путай путанное. Я и без этого тебя люблю.

— А чем мы будем завтра заниматься?

— Любовью, — чмокнул в лоб, как маленькую. — Давай спать.

Глава пятая

Отгул. Господи, как же хорошо! Захотелось открыть футлярчик с китайскими кистями и баночку туши, что он привёз ей в подарок. И пока любимый спит, мурлыкать под нос хокку от Басе, едва прикасаясь волосками кисти к его телу. И размышлять о том, что жизнь человека струится извне вовнутрь, хотя, возможно, что и изнутри вовне.

— Мм… — Вадим поморщился и почесал грудь. Приоткрыл один глаз. — Что ты делаешь?

— Рисую.

— Ты мешаешь мне спать. Сколько времени?

— Уже очень, очень поздно, шесть утра.

— Ммм, — он потёр глаза, — ты что, вообще не спала?

— Спала. Часика два.

— Почему не спишь, у тебя же отгул?

— Не знаю, — она пожала плечами, простыня соскользнула, обнажив грудь. — Самодисциплина, наверное.

— Во, так лучше. — Вадим открыл второй глаз.

— А почему кисти и тушь? Я же не художник.

— Тебе не нравится?

— Наоборот. Всегда мечтала рисовать. Но ты ведь не знал о таком моём желании.

— Мне Ирина посоветовала?

— Ирина? Что ещё за Ирина? — Она провела кисточкой вдоль его бровей, мысленно рисуя недовольство.

— Она художник, я помог ей. Случайно получилось, её ребёнок в пруд упал, ну я его вытащил, и она меня отблагодарила.

— Как? Кисточками и тушью. — Она ещё шутила, но червячок ревности уже прогрызал в душе туннель подозрений.

— Нет. Картиной. Я тебе потом покажу.

— Ничего не понимаю, ты зачем в Воронеж ездил, за картинами?

— Да нет же, я по делу ездил.

— Спасать детей.

— Ленка, ну что ты меня допрашиваешь?

— Привычка. Я же следователь. Пытаюсь выстроить логическую цепочку твоего преступления.

— Какого преступления? Алло, расслабься, ты не на работе, у тебя отгул. — Он дёрнул простыню. — Кажется, я готов совершить преступление. Ну-ка, снимай этот кокон, я тебя сейчас изнасилую. — Он сделал страшное лицо, зарычал, толкнул её на подушки и накинулся, изображая безудержную ярость.

В сумочке, брошенной впопыхах на входе в номер, послышался звук вибрации.

— Это ещё кто? — недовольно пробурчал Вадим сквозь поцелуй.

— Не знаю, в этот час «айфоня» ещё спит. А по вибрации я определять не умею. Может, с работы? — Лена попыталась высвободиться из любовных объятий, но Вадим придавил её рукой к кровати.

— Не бери. У тебя отгул имени меня. Ты обещала.

— Обещала, да. Но на работе же об этом никто не знает. Я не успела мир оповестить. — Лена отодвинула его руку и встала. — Вот сейчас и узнают.

Она прошла в коридор и подобрала опрометчиво брошенную на пол сумочку. На дисплее светилось имя, которое она меньше всего ожидала увидеть. Телефон смолк.

— Ничего не понимаю. — Лена вернулась в комнату и присела на кровать. — Агата Тихоновна. В такой час?

— Может, перепутала номер?

— В шесть утра?

— Старушки рано встают. Им обычно не спится. — Хохотнул Вадим и уткнулся носом ей в шею.

— Что за намёки, молокосос? — Лена попыталась не обидеться, но глупая шутка её задела. — Надо перезвонить, вдруг что-то случилось.

— Не понимаю, что может понадобиться старушке от тебя в шесть утра.

— Подрастёшь — поймёшь. — Лена подгребла к себе простынь, закрутила вокруг груди и набрала номер старой знакомой.

Телефон дважды прогудел и откликнулся знакомым меццо-сопрано:

— Леночка, простите, что разбудила.

Утро, особенно раннее — как чистый лист, на котором день нарисует то, что ты переживешь в течение последующих нескольких часов. То, что сварится в густом бульоне насыщенного движения, приправится соусом чужих мнений, разыграется мизансценами разных режиссёров и в конце концов будет подано на блюде того развития событий, о котором и подумать бывает страшно.

Лена нажала «отбой», встала и распахнула настежь окно. Горячий воздух бесцеремонно вломился в холодную комнату, мгновенно заполнив собой все уголки.

— Соскучилась по жаре?

— Просто свежего воздуха не хватает.

— Какой же он свежий? Ниже 27 даже ночью не опускалось. Да ещё и воняет. Что тут у вас происходит вообще?

Лёгкий смог уже несколько дней висел над городом.

— Говорят, торфяники горят. Из-за жары, вроде. — Лена высунула голову в окно и потянула воздух носом. — Сегодня что-то и правда сильно. — Я вчера в Быково ездила, на экскурсию, совсем чуть-чуть пахло.

Лена вздохнула и закрыла окно.

— Надо ехать.

— Ехать? Куда?

— Ты разве не слышал? Я договорилась о встрече с Агатой Тихоновной.

— Сейчас? Я думал…

— Сейчас. Пока не жарко. И не делай такое лицо. У неё что-то случилось, ей нужна помощь.

— Этим старикам всегда нужна помощь, может всё-таки это подождёт до вечера?

— Не подождёт. Или ты только молодым мамочкам помогаешь «краски наводить»? — Лена свернула отросшие до плеч волосы в жгут. Надо постричься. Но в такую жару ходить с шапкой из волос на голове хуже, чем с собранным на затылке пучком. И она откладывала поход в парикмахерскую до похолодания.

— Это что, ревность? Ты меня ревнуешь? — Вадим расплылся в самодовольной улыбке.

— Я тебя предупреждаю, если ты сейчас не встанешь, я поеду одна на «метре».

— Ладно, — самодовольство перестроилось в недовольство.

— Вот и отлично, тогда я в душ, а ты закажи завтрак в номер.

— Отлично, — подскочил Вадим, и Лена непроизвольно залюбовалась его мускулистым телом. — Я с тобой в душ.

— Ещё чего, я и так уже комплексую, — сильнее затянула на груди простыню.

— Да ладно, ты ещё ничего.

Лена скривилась.

— Давай, давай, расскажи мне, что женщины в моём возрасте ещё вполне стройны и подтянуты. Кстати, а сколько этой Ирине?

— Не знаю, на вид лет 25.

— Ну понятно. Замужем?

— В разводе.

— Поинтересовался, значит.

— Не специально, она сама сказала, как-то само собой получилось.

— Само собой… Какие-то вялые у тебя оправдания получаются. А что ещё само собой у вас получилось?

— Ничего. Я ребёнка из пруда вытащил, она захотела меня отблагодарить, пригласила к себе…

— Так, так, так… — Она старалась сохранить полушутливый тон беседы, но внутри снова зашерудил червячок ревности. — К себе, значит?

— На чай…

— На чай.

— Нет, правда, просто на чай.

— И там, за чаем, она тебе сказала, что разведена?

— Не помню там или в другой раз.

— Ага, значит, другой раз тоже был?

— Блин, ну ты всё не так… — мямлил совсем потерявшийся Сергеев.

— Продолжай, продолжай. Значит, чай вы попили и семейное положение выяснили, самое время отблагодарить. Да?

— Ну да.

Она больше не могла делать вид, что этот разговор её забавляет. Уголки губ опустились и сжались в гневные запятые. Она обернулась, схватила со стола баночку с тушью и запустила ею в мускулистую грудь. Незавинченная крышка в головокружительном полёте покинула место своей дислокации и летающей тарелкой приземлилась на подушку. Из отверстия баночки кильватерной волной выбросилась наружу фиолетово-серая жидкость и живописной кляксой плюхнулась на белую простынь. Баночка ударилась о грудь жертвы, расплескав остатки краски по телу.

— Ай! Ты чего делаешь? Картину она мне подарила и всё. Ничего не было. И быть не могло.

— А кисточки и тушь тоже она тебе подарила?

— Нет, она сказала, что я могу выбрать любую понравившуюся мне картину, я сказал, что ничего не понимаю в живописи, но вот моя девушка разбирается.

— Спасибо, что не забыл меня упомянуть. Наверное, это её очень расстроило, и она всучила тебе какое-нибудь дерьмо, а чтобы мне было особенно приятно… — Лена сложила средний и указательный пальцы и дважды согнула их, имитируя кавычки, — подсунула эту баночку и кисточки. Офигеть!

Она подобрала с пола чёрные кружевные трусики, пошарила глазами в поисках бюстгальтера. Кажется, в прихожей.

Вадим хлопал глазами и выглядел побитой собакой. На секунду ей даже стало жаль его.

— Я думал, тебе понравится. У меня была мысль тебе ювелирку какую-нибудь купить, но ты же сама говорила, что терпеть не можешь банальные подарки, а у меня с фантазией, сама знаешь…

Она действительно терпеть не могла все эти колечки и бриллианты, что принято дарить девушкам, и не раз говорила об этом Вадиму, но именно сейчас ей ужасно захотелось банального колечка с бриллиантом.

— Твоя художница за ребёнком бы лучше приглядывала. — Лена сдёрнула простыню и уверенной походкой пошла в душ.

Глава шестая

Сладкая внутренность свежего круассана таяла от шоколадной начинки, благоухала пряным плодом какао, выращенным заботливыми руками кенийской девушки, которая мечтала о поездке в края, где ледяные торосы усеяны гордыми королевскими пингвинами.

Рядом с круассаном в маленькой чашке сводит с ума обонятельные рецепторы, источая аромат арабики, свежесваренный кофе. Кому, как не ему, знать, что колумбийская деревня, где он вырос и поспел, где налился терпким, бодрящим вкусом, — может, и хороша, но уступает столику этого кафе, с которого открывается прекрасный вид на обозримое людское бытие.

Как повезло… Как повезло чайной ложечке, умудрившейся выпасть из рук и тем самым на несколько мгновений успеть насладиться видом прекрасных, стройных ножек, пока подбежавший молодой официант, метнувшийся в стремительном прыжке, не поднял её и не унёс с собой во чрево внутренностей кафе.

Всё в этом мире относительно не зря: и упавшая так удачно ложечка, и королевские пингвины на ледяных торосах, мечтающие о сладкой внутренности свежего круассана.

— Но почему вы решили, что с ним что-то случилось? — Лена прильнула губами к чашке капучино. В этом кафе он божественен. Перебивать вкус круассаном передумала, пододвинула его к Сергееву. — То, что он перестал вам отвечать на смс, может означать что угодно, например, что телефон нашли и отобрали. Конечно, правила довольно странные, но, насколько я поняла это не санаторий, там содержатся тяжелобольные люди, им нужен покой и…

— Он мог его куда-нибудь положить и забыть, — добавил Сергеев. Он пил эспрессо. — В таком возрасте, тем более после инсульта, такое вполне возможно. Лена пнула беспардонного друга. Он вопросительно посмотрел, но продолжил: — Или не то нажал и заблокировал, старики плохо разбираются в гаджетах. — Получил второй пинок и замолчал.

— Я не знаю, я просто чувствую, что-то не так. Вот почитайте последнее сообщение. — Агата Тихоновна потыкала пальцем в телефон и передала его Лене.

«Здесь что-то происходит, я пока не понял что, но пытаюсь разобраться», — на этом переписка обрывалась.

— Это ещё не основание переживать, — Лена посмотрела на чашку зелёного чая, к которой так и не прикоснулась Агата Тихоновна. — Вы звонили туда?

— Звонила, мне сказали, что всё хорошо. Про телефон я сказать не могла, попросила свидание, но мне отказали.

— Почему?

— Сказали карантин, и никого не пускают, даже родственников.

— Ну вот, это всё объясняет. — Сергеев захрустел халявным круассаном.

— Нет. — Старушка отодвинула чашку с чаем. — Нет. Я не успокоюсь, пока не увижу, пока не узнаю, что с ним всё в порядке. Сент-Экзюпери сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. А я Ивану, можно сказать, жизнь спасла и теперь несу за это ответственность до конца жизни.

— Чьей? — ляпнул Сергеев и поперхнулся, получив очередной пинок под столом.

— Своей и его, — совершенно не смутившись, ответила старушка. — Леночка, помогите мне. Вы представитель органов, вас они обязаны пустить.

— Но… — Лена накрыла ладошкой руку Агаты Тихоновны. — Я… Я не могу вот так взять и… У меня нет на то оснований. В жизни я такой же человек, как и вы, и они вправе мне отказать… Что будет справедливо… Нарушить карантин без соответствующего разрешения я не могу, а такое разрешение мне никто не даст без особых на то оснований.

— Но человек пропал, не выходит на связь, разве это не основание?

— Нет.

Агата Тихоновна сгребла телефон и раскрыла ридикюль. Застыла. По расстроенному лицу пробежал лучик надежды.

— А если я напишу заявление, дадут разрешение?

Лена отрицательно покачала головой.

— Но почему?

— Потому что Сент-Экзюпери для милицейских чинов не авторитет, — очередная глупая шутка закончилась очередным пинком.

— Что же делать? — всхлипнула Агата Тихоновна и швырнула телефон в открытую пасть сумочки.

— Для начала свяжитесь с его дочерью, поделитесь с ней своими подозрениями, обсудите, что вам предпринять. Сотрудники интерната обязаны отреагировать на её беспокойства.

— Беспокойства? — Агата Тихоновна щёлкнула замком. — Не буду я ей звонить. Она живого отца в дом инвалида сдала, чтоб его квартиру продать. Я предлагала помощь, говорила, что буду ухаживать безвозмездно, только чтоб он дома остался. Так она меня обозвала последними словами. Ей отец не нужен. Она за всё время его ни разу не навестила. А теперь вдруг тревогу бить начнёт?

— Агата Тихоновна, я уверена, что ваше беспокойство напрасно. Всё-таки дом инвалида — государственная организация, она проверяется соответствующими органами. Если предположить самый худший вариант, что Иван Петрович умер, то зачем им скрывать? В таких случаях сразу ставят в известность близких. Никто не станет скрывать смерть, нужно ведь похоронить человека, а это стоит сейчас больших денег, оформляются бумаги, заключение врачей. В общем, смысла от кого-то что-то скрывать нет. Даже от вас.

Агата Тихоновна грустно посмотрела на Лену.

— Может, вы и правы, нет смысла скрывать смерть. Только если смерть не насильственная.

