Вася Неторопливый

Островок Вневременье

Предисловие получилось долгим, но без него эти записки динозавра останутся целиком понятными разве что мне самому. Тем, кто не любит, когда их долго вводят в курс дела, расскажу вкратце: мы тоже были.

В восемьдесят шестом, к окончанию школы, я видел тот огромный мир, что принадлежит исключительно нам, молодым. Нам, моделям образца конца шестидесятых —начала семидесятых годов. Новенькие, чистенькие, сверкающие лаком, мы стояли на школьной площадке в ожидании первых десятков километров собственного пробега и смотрели на проезжающие за оградой дряхлые машины. Они пыхтели дымом, скрипели кузовами, тормоза их визжали при каждой остановке. Каждый из нас хотел стать ученым, инженером, художником. Никто не сомневался, что институт – необходимая начальная ступенька на пути к вершинам совершенства. У новеньких, только что сошедших с конвейера советского образования моделей даже мысли не возникало, что и эти старенькие машины тоже были молоды. Не приходило нам в голову, как молодые выпускники-идеалисты превращаются в слесарей-сантехников, уборщиков, мусорщиков. Человек обязан носить белую рубашечку и думать о великом, творить будущее. А всю простую работу обязан выполнять малоинтересный невидимый народец, который возникает чуть ли не из пробирок.

А потом навалилось будущее, разметало мечты и идеалы. Кто-то прозябает в офисе, кто-то чинит батареи, кто-то отрастил звезды на погонах, а некоторые и вовсе спились. Никто не перешагнул через обыденность, не стал кем мечтал быть. Смею утверждать это, ибо тогда придется признать, что мечты их были убогими. А это вовсе не так. Через годы и сотни тысяч пройденных километров наш лак потускнел, мы покрылись ржавчиной, иногда сбоит движок, гремит подвеска, скрипит панель. Да и в багажнике чаще лежит заготовленная на даче картошка. Она, как впрочем и груз знаний, вовсе не предполагает открытий, а заставляет чаще подкачивать колеса.

Я стал пробирочным гномом в девяностых: незаметным для многих, ковыряющимся с оборудованием на чердаках и в подвалах. Не сразу. Несколько профессий и работ спустя. Но результат от этого не получился менее прозаическим: я стал как раз тем человеком, кто скользит вдоль вашего сознания. Невидимка в робе, живущий по своим законам и представлениям о мире. Тот, кто заставляет вас думать, что функционирование техники вокруг – вещь сама собой разумеющаяся. И что странно и страшно – мне однажды понравилось этим заниматься, быть таким. Я настолько тщательно и вдумчиво строил себе на этой улочке тюрьму, что почти преуспел. Даже стал начальником со своим креслом, секретаршей и подчиненными. Именно тогда и ощутил, что иду по колее в очень скучное никуда. «Дом – работа, работа – могила». Я превращался в невидимку для себя самого, и никакие сотворения дополнительных реальностей не помогали. Не получалось вывернуть колеса и выбраться. Сны о былом и всякое сочинительство только заставляли скользить покрышки по глине реальности.

Однажды под новый две тысячи десятый год я увидел сон о местах, о городе, где никогда доселе не бывал. Проснулся, сел в самолет и слетал в мир, где иной язык, иные правила и законы. А потом продал в России все, забрал семью, книги и уехал. Конечно, довольно спонтанно и случайно произошел выход, но так бывает, когда движешься в колее: машину вдруг выбрасывает, разворачивает поперек дороги. Маневрировать приходится очень внимательно и аккуратно, чтобы не только выровнять тачку, но и при удобном случае вырулить на асфальтированную дорогу, что проходит совсем рядом. Или нырнуть в другую колею, если не повезет. Так уж оно случается. Счастлив ли я теперь? Скажем так: чаще бываю счастлив, чем дома, но мои радости куда проще. Счет, скорее всего, равный, но обратно не хочу.

Писал текст безо всякой оглядки и не опасаюсь обидеть власть имущих. В связи с вышеизложенным я бы не советовал судьям и критикам давиться вот этим новеньким супом от меня любимого. В нем плавает куда больше ингредиентов, чем одинокий капустный лист. Короче, если варево не покажется вам вкусным, то даже не окунайте в кастрюлю половник. Тем же, кто рискнет-таки дочитать, но не поверит, – предлагаю открыть старый атлас автодорог, а не мучить гугльмэпс.

Не только о дорогах и машинах мой текст. Наверное, это ностальгия по ушедшим девяностым, которые для многих молодых ребят, кто не родился с золотой ложкой во рту, навсегда осталось великолепным временем надежд и возможностей. Даже нереализованные, они и по сю пору остаются прекрасными. Потерянными или лихими для большинства из нас они уж точно не были.

Все герои, упомянутые здесь, – подлинные, живущие или жившие на этом свете. Только имена я поменял, чтоб не смущать, коли попадет им в руки этот текст. И события тоже настоящие, хотя не все происходили именно в описываемый период, бо не документальная это книга, чтобы соблюдать четкую хронологию. Разброс примерно лет в пять. Дороги – из тех самых, по которым я намотал не одну сотню тысяч километров. Такими они были на самом деле. Стали ли с тех пор намного лучше? Не могу ничего утверждать. Да у меня и пути теперь совсем иные…

Хотелось бы предвосхитить критику тех, кому довелось ходить на дальняк, и сообщить, что – да, диалогов в тексте мало. Но разговоры эти зачастую весьма незатейливы и повторяются из рейса в рейс. Мата в них полно, опять же. Стерлись они из памяти. Что-то более-менее существенное я выложил, а то, что осталось за рамками текста, можете услышать сами, буде такое желание возникнет. Сейчас в сети и аудиозаписи каких угодно разговоров найти просто, и даже видео.

Ну вот как-то так…

Остров Вневременье

И с приветом, и спасибо всем тем,

Кто мигал дальним светом,

Принимая ответный сигнал этим летом,

И так любит рисковать.

«Сплин»

Мы по всей земле кочуем,

На погоду не глядим.

Где придется заночуем,

Что придется поедим.

«Веселые ребята»

Раннее утро – это когда, проснувшись, чувствуешь себя старым, даже не перевалив за три десятка. Сонная подружка тихонько касается плеча и вполголоса говорит:

– Пора вставать.

Я уже не сплю. Я перед командировками не только плохо засыпаю, но и рано просыпаюсь. Зов трассы. Каждый раз так. И не махнуть на него рукой, и не бросить. Вроде бы и есть возможности уйти туда, где не надо рано вставать, а сама работа не требует особых усилий. Ведь занимался же сигналкой в околоментовской госконторе и в ус не дул. На круг, если с левыми монтажами, к концу восьмидесятых до шестисот монет в кармане позвякивало. А сам ходишь по квартирам, обрывы омметром щупаешь. А когда и хозяйку квартиры, но уже без омметра. И времени свободного – умотаться. Но обратно в реку не войдешь. Скучно будет и грустно без моей Москвы. А какая же она была роскошная вот в эти самые годики преддевяностые! Это сейчас в центре везде заборы понагородила приезжая деревня. Дома строят огромные. А тот любимый маленький двух-трехэтажный городок сгинул совсем. Разве что в памяти моей пока жив, да в параллельной реальности, если таковая отыщется на картах вселенских. А символом любимой Москвы на все времена остался облезлый, выгоревший до небесной голубизны двухэтажный домик. Два подъезда, восемь квартир. В вытоптанной до состояния камня земле ржавые столбы торчат с т-образными перекладинами, между которыми натянуты веревки и висит белье. Детский велик трехколесный, тоже какой-то древний, с литыми тонкими шинами, уткнулся передним колесом в заборчик. А, ладно, чего тут еще расскажешь? Тут видеть надо. Считай, осталась теперь мертвечинка от моей Москвы. От Садово-Триумфальной до начала Ленинградки мой участок был. Забавные там люди обитали, к тому же в большинстве своем – москвичи. Хорошие, плохие, снобы, сумасшедшие… И ведь что странно, со всеми ухитрялся как-то ладить. И не напрягаться тоже удавалось. Когда не было заказов, то отправлялся домой, заваливался на кровать и читал книги, восполняя отгрызенные армией два года невосполнимой юности. Неплохо шло все. И не могу вспомнить никак, почему ушел, но очень правильно сделал. Спивался там народец капитально. Заказов когда ждали – забивали козла и тихонечко квасили. Запомнились эти посиделки только парой вещей: в помещении – дым коромыслом, а за мутными окнами – серая осенняя муть. Скорее всего – безнадега на меня резко наваливалась, вот и ушел. Тупик там, конечная станция, а вовсе не вокзал отправления. И здесь тоже не сахар, но есть трасса. Волшебная лента асфальта, манящая, любимая. Как же я без нее, родимой, жить-то буду?