Почему-то проснулось и жутко захотелось чая. С сахаром. Не удивило. Так бывало и не раз. И каждый раз связано это было с внутренней неудовлетворенностью. А ещё страстно захотелось услышать, как «стригут на полных оборотах» ночную тишину сверчки. Убив проснувшуюся на лампе, залетевшую с вечера бабочку, она вышла на балкон.

Небо прекрасно даже ночью, или ночью особенно. Удивительно, сколько разных оттенков цвета на нём. Из всех созвездий она знала только Малую Медведицу. Но и её было достаточно для раздумий, для тишины, для покоя, для созерцания своих мыслей. Ночью здесь, на балконе девятого этажа, даже время идёт иначе. Медленнее. Тягучее сознание работает чётко, не отвлекаясь на шум города.

Ей не давал покоя утренний разговор. Весь день мысли крутились вокруг их встречи, несмотря на то, что Вадим всячески старался её отвлечь, мучая любовными домоганиями, шутками, пустой болтовнёй и фильмами. Но даже во время секса она не могла до конца расслабиться, перед глазами всплывало расстроенное лицо Агаты Тихоновны и последняя брошенная с упрёком фраза: «Если только смерть не насильственная».

Лена понимала, что в своих подозрениях старушка перебарщивает, и это вызванное фразой волнение беспокоит её саму, скорей всего, из-за специфики работы. Когда ты всё время имеешь дело с убийствами и трупами, поневоле начинаешь видеть во всём преступление и в каждом — маньяка. Понимая это, она старалась отогнать от себя навязчивые мысли. Старалась понять смысл фильма, который они смотрели, смеяться над глупыми шутками, отвечать на бессмысленные вопросы. Всё это она делала на автомате, только чтобы поддержать друга, а на самом деле не смотрела, не слушала, не понимала. Но и подумать над тем, что её беспокоит, тоже не получалось. Внешняя жизнь мешала внутренней. И вот только сейчас, в одиночестве, в ночи, попытка разобраться в происходящем, в том, что беспокоит, наконец, имела шанс увенчаться успехом. Она понимала, с чем связаны её переживания. В их утреннем разговоре осталась незавершенность. Не была поставлена точка. И ещё… Её просили о помощи, а она вроде как отмахнулась. Отмахнулась от человека, пожилого, нуждающегося в ней.

Она представила себя старенькой и сразу почувствовала, как жизнь давит прессом уходящего времени, давит ежесекундно. Старость — время, когда ты отчётливо осознаёшь, что каждый новый день сокращает твой срок на сутки. Когда каждая минутка, использованная в молодости без толку, теперь оборачивается упущенной возможностью. Когда страшно спать, страшно что-то упустить, страшно смотреть на часы, потому что времени всё меньше и меньше. Жизнь убегает сквозь воронку песочных часов.

Сейчас она ещё молода, у неё ещё столько песка. Тонна. И она не обращает внимания на струящееся в колбе жизни время. Она ещё столько успеет сделать перед тем, как исчезнуть навсегда.

Глава седьмая

Обычно к лету привыкаешь быстро. Стабильно ясное небо и жара… Жарюнь, Жарюль и Жаравгуст… Привыкаешь к такому ритму солнцестояния. Но в этом году что-то особенное. Пекло. Ад. Смог. Привыкнуть к такому невозможно. Определённо, 2010 войдёт в историю метеонаблюдений как апокалиптический.

Ей не хотелось вовлекать Вадима в своё расследование. Тем более что это и не расследование как таковое, а просто сбор информации для успокоения собственной совести. Но трястись в автобусе в такой зной и смрад — подобно самоубийству. Теперь, сидя в машине, она благодарила себя за верно принятое решение.

Солнце уже не казалось таким изнуряюще-садистским. Подумалось даже: «Раз солнце — значит, всё в порядке. Живём дальше». Фильтры кондиционера очищают воздух от смога. Внутри салона прохладно, комфортно, приятно. И да… автомобиль — всё-таки роскошь, а не средство передвижения. Когда-нибудь она сдаст на права и тоже купит себе машину. Пусть даже подержанную, но обязательно с автоматической коробкой передач.

Они ползли в пробке уже минут двадцать, Сергеев психовал, перестраивался из ряда в ряд, пытался просунуть автомобиль во внезапно образовавшиеся между рядами пространства. Водители, не успевшие занять более выгодное положение, возмущённо сигналили ему, махали руками и ругались сквозь плотно закрытые окна. По их губам отчётливо читалось: «Куда лезешь, козёл?». Вадим не обращал внимания, хотя было заметно, как нервно перемещались желваки на его лице.

— Не пойму, чего так нервничать? — Рядом в пассажирском автобусе люди, как шпроты в банке, стояли, плотно прижимаясь друг к другу. Вытирая со лба пот, пожилой мужчина завистливо смотрел на неё с высоты своего положения. Лене стало стыдно, и она опустила глаза. — Мы сидим в комфортабельном прохладном салоне, слушаем приятную музыку и ещё чем-то недовольны. А люди мучаются в душном автобусе. Посмотри, мне кажется, у того мужчины в любую минуту может случиться инфаркт. Давай пропустим автобус вперёд.

— В таком возрасте в автобусах ездят только неудачники. — Сергеев даже не посмотрел в сторону несчастного. — Если мужик после тридцати всё ещё не заработал себе на тачку, он лох, и я не стану переживать по этому поводу.

— Ты серьёзно? Не думала, что ты такой циник.

— Просто я злюсь. Эти пробки сводят меня с ума. А когда я злюсь, меня несёт.

— Ещё и псих. — Лена отвернулась.

Пробка дёрнулась, освобождая пространство перед их автомобилем. Вадим покосился на автобус, нагнулся к Лене и впился губами в её губы. Автобус, воспользовавшись заминкой, скользнул в свободное пространство и фыркнул на прощание чёрным облаком выхлопного газа.

— Теперь ты довольна? — Вадим нажал на газ.

— Ты не безнадёжен. — Лена удовлетворённо заёрзала в кресле.

— А то!

Её лицо было лицом сказочного персонажа — правильный овал, острый носик, аккуратные ушки… Именно ушки привлекли внимание. У неё была полностью приросшая мочка. Совсем недавно Лена прочитала, что мочка — исключительно человеческая часть тела, ни у кого из животных мочек нет. Полностью приросшая мочка уха встречается примерно у 10% мальчиков и 21% девочек. Тогда ещё она подумала, что ни разу не встречала человека с приросшей мочкой, и вот. Чудной А. К., как было написано на табличке, повезло, она попала в эти проценты.

Посещать органы социальной защиты Рязанцевой ни разу в жизни не приходилось. Но всё когда-нибудь случается в первый раз, и ей очень хотелось, чтобы этот первый раз стал и последним тоже. Маленькая женщина с хвостиком на затылке совсем не соответствовала тому образу соцработника, полногрудой дамы средних лет с булкой из волос на макушке, который представлялся Рязанцевой. Вид изящной, молодой и привлекательной «мышки-норушки» сбил с толку.

— Я не совсем понимаю цель вашего визита. Что-то случилось? — «Мышка» вежливо указала на стул напротив себя.

— Не совсем, просто… — Лена замялась. — Родственники одного моего знакомого беспокоятся о его состоянии. Он не выходит на связь. И к нему не пускают.

— Дом инвалида, о котором вы говорите, сейчас на карантине. Один из пациентов заболел корью. Это опасное инфекционное заболевание, и действие администрации оправдано. — Взгляд «Мышки» был холодным и пристальным. — А почему пришли вы, а не родственники инвалида? Вы кто вообще?

Ей очень не хотелось этого делать, но пришлось.

— Я работаю в Следственном отделе. — Лена вынула и развернула удостоверение.

Глаза «Мышки» остались такими же холодными.

— Так вы ко мне с проверкой?

— Нет. Я в частном порядке интересуюсь. Пока.

— Ах, в частном! Ну так я вот что вам скажу. Эти так называемые родственники выбрасывают своих родных из дома, переваливая ответственность с себя на государство. А потом еще и чем-то недовольны. Наш дом инвалида — прекрасное учреждение, образец, можно сказать, там работают добрые, порядочные люди. Мы проверяем их с пристрастием, но там не к чему придраться. Везде чистота и порядок, замечательный парк, уход на высшем уровне.

— И всё за государственные деньги? Как им это удаётся? Мне представлялось, что финансирование таких учреждений всегда было, мягко говоря, недостаточным.

— Очень мягко говоря, — закивала головой Мышка. — Но Глафира Сергеевна Болунова — человек с предпринимательской жилкой, она не стала ждать милости от нашего государства. Она всё организовала так, что дом инвалида начал содержать себя сам.

— Как это? — Лена была ошарашена.

— Ну, это давно было, на стыке тысячелетий. Ей дом достался в конце девяностых, заброшенный, полуразвалившийся, никому не нужный. И за десять лет она превратила его в конфетку.

— Каким образом?

— Он только наполовину государственный. Строение состоит из двух корпусов. Один корпус принадлежит инвалидам, так сказать, от государства, а второй сдаётся в частном порядке.

— Что значит в частном порядке? За деньги?

— Да. Знаете, сколько желающих хоть на время отправить своих стариков куда-нибудь подальше, чтоб жить не мешали? Вот туда они их и отправляют. Глафира Сергеевна организовала там что-то типа пансионата. Условия содержания очень даже неплохие. И поверьте, «государственники» от этого только выигрывают, так как разницы в условиях содержания практически нет. Я лично проверяла. У нас всё под контролем. Таких образцовых мест днём с огнём… Вот закончится карантин, приглашу вас составить мне компанию, убедитесь сами. И успокойте своих знакомых, всё с их дедушкой в порядке.

«Мышка» махнула хвостиком и мило улыбнулась.

Глава восьмая

«Спешу сообщить, что влияние „эффекта плацебо“ на многие мыслительные процессы не следует недооценивать. Довольно яркой иллюстрацией этому стала опубликованная работа израильских специалистов из Института Вейцмана. Они продемонстрировали, что самовнушение может влиять даже на такую „неуловимую“ характеристику человека, как креативность. В ходе эксперимента добровольцам давали понюхать жидкость с запахом корицы, и те, кому сказали, что этот запах благотворно влияет на творческое мышление, действительно справлялись с творческими заданиями лучше. Впоследствии похожие результаты были получены в эксперименте, во время которого запах кофе помогал добровольцам эффективнее решать алгебраические задачи». — Умный дядечка в толстых роговых очках мусолил пальцами подбородок.

Агата Тихоновна отложила в сторону крючок. То, что ей сказала сегодня Лена, должно было подействовать на неё успокоительно. Всё подтвердилось. Карантин. Информация проверенная. Но не было ли это той самой ложкой корицы, тем самым плацебо, избавляющим её от сомнений и подозрений? Да, на какое-то время это сработало, но сейчас, глядя на ученого в телевизоре, Агата Тихоновна ощутила беспокойство. Сколько продлится карантин? Месяц? Два? И всё это время она будет находиться в неведении?

Дверь распахнулась, взлохмаченная дочь в белой ночной рубашке была похожа на привидение.

— Мама! — Оленька, не касаясь пола, пролетела расстояние от двери до телевизора и вжала кнопку. Комнату оглушила тишина. — Ты на время смотришь? Два часа ночи, а у тебя телевизор орёт на весь дом. Ты совесть имеешь? Это ты завтра будешь дрыхнуть полдня, а мне в шесть утра на работу вставать. И без того от жары уснуть невозможно, так ещё и ты!

— Ой, прости, дорогая, — пролепетала старушка. — Я задумалась.

— Задумалась?! Она задумалась! О чём тебе думать?

Агата Тихоновна пристыжено опустила глаза и принялась сматывать нитку в клубок. Её искореженные подагрой пальцы дрожали, нитка соскальзывала, клубок разваливался.

— Ну ладно, — смилостивилась дочь, — не спится тебе, скучно, хочется телевизор посмотреть, смотри, но почему надо, чтоб он орал, объясни мне. Так же оглохнуть можно. — Оленька устало опустилась на диван. — Или… Мама, может, у тебя возрастная тугоухость развилась?

— Может быть, — обиженно пробурчала Агата Тихоновна. — Ты же всё время на меня орёшь, мои барабанные перепонки тоже не железные.

— Ах, я ещё и виновата? Молодец, умеешь ты стрелки перевести.

Обе замолчали, и это молчание куда более красноречиво выражало назревшую, как гнойник, проблему.

Наконец дочь вздохнула и приобняла мать.

— Тяжело тебе, конечно, я понимаю, мы тут суетимся, дети галдят, ещё жара эта. Все мы на взводе. Нервничаем, психуем. Тебе надо отдохнуть. От нас отдохнуть. Давай я тебе путёвку возьму в пансионат. Хочешь, в тот, где ты весной отдыхала? Тебе же вроде понравилось. Или в санаторий какой-нибудь, а?

— Хочу, — не раздумывая, откликнулась Агата Тихоновна. — Только я сама выберу, хорошо?

— Хорошо, — обрадовалась Оленька. — Куда скажешь, туда и куплю.

— Есть один пансионат, он в черте города, на выезде. Вообще-то это дом инвалида, но они там сдают один корпус под отдыхающих. Таких, как я. Там прекрасный сад. Я бы туда хотела.

— Дом инвалида? — Оленька покосилась на мать. — Ты серьёзно? По-моему, это уже перебор.

— В другой не поеду, — насупилась Агата Тихоновна и схватила пульт телевизора.

— Ну ладно, ладно, хочешь туда — езжай. Завтра попробую узнать.

— Правда, там сейчас карантин.

— Карантин? Тогда они вряд ли принимают.

— Но… Если… Может, договориться?

— Мама, если карантин, значит, там зараза, ты что, хочешь гадость какую-нибудь подхватить? Ещё и нас перезаразишь? Нет уж, давай что-нибудь другое. Сейчас столько мест хороших.

— В другой не поеду, — отрезала старушка.

— С тобой невозможно договориться! Если не принимают, что я сделаю?

— А ты попробуй. Ты ещё не пробовала. Сейчас всё деньги решают. — Агата Тихоновна ткнула в пульт пальцем. Умный мужик всё также сосредоточенно мусолил подбородок.

— Ох, мать, подведёшь ты меня под монастырь. Хорошо. Попробую, только сделай, пожалуйста, потише.

Глава девятая

В её кабинете всегда светло. Огромные панорамные окна во всю стену открывают великолепный вид из окна на дивный сад. Они выходят на юг, но в кабинете всегда прохладно, к мощности кондиционера прибавляется внешняя холодность хозяйки. Она родилась зимой, и нет в ней тепла, лёгкости бабочек на лугу, веселья певчих птиц, резвости речных стрекоз. Нет, и не надо. Зато она наделена прекрасными организаторскими способностями, по-деловому умна, сообразительна, активна. Хозяйка. Своей и чужих жизней.