Половина пятого, январь, темно. Я встаю, ползу в туалет и закуриваю там первую сигарету. Кашель еще спит, желудок уже ворочается. Ранний подъем надо записать в пыточный арсенал. Хотя, полагаю, его туда уже вписали ушлые ребята. Все, от чего людей тошнит, с большим удовольствием используют разнопогонные официальные палачи.

От завтрака воротит с души. Тоже привычное состояние для раннего утра. Заглядываю на кухню и смотрю на термометр. Минус пятнадцать. Ничего, оттепель почти. Не включая свет, одеваюсь. Попутно спотыкаюсь о баул и рюкзак.

– Свет бы включил, я ж не сплю! – шепчет Ника.

– Да обойдусь, – шепчу в ответ.

Почему мы шепчемся? Да кто ж тут разберет. Может быть, не хочется спугнуть остаток снов. Или, опять же, еще одна примета образовалась. Их много, этих примет предкомандировочных. Бывают плохие, бывают хорошие. Но чем больше – тем лучше. Тогда невозможно подсчитать баланс и садишься за руль абсолютно спокойным.

Одеваюсь, вешаю на пояс большой служебный мобильник и проверяю, на месте ли карточка-разрешение от Россвязьнадзора и доверенность от моей конторы, на которую телефон зарегистрирован. Карточка – убогий заламинированный кусок бумаги с печатью. Текст простой: разрешается такому-то такому-то пользоваться приемо-передающим устройством таким-то. Убогость ведь, а без нее гаишники могли телефон и отобрать. И где только берут эти карточки? Я как-то хотел честно зарегистрировать си-бишную станцию, но входы в здание были закрыты, а сквозь трещины в бетоне парадного крыльца пробивалась травка. Может, я не в тех местах искал? Но табличка там была. В общем, филькина грамота наверняка означала это самое разрешение.

Теплый пуховик, теплые сапоги. Еще раз шарю по карманам. Права, паспорт, деньги, сигареты, зажигалка, ключи. Вроде бы все на месте. Щелкаю замком и нажимаю ручку. В приоткрывшуюся дверь тут же врывается прохладный ветерок из подъезда.

– Позвони как сможешь, ладно? – шепчет Ника и запахивает поплотней халатик. Вся она сонная, теплая, желанная… Вернуться бы сейчас в кровать и немножко потискать, помять девчонку! Но дорога не любит тех, кто опаздывает к ней на свидание.

– Обязательно! – целую ее в чуть припухшие губы, подхватываю поклажу и иду к лифту. Пока едет кабина – улыбаюсь. Ника отвечает. В глазах тревога и спокойствие, словно она не уверена, чем закончится очередной мой поход.

– Счастливо!

– Угу.

Киваю и шагаю в кабину. На миг дыхание прерывается – сортирная вонь тут конкретная и неизбывная, но хоть свежачка еще нет. Издержки спального района, черт бы его, где наркоши и алкаши составляют большинство. Стараясь дышать пореже, жму заранее приготовленным пакетиком заплеванную и прожженную кнопку первого этажа. В очередной раз мелькает в голове привычный вопрос: чем так первый этаж не приглянулся вандалам? Но тут створки дверей с лязгом отсекают меня от площадки, и вопрос тут же испаряется.

Кабина вздрагивает, трепещет, но ползет уверено. По пути она погромыхивает и скрипит, словно жалуясь не нелегкую судьбу. Жду привычного душераздирающего скрежета в районе четвертого этажа. Ага, вот он! Хорошая примета! Звук хлесткий, вышвыривающий весь шаляй-валяй из головы и напрочь отгоняющий сонливость. Он будто подтверждает, что я уже в пути.

На крыльце подъезда искрится чистый снег. На тоненьком слое, выпавшем за ночь, еще нет ни единого следа. Мой будет первым. Хорошая примета, вроде бы, или нет? Я не помню.

Машина тоже чуть припорошена. Старенькие теплые перчатки лежат в салоне, щетка там же. Сметаю пальцами снег с замка багажника, открываю его и закидываю барахло в глубокие холодные недра. Теперь все останется сухим, когда внутри потеплеет. Хлопаю крышкой. Снег на руке тает, кончики пальцев жестко покусывает морозец.

Обмахиваю рукавом контур водительской двери – легкий снег осыпается – и открываю ее. Внутри автомобиля приглашающе зажигается свет. Он уютный и ассоциируется с теплым нутром. От этого кажется, что тут еще холоднее, нежели снаружи. Стараюсь контактировать с сиденьем не всей площадью зада, чтобы уменьшить площадь соприкосновения с ледяной обшивкой. Занятие, понятно дело, бессмысленное, но кажется, что так все же лучше. Сую ключ в замок и начинаю обычные предстартовые процедуры: поднимаю ручник, тяну рычажок заслонки карбюратора, выжимаю сцепление, ловлю нейтралку. Рычаг коробки двигается с заметным сопротивлением – масло загустело. Поворачиваю ключ, не отпуская педали сцепления: не стоит изрядно подстывшие стартер и аккумулятор помимо мотора грузить еще и промерзшей коробкой.

Первый щелчок замка – лениво ожили приборы. Аккумулятор, похоже, живой. Прогреть включением света? Не стоит, наверное, не так уж и холодно. Кручу ключ до упора. Стартер лениво закхекал, нехотя раскручивая коленвал. Раз, другой, третий… Мотор дрогнул одним цилиндром. Еще оборот – и к товарищу присоединился другой. А затем и остальные проснулись. Отпускаю ключ, слушаю, как движок начинает разогреваться. Все постукивания и поскрипывания привычные, родные, живущие тут испокон – никаких новых звуков. Хорошо! Пусть греется, а я пока займусь другими делами. Неохотно выползаю из прогретого собственным телом кресла на улицу, прихватив перчатки и щетку. Дую в каждую перед тем как надеть, иначе холод будет злиться на вторжение и еще долго жевать кончики пальцев. Обмахиваю щеткой крышу и стекла, пока они еще холодные. Иначе дворники примутся елозить по льдинками и не сумеют управиться с московской просоленной кашей на МКАДе. Скорее всего, ее еще нет, каши этой, ибо слишком рано, но кто знает…

Обороты растут, и я задвигаю рычажок. Все, заслонка больше не нужна. Движок постепенно прогревается, судя по тому, что он молотит ровно и относительно тихо. В салоне уже явно теплее, чем на улице. Позади машины облако выхлопа: пар выходит. На всякий случай принюхиваюсь: нормальный дым, без бензина, масла или тосола.

Обстучав об порог щетку, бросаю ее вместе с перчатками назад. Ставлю на магнитолу «морду» и втыкаю кассету с Гребенщиковым. «День серебра» утром мне почему-то помогает куда лучше, чем забойный Metal Heart от Accept’ов. Жесткие и веселые музыки лучше идут вечером, когда фонари на столбах и фары встречки становятся усредненными источниками света.

Еще раз вспоминаю, что взял, хлопаю себя по карманам, вытаскиваю и кладу обратно разные необходимые вещи, с которыми не рекомендуется расставаться. Поглядываю на приборы. Стрелочка температуры заметно поднялась от нулевой полоски. Подношу ладонь к дефлектору и ощущаю ток вполне теплого воздуха. Застегиваю ремень. Все, можно двигаться. Опускаю ручник, включаю передачу и начинаю осторожно сползать на придомовую дорожку со своего парковочного местечка.

Промерзший пластик скрипит, он тоже не любит ранние выезды. Машина, клюнув носом, съехала на нетронутый снежный пух. Останавливаюсь, застегиваю цепочку, чтоб кто посторонний не занимал стоянку. Смотрю наверх и вижу силуэт Ники. Махаю ей рукой, она машет в ответ. Все. Формальности соблюдены, приметы посчитаны, настройка на дорогу прошла на пять баллов. Залезаю в машину и отправляюсь в путь.

Вдоль дома еду медленно. Амортизаторы сейчас как деревянные, трясет на каждой кочке, и масло в коробке желательно прогреть, чтоб сальники не выдавило.      Дороги еще пустые и белые. Редкие следы колес, светофоры мигают желтым, только в нескольких окнах домов горит свет. Москвичи еще спят, а жители Замкадья еще не добрались до столицы. Но край ночи уже чувствуется.

Выруливаю на Щелчок. Выездной пост не спит, но хищники в погонах торчат на другой стороне. Что они там скапливаются ранью-рань? Калибруют свои черно-белые приборы, смахивающие на искусственные члены? Готовятся щипать приезжий люд?

Съезжаю на пустой и черный МКАД. Надо же, а дорогу-то уже как следует посолили. Нежный снежок растаял, образовав тонкий слой грязной и скользкой субстанции. Смотрю в зеркало. За мной никого. Пару раз притормаживаю, плавно наращивая давление на педаль, – проверяю сцепление с дорогой. Второй раз немного сносит, когда пережимаю. Ага, граница понятна. Безусловно, лучше, чем лед, но с асфальтом, даже с мокрым, не сравнить. Фиксирую в памяти. Это очень важно, это жизнь. Пусть мне по МКАДу всего-то минут пятнадцать-двадцать лететь до съезда на Люберцы, но дорога может преподнести сюрпризы и на куда меньшем отрезке. В общем, всегда лучше знать, чем не успеть.

Закуриваю. Вторая сигарета добавляет в прогретый салон уюта. Давить газ в пол теперь и вовсе не хочется. Это потом.

Редкие дальнобои ползут справа. То ли тоже проснулись, то ли и не ложились. У многих рабочий день срастается с ночью. Иду по третьей полосе. По крайним пусть летают менты, чайники и бандиты. При ударе о бетонный разделитель торопыг отбрасывает и на соседнюю полосу, а мне вовсе не хочется с ними встречаться. Я предпочитаю самостоятельно выбирать ритм движения, а в третьей полосе никто не мигает дальним светом и не перекрывает битым своим металлоломом путь.

Люберцы уже проснулись. На остановках транспорта, что в сторону Москвы, чуть клубится народ. Встречка не плотненькая, но уже и не расслабишься. Мало ли кто с похмелюги тащится – надо следить. Да и пешеходы чумные в это время. Рыпаются туда-сюда непредсказуемо, как сонные мухи. То ли хотят покончить счеты с жизнью, то ли торопятся жить – не поймешь их.

Светофоры в область пусты. Проскакиваю город-спутник буквально влет. Не нарушаю. Или почти не нарушаю. Правила и реальность ведь очень разнятся, потому-то иногда дешевле нарушить, чем оказаться правым, но битым. Да гаишникам и не до меня сейчас, у них деньги пошли.

Снова пост, и опять вся ментовская братия торчит на другой стороне. Уже кого-то остановили и потрошат. Мне уходить в Малаховку, то есть – против шерсти. Я сейчас никому не интересен. Стрелка зажглась, поворачиваю, привычно обхожу своеобычные колдобины. Кажется, я их уже по именам знаю. Когда-то на дачу через них ездил, теперь вот к напарнику.

Ворота уже открыты. Автолыч ждет, значит. Заруливаю во двор. Здесь мой аппаратик будет дремать, пока не вернемся. Отсюда мы уже двинемся служебным универсальчиком. Жигуленок наш приветливо фырчит мотором. Салон теплый, уютный, прокуренный. Машина забита чуть не доверху разным инструментом. В багажнике моим вещам уже не отыщется и уголка. Хорошо так нагружена, капитально. Если б не «домики» под пружинами, то села бы арками на колеса.

Загоняю машину на то место, где обычно живет «четверка», глушу движок, вылезаю. Автолыч уже машет из проема двери.

– Привет, Васек, заходи! Кофейку на дорогу попьем!

Громко он говорит, непривычно для предутренней тьмы. Режет слух контраст этот, привык я, видать, к шепоту. Иду. Не то чтоб уж очень хотелось кофе, но ритуал такой перед дорогой. Вроде как и не поедешь нормально, если не хлебнешь кофейку чашечку. Швыряю вещи в салон кибитки, иду кофейничать.

Минут через двадцать выползаем. Автолыч догружает заднее сиденье своими вещами. Теперь и сзади нет ни миллиметра свободного пространства. Наталья, жена Автолыча, держит в руках пакет с термосом и бутербродами. Ждет, когда мы закончим с укладкой. Сухпай всегда идет в последнюю очередь, чтоб потом не искать его под грудами барахла. Кое-как впихиваем пакет между передними сиденьями. Все, больше ничего не уместить. Разве что под крышу, рискуя при резком торможении схлопотать баулом по макушке. Можно было бы сложить сиденья, но лучше этого не делать. Не дай бог авария, и все, что есть в багажнике, упрется в передние сиденья. Лучше так.

– Как там Вероника? – интересуется Наталья, когда мы уложились и засмолили по сигарете, отмечая победу разума над пространством.

– Да ничего, нормально.

Я смотрю на жену Автолыча и вижу, что она очень похожа на мою Нику. Вроде бы и разные они внешне, а есть что-то такое… Это, наверное, тревога и ожидание их роднят.

– Да, чего-то хотела у тебя спросить. Ты там с ней поговори, – вспоминаю я.

– Я позвоню.

– Вась, – Автолыч смущенно почесал нос, – ты сам за руль, ладно? Я вчера маленько перебрал.

Киваю. Насчет «маленько» я б, правда, посомневался: перегарищем прет так, что снег вспыхивает.

– Не вопрос.

Все привычно, хорошая примета. Будь Автолыч в норме – я б застремался. А так – пусть дрыхнет. Я в утренней зимней темноте больше шепот люблю и музыку. Поболтать и потом можно. И сигареты со вкусом одиночества очень такие особенные. Так что если выпадет Автолыч из реальности часиков до девяти, то и хорошо. Пусть отдыхает. Это только с девяти – плохо. Вроде бы и светло, и все проснулись. И жми на газ, кажется, – ан нет, на меня начинает давить сон. Особенно неприятно, если рядом кто посапывает. Никакие сигареты, никакая музыка, никакой кофе не помогает.

Я чуть покачал рулем – четко идет, без заметного люфта. Да сто процентов наш синий аппарат был готов к походу. Автолыч наверняка вылизал ходовую и проверил движок. Не зря он всю жизнь водилой оттарабанил. И на дальняк фуры гонял, и в персоналках с мигалками. Профи. Нас напарниками когда сделали, он меня сперва учил шоферить. А ведь к тому времени у меня было почти девять лет стажа, потому как-то обидно слушались придирки.

– Что ж ты делаешь, так тебя и так? Ты чего дергаешься?

– Да знаю я! Не дергаюсь, а еду, – огрызался я.

– Обижайся не обижайся, но ты – чайник.

– Да я давно за рулем. Даже таксовал по городу.

– Таксовал – не показатель. Это хоть сколько, да и трасса – не город. Многие всю жизнь чайники. К тому же с твоей дерготней ты быстро устаешь и расходуешь горючку, на которой можно немножко денежек срубить на пиво. Дело твое, конечно, но попробуй как-нибудь ехать так, как говорю я. Сам почувствуешь.

Я все же попытался. Не скажу, чтоб с охотой, бо считал себя крутым профи, но потом проникся. Вообще скажу: ломать себя через коленку гораздо труднее, чем средних размеров полено. Но получилось, хоть и со скрипом. И вправду оказалось, что его советы очень полезны. Учился я прилежно, советы мотал на ус. И однажды количество перешло-таки в качество.

– Теперь, – сказал тогда Автолыч, – могу спокойно хлебнуть пивка и поспать, пока ты за рулем. В смысле, уверен, что проснусь.

В машине царила Африка. Я уселся, стянул куртку и кинул ее поверх сумок. Не свалится. Но даже если упадет, то больно не будет. Снимать верхнюю одежду – не ритуал, а необходимость. На короткие расстояния не имеет смысла раздеваться, а вот через пять-шесть часов трассы любая лишняя одежка становится раздражающим фактором.

Автолыч поцеловал жену и уселся в жигуленок. Я махнул ей рукой и осторожно вырулил со двора, ощущая, как перегруженная легковушка тяжело покачивается на кочках. Наталья закрыла за нами ворота, а потом вышла из калитки, стояла и смотрела нам вслед, пока мы ковыляли по проселку. Мне показалось, что я вижу в зеркало глаза Ники.