Она поправила жемчужное ожерелье на груди. Контраст синего платья с розовым перламутром — свидетельство безупречного вкуса. Прибитая лёгкой ранней сединой прядь изящной волной спускается с бокового пробора. Леди совершенство.

«Мышку» пробил озноб.

— Вы же понимаете, я просто так не пришла бы. Но когда Следственный отдел…

— Вы всё правильно сделали, — голос хозяйки стальной.

— Как мы договаривались.

— Вы знаете, нам скрывать нечего, — хозяйка выразительно посмотрела на «Мышку», — регулярные проверки с вашей стороны тому гарантия.

— Конечно, конечно, вы делаете большое и нужное дело. Я так и сказала. И если доступ к пациентам ограничен, то только с целью их же безопасности. Но мне пришлось пообещать, что, когда закончится карантин, я смогу её привести и всё показать. Я сказала, что через месяц…

— Месяц… Месяц можно растянуть на два, а там, глядишь, и забудут. Это же не официальная проверка, насколько я поняла.

— Нет, нет, она сказала: в частном порядке.

— Вот и отлично, — хозяйка открыла ящик стола, вынула белый почтовый конверт и подтолкнула его к Мышке. — А это небольшая благодарность вам от нас.

— Ну что вы, — не отводя от конверта жадного взгляда, стала отнекиваться «Мышка», — зачем? — потянулась, сгребла конверт и утопила его в сумочке.

— Пойдёмте, я вас провожу.

Из административного корпуса две дорожки, одна ведёт в парковую зону, другая — к выходу. «Мышка» с завистью смотрит на утопающий в растительности сад. Среди кустарников сгорбленная фигура садовника. Тощий мужичок тянет свёрнутый кольцами шланг, бросает на землю, устало вытирает пот, поворачивает к дамам сморщенное годами и алкоголем лицо.

— Что-то поздновато сегодня, Геннадий, — хозяйка не кричит, но голос громкий и строгий, Геннадий под ним съёживается, шмыгает носом.

— Приболел малость, не взыщи, хозяйка.

— Знаю я твою болезнь, — отмахивается от него дама и мягко подталкивает представительницу органов соцзащиты к выходу. — Уволила бы давно, да вот жалко.

— Щедрой вы души человек, Глафира Сергеевна. Я вами восхищаюсь, — лебезит «Мышка», прижимая к бедру сумочку с конвертом.

На площадке перед выходом, словно шахматные фигурки: ослепительно белая «Мазда» и чёрная, видавшая виды «Волга». Рядом с «Волгой» согнутая фигура грузной женщины. Заслышав шаги на дорожке, её затылок выныривает из багажного отсека.

— Здравствуйте, Дориана Фёдоровна! — приветствует «Мышка». Женщина угрюмо смотрит сквозь неё.

— До свидания, Алиса Константиновна. — Хозяйка отворачивается от гостьи и бросает в сторону угрюмой женщины: — Анечка, пойдём ко мне.

Они такие разные. Одна высокая, элегантная, другая грузная и приземистая. Резкий внешний контраст особенно заметен, когда они рядом. Идут не спеша по дорожке, разговаривая полушёпотом. Лица без эмоций. Голос без чувств.

— Может, она всё придумала, чтоб ещё деньжат отжать?

— Может, и так. Но от этого не легче.

— Да пусть приводит, кого хочет. У нас всё чисто.

— Чисто? Ты уверена? Я сегодня проходила мимо, от ям несёт.

— Ну и что? Гумус. Вот и несёт.

— И мухи роятся.

— Лето, вот и мухи, где им ещё быть.

— А если и правда начнут деда этого искать? Срочно надо оформлять его кончину. Придётся отстегнуть кругленькую сумму. Задним числом уже не получится. Придумай что-нибудь с захоронением на кладбище. Пусть Акопчик подсуетится. Чтоб было что предъявить родственникам, если что.

— Да там делов-то, только табличку сменить, но смотрителю тоже отвалить надо, сама понимаешь, в документах придётся кое-что подправить.

— Надо, всем надо, всем дай. Где на всё денег взять?

— Ладно, не горюй, потом наверстаем. Отлаженный механизм временного простоя не боится.

— Да уж, — хозяйка заметила фигуру садовника. — Ты всё-таки скажи Генке, пусть чем-нибудь обработает кучи. На всякий случай.

Часть третья

Глава первая

Буклеты с объявлениями кладутся на обеденные столы. Вчера можно было выбрать кино или хоровое пение. Сегодня — вечер «Для тех, кому за тридцать». Юмор местного аниматора. На самом деле весь присутствующий контингент из категории «шестьдесят плюс».

А вот и он — Акопчик. Так он сам себя представляет, хочет выглядеть на фоне стариков молодым и бойким, хотя самому уже пятый десяток. Вполне безопасный. Желчный только.

Здание пансионата хоть и старое, но ремонт неплохой, и дело поставлено, если не на широкую ногу, то вполне сносно. Номер не люкс, но сойдет. Чистенько. Холодильник «Саратов». Матрас в меру жесткий. Туалет намыт до блеска. Окно выходит в старый парк. Деревья нависают над главным корпусом. Двухэтажный сталинский ампир. Над входом барельеф — две колхозницы с циклопическим снопом пшеницы. Плиточные дорожки.

Здание пансионата хоть и старое, но ремонт неплохой, и дело поставлено, если не на широкую ногу, то вполне сносно. Номер не люкс, но сойдет. Чистенько. Холодильник «Саратов». Матрас в меру жесткий. Туалет намыт до блеска. Окно выходит в старый парк. Деревья нависают над главным корпусом. Двухэтажный сталинский ампир. Над входом барельеф — две колхозницы с циклопическим снопом пшеницы. Плиточные дорожки.

В круглом зальчике с выходом в сад, где собрались «шестьдесят плюс», ряд кадушек с астеничными фикусами и искусственными пальмами. В центре, рядом со стареньким магнитофоном, сидит Акопчик в растянутых спортивных штанах и мятой футболке. Явно подогрет.

— Ну что, контингэнт, включаю патэфон. Сегодня в рэпэртуаре «Чёрные глаза», — с неярко выраженным акцентом говорит диджей и щёлкает кнопкой.

К ней подсаживается баба Нюра — безумно патриотичная старушка с амбициями.

— Надоел со своими «глазами», — шепчет на ухо. — Понаехали, теперь навязывают свои вкусы.

Агата Тихоновна молчит, наблюдает за присутствующими, ей всё равно какая музыка, она сюда не танцевать пришла.

Музыка призывно орёт, но все скромно сидят на стульях. Но вот на танцпол выходит сухонькая, с провалившейся в плечи головой дама, начинает жеманно подпрыгивать и призывно махать руками, приглашая всех к ней присоседиться.

— «Малавита» Ивановна — бывшая чиновница. Тупа, как пробка. Но милая. — Тут же вводит в курс дела баба Нюра. Порядок. Есть осведомитель. Агата Тихоновна склоняется к уху новой подруги.

— А эта, в синем кардигане?

— О! Это фрау с немецкой фамилией. На кривой козе не подъедешь. Любительница психологии и гороскопов. Скандальная. Слышала, как она собачилась со своей соседкой из-за булки, которую та притащила с ужина.

Баба Нюра с удовольствием сплетничает. У неё больные ноги, танцевать она не может, поэтому рада поделиться с «новенькой» имеющейся информацией.

— Вон там, за дальним столиком, седой старичок. Евгений. Душка. Любитель джемперов. Вечно мёрзнет.

Евгений машет всем входящим в зал. Никто не подсаживается.

— А там в углу — Мариам Авессаломовна. Сумасшедшая тетка — еврейка. Сидит, будто проглотила деревянный метр. Учительница пения. Сейчас занимается каббалой. Может раскинуть карты Таро. Играем с ней в дурака по вечерам. Справа от входа — две подруги. Неразлучны, как сиамские близнецы. Никогда не видела их раздельно.

— А этот? — Агата Тихоновна кивает на мужчину в инвалидном кресле.

— А это наш Бенджамин Батлер, мы так его зовём после фильма, который нам здесь показывали. Человек без возраста. Красавец. Ходить может, но предпочитает кресло. Здесь во второй раз. Вообще-то тут практически одни и те же. Вот ты впервые, я вижу.

— Да, впервые, потому и интересуюсь…

— Ну, я тебя быстро введу в курс дела, я тут завсегдатай, можно сказать.

В зал входит щуплый старичок в затасканных джинсах и сланцах, прямиком направляется к танцующей в центре одиночке. Музыка смолкает. Старичок хлопает себя по бокам.

— А ну, Акопчик, «Белые розы» для моей дамы.

Баба Нюра презрительно хмыкает:

— Разошёлся. Садовник местный, Геннадий. Спившийся до ручки алкаш, но добрый.

— А как тут персонал? Вообще… хороший? — цепляет нужную ей тему Агата Тихоновна.

— Нормальный персонал. Да их тут из постоянных всего-то четыре человека. Вот эти двое, ещё директор, да заведующая пищеблоком.

— Как же они управляются со всем хозяйством, тут же целых два корпуса.

— Да вот как-то справляются. А чего тут такого? В этом корпусе человек десять. И в инвалидном приблизительно столько же. С теми так вообще никаких проблем, там в основном лежачие.

— Так лежачим уход нужен.

— Да какой уход? Покормить да памперс сменить, или что там сейчас, простыни вроде специальные.

— А вы там были?

— Где?

— В том корпусе, где инвалиды.

— Нет. Нас туда не пускают. Да и зачем мне? Чего там делать?

— Говорят, карантин там по кори.

— Да? Не знаю, может быть. Но мы с ними не пересекаемся, думаю, для нас угрозы нет.

Шатунов допел про розы, и заиграла медленная.

— Дамы приглашают кавалеров, — выкрикнул садовник и приосанился. Бывшая чиновница презрительно измерила его взглядом и направилась в сторону Бенджамина Батлера. Обиженный кавалер выпятил нижнюю губу и оглядел зал в поисках новой пассии.

Агата Тихоновна взбила остриженные волосы, встала и направилась в центр зала.

— Позвольте, — опустилась в книксене.

— Веселье обещает быть фееричным. — Растянутая в довольстве улыбка вскрыла глубокие стоматологические проблемы Геннадия. Недостачу нескольких боковых зубов компенсировали чудесного небесно-голубого цвета глаза, какие бывают только у алкоголиков, и закопченный цвет лица, совсем похоронивший некогда дерзкие конопушки.

Откособочив в сторону мизинец, Геннадий обхватил костлявой рукой Агату Тихоновну и заколыхался в медленном ритме. Акопчик, услужливо нажав на выключатель, погасил один ряд ламп, создавая интимный полумрак.

Каждый раз, наступая партнёрше на ногу, садовник вздрагивал, лепетал вежливое «пардоньте» и ещё крепче сжимал пальцами её руку. Когда музыка кончилась, он остановился, вытянулся в струночку и по-гусарски взбрыкнул головой, забрасывая назад сальные рыжие волосы.

— Мадам, вы великолепны.

— Вы тоже, — кокетливо повела глазками Агата Тихоновна.

— Геннадий, художник, — представился партнёр, пытаясь произвести впечатление на даму.

— Мне сказали, что вы садовник.

Геннадий оглянулся на бабу Нюру.

— Ууу, уже настучала, карга старая. Ну садовник, и что? Зато моложе её на десять лет. А садовник, между прочим, тот же художник.

— Так я не против, даже наоборот. Я очень люблю цветы, — попыталась исправить положение Агата Тихоновна. Но не успела. Заиграла музыка, ритмичная, весёлая. Агата Тихоновна, подмигнув кавалеру, завихляла бёдрами, но тот обижено махнул рукой и пошёл к выходу.

Обида придала садовнику ускорение. Нагнать его оказалось непросто. Когда Агата Тихоновна вышла из зала, она успела заметить лишь мелькнувшую за угол инвалидного корпуса спину. Весь корпус и прилегающая к нему территория были погружены во тьму. Несмотря на пугающее безмолвие и мрак, женщина всё-таки решилась проследовать в том же направлении. Смелости хватило только до места, где минутой ранее ещё виднелась спина садовника. Остановившись на углу, Агата Тихоновна на всякий случай перекрестилась и шагнула в неизвестность.

— Ты куда? — гаркнуло из темноты голосом Геннадия.

— Ой! — вскрикнула Агата Тихоновна и схватилась за сердце.

В чернильной темноте виднелся лишь точечный свет раскуриваемой сигареты. Воздух с примесью сигаретного дыма, дешёвого одеколона и ещё чего-то отталкивающе неприятного вызвал приступ тошноты.

— Сюда нельзя! — строго, но без нажима предупредил садовник.

— А что здесь? — Агата Тихоновна почувствовала прикосновение к коже на руке. В испуге резко стряхнула прильнувшее насекомое.

— Говно.

— Что?!

— Ах, пардоньте, компост.

— А вы зачем сюда?

— А где ещё быть садовнику? — Геннадий смачно затянулся, подержал никотиновую смесь во рту и, вытянув губы трубочкой, выпустил струйку дыма. — Каждому своё.

— Не стоит употреблять эту фразу, тем более здесь.

— А почему нет?

— Эта фраза была написана над входом в Бухенвальд и другие концлагеря.

— А разве здесь не концлагерь? — Геннадий посмотрел на остаток сигареты, зажатой между большим и указательным пальцами. Прицельно бросил в сторону земляных холмиков, чьи очертания стали заметны уже привыкшим к темноте глазам.

— Не кощунствуйте.

— Йедем даз аене, — произнёс садовник на чистом немецком. — Немцы были не первыми, кто использовал эту фразу. Первым, кажется, был Платон. И смысл был несколько другой. Первоначальный смысл: каждый должен делать своё дело в объёме своих знаний, возможностей и условий. Именно это я и имел в виду.

— Вы интересный человек, Геннадий, вам не следует так самоунижать себя.

— Интересный! Что же все нос воротят от такого интересного человека?

— Может, из-за вашего пристрастия к алкоголю?

— Алкоголь — лекарство, а не болезнь. Болезнь интеллигенции называется СХУ.

— Только не надо материться, я этого не выношу, — поморщилась недовольно Агата Тихоновна.