Ремень безопасности Автолыч презирал. В его «пятерке» висели на стойках огрызки, которые и воткнуть-то не во что было, но меня он не оговаривал. Дело не в штрафах, просто я чувствую себя без ремешка словно без трусов. Неуютно мне в кресле без этой штуки. Как и все в мире, понимание необходимости ремня пришло через боль. На первой своей машинюшке, старом москвиче, налетел на стоявшую ребром крышку канализационного люка. Налетел балкой. И скорость-то была с гулькин нос – от силы километров десять, а так грудью наделся на руль, что дыхание перехватило и звездочки хороводы принялись водить вокруг головы. С той поры москвича стало тянуть немного влево, а я сразу пристегивал себя ремнем, едва усаживался в кресло. Вот такая полезная травма.

Короче, Автолычу пофигу. Ума не приложу, как он отработал водилой столько времени и не приобрел рефлекс. Может и не попадал так, как я. Он застегнул свой ремешок позади сидушки, чтоб менты не прикапывались, устроился поудобней и раскурил первую дорожную сигарету. Я приоткрыл окошко и засмолил свою. А повозка наша цыганская вывалилась из узеньких проездов одноэтажной Малаховки и потюхала по Егорьевке.

Родное мое шоссе. Дача там, на которой я вырос. Многое лучшее, что со мной было, – осталось там. Ну, дача – громко сказано. Садовый участок, что дед с бабушкой получили от завода. Поднимали они его с болотных горизонтов, когда мои родители на работах прятались от садовой повинности. Меня, понятно, никто и не напрягал. Внук копался в песочных кучах, а когда подрос немного, летал на велике с друзьями. Иногда мы стояли в воротах, ловили грузовики с песком и землей, кто из садоводов чего заказывал, и просили:

– Дядь, прокати!

Дороги-то там – минут пять грунтовки, и та вся в ямах. Но зато потом долго обсуждали кабины зилов, кразов и газонов. Педофилов и маньяков, на наше везение, не попадалось среди этих прокуренных загорелых ребят в промасленной одежке. Эх, да что еще скажешь про детство, разве вздохнешь со светлой грустью, вспоминая стучащий в маленькие прямоугольнички стекол террасы дождь или яркое летнее солнце, раскалявшее песок на дворе. Воспоминаний-то плохих и не осталось вовсе. Помню, что ревел и думал, что никогда не забуду обиду, а о чем речь шла – нынче и не вспомню.

По Егорьевке мы ездили, конечно, позже, когда дед купил машину. На заводе у них там распределяли. Четыреста двенадцатый ИЖ табачного цвета. Я на нем с одиннадцати лет ездить учился и об столбик крыло бедолаге рихтанул. Кстати, на границе Тульской области у поста ГАИ на постаменте как раз такой же аппаратик стоит. Только с ментовскими примочками и раскраской соответствующей. Но цвет машинки точно тот, на котором меня дед учил кататься, – табачный.

До моторизации семья каталась как все: на электричке. Я не жаловался, естественно. Какой малек пяти-шести лет от роду будет недоволен поездкой на настоящем поезде? Приключение же ж! Час с лишним на деревянной лакированной скамейке у окна летели как один миг. Да, наверное, было душно. Особенно когда на Ждановской народ в вагон набивался с рассадой, саженцами, лопатами, матюгами и гомоном. Но стоило уставиться в окошко на пролетающие мимо деревья, переезды, людей, машины, и такие мелочи переставали касаться сознания. Дорога! Любая дорога – это такая отрава сладкая, что… А, не стану я объяснять. Кто испытывал радость путешествия – в моих объяснениях не нуждается, а кому такие вещи не по душе, тот и не поймет, хоть самые распрекрасные слова подбери.

Эх, как иногда хочется вернуться в места детства, да только некуда. Конечно, память моя хранит координаты места, где домик стоял. Но уже давным-давно нет его. Он меня из армии не дождался – сгорел. Или поджог кто, такое случалось. Деревяшке-то сухой много ли надо.

Двигаемся по Егорьевке. Дачников нет, грузовых мало. Тут, помню, движение по будням было никаким, но то в начале восьмидесятых, сейчас заметно интенсивней катаются люди. Иду без обгонов, держусь за каким-то чудиком на ЗИЛе. Скорость сейчас не важна, да и утро не располагает к резким движениям. Хочется вальяжно и спокойно рулить. И потом, заезд дальний, денежки нам капают за работу вместе с дорогой. Конечно, командировочные не худо и сэкономить, но лучше для этого на объекте ударным трудом воспользоваться, чем участвовать в бессмысленных гонках на трассе.

Снежная пыль под колесами, да и той почти не видно. Так, легонькая поземка какой-то причудливый узор на сером сухом асфальте изображает. Поднимаемся на мост. Я еще помню, что тут был когда-то переезд и стояли там долго-долго! Придорожные кусты колонне дачников служили туалетами. И мне тоже, куда уж без этого. Но с тех пор не только я, но и мост постарел солидно. Интересно, сколько мне тогда было, когда впервые на машине ехал? Семь, восемь?

– Как Вика твоя?

Напарнику моя девушка нравится, а он разборчивый, старый черт.

– Да ничего, потихоньку, – отвечаю, но больше всего мне хочется молчать.

Разговор не вяжется: мне сейчас с родными привидениями поболтать хочется, а этим сподручней в тиши заниматься. Но тут не только я такой скучный, Автолыч сам тоже снулый, как карп на прилавке. Уставший с перепою.

– Я тут посплю немножко. Как вырулишь на Владимирскую трассу – толкни.

– Спи, конечно!

Но он все же не спит – закуривает.

– Папку прихватил? – спрашиваю.

– Угу, – кивает, – там валяется.

– Много пола?

– Сто двадцать квадратов примерно.

– Ясно.

Снова молчим. Автолыч выкинул окурок, съехал поглубже в кресло и начал подремывать. Я тоже ощутил легкую сонливость, но ее тут же стряхивает старое воспоминание. Было дело, мы в пять утра на где-то за Воротынцом аварию увидели. Нет, не саму ее, а последствия. «Восьмерка», съехавшая в поле, и КАМАЗ с трясущимся у обочины водилой. Перед бампером грузовика дофигища битого стекла, у шофера – нос разбит и ссадина на лбу. На стекле трещины: боднул, видать. Торможу. Выходим с Автолычем, идем к водиле.

– Что?

– Вон там они.

Парень молодой, может, чуть старше меня, с трясущимися руками и дикой тоской в глазах.

– Гаевню вызвал?

– Да, тут проезжали люди, сообщили на пост.

– Хорошо. Ты сам как?

– Ничего, терпимо.

Он смотрит на свою выгоревшую футболку, заляпанную пятнами крови.

– Это из носа.

– А они? В жигуленке которые?.. – махаю головой в сторону разбитой машины, опасаясь конкретизировать вопрос. Камазиста вдруг дикий колотун начал бить, и я прикусил язык. Не стоило лишний раз проверять сердце парня на надежность. Вытаскиваю сигарету, даю ему. Он молча кивает, втыкает ее в синюшные губы. Подношу огонек зажигалки. Бедолага жадно затягивается, словно год не курил. Я подхожу к машине и приглашающе махаю напарнику рукой.

– Я не пойду, – отчаянно мотает головой Автолыч, – покойников боюсь.

Спускаюсь с откоса, иду к «восьмерке». Передних стоек нет, лобового и боковых стекол тоже нет, но передок, что удивительно, почти целый. Царапины на крышке капота «зубила», и все. А внутри они сидят – мужчина и женщина. Наверное, супруги. Щупаю шеи – холод по руке, словно из морозилки их достали, хотя и часа не прошло вроде как. И крови почти не вижу, отчего почему-то делается и вовсе страшно. Вытираю зачем-то руки о траву, долго вытираю, словно пытаюсь стереть что-то липкое и грязное. Наверное, не хочу хвататься за руль испачканными смертью руками. Смотрю сквозь заднее стекло в салон, но там никого нет, только вещи. Все до потолка забито вещами. Откуда и куда их несло в такую рань? Почему мужик заснул? Ведь заснул же, понятно. Трасса здесь на удивление ровная, сухая и до сих пор пустая. И тут дергает меня от аналогии: мы вдвоем, машина доверху забита разным металлоломом, и мы утром идем по той же трассе невесть в какие дали.

Возвращаюсь к машине, Автолыч уже внутри. Муторно ему, похоже. Курит, смотрит куда-то в другую сторону. Вижу, на место подъезжает машинка гаишников. С сиренами и мигалками. Бегут к машине, но скоро возвращаются. Уже неспешно идут. Лобовуха легковушки с КАМАЗом всегда фатальна для маленького автомобиля. Тем, кто спереди, не остается ни единого шанса. Тот мент, что помоложе, лезет в машину и хватается за рацию. Медиков вызывает, не иначе. Скорая приедет неторопливо, без мигалок и сирен, к гадалке не ходи. На смерть нет охотников торопиться.

– Мы тут не нужны? – спрашиваю у капитана.

– Не, мы сами, – мотает головой мент. – Езжайте.

Мы отчаливаем, Автолыч бледный, смолит сигареты одну за одной. Тоже достаю, присоединяюсь. Мысли все вокруг аварии крутятся. Вот так оно ж бывает: раз – и все. Ясным летним утром, на пустой дороге встретили они свою кончину. Умерли в один день. Вспоминаю, что тормозного следа нет. Точно, заснул мужик, ничего другого предположить не могу. Что ж, надеюсь, им не было больно. И почему-то хочу, что если и с нами что, то вот так, сразу, без мучений.

Теперь и лица погибших, что иногда снились, уже стерлись из памяти, и номера машины не вспомню, а вот раскаленная точка воспоминаний тут же выжигает сонливость, едва она подбирается ближе. Сразу эта сцена горит перед глазами. Тишина, птицы просыпаются, солнышко пригревает, июльские поля с выгоревшей травой, и эта пара в машине. Так что не помешаю спать напарнику. Пусть хоть вообще до Гороховца спит.

Еще один мост – сразу за поворотом на Раменское. Этот я уже отлично помню. Он почти все лето простоял, по нему долго не открывали движение. Мы на этом мосту какие-то цветные стеклянные цилиндрики собирали зачем-то и катались на великах. Поднимались долго, тяжело, а спускались – вовсю крутили педали, стараясь набрать максимальную скорость. Ветер свистел в ушах. Родители каждого сорвиголовы из нашей команды не раз вставляли чадам по полной, если узнавали про мост. Типа, спуститесь и угодите под машину или разобьетесь, так гонять. Но из-за таких вздорных мелочей, как страхи родителей, никто и не думал отказываться от рискованных поездок. А еще под этим мостом мы собирались. Бросали велики внизу и взбегали по выложенной плитками насыпи. Там получалась очень уютная конура, где можно было покурить, сыграть в карты, поматериться вдоволь. Я там даже ночевал, когда сбегал из дома. Бетонная конструкция долго держала тепло, часов до четырех утра там вполне комфортно получалось спать. Потом часа три приходилось пританцовывать, пока не пригревало солнышко. За три ночи вошел в ритм. А подкармливала меня, помню, хоть и мажористая девочка, но настоящий друг, свой парень, как говорится. Не выдала родителям место. Нескольким годами позже я только случайно с девахой этой не покувыркался. Причем накануне ее свадьбы. Кто знает, может, и зря так вышло, что не переспали мы. Не сложился у нее брак в итоге, разбежались они с супругом. И кто знает, как сложилась бы судьба Нади, успей я раньше. Нет, я не жалею ни капельки, что вышло так, как вышло: к лучшему. Просто такие вот поворотики ключевые интересно продумать… И застревают в памяти колючими вопросами, на которые никогда ответа не узнать, а я всегда любил докопаться до сути. И пока не доберусь до кварков, так и буду все время размышлять. И память такие дела забивают, и обдумать все от начала начал не хватает времени. Плохо, знаю, но ничего поделать с собой не могу.

Промелькнуло Донино. Там еще есть речка Донинка. Скорее ручеек. Мы по ней на камерах автомобильных сплавы устраивали. А еще там есть одно местечко, где удавалось отыскать перламутровые окаменелости. Точнее отпечатки больших раковин, сохранившиеся в черной крошащейся породе. И только в одном месте все попадалось, нигде больше. Загадка.

Снова мост, перед ним справа – пост ГАИ. Красномордые страдальцы – обитатели поста торчат на другой стороне дороги и высматривают на мосту поживу, помахивая своими полосатыми палками. Один меня заприметил, встрепенулся было, но я включил поворотник и сам перестроился в левый поворотный ряд. То есть, считай, иду менту прям в лапы. Те, у кого выхлоп явный или что еще проблемное, так себя не ведут. Да и с моста уже неуверенно сползает красный москвичонок. Гаишник пренебрегает мной и изготавливает палку. Он неотрывно следит за добычей, словно кот за беспечной мышью. Да, этот пост хлебный, через него много водил, вечером вкусно бухавших, в Москву шлепает – не оголодают менты.

Плетусь по колдобинам. Какие-то успеваю объезжать, в какие-то проваливаюсь. Машину встряхивает, Автолыч ворочается, но глаза не открывает – всхрапывает только.       Павловский Посад сонный, еле двигается, проходим его быстро. Выбрались на М7, теперь тащиться в колонне чуть не до Нижегородской области. Убитая в хлам трасса. Впрочем, уже появились явные намеки, что ее вот-вот начнут приводить в божеский вид.

По обочинам натыканы бесчисленные памятники. Рядом с разновеликими досками и стелами – рули, мятые куски металла и прочие атрибуты шоферских неудач. Зачем к памятникам такие довески – ума не приложу. Плетусь за фурой медленно – иногда успеваю разобрать надписи. Где одиночки, а где и целые семьи стерла трасса. Жестко тут, не зевнешь лишний раз.

Мимо проскакивает обгоняльщик на мерсе. Хорошо его пошвыривает на ямах. Не успел он фуру обойти – тормозит. Я отпускаю газ, освобождая ему местечко. Юркнул, уперся чуть не в балку грузовику. Через секунду с рассерженным гудением проносится встречный тягач. Повезло мерсу. Еще чуть-чуть, и кандидат на еще один памятник стал бы уже полноценным его владельцем.

Мерс высовывается, прячется… Встречка плотная – не обойдешь колонну. И чего уперся, чайник, в задний борт фуры? Отпустил бы метров на двадцать. И ему хорошо, и дальнобою нервов меньше. Мигнет даже правым глазом, что путь свободен. Хмыкаю, выпихиваю окурок в щель окна. Это мне сейчас хорошо рассуждать, когда наслушался лекций Автолыча и прочуял трассу, а раньше и не нюхивал законов сих неписанных. А они ох как важны для выживания!

Вырвался мерс, ушел-таки. Дури под капотом у него много, на порядок больше, чем мозгов в башке у чайника-водилы. Но дистанцию на всякий продолжаю держать. А вдруг не успеет чайник нырнуть перед встречкой? Фурщик так оттормозится, что я на короткой дистанции всю мордашку своему пепелацу поуродую. Пусть лучше так.

А минут через десять чуть подтягиваюсь ближе. Теперь уже мерс далеко ушел. Меняю кассету и сигарету вытаскиваю, уже и забыл, какую по счету. Всегда в поездках так. Обычно-то смолю пачку или полторы в день, а на трассе и все три выходит. Одну от другой прикуриваю, словно боюсь огонь потерять. К вечеру глотка сипит после таких дымовых перегрузок, да и черт с ней. Будет пруха или оказия какая клевая случится – брошу курить обязательно. А нет – так и не за чем.

Нахожу-таки местечко с длинным ровным участком и без встречки – разом делаю всю колонну. Выхожу на третьей, ниже четвертой не пускаюсь. Моторчик на высоких оборотах разве что не верещит, но зато тащит отменно. Ухожу на свою полосу без резких маневров – успел с запасом. Встречка видна уже, но еще далеко.

Как-то незаметно дотюхали до Петушков. Я их только из окна машины и видел. А название застряло в памяти из-за Венички Ерофеева. Я не фанат, но подружка у меня была давно – все уши прожужжала. Прочитал. Забавное произведение. А сам городок не впечатлил. Петушки и Петушки. Гаишники вон радарным раструбом помахивают. Гляжу на спидометр – четко шестьдесят. Даже чуть-чуть снижаю. Ну их к едрене фене, с ихними приборами. Черт эту фигню калибрует им, что ли? Подбежит, гаденыш погонистый, сует прям в морду экран своей байды и радостно хватает документы. Кого там когда намерили – поди разберись, поищи праву. Он тебе и вылепит.

– Права изымаю. Домой приедешь, штраф заплатишь, тогда и получишь обратно по почте свое удостоверение.

Они потому легко себе пятнашку выпрашивают за превышение, которого и не было вовсе, потому что знают: удостоверение никогда почтой не придет – обязательно «потеряется». В лапу на месте дать куда проще, быстрее и дешевле, чем потом пересдавать экзамены. Там тоже будут вымогать, иначе компьютер на теории зависнет. В общем, любой гаер в курсе, чем, что и как заканчивается, а потому и не рискует вовсе. Короче, полезешь в бутылку – точно с временным разрешением уедешь, приключения в стране чудес начнутся такие, что любой Кэрролл обзавидуется.