— А я и не матерюсь, — хмыкнул Геннадий. — По мату у нас Акопчик спец. Такое загнёт, даже у меня уши трубочкой сворачиваются. Даже без акцента. СХУ — аббревиатура, расшифровывается как синдром хронической усталости. Поражает в основном людей творческих профессий. Кстати, болезнь классифицируется как вирусная, так что рискуете, дамочка.

— Меня Агата Тихоновна зовут. Вряд ли. Я к алкоголю равнодушна, — к горлу снова подкатила тошнота. — Знаете что, Геннадий, мне с вами интересно, и я хотела бы продолжить нашу беседу, но только не здесь, уж больно жуткое и зловонное место. Может, прогуляемся по парку, хочу оценить ваши творческие старания.

— Это ночью-то? — смутился садовник. — Цветы, они тоже ночью спят.

— Тогда давайте завтра. Утром или днём. Когда вы свободны бываете. А сейчас проводите меня в корпус, а то меня сейчас стошнит.

— Ох, и нежные вы, дамочка. — Геннадий шагнул вперёд и подхватил собеседницу под руку. — Агата Тихоновна!

Глава вторая

Утро — время жаворонков. Просыпаться рано — её многолетняя привычка, а не побочка старости, как многие думают.

Из акварельной синевы апельсином выплыло солнце. Зависло в сизом мареве. Всех снова ждёт изнуряюще жаркий день. Агата Тихоновна почувствовала першение в горле. В вечерних новостях предупредили о надвигающейся экологической беде. Тлеющие торфяники образуют дымовую завесу, отчего дышать становится всё труднее. Видимо, смог добрался и до их пансионата. Но пока в пределах видимости её окна воздух чист.

Агата Тихоновна быстро привела себя в порядок. Белая шёлковая блуза — самое то в жару, надо бы шляпку, но её она оставила дома, в ней могут узнать. Взбила расческой короткие кучеряшки. Кто бы знал, как ей было жаль расставаться со своими многолетними прядями. «И чего она ими так дорожила? Гораздо лучше вот так. «Живенько». Как говорила Людмила Прокофьевна Калугина из «Служебного романа». Полюбовалась на себя в зеркало. А что? Ещё ничего. С этой стрижкой лет на десять помолодела. Довольно улыбнулась.

Так. Что ещё? Ах да, очки от солнца — тоже новый атрибут её нынешнего образа. Поискала на тумбочке помаду. Пришлось у дочери стащить, сама она уже лет десять губы не красила. Менять образ надо кардинально. Помады у Оленьки дорогущие, конечно, она психовать начнёт, когда пропажу обнаружит. Наплевать. Купит себе ещё. Провела вкусно пахнущим столбиком по губам. Надо же! В её время помады не пахли. Или она забыла? Посмотрела на часы. До завтрака времени много, как раз хватит прогуляться.

Ей очень нравилась эта утренняя тишина, отсутствие людей, отсутствие суеты во всём. Отличное время для разведки. Ни ветерка, ни звука…

Нет, кое-какие звуки всё же есть. Раздаются из хозблока.

Что за ранняя пташка в её излюбленную пору?

Агата Тихоновна остановилась. Кажется, она догадывается. Алкоголики — ещё одна категория людей, которые просыпаются слишком рано. Подозрения подтвердились.

Садовник Геннадий передвигался спиной вперёд, он тащил огромный белый мешок. И тащил он его в направлении того самого места, которое вчера произвело на Агату Тихоновну такое ужасающее впечатление. Долго ещё потом она не могла уснуть, ворочалась, всё время прикладывалась к бутылке с минеральной водой.

Когда фигура за углом исчезла, Агата Тихоновна последовала за ней.

При свете место казалось ещё более жутким. Три земляных холмика покрывали полчища насекомых. Кроме роящихся мух, Агата Тихоновна заметила и белые извивающиеся тельца жирных опарышей. Мухи спорили с ними за право обладания заветной насыпью, жужжали, толкались, перебирая лапками. От представшей картины снова сделалось плохо. И запах. Отвратительный запах, который вчера она по глупости приняла за ментол в сигаретах Геннадия, а после — за торфяной смог, о котором трубили СМИ, теперь не оставлял сомнений — это запах разложения. И это не гниющие отходы, у запаха животное происхождение.

Не замечая её, Геннадий вытащил из кармана перочинный нож, выстрелил лезвием и полоснул по мешку. Осевший мешок пнул ногой. Белый порошок вывалился из отверстия снежной лавиной. Агата Тихоновна почувствовала резкий запах хлорки и закашлялась.

Геннадий обернулся.

— А ты что здесь делаешь? — без злобы спросил садовник и наклонился над мешком. Схватил за днище и тряхнул, поднимая облако мелкой известковой пыли.

Защипало глаза. Агата Тихоновна громко чихнула.

— Иди отсюда, отравишься ещё. — Он принялся руками разбрасывать содержимое мешка по поверхности холмика. Мухи, злобно шипя, взвились чёрной тучей.

— А ты сам?

— А мне без разницы. Брунгильда приказала.

— Это кто? Директор?

— Директор, да. — Когда на поверхности холмика не осталось ни засыпанного участка, садовник поднялся. — Директор кастрюль и сковородок. Владелец заводов, свиней, пароходов.

— Газет, — поправила Агата Тихоновна.

— В её случае — свиней. У неё свинарник, знаешь какой?!

— Где же он? — Агата Тихоновна удивлённо уставилась на садовника.

— Не здесь, за городом, в деревне. Она помешалась на своих свиньях.

— Глафира Сергеевна?

— Да ну! Будет тебе эта снежная леди свиньями заниматься. — Геннадий свернул пустой мешок, подошёл к Агате Тихоновне. — Пойдём отсюда. А то на завтрак опоздаешь.

— Тогда кто эта Брунгильда? Я не поняла. Заведующая пищеблоком? — Агата Тихоновна без сопротивления двинулась за садовником. Запах хлорки разъедал глаза.

— Она, да. Видела её? Гром-баба.

— Видела, — уклончиво ответила Агата Тихоновна. — А почему Брунгильда, я слышала её Анечкой зовут?

— Анечкой, ха! Дора она. Дора и есть. Я её вот с таких знаю, — Геннадий оттопырил кисть на расстоянии метра от земли. — Наши родители в одной компании были, мы детьми все праздники вместе отмечали, потом её родоки погибли, и бабка к себе в деревню забрала. Но и сама через год померла, а Брунгильду в интернат отправили. Вот после интерната она Анечкой и стала, не нравилось ей Дорой быть. Она же по паспорту Дориана.

— Какое необычное имя.

— Ага, эт её мамаша наградила. Начиталась.

— Аа… Я поняла… Портрет Дориана Грея…

— Сечёшь, — Геннадий сплюнул на дорожку. — Блин, наглотался хлорки.

— Надо молока попить, — предложила Агата Тихоновна.

— Скажешь тоже! Лучше водочки.

— Не рано для водочки?

— А, — отмахнулся садовник. — Кто пьян с утра, тот целый день свободен. Вот хлорку раскидаю, полив налажу и оторвусь по полной.

— Сомнительное удовольствие, Геннадий.

— Ой, не лечите меня, мадам.

— Значит, мать назвала девочку в честь книжного героя. Странное решение, — вернула тему Агата Тихоновна. Надо торопиться. Пока этот алкаш в состоянии говорить. Время идёт. Никакой информации об Иване Петровиче добыть не удалось. Инвалидный корпус закрыт на ключ. Окна занавешены. Остаётся последний источник — персонал.

— Выпендриться хотела, — Геннадий достал из кармана пачку сигарет, помял в руке. — Чёрт, курить на территории нельзя, а теперь и там, — Геннадий кивнул на угол, — не покуришь. Брунгильда проклятая!

— Зачем же вы так о подруге детства?

— Да какая она мне подруга? Но злодейка судьба нас с ней, и правда, зачем-то всё время сводит.

— Дориана. Дора или Аня. Теперь понятно. Дора звучит не очень благозвучно.

— Да ты её ли видела? Дора — ей самое то. Правда, когда мы с ней встретились во второй раз, она уже буфетчицей в привокзальном кафе работала, тогда, конечно, ей больше Анечка подходило. Но свиньи своё дело сделали, — хохотнул Геннадий. — Ну и новая власть.

— А власть-то каким образом?

— Так времена какие настали, помнишь поди? Капитализм начался. Была кафешка, стала шашлычная. Акопчик арендовал местечко, и Брунгильду из буфетчиц переквалифицировал в уборщицы. Вот тогда она свиней и развела, в деревне у её бабки когда-то свинарник был, вот Дора и сообразила, как ей выжить.

— Акопчик — это тот самый…

— Тот самый, ага. Когда Брунгильда с Глафирой подобрали это убогое учреждение, им нужен был персонал. Акопчик к тому времени разорился, вот тут Брунгильда на нём и отыгралась. Теперь он в её подчинении. Понукает им, как хочет.

— И тобой…

— Ну да, и мной. Спасибо ей, конечно, не забыла, поддержала, благодетельница. — В голосе садовника звучал сарказм.

На завтрак она всё-таки опоздала.

— Куда? — услышала грозный окрик и замерла у входа.

В комнате для приёма пищи уже почти никого не было. За столиком у стены, зажав в руке пирожок, сидел только один человек — Бенджамин Батлер. Над ним с тряпкой в руке возвышалась Брунгильда. В углу рядом с ведром чистил картошку Акопчик. Агата Тихоновна поняла, что окрик предназначался не ей, а красавцу в инвалидном кресле, и, желая остаться незамеченной, спряталась за косяк.

— Выносить пищу из столовой запрещено! — всё так же громко цитировала правила внутреннего порядка Брунгильда. — Разводите тараканов в палате.

— Так я не себе, я собачке, — оправдывался Батлер, но голос был твёрдым, уступать он не собирался.

— Какой ещё собачке? Мы собак не держим.

— Она там, за забором бегает. — Бенджамин развернул кресло и покатил к выходу.

Агата Тихоновна вжалась спиной в стену. Инвалидная коляска прокатила мимо.

— Тварь, — раздалось из столовой вслед скрывшемуся из вида инвалиду. — Опять эта собака. Я же говорила тебе прибить её.

— Я что, за нэй бэгать должэн? Это жэ собака. Как мнэ её отловить, у мэня дэл по горло, ничэго, с одной булки нэ обиднэешь. Хватит твоим свиньям, вон кто-то ващэ нэ пришёл. — Акопчик кивнул на столик Агаты Тихоновны.

— Я сказала, найди эту собаку, — Брунгильда упёрла руки в округлые бока.

— Гдэ я её найду?

— За стариком проследи, он же как-то её находит.

— Ай, вэ… — Акопчик со злостью плюхнул картофелину в ведро, расплескав воду на пол.

— Подотри за собой.

Чёрный потолок нависает над головой, медленно опускается. Всё ниже и ниже. Это не сон. Он слышит ход стрелок настенных часов. Стук нарастает, оглушает и пропадает в звенящем шуме, возникшем в голове. Это не сон.

Он попробовал пошевелить рукой. Безрезультатно. Потолок прижимает его к кровати, расплющивает, он задыхается. Спасает протяжный, еле уловимый скрип. Шум в голове смолкает. Это не сон.

Серая тень скользнула мимо. Повисла над тумбочкой, скрипнула выдвижным ящиком, сползла вниз, присвистнула дверцей, прошуршала внутренностями, снова воспарила и поплыла назад к двери. Это не сон.

Глава третья

Можно ли влюбиться повторно в одного и того же человека? Влюбиться тогда, когда вроде бы всё изучено и понято? Предполагается, что влюбляться — это когда знаешь человека мало, когда есть «белые пятна», на которые можно проецировать свои желания. А может, влюбляться — просто сильная потребность человека? И наши проекции идеала мы готовы бросать на уже давно познанное? Или…

Она давно не чувствовала себя такой влюблённой. Чёрт знает, что произошло! Но эти бабочки, что так долго спали в её животе, неожиданно проснулись и радостно замахали хрупкими крылышками. Она не знала, что с этим делать. Радоваться или огорчаться? Неожиданно нахлынувшие чувства мучили. В её устоявшейся жизни они были лишними. Без них ей куда лучше, спокойней, уравновешенней. Ничего не мешает думать, анализировать, делать выводы. А они мешают. Мешают работать, есть, спать. Нет, это ей не нравится. Но и как с этим бороться, тоже неизвестно. Надежда только на то, что «всё проходит, и это пройдёт».

Она не спала уже несколько часов. Уснула поздно и проснулась в пять утра. С ума сойти! Пять утра! Открыла месенердж на страничке вчерашней переписки с Вадимом. Перечитала и почувствовала нехорошее волнение. Что-то как-то он не слишком горяч. Односложные ответы на вопросы, никаких тебе любовных смайликов, какими он забрасывал её раньше. Ах да! Она сама ему говорила, что терпеть не может эти «сопли в сиропе». Ну и чего добилась в результате? Та же история, что и с подарком. Воспоминания о кисточках и туши тут же напомнили обстоятельства, при которых они были куплены. Горячая волна ревности заклокотала во всём теле. Она почувствовала испарину на коже. Ирина! Молодая мать. Мать. Мысли излучиной свернули на больную тему. Она никогда не сможет родить ему ребёнка. У них нет будущего. Зачем она морочит ему голову?

Взгляд упал на верхнюю строку оповещений: «Был сегодня в 00:30».

Что это? Их переписка закончилась словами: «Споки-споки» в 23:30. С кем же он общался ещё в течение часа после этого? Ну что себя обманывать. С художницей Ириной, конечно. Какие ещё варианты?

Её заколотило. Чтобы успокоиться, она встала и открыла окно. Терпкий воздух утреннего смога разлился по комнате. Одинокий бегун совершал пробежку. Герой. В такую рань, в такую жару, в такую вонь. Вот какая у этого человека мотивация? Вадим тоже по утрам бегает. Форму поддерживает. И её агитирует.

Бегун поднял голову и помахал ей. Это замотивировало её закрыть окно.

Телефон сонно завибрировал. Она улыбнулась и тут же помрачнела, вспомнив про «00:30». Сейчас она ему задаст.

Но звонок оказался от Агаты Тихоновны. Вот уж поистине не спится старикам.

Агата Тихоновна говорила быстро, приглушая звук ладонью.

— Леночка, я вам звоню из дома инвалида.

— Что?! Как?! Как вы там оказались? Что с вами случилось?

— Долго объяснять, я сама попросилась, чтоб всё узнать про Ивана Петровича. Но мне не удалось, так как в тот корпус никого не пускают. Я бы не стала тебя беспокоить, но случилось нечто… — Агата Тихоновна замолчала.