На этот раз пронесло. Подержал мусор свой спидган, сморщился, отвернулся. Понятно, еще не словил первого. И сладко ему московские номера зацепить, чтоб денежку подрезать, а мимо.

Автолыч приоткрыл глаза и попытался сориентироваться.

– Мы где?

– За Петушками.

– Сам поспать не хочешь? А то б разбудил…

– Да я как-то в норме.

– Тогда найди местечко какое потише – в ушах булькает.

– Ага!

Я, в общем-то, тоже не прочь сбегать, а потому давно высматриваю придорожную харчевню покрупнее, там обычно на заднем дворе будка всегда есть. Зимой ее не запирают, но не из человеколюбия, а просто вонючий лед двери не дает закрыться. Летом-то неклиенту шиш кто даст бесплатно сбегать. Ну так летом и кустов вдоль дороги хватает на всех. Сейчас неудобно как-то кустовым придорожным сервисом пользоваться, если совсем припрет только. Листьев нет, снега, сугробы. Видно отовсюду. Понимаю, что давно пора изгнать из себя разные стыды и щепетильности, но что засело в голове с детства, того быстро не вытравишь.

А еще – жалко тормозить. Хорошо идем! Сейчас пройдет та колонна, что обошли раньше, и опять с обгонами возись. Но супротив естества не попрешь ведь. Вижу домик, махаю поворотником, заруливаю на отутюженную колесами фур площадку. На стоянке уже стоит грузовичок – кто-то рискует пробовать местную стряпню. Значит, из сортира не погонят. Автолыч быстренько двигается к будке, я сижу, попыхивая сигаретой, движок ласково бухтит, переваривая пройденные километры. Все при деле, все тащатся в этот короткий промежуток отдыха. Вернулся Автолыч, тщательно вытирал ноги о снег на обочине, прежде чем залезть в машину. Вылезаю, освобождая кресло рулевого.

– Как? – лаконично спрашиваю, в тайне надеясь на чудо.

– Скользко, – так же коротко отвечает напарник.

Все понятно, ничего не поменялось. Иду туда же. Всю зимнюю прелесть общественного деревенского сортира будочного типа расписывать не стоит, да и желания нет. Короче, возвращаюсь тоже через сугроб. Впереди неблизкий путь, из загрязнителей воздуха нам вполне достаточно и сигаретного дыма.

Стартуем. Кибиткой теперь управляет Автолыч. Медленно переваливаясь на ледяных ухабах, подползаем к трассе и ныряем в просвет. Все, мы опять жители дороги.

– Пожуем? – Автолыч тычет большим пальцем за спину.

– Дело! – выволакиваю его пакет со снедью. Там внутри еще пакет, плотно набитый бутербродами. Точнее, заполненный одним большим бутербродом. Ломти белого хлеба прослоены маслом и сырокопченой, или, по выражению напарника, сухой колбасой. Ломаем, жуем, запиваем чаем из термоса. Чай уже подостыл, ибо на полу нежарко, но все еще достаточно теплый, чтобы сладость и вкус радовали. Мне доставать нечего, я не беру с собой запасы. Примета такая, а может быть, традиция. Сейчас я на его шее, а потом, когда у Автолыча улетят на очередную командировочную пассию все деньги, будем жить на моих запасах. Только так. И тогда все обязательно должно сложиться хорошо.

– Вкусно! – говорю с набитым ртом, приподнимая в руке один из этажей чудовищного бутерброда. Я не вру, это и правда вкусно. С морозом, с дорогой, с душистым подмосковным хлебом. Наверное, и с Натальиными слезами, надеждами…

Автолыч значительно кивает.

– Заправиться бы надо. За Владимиром зальемся?

– Точно.

– По объездной пойдем.

– Да, так получше будет.

За гаишным постом он перестраивается влево. Я поплотнее закручиваю крышку термоса. Объездная наверняка в рытвинах, но город не лучше, только движение плотней и светофоров больше.

По объездной – ледяная колея, посыпанная песком. Это даже совсем неплохо – ямы обрели мягкие края, на них не трясет. Что-то в жигуленке нашем теперь от лодки есть. Качает шаланду на дорожных волнах с борта на борт сильно, но плавно. Еще чуть-чуть, и самая настоящая морская болезнь придет нежданно. Хорошо, что бутерброд уже глубоко внутри. Пить хочется, но это подождет. Сейчас любая жидкость окажется на коленях, а не во рту.

В горку фуры ползут медленно, но ползут. Было опасение, что там сейчас трактором тягают их, но обошлось: лед на подъеме отскребли до асфальта. В кои-то веки…

Все, закончился Владимир. Заруливаем на заправку. Автолыч идет платить, а я выполняю обязанности заправщика. О, щелкнуло! Напарник дает отмашку. Жму кнопку: льем до полного.

Ну вот, бак до горлышка загрузили горючкой. На душе становится и вовсе легко. Так всегда бывает, когда правильно идет поездка. Именно правильно, а не хорошо. Если в начале пути все идет как нельзя лучше, то позже судьба всенепременно выставит за это счет. И отыгрывается она обычно жестко.

Тюхаем. Впереди фуры. Хорошо бы обойти, но опасно: засада просто обязана быть. Раз прямой участок с хорошим покрытием и знак «Сорок» в начале, то никак иначе. А вот и мент. Выскакивает, машет палкой радостно. Мы – одна легковушка тут с московскими номерами. Гаишник тыкает радарным экраном. Вот, типа, превысил на пять километров. Спорить со страждущим не хочется. Владимирские гайцы – конченные уроды. Это такой известный факт, что дальше некуда. И то, что ты шел за колонной фур, – его не колышет. Логика от мента далеко падает – потому и не спорим. Минус пятнашка. Штрафы делим пополам, и это тоже давняя традиция. Хорошо хоть ментяра за эту цену сдал нам следующую засаду. Башкиры, например, таких подарков не делают. Там они могут по три-четыре машины поставить чуть не через каждый километр и собрать деньги на каждой точке. Было, помню.

Двигаемся как-то, предвкушая Нижегородскую область. Там дорожка получше и строят вообще роскошный автобан. Гадаем, сколько уже сделано.

– Там у них Немцов рулил вроде. Он, что ли, утверждал, что Нижний – русский Детройт? Забавный парень.

Я про себя посмеиваюсь, но вовсе не от того, что про советских или российских чиновников можно сказать «толковый». Не слишком нынче и смешно началось, если подумать. Одно время заглохло бесполезное племя, сошло на нет, а тут вижу – на галстуках портфеленосов появились крылатые заколки с курицей двухголовой посередке. И гордость на мордах куролюбов засверкала, как пот в летний день. Значит, опять они в фаворе и скоро начнут учить всех жить. Это не конец света, когда глупцы возвышаются над мудрецами, это обычное российское скотство, когда лояльность ценится выше ума. Тоска берет. А смеюсь потому, что вспоминаю старую гангстерскую присказку: «Наш друг уехал в Детройт». Это означало, что кому-то пришлось отправится на тот свет. Не, рано нам еще в Детройт, есть и тут дела, на земле.

А куда нам нужно? Да никуда. Мы едем в никуда, если вдуматься. Зарабатываем денежки, чтобы потом хорошо и не пожить толком. Горбом зарабатываем. Кровью, потом расплачиваемся за право купить себе кусок ветчины к хлебу. Так Автолычу пасынок и сказал: «Гробовые у вас деньги», за что схлопотал от отчима по уху. А ведь малец, по сути, прав. Жара, холод, колымага эта, дороги убитые, бандюки с гаишниками. Так для нас – не только приедь, а все сделай по уму, по немецким жестким нормативам, попили, построгай, поклонись каждой плиточке фальшполовой, потягай железо. И баллоны газовые под сотку кило весом. Да с этажа на этаж, да по лестницам… И еще напоследок подпиши бумажки на каждый чих, не потеряй инструменты. В общем, тут тебе физкультура и для тела, и для души. Не сдох на трассе, не сдох на работе – повезло на этот раз. Сдохнешь потом. Все дело времени. Гробовые деньги? Именно так дела и обстоят: горбовые и гробовые денежки мы поднимаем.

– Автолыч, а чего ты вообще, каким боком в конторе появился?