— Что? Агата Тихоновна, что с вами? — испугалась Лена.

— Всё нормально, просто мне показалось, что кто-то подслушивает под дверью. Но нет, вроде. В общем, исчез ещё один человек.

— Какой человек?

— Из числа отдыхающих.

— Из каких отдыхающих? — Лена почувствовала нарастающую волну тревоги. Старушка умела навести тень на плетень, придавая обычному ходу событий трагико-драматический окрас. Агата Тихоновна — любительница детективов, ищет во всем преступный след. Впрочем, подобные вещи Лена замечала и за собой, но можно ли относиться серьёзно к тому, что говорит глубоко пожилая женщина в пять, ну ладно, пусть шесть часов утра.

— Ну, из частного корпуса.

— Так кто исчез?

— Бенджамин Батлер!

Ну всё! Лена опустилась в кресло. Видимо, от жары у старушки совсем крыша поехала. И как на это прикажете реагировать?

— Агата Тихоновна, как вы себя чувствуете?

— Нормально, — удивилась вопросу старушка. — Со мной всё нормально, но то что происходит здесь, только внешне нормально, а на самом деле вызывает много вопросов.

— Каких, например?

— Зачем им эти кучи? Что в них? Садовник говорит, говно, но воняет не говном.

— Какой садовник? Какие кучи? — Тревога прошла, и теперь её разбирал смех. Но расхохотаться в трубку было неудобно, Лена сдерживала себя, чтобы нечаянно не прыснуть.

— Геннадий, — тараторила полушепотом в телефон Агата Тихоновна. — Он, конечно, алкаш, но человек вроде неплохой.

— И что Геннадий? — Лена поудобнее устроилась в кресле, разговор начинал забавлять её.

— Геннадий, ну… Геннадий, может, ничего и не знать, а вот Акопчик…

— А это кто?

— Аниматор.

Лена посильней сжала губы, чтоб не прыснуть.

— Там еще и аниматор есть.

— Ну как сказать, ну такой… местного разлива, матершинник и вообще очень неприятный человек. Вот он точно что-то знает. Но когда я его спросила про Бенджамина Батлера, он меня послал… матом… И сказал, что не моего ума дело. А Геннадий мне сказал, что его перевели в инвалидный корпус. И вот я подумала: с чего вдруг? Он же не совсем инвалид, и здесь находится в статусе не больного, а отдыхающего. И если в инвалидном корпусе карантин по кори, то зачем его туда перевели.

— Так, может, он корью заболел, — пошутила Лена.

Агата Тихоновна замолчала, и Лена решила, что она обиделась, но вновь зазвучавший в трубке голос был не обиженный, а озадаченный.

— Может быть. Я как-то не подумала.

— Агата Тихоновна, не надо вам там находиться. Давайте я за вами приеду.

— Приезжайте, Леночка, с опергруппой, надо разворошить это осиное гнездо.

— Агата Тихоновна, ну я же вам говорила, что обязательно проверю это заведение, мне обещали, но только когда закончится карантин.

— Однако меня и остальных они разместили, несмотря на их карантин.

— Но вы же сами говорите, что меры предосторожности соблюдаются, корпус закрыт.

— Знаете что, Леночка, не надо приезжать. У вас и без того дел много. А я как-нибудь сама, — всё-таки обиделась Агата Тихоновна и выключила телефон.

Глава четвёртая

Очень непростое искусство — выбирать. Тем более когда всё важно! И сделать хочется так, чтобы всё пикко белло и по полной программе! Как там называется установка на идеальное качество? Перфекционизм? Интересно, есть какой-нибудь метод снижения фанатизма в делах?

Лена разложила папки с делами. Но работать было невозможно. Вентилятор рьяно взбивал бумаги на столе, приходилось прижимать их то дыроколом, то степлером. Она выдернула из розетки вентилятор, и тут же кабинет зажал её в тиски невыносимой духоты. Попробовала открыть окно, но гарь от тлеющих торфяников настолько плотно окутала город, что запросто можно было получить отравление. Окно пришлось закрыть, а вентилятор включить.

Надо ставить кондиционер. Эта мысль уже несколько раз посещала её, и она даже обратилась к начальнику, но Орешкин отказал. А свой отказ объяснил просто: «Подумаешь, жарко. Лето всё-таки. Летом всегда так». Оказалось, не всегда и далеко не так. Сорокоградусная жара даже в июле для Москвы — аномалия. «Пройдёт. Больше недели не продержится», — снова отмахнулся Орешкин. Но не прошла и не только продержалась, но и усилилась. Вот уже третью неделю температура даже ночью не опускалась ниже 27 невыносимых Цельсиев. Надежда, что с переходом в август жара начнёт спадать, ещё одна отмазка начальника, рухнула, когда столбик термометра в его кабинете достиг 35 градусов. Рухнула вместе с самим Орешкиным в буквальном смысле слова. Прямо из кабинета начальника увезли в больницу с инфарктом. А вопрос с кондиционером так и остался нерешённым.

— А ты приходи ко мне, Рязанцева, — издевался судмедэксперт Волков, — у меня всегда холодно. А то, что трупами воняет, так всё равно посвежее, чем сейчас на улице.

— Давай купим тебе напольный, — предложил Сергеев. — Бандура хоть и здоровая, но зато разрешения начальника не надо.

Вечером они поехали в магазин, но оказалось, не то что кондиционера, даже обычного бытового вентилятора днём с огнём не сыщешь. Они объехали все магазины, и только в одном им удалось купить вот этот, что стоял сейчас перед ней. Он был единственным во всём городе и стоял на витрине в качестве раздражителя для мечущихся в поисках покупателей. На нём висела табличка «Не продаётся».

— Почему не продаётся? — обратился Вадим к курносой продавщице.

— Это образец.

— Ну, если образец, то принесите нам то, что он здесь представляет.

— Нет в продаже, — заученно чеканила курносая блондинка.

— Тогда мы берём этот. Раз в продаже ничего нет, то и на витрине должен быть соответствующий образец, то есть ничего, логично?

Девушка захлопала ресницами, тяжело передвигая в голове извилины серенького вещества.

— Не знаю, наверное, — почти согласилась блондинка. — Но он сломан.

От досады и усталости Лена рухнула на стоящую рядом коробку с телевизором и заплакала.

— А что с ним? — Вадим просунул палец в защитную решётку вентилятора и крутанул лопасть.

— У него не работает переключатель режимов.

— Бог с ними, режимами, нам и один подойдёт, — обрадовано подхватил вентилятор Сергеев.

— Но как же? Кнопки ведь не работают, как вы его включите? — победоносно смотрела на Сергеева блондинистая продавщица с бейджиком «Куркова Е.».

Сергеев перетащил вентилятор к стойке с розетками и вставил вилку. Вентилятор вздрогнул и завихрил воздушный поток.

— А вот так?

— Но кнопки же не работают? — пощёлкала белыми пимпочками уверенная в своей правоте «Куркова Е.».

— А вы оформите нам со скидкой, и так и быть, мы заберём этот неликвид.

«Неликвид — инвалид», — рифмовалось в голове и неприятно саднило в солнечном сплетении. Утренний разговор не шёл из головы. Она обидела человека. Пожилого. Человека, с которым у неё сложились тёплые дружеские отношения. И ведь она сама интуитивно чувствует: несмотря на внешнюю безупречность организации, что-то в этом пансионате не так. Это заставило её пригласить к себе Котова и Ревина. Это и ещё перфекционизм. Все вопросы должны быть решены. Все точки над «ё» расставлены.

— Вам может показаться всё стариковским бредом, больше того, возможно, так оно и есть, но я обратилась к вам за помощью, потому что нас связывает не только общее дело, но, как мне кажется, нечто большее. Вы можете мне отказать и будете правы, у нас и без того дел по горло, да ещё жара выбивает из сил, и если вы откажитесь, я приму отказ спокойно и с пониманием. Но я надеюсь, что вы не откажите.

— Ух, ну не откажем, конечно, только что мы можем? Устроить подкоп и пролезть внутрь? — Обгоревшее лицо, шея и руки Виктора Котова свидетельствовали об «отлично» проведённых выходных на даче у тёщи. — Можно, конечно, попробовать пробить это дело официально, но никаких оснований для возбуждения нет. Если бы дочь забила тревогу?

— Дочь я возьму на себя, а вас попрошу собрать информацию о сотрудниках. Особенно мне интересна хозяйка. Когда и при каких обстоятельствах она стала владелицей данного учреждения? Нужны также сведения по результатам всех проверок. Когда проводились и кем. Виктор, это по твоей части. Олег, тебя я попрошу собрать информацию по личностям персонала, нет ли среди них бывших сидельцев, покопайся в их прошлом. В общем, ребята, собирайте всё, что можно собрать, постарайтесь ничего не упустить. Любая мелочь может оказаться отправной точкой для официального расследования.

— Понятно. Действовать придётся без санкций, что осложняет задачу, корочками не покозыряешь, может занять много времени. — Олег Ревин провёл рукой по белобрысому ёжику, и Лена заметила перелив ранней седины.

— Я понимаю, но времени у нас нет. Если Агата Тихоновна не придумывает и исчезновение человека действительно имеет место, то можно предположить самое худшее.

— Тогда лучше поспешить. Есть у меня в нужных структурах свои осведомители, правда, разбудить их можно только финансово, но что делать, за всё приходится платить.

— Спасибо, Виктор. Сочтёмся.

— Э, я тебе Волков, что ли? Какие ещё счёты?

— Ладно, прости, это я так. — Лена с благодарностью посмотрела на оперативников. — Спасибо вам.

Глава пятая

Дела. Их всегда так много. Лена убрала папки в сейф. Ни о чём другом она сегодня уже думать не может. Не нравится ей эта мистическая история с домом инвалида, в которой нет ничего мистического. История интересна только по стечению некоторых совпадений, хотя нет — даже не так, по некоторым весьма посредственным, с точки зрения значимости и доказательности, внутренним ощущениям и впечатлениям. Основана целиком на наитии, которое можно назвать предчувствием свыше. Его можно полностью проигнорировать, потому что это целиком субъективное ощущение и может быть просто обманом, ложью, результатом в некотором смысле измененного сознания. Лена посмотрела на лист в ежедневнике, куда она записала номер телефона, продиктованный Агатой Тихоновной. Набрала.

— Алло, — произнесено вяло и недовольно.

— Здравствуйте, вас беспокоят из Следственного отдела, моя фамилия Рязанцева. У меня к вам несколько вопросов. Вы сейчас можете разговаривать?

Трубка помолчала, затем последовало настороженное:

— А что случилось?

— Вы не волнуйтесь, ничего не случилось, мы проверяем некоторые сведения о доме инвалида. — Как быстро она научилась врать. Стоит задуматься. В последнее время она стала всё чаще в делах прибегать к обману. Ей это не нравилось, но реально помогало в работе. Помогало развязать язык свидетелям и добыть необходимую информацию. Но одновременно с этим вызывало недовольство собой. — Где сейчас находится ваш отец? Когда в последний раз вы его видели?

— Я… я… Не понимаю, при чём тут мой отец, он что, кого-то убил?

— Давайте сначала вы ответите на мой вопрос. — Голос Рязанцевой стал жёстче. Что за сомнения её гнетут? Ложь, обман. Чтоб спасти человека, она пойдет на любую ложь, на любой обман. Церемониться с дочерью, сдавшей отца в дом инвалида, чтобы избавиться от него, она не будет. — Мне повторить вопрос?

— Не надо. — На этот раз ответ прозвучал бойчее. — Папа умер.

Огорошило. Лена несколько секунд собиралась с мыслями.

— Умер? Когда?

— В четверг. Вчера похоронили.

— Примите мои соболезнования, — растерянно пролепетала Рязанцева и хотела уже закончить разговор, но на всякий случай спросила: — Вам выдали заключение? От чего он умер?

— Конечно. От остановки сердца.

— Извините за беспокойство. — Лена отняла телефон от уха, но голос Наденьки, равнодушный, безразличный к смерти отца, не отпускал, и на всякий случай спросила: — А где он захоронен?

В трубке что-то скрипнуло, стукнуло, и приглушённый голос ответил:

— Извините, ко мне пришли, я вам перезвоню.

Звонка от Наденьки пришлось ждать минут двадцать.

Отбарабанив адрес, Наденька тут же отключилась.

Забрал с работы. Ей в удовольствие ехать в машине по вечернему городу. Прислонившись виском к холодному окну, она наблюдает, как проносятся дома, фонари, люди.

— Я начала разочаровываться в людях.

— Вот это да! И во мне?

— Причём тут ты…

— Ну, хоть не я, уже хорошо. Ладно, не расстраивайся, сейчас сгоняем на кладбище. А потом ко мне. И завершим день грузинским чаем.

— Прям по Бродскому. — Впервые за вечер Лена улыбнулась. — Радуешь меня. «Мы будем жить на берегу, отгородившись высоченной дамбой от континента, в небольшом кругу, сооружённом самодельной лампой». В картишки сразимся?

— Ты хитрая, и сразу обыграешь меня.

— Тогда в шашки повоюем.

— В шашки бессмысленно, я обыграю на первом ходу.

— Ой, ой, ой, обыграет он, только рискни.

— Предлагаю другой вариант. Займёмся любовью.

— Ну вот, а я рассчитывала на тихий семейный вечер двух уставших от жары людей.

Странный вечер, тяжёлый, удушливый. Пепельный смог густым туманом разлился по кладбищу, превращая реальность в мистически-фантазийную сцену из фильма ужасов. Невысокий холмик. Железный крест. Лена подошла к могилке, провела пальцем по деревянной табличке, присела, зачерпнула ладошкой землю, растирая пальцами сухие комки.

— Вчера похоронили, а земля сухая, как будто могиле сто лет.

— Что ты хочешь? Жара — вон какая! Дождей второй месяц нет. — Вадим открутил крышку и присосался к бутылке с водой. — Не представляю, как его вообще хоронили под палящим солнцем. Возможно, старику повезло и из этого ада он отправился прямиком в рай. Надеюсь, теперь ты успокоилась? Всё подтвердилось. На табличке имя и дата, всё совпадает. Ты старушку свою уже огорошила новостью?

— Нет ещё. Даже не знаю, как сказать ей об этом. Она расстроится. Наверняка хотела бы проститься, постоять у гроба, возложить цветы… А кстати, почему нет цветов?