– Вадим, друг армейский, пригласил поработать. Типа, водила нужен хороший на дальняк ходить и чтоб рукастый. Я без работы сидел, вот и согласился. Деньги хорошие.

– За деньги, значит?

– Сперва за деньги, а потом, видишь, втянулся. Сейчас легче, когда с тобой мотаемся.

Я мысленно задрал нос. Приятно, когда тебя считают в команде полезной единицей.

– А чего, – уточняю, – со мной легче?

– Ты ж понимаешь в этом деле.

– Автолыч, я в армии занимался ремонтом локаторов, а после – всякой фигней. В том числе и программированием. Из холода хорошо знаю только то, как работает выключатель света в холодильнике. Ну термодинамику немного помню из школьного курса, да электронику из вуза еще не забыл. Меня-то и взяли как программера, чтоб разруливать немецкие контроллеры на шкафах.

– Но теперь-то начал разбираться, я вижу. Команда у нас нормальная: ты голова, а я – руки.

– Какая, к черту, голова.

Мне приятно, но как-то все равно задевает, словно Автолыч и не хвалит вовсе.

– Нормальная голова. Я ж с Витей начал. Тогда совсем было затосковал, уходить даже собирался. Он и не объяснит ничего, да и вообще все норовит держать в секрете. Кстати, они с Сашкой тем, кто давно работал, сами и попали в яму из-за этого.

– Как это?

– Да просто. Попервóй Сашка с Витькой напарниками были, в Германии учились. Хорошо тогда денежку поднимали на системах этих. Раз в Казани так неплохо подхалтурили, что на квартирки хватило обоим. А катались они на сашкиной зубиле и баблишко выписывали на поездку. С амортизацией и всем таким прочим неплохо выкручивалось. Я пришел – они на меня волками зырят. Типа, хлеб отбивать буду. Ничего не говорят. А я и Женьку привел с собой, соседа, что тоже их озлило – бригаду разбили! Я с Витькой, Женька с Сашкой. Нам в дорогу выпало. Ну, я расчетик на машину сделал, как в автопарках государственных мы рассчитывали, и на стол вождям. Те просветлели лицами: получилось, что раза в три дешевле сашкиных поездок будет, и тут же назначили и ему такие условия. Хай был могучий! Ну а я ему в лоб так и заявляю: ты ж мне не объяснил, вот и получи ответку. Враги теперь. Хорошо, что ты возник, а то бы совсем затосковал.

– Честно говоря, я как-то особых знаний не заметил у них.

– Да я теперь понимаю, что просто лепят тупо, и все. У нас-то получше выходит. Вадик говорит, что лучшая бригада.

– То-то нас на Урал гоняют. А Витя с Женей с югов не вылазят.

– Ну, так уж решили начальники. Не поспоришь.

Я пожал плечами. Спорить с шефами, организовавшими контору, было можно. Но если честно, то прикипел я к восточной трассе. Там, на юга, и поездки короче, к тому же.

– Так там и денег меньше, – киваю.

– Ну, не меньше. Знаешь, не совсем я тут за деньгами гонюсь. Давно не ходил далеко, а тут – как молодость вспомнил. Хочется, тянет. Ты-то, если предложат больше, уйдешь из конторы?

– Ага. Я не такой уж патриот.

А сам вдруг подумал, что ни за что не уйду на деньги побольше. Только если что поинтересней предложат, а так – ни за что. Дорогой я отравлен с самого детства, а потому сказки дальних краев мне милее гор златых. А тут целая трасса в подарок. Кто ж из таких же отравленных возьмет и откажется от путешествий, за которые к тому же платят.

– Ага, – и упрямо повторяю: – Сразу уйду.

– Вот видишь… – Автолыч неопределенно мотает головой. – Хотя – да, ты молодой. Викулька твоя – золото. Вам добро надо наживать.

– Ты и сам не старый.

– Как сказать. Пенсию уже разглядеть за туманами можно. Последний шанс у меня так-то вот поездить. Кто меня куда водилой примет?

И правда, есть такое. Я вспомнил, как наши вожди организовали в рамках ТБ какой-то медосмотр. Книжечки сварщиков-электриков-такелажников нам и так выписывали, за денежку, как я понимаю, а вот с работами на высоте – уперлись. Вот и пришлось на диспансеризацию переться. Анализы, там, проверки, кардиограммы… На последней Автолыча и зацепили, пригласили еще разок в кабинет. На обсуждение. Грустноватый он вышел, но ничего не сказал. Да и так понятно. Мужику куда ближе к пятидесяти, чем к сорока, да и монахом его не назовешь. Сигареты, «Балтика» трешка, бутылочку водовки с работягами на объекте выкушать не откажется… Вряд ли графики показали б что-то хорошее. Я старался ему не напоминать, и вот – на тебе! Да, в рейс дальний на фуре его не отпустят, тут наверняка.

– Примут, Автолыч, водил сейчас много надо, – стараюсь говорить уверенно, но с отвращением чую в своем голосе фальшь.

– Ага, ща! – напарник хмыкнул, посмотрел на меня и грустно улыбнулся. – А может, ты и прав…

Значит, не только гробовые, но и какая-то романтика, мать ее перемать. Достаю сигарету, бросаю пустую пачку на коврик.

– Да выкинь ты ее!

– Не люблю я мусор в окошко швырять, Автолыч. И так уж трассу засрали донельзя. Да и стыдно. Одно дело – окурок, а коврик потом в пакет стряхну и в урну на заправке.

– Как знаешь, – он пожимает плечами. – Наверное, ты в чем-то прав.

Дорогу нижегородцы далеко продвинули. Солидный такой автобанчик региональный получается. В каждую сторону по две полосы. Жми на газ и лети! Да, только не забывай перед деревнями на тормоз жать. Там знаки белые, а за ними менты голодные. Не кормить же эту свору. Да и быстрее не будет: все равно время терять на остановку-разгон.

Ехать по широкой трассе хорошо, спокойно. Машин не много. Ранние зимние сумерки вот только накрывают. Плохо, правда, что небо серым сделалось, как бы снег не повалил. Неприятное это дело, средней интенсивности снег в темноте. Ближний кое-как пробивается, а дальний лучше и вовсе не включать: отражается, словно от белой стены. Но надеюсь, что проскочим. Автолыч тоже на небо поглядывает.

– В «Чувашии» заночуем?

– Можно. Все равно поздно прибудем.

– Это точно, – не спорит напарник.

«Чувашия» – гостиница в Чебоксарах. Когда едем на восток – часто в ней останавливаемся. Двухместные номера там больше смахивают на камеры-одиночки c санузлом, но зато дешевые относительно. К тому же там не разоспишься. Рано утром троллейбусы начинают разбегаться как раз под окнами номеров подороже. Завывания и лязги рогатых повозок толпой пролезают в форточку. Закрыть же отдушину нельзя, иначе головная боль обеспечена. В общем, отлично для побудки перед долгой дорогой. Хотя на этот раз мы перегон сделаем небольшой. Надо еще будет заглянуть в Набережные Челны и ощупать проблемную машинку. Если не получится устранить возникшую кривизну, то составить список запчастей. Попутные эти заезды раздражают, ибо куда легче рвануть от Чебоксар до Перми, чем из Челнов. Морально легче. Так-то проще даже. И дороги получше, и переезд на Тюрлеме отстаивать сколько угодно можно. Правда, скорости не развить особой по татарским трассам. Там голодающим гайцам выдали автомобили с радарами, бьющими со встречки прям на ходу в лоб. Начинаются сирены, разборки и, понятно, передача из рук в руки дензнаков. И блин, раза в два дороже все стоит, нежели в других местах необъятных просторов. Как ответил один из гаишников тамошних на мой вопрос поводу разницы в расценках, «у нас своя страна!». Да своя, своя, только козлы того же цвета, что и в других краях. И были, и есть, и будут есть. Всю эту клопиную братию и содержат-то для концентрации ненависти, мне сдается.

Что ни говори, а ведь хуже становится. Полегоньку, но ощутимо хужеет жизнь. Вроде и дороги кладут, и бензин теперь чаще качественный попадается, а хреновей дышать. Словно петля на горле затягивается невидимая. Трассы-то, к слову, раньше вообще не пасли, только за знаками устраивали засады. Если так дело дальше пойдет, то придется раскошелиться на радар-детектор. По правилам ездить четко девяносто – оторопеешь плестись, да и заснуть недолго. Да и не факт, что не нарушишь все равно, даже если проползешь всю дорогу под шестьдесят. Когда гаишникам надо – радар показывает больше ровно настолько, насколько его пользователь оголодал. И кто знает, сколько реально ты шел? В общем, если так все и дальше будет продолжаться, то оплачивать проезд по трассам из своей зарплаты – слуга покорный. Нафиг-нафиг. Пусть шефы мозгами скрипят на эту тему.