— Наверное, провожающих было немного…

— Всё равно, дочь ведь должна была быть… Должна, — Лена поморщилась. Но не факт, что была. — Обошла могилу. — И не одного венка?

— Ну раз цветов нет, то и венки откуда. Эх, никому старики не нужны. Ладно, пойдём. Темнеет, а нам ещё через всё кладбище пилить. Если честно, я стараюсь обходить стороной такого рода места.

— Это странно…

— А что странного? Я когда маленьким был, мы с пацанами как-то забрались на кладбище, и я случайно угодил в могилу. Её подготовили для свежего покойника. Пацаны перепугались и сбежали, а я так и просидел в яме всю ночь, не мог выбраться, только утром меня нашли. Можешь представить, что я пережил за ту ночь.

— Я о другом. Странно, что могила здесь находится. В глубине кладбища. Обычно хоронят с краю, вон там, видишь, — Лена протянула руку, указывая в конец кладбища. - Вон там виднеются свежие могилы с венками, а тут… — Лена прошла к соседнему надгробию. — Смотри, тут год смерти стоит — 2005. — Прошла к другому. — И тут.

Вернулась к могиле с крестом.

— Места иногда заранее бронируют по просьбе родственников, когда хотят рядом лежать со своими.

— Да, — оглянулась — Но фамилии другие.

— Это ничего не значит. Фамилии могут быть и разные. Смотря кто, кому и кем приходится.

— Ну да, — Лена отряхнула руки. — Ладно, пойдём. Нас ждёт грузинский чай.

— И ещё кое-что.

Глава шестая

Серый отлив неба не предвещал ничего хорошего. Нет, это были не тучи. Если бы! Густой ядовитый смог свисал кулисами над городом уже больше недели. Люди прятали лица в мокрые носовые платки, медицинские маски, марлевые повязки. Всё усугублялось непереносимым зноем. Но жить надо, и работать тоже. Когда всё закончится, можно будет сказать: мы пережили апокалипсис, а пока…

— Я уже и не знаю, имеет ли смысл? — Лена нервно болтала зажатым между пальцами карандашом. — Похоже, мои подозрения оказались беспочвенны. Я понимаю, как вы после этого должны ко мне относиться… — Она намеренно брала вину на себя, отгораживая Агату Тихоновну от неприятных выпадов со стороны оперативников. Оказалось, зря беспокоилась.

— А я всё-таки ещё немного покопал бы под этот пансионат. — Котов раскрыл блокнот. — Я проверил, по бумагам у них всё идеально, придраться не к чему. Даже наоборот. Учреждение и его хозяйка на хорошем счету. Взяла Богом и всеми остальными забытое заведение в самые сложные для города и страны в целом годы, привела его в порядок, отремонтировала, организовала быт. Часть здания сначала сдавала в аренду гастрабайтерам, потом оформила как частный пансионат для стариков. Минимум персонала, максимум порядка. Каждые полгода проверки. Всё идеально.

— А кто осуществляет медицинский уход за стариками в инвалидном отделении?

— Её компаньонка. — Котов заглянул в блокнот. — Дориана Фёдоровна Ефимова и приходящий врач — Плюшкина Арина Алексеевна.

— Что значит «приходящий»?

— Раз в неделю приезжает врач и делает обход. Назначает лечение. В критических случаях приезжает по вызову.

— Значит, корь тоже она засвидетельствовала?

— Я конкретно с людьми пока не разговаривал, собирал информацию из косвенных источников, отзывы только положительные.

— Тогда что тебя смущает?

— Так вот это и смущает. Всё стерильно. Прицепиться не к чему. Так не бывает.

— Похоже, ты тоже подвергся деформации профессией. Нам уже не нравится, когда всё хорошо.

— Если позволите, я со своей стороны тоже подкину дровишек в ваш тлеющий костерок подозрений, — вклинился Ревин.

— Ого, с чего это ты заговорил метафорами? — Карандаш в руке замер.

— Деформация профессией, знаете ли, — улыбнулся Ревин.

— Намёк поняла, давай свои дровишки.

— Из личного… — Ревин прокашлялся. — Не моего, а сотрудников пансионата.

— Можешь не уточнять. То, что в твоём личном, нет ничего мало-мальски интересного, мы и без того знаем. Верный муж, отличный семьянин, заботливый отец, по службе характеризуется положительно, — дружелюбно шлёпнул по спине друга Котов. — Скучнейший человек.

— Ты сам-то… — Ревин толкнул локтем друга.

— А у меня тёща! — отодвинул стул Котов.

— Но ты её не убил.

— Но очень хочу, — расхохотался Котов. — Слушай, Лен, может, её в этот интернат сдать? Для опытов?

— Виктор, нельзя быть таким циничным. Не смешно.

— Так у меня деформация, мне можно.

— Ну началось. — Лена стукнула карандашом по столу. — Всё, забираю свои слова про деформацию назад. Вернёмся к нашим дровишкам, а то мне твоя тёща за несколько лет нашей совместной работы уже оскомину набила. Вот как это? Ни разу её не видела, но слышать о ней не могу.

— Вот, ты меня понимаешь, Лен. Так что подумай… насчёт интерната. Я даже заплатить готов, чтоб она живой оттуда не вышла.

— Прекрати, это уже слишком. Не уподобляйся… — Лена зависла, и оперативники встревоженно переглянулись.

— Эй! — Виктор помахал ей с места. — Ты чего?

— Ребят, — очнулась Рязанцева. — Мне тут одна мысль в голову пришла. Странная. И очень страшная. Я в детстве любила Джека Лондона. И вот сейчас мне вдруг вспомнился его рассказ «Закон жизни».

— Не читал, в детстве я Фенимором Купером зачитывался.

— А я читал и плакал. — Лицо Олега Ревина было таким, что легко представлялось, как он рыдал в детстве над книжкой.

— Ну ладно, раз все здесь, кроме меня, читали, то обязуюсь прочесть в ближайшие три дня.

— Я понял, о чём ты, — Ревин кивнул головой.

— А можно меня ввести в курс дела? — занервничал Котов. — А то я чувствую себя неучем и полным дебилом.

— Не злись. В рассказе сын оставляет отца одного на верную гибель, на растерзание волкам.

— Не, ну я насчёт тёщи пошутил. Что я, зверь какой? — обиделся Котов.

— Дело не в тебе. Что, если этот дом инвалида как раз тем и занимается? Принимает от детей старых больных родителей … — Произнести окончание фразы Лена не смогла. Язык не поворачивался.

— На содержание? — подсказал Котов. — Так они и не скрывают. Только обычно такие заведения называются хосписами.

— В хосписах помогают спокойно уйти в мир иной, а здесь… — Ревин сгруппировал брови в квадратный корень. — Думаешь, помогают избавляться? Побыстрее?

— Мысль, конечно, абсурдная… — Лена отбросила карандаш. — Чушь! Давай лучше про дровишки, извини, что перебила.

— Ладно. Мысль, может, и абсурдная, но то, что я узнал, её не опровергает. В общем, начну с директрисы. Болунова Глафира Сергеевна — уроженка города Егорьевска. В Москву приехала после окончания школы в 1989-м. Поселилась и была прописана по адресу Тверская, 49, в квартиру, в которой проживал одинокий старик-инвалид.

— Ух ты! Опять старик-инвалид. Он ей кем приходился? — Котов пододвинул стул ближе к Ревину.

— В том-то и дело, что никем. Вообще. Но… Оказывается, дочь этого старика в том же году вышла замуж за иностранца и эмигрировала в Канаду. Накануне отъезда она прописала Болунову в квартиру к старику. Прописка, правда, была временной. По всей видимости, она наняла Болунову в качестве сиделки. И та согласилась — за проживание в квартире и прописку, ну и за определённую плату, наверное. Иначе на что ей жить? Но вот что интересно: через полтора года Болунова выходит за старика замуж.

— Ух ты! — Котов снова передвинул стул к вентилятору. — Чего вдруг?

— А ты сам догадайся. Теперь Глафира москвичка с квартирой в центре Москвы. А то, что муж — инвалид, то какая разница, она и так за ним ухаживает, зато теперь полная хозяйка в доме, тем более что дочь с тех пор ни разу не объявилась. Почему и как сложилась судьба дочери за границей, я не интересовался. Думаю, это не имеет значения. Но если надо…

— Не надо. Продолжай. — Лена снова затеребила карандаш.

— Так вот. Прошло два года, и тут в жизни Глафиры появляется вторая участница нашего расследования.

— Ефимова? — прозвучало с двух сторон.

— Совершенно верно. Где уж они пересеклись, не знаю. Но по документам Ефимова стала жить в доме Болуновой с 1992-го. Болунова её прописывает. Проходит год, и старик умирает.

— Так. — Карандаш в руке Рязанцевой замелькал быстрее. — От чего?

— Официально — от остановки сердца.

— А сколько старику лет было?

— В том-то и дело, что не так и много, чуть больше 50. Да и на здоровье особо не жаловался. Инвалидом стал после аварии. Ходить не мог, да, но в остальном всё в порядке. На момент их женитьбы Глафире было 19, ему 51.

— Ну тут всё ясно, на инвалида польстилась ради квартиры, но дальше интересней. — Виктор привстал, чтобы в очередной раз отодвинуть стул, но передумал и сел. — Появление Ефимовой интересно. Лесбиянки, что ли?

— Я не знаю. Вроде нет. Ефимова была замужем, и тут тоже интересная история получается. Судьба у этой дамы ещё заковыристей. Её родители погибли в автомобильной катастрофе, и девочку забрала в деревню на воспитание бабушка, но та довольно быстро скончалась, и Дориана попала в интернат. Когда она выходит из интерната, то идти ей некуда. Квартиру родителей каким-то образом переоформили ушлые товарищи, и девушке ничего не оставалось, как вернуться в деревню. Но там уже «швах». Дом развалился, хозяйство разворовали. Дориана возвращается в Москву и выходит замуж.

— За старика?

— Не совсем. За вдовца какого-то. Устраивается на работу в привокзальное кафе. И тут наступают наши любимые лихие девяностые. Кафе закрывается, а на его месте некий Акоп Аганесян открывает шашлычную.

— Что?!

— Да, да, тот самый, который теперь работает в известном нам пансионате. Но до него мы ещё дойдём. В тот период Дориана остаётся без работы, муж её тоже не работает. Самое время суму на плечи, а зубы на полку. Единственная работа, которую ей удаётся найти, — это уборщицей у Аганесяна? И тут вскоре муж умирает.

— Опять сердце?

— Точно. Дориана продаёт квартиру и уезжает в деревню. Отстраивает дом и разводит свиней. По всей видимости, она сбывала мясо в торговые точки, которых к тому времени открылось огромное количество, пока не повстречалась с Болуновой. Уж не знаю, как и что у них сладилось, но дальше всё пошло так, как я вам рассказал ранее.

— «Судьбы их тоже чем-то похожи…», — пропел Котов.

— Да, очень подозрительно, прямо мрут мужья один за другим.

— Ну ладно, что дальше, Олег?

— А дальше происходит то, о чём рассказал Виктор. После смерти мужа Глафира продаёт свою квартиру и устраивается в разваливающийся дом инвалида начальницей. Никого не смутило отсутствие образования и относительная молодость претендентки, потому что никому это заведение на тот момент не было нужно. Ефимова становится главной помощницей, видимо, по её протекции пристраивают и Аганесяна, который первое время занимался расселением своих земляков в отдельно выделенном под жильё этаже. Они помогли отремонтировать здание, ну и остальное привести в порядок. Дальше вы всё знаете.

— Там ещё садовник есть. Ты что-нибудь о нём узнал?

— Да, Геннадий Мышкин, сын директора завода, где работали родители Дорианы. Бывший художник, не без таланта, но кому были нужны художники в девяностых? Спился, нищенствовал, бомжевал. Отца его, кстати, посадили в андроповский период за хищение социалистической собственности. Его тоже Ефимова пристроила. Все они живут, включая саму хозяйку, на территории интерната, только Дориана своих свиней надолго не оставляет. Ну вот, пожалуй, и всё.

В кабинете стало так тихо. Создавалось впечатление, что примолкший за время рассказа вентилятор проснулся и заработал с отчаянной силой, пытаясь разогнать гнетущую тягостность мыслей.

Глава седьмая

Ночью страшно то, что днём вызывает улыбку, поскольку за весь день это «то» стирается, замыливается, теряет свои контуры и очертания. Ночь преломляет всё через призму нужного тебе. Того, чего хотелось бы, но дотронуться страшно.

Ночной парк совсем немногословен. Это время суток не для гуляний. Во всяком случае, в её возрасте. Но днём ещё опасней. Тем более что женщина, которую Геннадий называет Брунгильдой, несмотря на все предпринятые ухищрения, её всё-таки узнала. С учётом последних событий действовать надо быстро и положиться ей не на кого. На Лену рассчитывать не приходится, а Геннадий, с которым сдружились, вечно пьян. Ну не с бабой Нюрой же. Хотя как информатор эта сплетница была ей очень полезна.

— Ты видела? Видела? — Баба Нюра склонилась над столиком. В её представлении так было ближе к ушам Агаты Тихоновны, которая сидела напротив и ковыряла вилкой запеканку. — Перстень на руке Акопа?

— Нет, — Агата Тихоновна положила в рот квадрат творожистой массы. — Кавказцы любят золото так же, как цыгане.

— Вот именно, как цыгане. Ты знаешь, что малавитенский кавалер тоже из цыган?

— Акоп? А он не армянин разве?

— Да какой Акоп? Акопу наплевать на Малавиту. Я про нашего Бенджамина. У них же с Малавитой любовь была. Ты разве не знаешь?

— Нет. Меня это не интересует. — Агата Тихоновна быстро дожевала запеканку и схватила стакан с киселём. Надо побыстрей отделаться от этой сплетницы.

— Не ври. Не интересно. Сама же у Генки интересовалась: «Куда это наш Бенджамин Батлер делся?» — Кривляние Бабы Нюры совсем не передавало манеры Агаты Тихоновны, тем не менее ей удалось удержать её внимание. — Думаешь, я не слышала?

— Я интересовалась не из личной симпатии, а…

«Не твоего ума дело», — застряло в горле.

— А с чего бы тогда? — насмешливо глядела баба Нюра. — Неужто алкаш тебе в душу запал?

— Да что ж ты мелешь такое? — негодование просилось наружу.

— Да ладно тебе, — баба Нюра примирительно схватила соседку за руку. — Я ж не к тому начала. Перстенёк-то на пальце у Акопа бенджаминовский.

— Как?! — порывающаяся уйти Агата Тихоновна снова опустилась на стул.

— А так. То, что Акоп подворовывает, мне ещё в первый приезд Евгений сказал. Мы с ним… — глаза бабы Нюры посоловели, — в тёплых отношениях. — Многозначительно приподняла бровь. — Так что имей в виду. Если что ценное, золотишко какое, лучше припрячь или надень и не снимай.

Агата Тихоновна, стараясь не создавать даже малейшего шума, пробралась к корпусу инвалидов и пошла вдоль окон. Останавливаясь перед каждым, она приподнималась на цыпочки и пыталась разглядеть хоть что-нибудь в возможных просветах плотных штор. Тщетно. Ничего не разглядеть. Не оставляя попыток, она дошла до конца здания и уже хотела повернуть обратно, но рассеянный луч света из-за угла заинтриговал. Это административная часть здания. Первый этаж крыла занимают офисные помещения, второй этаж, который имеет отдельный выход на лестницу, занимали жилые помещения хозяйки и её напарницы. Остальной персонал, к которому относились Акоп и Геннадий, имели свои комнатёнки в корпусе пансионата.

Агата Тихоновна заглянула за угол. Хозяйка и её компаньонка сидели на лоджии, рядом с ними на столике запотевший кувшин с апельсиновым соком. Едва пригубив бокал с напитком, Глафира Сергеевна прижала его к щеке.

— Господи, какая жара.

Дора обхватила пятернёй хрупкий бокал и тремя огромными глотками опустошила его.

— Бабка эта здесь неспроста. Я её узнала. Надо в инвалидную переводить.

Агата Тихоновна достала телефон и нажала кнопочку диктофона. Слышно плохо, но вдруг…

— Нельзя сейчас. Я же тебе говорила. Потерпи. Проверка пройдёт… Я с цыганом ещё не решила. Зачем ты… Я же просила повременить.

— Так он булки собакам таскал.

— О Господи, Аня! Ты совсем на своих свиньях свихнулась. Тебе что, отходов мало?

— Не могу я, когда люди добро переводят. Старикашка противный, ещё спорить со мной вздумал. А потом ты сама говорила: надо пустые места прикрыть на всякий случай.

— Это да, если кто сунется…

— Вот им и прикрой, через пару дней он уже вряд ли что-то вразумительное сказать сможет. Выдашь его за другого.

— Рискованно.

— Да ладно, обойдётся. Никто заяву не напишет. Они дураки, что ли? Не понимали, куда родителей своих отправляют? Они повязаны, Глаша. — Брунгильда плеснула жидкость в бокал и с громким клокотанием выхлебала. — Вот только эта бабка. Надо ей заняться.

— Аня!

— Да я чуть-чуть. Дозу знаю. Вот и место одно прикроешь. Пусть полежит, отдохнёт. Отоспится.

— Одно меня не спасёт. Как минимум троих надо, и смерть сейчас не оформишь, с последней всего пять дней прошло. Плюшкина на это не пойдёт.

— Эта продажная тварь на всё пойдёт, если ей денег побольше дать. Да и свою жопу прикрыть…

— Аня!

— Да ладно. Обойдётся. Пошли спать.

Зажав в руке телефон, Агата Тихоновна поспешно ретировалась.

Она неслась в свой корпус, как только позволяли ноги и духота. Сердце отчаянно стучало в грудь, в голову, в каждую отдельную часть организма и всего тела в целом. Вот наконец её комната. Последний шаг через порог. Она навалилась спиной на дверь. Телефон в руке взмок. Стараясь унять взбесившееся дыхание, Агата Тихоновна сделала долгий выдох и протёрла телефон о бедро. Надо как-то отправить запись Елене. Вот это в переплёт она попала! Что же дальше? Что с ней хочет сделать эта «Свиноферма»? Отравить? На завтрак идти не стоит. Или…

Глава восьмая

Наверное, такое бывает в любом деле, когда вдруг что-то застопорится и не знаешь, как действовать дальше. В этом случае лучше замереть и позволить провидению самому найти выход из затруднительного положения.

Лена долго думала, с какой стороны подобраться к таинственному пансионату, но ничего в голову не приходило. Нет оснований возбуждать дело, нет причин проводить следственные мероприятия, нет повода начать проверку, нет возможности оформить ордер на обыск. Ничего нет. Ничего, кроме подозрений.

Знакомая мелодия удивила. Они расстались только час назад.

— Лен, я уезжаю, — виновато прозвучало в трубке.

— Куда?

— В Воронеж.

Горячая волна ударила в голову.

— Что вдруг? — постаралась придать голосу безразличность, но примешалось ехидство.

— По работе.

— И какие только дела у тебя в Воронеже?

— Ну наконец поинтересовалась, — выдохнул Сергеев, и стало стыдно. Блин, она действительно ни разу не спросила, что за дело он расследует. Она эгоистка! Может, не поздно ещё это исправить?

— Извини.

— Да ладно, я привык. Мои проблемы — это мои проблемы, а твои проблемы — наши проблемы. Так ведь? Меня устраивает.

Какое ужасное слово — «устраивает». Мёртвое. Оно способно похоронить отношения.

— Я не хочу, чтоб устраивало. Расскажи, что за дело.

— Ну, если в двух словах, дочь заказала родителей.

— Что значит «заказала»?

— Ты разве не знаешь, как это делается? Наняла человека, чтоб он лишил их жизни.

— Где? В Воронеже?

— Заказала здесь, в Москве, она здесь живёт уже несколько лет, а родители в Воронеже. Лен, долго рассказывать, мне ехать пора, а надо ещё что-нибудь малышу купить в подарок. Давай я, когда вернусь, тогда тебе всё расскажу.

Вторая волна ударила в голову с девятибалльной силой.

— Подарок? Малышу? Так ты по делам или к художнице своей едешь?

— Лен, ну ты же сама говорила, если спас человеку жизнь, то ты за него в ответе до конца своих дней. Говорила же.

— Говорила, но не я. Агата Тихоновна. — Лена набрала в лёгкие воздуха.

— Лен, я только подарок вручу, узнаю, как дела, и всё.

— Чьи дела? Художницы?

— Ну прекрати.

— Хорошо, езжай.

— И всё? Как-то холодно.

— В такую жару самое то. Извини, у меня много дел, так что привет Ирине, — не удержалась всё-таки. Съязвила.

— Когда я вернусь… — голос Вадима окрасился сексуальными нотками. — Мне жутко хочется назначить тебе свидание на радуге.

А это уже интересно. Откуда такая поэтичность у бывшего спортсмена-футболиста? Чьё влияние? Её или художницы Ирины?

Очень хотелось верить, что её. Не стоит перегибать палку, а то так недолго и потерять любимого.

— А я так обрадуюсь, что кинусь тебе на шею, а потом мы будем кормить яблоком карпов внизу в реке под радугой, а белые вороны будут есть у нас с руки…

— Ооо, от нашего яблока никто бы не отказался, даже карпы.

— Позвони, когда приедешь.

— Обязательно.

Ну вот, нервотрёп на целый день обеспечен. И самоедство. Перед глазами маячила картинка: Вадим протягивает мальчику огромного плюшевого медведя, ребёнок счастливо хохочет, обнимая игрушку и дарителя, а его мать благодарно прилипает к щеке спасителя. Ребёнок, ребёнок, ребёнок. Вот что будет всегда стоять между ними. Не этот спасёныш, а тот ребёнок, которого она никогда не сможет родить. Ни Вадиму, ни кому бы то ни было. И с этим ничего не поделаешь. Травма, полученная полгода назад, навсегда лишила её возможности узнать радость материнства. Её. А не Вадима. Он ни при чём. Она должна отпустить его, а сама… отправиться к психотерапевту.

Мысли так глубоко затянули, что она почти не слышала, как затрезвонил внутренний телефон. Трубку взяла автоматически, приложила к уху, безразлично выслушала монотонную речь, отчеканила: «Слушаюсь» — и откинулась на спинку стула.

Она должна его отпустить. В который раз она даёт себе такую установку. Как бы ещё выполнить намеченное? Вся надежда на последователей Фрейда и Юнга. А пока, пока всё нарастающее, как снежный ком (какое чудное сравнение в испепеляющий зной), недовольство собой и происходящим вокруг нервирует, нервирует, нервирует. Стоп. Надо переключиться. Заняться делом. Взгляд зацепился за телефон на столе. «Слушаюсь». А что было до этого? Она попыталась восстановить речь, произнесённую строгим громобойным басом. «На время болезни Орешкина… назначаетесь… временно исполняющей…».

Так и что мне с этим делать? Ещё один повод для раздражения… Или…

Лена схватила мобильник и набрала Ревина.

— Олег, хватай Котова и бегом ко мне.

Глава девятая

Когда идешь на риск, то всё окружающее воспринимается по-другому. Всё сразу становится своим. Твоя жизнь — это твоя страна, где как будто своё солнце, своё небо, свой воздух и свои люди. У этой страны свой запах, который становится несказанно прекрасным, а за окном пейзаж, который узнаётся на генетическом каком-то уровне. Когда есть осознание, что ты можешь всё потерять в одну минуту, в одну секунду всё становится своим.

На завтрак она опоздала. Не могла уснуть несколько часов, проведенных в борьбе с сомнением, страхом и малодушием, закончились бессонницей. И как только в романах люди легко решаются на отчаянный шаг? Врут. Нелегко это. Мучительно боязно.

Промаявшись, забылась только под утро.

В столовой никого. Может, и хорошо. Может, это ей знак? Отступить, а лучше бежать.

— Ну что стоишь в дверях? Вон твой завтрак нетронутым стоит. — Брунгильда подхватила поднос с чаем и свёрнутым в рулон омлетом.

Заведующая терпеть не могла опаздывающих. По установленным ею правилам не явившимся по распорядку в принятии пищи было отказано. Неожиданное радушие и забота напугали и без того дрейфящую Агату Тихоновну до полуобморока.

— Пожалуй, «не буду», — отступила Агата Тихоновна.

— Что значит — не буду? Нет уж, давай ешь, а то потом дочь твоя жалобу на нас настрочит. Ешь, говорю. — Брунгильда переложила с подноса на стол тарелку и чашку и посмотрела на Агату Тихоновну не терпящим возражений взглядом.

Старушка прошла к своему столику и села на самый краешек своего стула. Брунгильда стояла как надзиратель.

— Спасибо, — поблагодарила Агата Тихоновна, надеясь остаться наконец без томительного надзора. Но Брунгильда не двигалась. Пришлось взять в руки вилку и нож и начать не торопясь делить омлет на кусочки.

— Что ты его крошишь?

— У меня челюсть вставная, — наврала Агата Тихоновна и положила маленький кусочек в рот, стала медленно жевать. Омлет на вкус был обычным, но она искала присутствие в нём яда, и в какой-то момент ей показалось, что она чувствует его странный, ни на что не похожий вкус. Её спина покрылась холодным потом. Ужасно захотелось выплюнуть то, что она ещё не успела проглотить, но жёсткий взгляд не оставлял выбора.

— Ты совсем охренела?!

В столовую, пошатываясь, вошёл садовник. Тяжёлое похмелье легко угадывалось даже на забронзовевшем от солнца лице. Неуверенно ставя ноги, он прошёл к крайнему столику и плюхнулся на стул, запрокидывая руки на спинку так, что из грязной серой майки выперли костяшки плеч.

— Это ты охренел, — пошла в наступление Брунгильда и направилась в сторону Геннадия.

Воспользовавшись моментом, Агата Тихоновна выплюнула омлетную кашицу назад в тарелку.

— Ты чего развалился в грязной робе? А ну пошел отсюда.

— А ты не ори на меня! — смело парировал садовник, но руки опустил. — Я тебе не рабыня Изаура. У меня пупок не железный. Пусть Акоп сам эти мешки в реку тащит.

Местные разборки Агату Тихоновну мало интересовали, но подходящий момент, чтобы улизнуть, оставив завтрак нетронутым, упускать нельзя. Она сгребла омлет в салфетку и спрятала в карман юбки. Глядя в спину строгой заведующей, выплеснула чай на пол, растёрла подошвой. Поднялась.

— Спасибо, — бросила на ходу и вышла из столовой.

Утренняя прогулка по парку впервые была для неё не в радость, и она вернулась в комнату. Прилегла, закрыла глаза и забылась.

Разбудил телефон.

— Агата Тихоновна, как вы? — Голос был встревоженный.

— Всё хорошо, Леночка. — Постаралась придать голосу бодрости и тут же прикрыла рот рукой, зашептала: — Ты прослушала запись?

— Да. Там ничего не слышно. Но я отдам на экспертизу… И, может быть, удастся… Но в любом случае, Агата Тихоновна, вам надо срочно оттуда уходить. Немедленно.

— Не могу пока, я не всё ещё выяснила.

— Вам и не надо. Агата Тихоновна, Иван Петрович… Он…

— Что?

— Он несколько дней назад… умер.

Вот так вот. Агата Тихоновна автоматически нажала «отбой» и легла на кровать, свернувшись калачиком. Вот теперь она точно не уйдёт, теперь точно.

Глава десятая

Смерть можно почувствовать кожей, услышать её сладковатый запах, ощутить трепетание вечности в солнечном сплетении.

— Это компост, это компост, — приговаривал Геннадий, ошарашенно глядя на куски гниющих человеческих останков.

— Иди отсюда, — Волков толкнул потерявшего разум садовника, и тот, не устояв, грохнулся на землю.

— Он не виноват, — вступилась Агата Тихоновна и схватила Лену за руку. Сил совсем не было. Сознание мутилось: черви, кости, мухи, ошмётки мяса, нестерпимое зловоние, желудочные спазмы.

— И ты вали. Нечего тут вам всем делать.

— Игорь! — прикрикнула Рязанцева.

— Лен, он прав, посторонним тут не место, — поддержал судмедэксперта Котов. — Ты тоже иди, мы тут сами закончим. Потом отчитаемся. Тебе пока и бумаг хватит.

— Ловко они со стариками расправлялись. Дело на поток поставлено. Тут останков… Чем глубже копаем, тем больше. Вот же твари. Многое я видел на своём веку, но чтоб такое… — Олег поморщился.

— Пойдёмте, Агата Тихоновна, — Лена подхватила старушку под руку. — Очень хочется воды глотнуть… и умыться.

Они прошли по дорожке и свернули в административный корпус. В холле пусто и прохладно, только слабый шум кондиционера, но тошнотворный запах растления мёртвых тел и живых душ заполнял каждый уголок этого уютного и стерильно чистого помещения.