– Автолыч, а ты заметил, что хуже стало?

– В смысле?

– И менты лютуют, и вообще. Мне кажется, грядет в скорости нечто такое, от чего не отплюешься. Ведь помню, как на цыпочках погонники ходили в девяносто первом, чихнуть боялись. А тут – вдруг королями себя почуяли.

– Да без разницы. Раньше, может, и хуже еще было. Левака сдал не так – на нары или в лапу всю прибыль суй. А теперь занимайся чем хочешь – все впрок.

– А бандюкам?

– Те не такие голодные. Я шоферил у одного, – Автолыч вздохнул и попросил: – Достань там сигареты в сумке у меня.

Лезу в его баул, нащупываю блок и вытаскиваю пачку.

– А сам чего не подался в их шарагу?

– Предлагали. Но наемному уйти легко, а тем, кто завязан, – не вырвешься никогда. Только вперед ногами.

– Это я слышал. А чего ушел?

– Наркоша он, шеф мой бывший. Его раз в год на разные процедуры укладывали, кровь чистили. Пять штук баксов стоило. А под наркотой он дураком полным становился, опасно рядом быть. Вот подмолотил слегонца у него и ушел на вольные хлеба. Хотел автосервис свой открыть, да сосед тогда уже вовсю промышлял этим делом. Два сервиса на пятачке – глупость. Да и прибыли там чуть – выматывался он только, и никакого просвета.

Я видел мельком всех соседей Автолыча. Интересно, у кого из них был сервис? Один мент, вроде бы даже какой-то спецназовец по виду, а другой так и вовсе у нас трудился. А дальше – тетка какая-то немолодая.

– Это который? – спрашиваю.

– Мент который, – хмыкнул Автолыч. – Доили его бандюки и государство по полной, ну он сдался. Плюнул, ушел в менты. Теперь, говорит, отыгрываюсь. Раньше меня прессовали, теперь я.

– А, тогда понятно. Но ведь тебя бы не прессовали?

– К тому времени я уже расхотел, да и полно теперь в округе сервисов этих. Так, знакомым подшаманиваю тачки иногда за немножко, и ладно. Эту «четверку» вот тоже ковыряю. Денежку с конторы имею без геморроя.

Тут не поспоришь. Вроде бы вот – открывай свое дело, а нельзя. Точнее, противно. В России надо жить тихонечко, чтобы не зацепили. А подумаешь, что не тварь дрожащая, – так на кичу или в могилу дорога приведет. Ну или голой задницей мелькать, если очень повезет и только оберут до нитки. И ведь вот за окном красота какая! Радуйся, живи! Да не положено же, вот в чем проблема. Что тогда, что сейчас, изволь шагать в ногу в прекрасное будущее. Не высовывайся, не выделяйся, отстегивай. Как подумаешь, что впереди полная безысходность, – так и хочется плюнуть на все и бежать хоть куда, лишь бы подальше отсюда.

Не так уж давно безнадега напала. Наверное, когда на лицах профессиональных патриотов стала уверенность в завтрашнем дне проявляться. Лояльность снова дарит спокойствие, раскованность и денежку. Противно, аж на языке привкус тухлятины завис. Достаю сигарету, прикуриваю. Дым назойливо лезет в глаза. Приоткрываю окошко и впускаю морозный воздух. Ладно, прорвемся! В конце концов что-то придумается, наладится. Сигареты есть, дорога есть, напарник хороший есть. Даже денежки какие-никакие есть, чтобы как-то перекантоваться, если с работой обломаюсь. Армию пережил, путчи пережил и это болото как-нибудь преодолею.

По Нижнему плетемся. По мосту через Оку народ рулит прям по рельсам: трамвайчики теперь, похоже, не ходят. Или ходят, только не попадаются? Помню, гайцы лютовали на эту тему, а сейчас – никого.

Выезд из города. Вдоль обочин – стихийный рынок, торгующий всяческими запчастями от машин марки ГАЗ. Цены ниже магазинных – не приходится сомневаться, что все товары цельностянуты работягами прямо с родных конвейеров. Так наверняка всегда было, только торговали раньше из-под полы, а сейчас – открыто.

Кстово нарисовался в полной темноте. Судя по состоянию дорог и освещению – тут делать вообще нечего. При этом на памятник Ильичу и мозаичный советский герб света хватает. И еще светофоры, ямы, убожество… И менты чуть не за каждым столбом. И древние пазики развозят по домам серый конвейерный люд. Не могу представить себя на такой убийственной монотонной работе. Интересно, как много времени требуется, чтобы сделать человека приложением к механизму? Мозги через год наверняка испаряются, и дедушка Форд этого не мог не заметить. Садюга.

А вот и Россия. Кроме шуток. Белый знак, и на нем написано: «Россия». А через пару километров белый прямоугольник с названием страны зачеркнут.

– Смотри, – говорю напарнику, – еще в Чувашию не въехали, а Россия уже закончилась.

Смеемся. Мы сейчас смеемся над любой шуткой. Время темное, дорога дальняя, перегоны длинные. Только сигаретами не погреешься, а бутерброды и чай кончились давным-давно.

Трасса понемногу опустела. Редкие фуры обгоняю ходом, не выжидая просвета на встречке. Что-то поскрипывает в салоне. Радио из города сюда не добивает, бесполезна даже активная антенна, хитро щурящаяся красным светодиодом с лобовухи. Так, в шипение иногда что-то вплетается, но слова практически не различить. Кассеты уже не хочется слушать, поэтому вырубаем магнитолу.

– Не устал? – смотрю на Автолыча.

– Не, нормально. Сейчас только местечко найдем, чтоб давление сбросить, и продолжим.

– Хорошо бы!

– Да, хотел тебе давно сказать, но все время забываю: если заметишь, что я сплю, – не буди. Осторожно покачай пальцами руль.

– Помогает?

– Ага, железно! На себе испытывал. Вот если начнешь будить иначе, с криками и похлопываниями – то человек дергается, а так и улететь недолго. Если чуть руль покачаешь – без последствий проснется.

– Спасибо, буду знать.

Автолыч – кладезь мелких дорожных премудростей. Я мотаю на ус, ибо такие вещи и становятся основой безопасности на трассе, а вовсе не соблюдение правил, едва не половину которых опасно применять на практике. Вот никогда бы не додумался, что если устал, то делай музыку не громче, а тише. Что вопреки правилам, обгон на трассе надо начинать метров за сто, чтобы и встречного вовремя увидеть, и успеть разогнаться. Даже как с неожиданной ямой разминуться безопасно узнал. Но пожалуй, самое главное, что я выучил, вызубрил, запечатлел навечно – надо ждать от трассы всего. Не бывает на дороге только одного: безопасного пути, все остальное – в ассортименте.

Прошли Воткинск. Скоро и памятное местечко, что навсегда отвадило меня от сновидений за рулем. Памятника здесь никто не поставил, и снег кругом лежит, но все равно вижу место, где две души закончили свой путь. Годы и километры миновали с той поры, и теперь я уже не только не вздрагиваю, но вообще не любопытствую, когда кого-то отскребают от асфальта, а все равно про ту погибшую пару вспоминаю с внутренней дрожью. И с той слезливой жалостью, с которой, как мне кажется, я расстался на веки вечные.

Нормально проскочить до Чебоксар все же не вышло. И даже вовсе не из-за усталости или каких-то происшествий. Просто на обочине стояла и голосовала женщина. Мороз, пустое темное шоссе… Откуда там она вообще взялась? А впрочем, не важно, кто и откуда возникает на пустынном участке. Мы переглянулись, и Автолыч причалил к обочине. Не дело это, оставлять женщину на обочине на растерзание зимней ночи. Нехорошо.

Лицо дамы, обрамленное белым пушистым платком, озаряла теплая улыбка. Даже не дамы – молодой женщины. Пришлось мне вылезать наружу и заниматься распределением поклажи. Та уже немного порастряслась, улежалась, места появилось больше. Удалось часть с заднего сиденья запихнуть в багажник. Черт его знает, что там провалилось, но занимавший большую часть объема грузового отсека вентилятор для чиллера вдруг