Агата Тихоновна села в кресло и опустила лицо в сморщенные ладони.

— А ведь я могла оказаться там же, опоздай вы на денёк.

— Вы смелая женщина.

— А что толку? Ивана Петровича уже не вернёшь. Такой человек был! Как это возможно, Леночка?

— У самой в голове не укладывается. Какая-то запутанная история, надо разбираться. По документам в отделении на данный момент должно содержаться двенадцать человек. Нами обнаружены всего пять. Все они в тяжелейшем состоянии. Придётся выяснять, куда делись остальные семь. Но боюсь, что…

— Что это их кости там?

— Да, экспертиза, конечно, покажет, но предчувствие у меня тяжёлое.

— А Иван Петрович?

— Оформлю эксгумацию. Надо проверить могилу. Чьи там останки. И установить причину смерти. Заключение Плюшкиной, скорей всего, недействительно. Ох, чувствую, ещё разбираться и разбираться. Похоже на сговор группы лиц. Осталось выяснить, кому какая была отведена роль.

— Леночка, мне кажется, Геннадий ничего не знал.

— Сердобольной вы человек, Агата Тихоновна. Ладно, разберёмся.

— Он опустившийся пьяница, да, но эти женщины его использовали, а вот Акоп, он при деле. Он перстень украл, золотой, у Бенджамина. Наверняка он знал, что здесь творилось.

— Он соучастник. Нет сомнений. И воровство — самый безобидный из его грехов. По характеру останков трупы расчленяли. Вряд ли это мог делать тщедушный садовник, а вот Аганесян вполне для такой работы подходит. Человек он, как мне показалось, трусливый и сам готов выложить всё, что знает. А вот с дамами, чувствую, будет сложнее. Да и ладно. Улик достаточно, чтоб довести дело до суда и без их показаний. И мне совсем не хочется, чтобы суд учёл их помощь следствию и уменьшил срок. — Зелёный цвет лица Агаты Тихоновны вызывал тревогу. — Вы как себя чувствуете?

— Не могу сказать, что хорошо. Но могло бы быть и хуже, не появись вы вовремя. Она ведь и меня хотела отравить. Уж не знаю чем, но омлет был отвратительным на вкус. Спасибо Геннадию, отвлёк надзирательницу. Я как увидела вас, идущих по дорожке сада, во мне всё возликовало.

— Да, великое слово «вовремя». В нашей работе оно имеет особое значение. Омлет ваш и все продукты с кухни взяты на экспертизу. Извлечённые останки либо подтвердят подозрения об отравлении, либо опровергнут. Как-то всё запутано. Если их травили, то зачем расчленяли? Зачем вообще было их убивать? В чём смысл? В чём выгода? Материально они ничего не приобретали. Наследство доставалось детям. Детям…

«Дочь заказала родителей», — всплыла в памяти фраза Сергеева.

Неужели?..

Глава одиннадцатая

Какие же они разные. Одна с внешностью крестьянки, даже в свои «за 60» кровь с молоком, 90 килограмм чистых мышц, 2 метра роста. В остальном сочетание несочетаемого. Противоречивого. Железный характер и покладистость, сельская простота и романтичность. Смотрит в окно глазами недоенной коровы. Молчит.

Вторая с внешностью королевы. Изящная, элегантная, моложавая. Спокойное лицо, смотрит прямо в глаза. Не моргая. Не кажется ни рассерженной, ни огорчённой.

Они обе молчат. Разговорить по одной не получилось. И вдвоём — не вариант.

Такие разные, но как одно целое. Судьбе было угодно свести их, связать одним узлом.

Они могли бы многое рассказать. Такого… О том, как встретились, как сразу почувствовали близость душ, как с первого взгляда поняли, что нужны друг другу. В тот вечер они долго сидели в парке. Весь в золотом день мерк, гас, исчезал со светом фонарей, а они всё никак не могли наговориться. Хотелось выплеснуть до конца из себя всё, о чём никому ещё никогда не говорили и не скажут, даже тем, кто еще не успел встретиться на их пути, не успел узнать. Им не надо было клясться в верности друг другу, их связывало нечто большее.

В интернате Дора решила стать химиком. Конечно же, её интересовали отравляющие вещества, попросту яды. Яд открывал возможности, позволял достичь цели, решал проблемы, очень многие проблемы, расчищал путь к мечте.

Стрихнин в то время открыто продавался в магазинах, к нему прилагалась инструкция, но ей она уже была не нужна. Хромоножка, дед Матвей, бабушка! Теперь она точно знала дозу и частоту приёма, чтобы симптомы были похожи на сердечный приступ.

Химиком она так и не стала, но решать проблемы с помощью стрихнина научилась. Муж — совершенно чужой ей человек, вечно ноющий, вечно всем недовольный — получил по заслугам. Он не поддержал её, более того, стал препятствием на пути к осуществлению мечты и был приговорён. И поделом. Зачем вообще нужны эти озабоченные извращенцы в штанах. Особенно она ненавидела старикашек. Мусор, отработанный материал.

В их случайной встрече не было ничего случайного. Всё предопределено. Валентин Михайлович, престарелый муж Глаши, был старым знакомым Доры. Вернее, знакомым её родителей. Он был в той машине, в которой они разбились, а он выжил, хоть и остался калекой. Прыщавая Катька была его дочерью. Катька выросла и стала красавицей, да ещё и владелицей привокзального кафе, в которое и пристроила Дору.

Старикашку жалко не было, ни ей, ни Глаше. У них был план. Общий. И они легко избавились от него по уже отработанной ею схеме. Конечно же, предварительно застраховав.

Умная и предприимчивая Глаша быстро смекнула, как можно на этом зарабатывать. Поделилась планами с Дорой, которая теперь жила с ней в Катькиной квартире.

Продали квартиру и переселились в заброшенное здание дома инвалида, которое к тому времени представляло собой скорее ночлежку для бездомных, чем медицинское учреждение.

Парализованных стариков на их попечение дети сдавали охотно, тем более что отремонтированные помещения демонстрировали высокий класс обслуживания. Сдавали и забывали. План работал по отлаженной схеме чётко. Дора подмешивала в еду стрихнин небольшими дозами, но когда старики умирали, объявлять о их смерти компаньонки не торопились. За содержание инвалидов государство платило деньги, поэтому о смерти не сообщали, избавлялись от тел. Поначалу Дора сама расчленяла тела. Пригодился опыт разделки свиных туш, но потом подвязала Аганесяна. И хотя редко кто навещал немощных старцев, но долго замалчивать смерть тоже было опасно, рано или поздно кто-нибудь из родственников мог заинтересоваться судьбой своего предка. Потомков волновала судьба наследства, а не здоровья родителя, и всё же больше года тянуть было рискованно. Весть о смерти принималась отпрысками рода как само собой разумеющееся, а предложение захоронить за счёт заведения — «на ура». На случай, если кто-то захочет поучаствовать в процедуре захоронения близкого человека, на кладбище было забронировано место. За всё время таких случаев было два. Тело пришлось подменить на того, чей срок уже подходил. Подмену никто не заметил, а если у кого и были вопросы, то ответ был наготове: болезнь и смерть меняют лица до неузнаваемости. Такое действительно бывает.

Конвейер инвалидов не знал простоя. Помогал пансионат, который хоть и приносил доход, но и затрат требовал немалых. Выбирался один из постоянных клиентов, которого благодаря усилиям заведующей столовой вдруг косил неведомый недуг. О чём ставили в известность родственников с предложением перевода из корпуса здоровых в корпус больных. Отказов почти не было. Всё работало как часы, пока собака не откапала могильник, куда сбрасывали расчленённые тела.

Иван Петрович вкатил кресло в кабинет Глафиры с напором паралимпийца.

— Э-э-э… О-о-о… — гремело из немой гортани. Инвалид дёрнул корпус тела вперёд и швырнул на стол обрубок человеческой руки.

Глафира взяла в руки мобильный телефон, потыкала в него длинным ноготком, приложила к уху и с невозмутимостью произнесла:

— Аня, зайди ко мне, у нас проблема.

Проблему решили в тот же вечер. Иван Петрович был приговорён.

— Это всё они… Всё они… Я тут нэ прычём? — Акоп Аганесян яростно выпучивал крошечные глаза.

— Перстенёк не жмёт? — пригвоздил Котов.

Крошечные глазки зашустрили, забегали, заскакали по лицам и замерли под испытывающим взглядом Рязанцевой.

— А что пэрстэн? — выдавил неуверенно, засунув руку между коленей.

— По показаниям Анны Калининой и Виталии Тёмовой данный перстень принадлежит Тобару Личко. — Лена развернула лист допроса бабы Нюры и пододвинула к Акопу. — Каким образом перстень попал к вам?

— От… — Матерное словечко повисло на губах. Аганесян стянул с толстого пальца золотой перстень и положил на стол. — Нэ воровал, взял поносить. Чэго такого?

— А что ещё вы брали поносить у пенсионеров пансионата и забывали вернуть?

— Да, нэчэго такого…

— Акоп Артурович, я советую вам говорить правду. Мы провели обыск не только в вашей комнате, но и в подсобных помещениях. В мешке, который вы поручили садовнику утопить в реке, нами обнаружены инструменты, с них взяты пробы на экспертизу. Хорошо, что он не успел выполнить ваше поручение. Так что времени у вас на чистосердечное почти нет. Когда результаты будут готовы, ваши признания уже мало чем вам помогут. Подумайте. Сейчас всё зависит от вас. Пойдёте вы как равный соучастник преступных деяний, совершаемых на протяжении многих лет, или как человек, которого вынудили к участию.

— Да, да, мэня вынудыли, — подхватил крючок Аганесян. — Это всё они.

— Вы готовы дать показания?

— Да, да, конэчно.

— Тогда рассказывайте.

— Это всё Анька, она заставила мэня разрубать тэла. Старики мёрли, как мухи, а они дэлали вид, что всё нормально, а сами их пэнсии получали.

— Каким образом избавлялись от тел?

— Ну так, дэлили на части, чтоб быстрэй гнили и сбрасывали в ямы, присыпали зэмлёй.

Акоп Аганесян рассказывал охотно, почти взахлёб, перескакивая акцентом с мягких согласных на твёрдые. Рассказывал хладнокровно, зло, как будто и не о людях говорил вовсе, а о неодушевлённых предметах.

Эпилог

«Мне уже много лет. И я могу никуда не торопиться. Всё, что мог сказать, я уже сказал. Всё, что хотел сделать, уже сделал. То, что не сделал, не имеет значения. Всё неосуществлённое не имеет смысла. Его просто нет в моей жизни. Подводить итоги — пустое занятие. Ибо подводить нечего. Под чертой сальдо, как оказалось, всегда нулевая сумма. И мир, покорно лежащий у ног победителя, на поверку оказался абстракцией, не имеющей ко мне никакого отношения. Я одинок. Не в этом ли состоит главный секрет старости? Ведь каждый умирает в одиночку. Совсем нет. Мы все изначально одиноки. Но в молодые годы иллюзия приобщённости к невыразимо прекрасному, искристому, бурлящему миру сильна и не вызывает отторжения. Когда жизнь — это движение, а неподвижность подобна смерти, мы забываем об одиночестве. Загоняем мысли о ней далеко в подвалы сознания, в темноту склепов, во мрак Некромикона. Создаем иллюзию бессмертия. В молодости мы нашпигованы иллюзиями, как датская свинина маслинами. И жизнь в юности — это бесконечная грёза, сон наяву, где явь вплетена в сеть ложных истин и самонадеянных фантазий. Жизнь кажется бесконечной. Но вот что странно. Сейчас, в свои восемьдесят лет, я почти уверен: время не властно над моей жизнью. Кто-то говорит о вытеснении страха смерти. Я говорю о безразличии. Ведь я мог умереть и раньше. В детстве, когда без опыта и подготовки попытался переплыть озеро. В юности, участвуя в драках с поножовщиной. Мог разбиться на мотоцикле. И это было настолько убедительным, что я уверился: это неминуемо случится. Мог погибнуть, подорвавшись на растяжке или от шальной пули. Когда сорвался со скалы и только правильно собранная страховочная цепь помогла выжить… Не думаю, что, сломай я тогда шею, мир хоть в чём-то изменился бы. С годами выработалось правило: живи так, будто уже умер. И ты ничего не должен этому миру. Это главный секрет долголетия. Тяжело ли жить? Нет. Если не цепляться за каждый прожитый день. Я видел не раз, как умирают люди. Нет в смерти никакой мистики. Это даже необычным не назовешь. Не сразу, но постепенно начинаешь понимать: именно так, на грани, смерть становится жизнью. И жизнь — непременным условием смерти. Но и это теперь не имеет значения. Только одиночество. И благодарность миру за то, что довелось здесь побывать. СПАСИБО».

Лена захлопнула книгу «Старик и лёд». На обложке суровое лицо немолодого уже человека. За его спиной огромный слоистый торос. Нагромождение льда как символ человеческого равнодушия, холода, отчуждения. Книгу Ивана Петровича, изданную усилиями Агаты Тихоновны, она купила по пути на работу, присела на минуточку в тень огромного клёна, начала читать и уже не могла остановиться. Проглотила за час. Лёгкий, умный содержательный текст читался на одном дыхании. История жизни автора, художественно переложенная в повесть, завершалась мудрыми словами прощания с жизнью. Знал ли он, чувствовал ли, что уход будет так скор и так ужасен?

Когда останки Ивана Петровича достали из выгребной ямы, на обрубке его руки ещё тикали часы. Их опознала Агата Тихоновна. Опознала и потеряла сознание. Потом уже, придя в себя, попросила:

— Леночка, можно мне забрать часы себе?

— Это вещественные доказательства, они пока что прикреплены к делу.

— А потом?

— Потом мы обязаны передать их родственникам погибшего.

Агата Тихоновна опустила голову так низко, что глубокие вертикальные морщины шеи смялись в складки дряхлой провисшей кожи.

Боль кольнула в груди, натянула струной скулы, защемила гортань, застопорила комком горло, ударила в висок. Ледяные торосы грохнули, сдвинулись с места и поплыли.

Щёлкнул замок, скрипнула дверца сейфа. Лена вынула часы.

— Возьмите.

Агата Тихоновна подняла заплаканные глаза, взяла дрожащей рукой часы с чёрным потёртым кожаным ремешком. Приложила к уху. Круглое мутноватое стекло было тёплым. Ритмичные звуки хода секундной стрелки отмеряли не властное над жизнью время.

Content

Касаткина Елена Салат из одуванчиков

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог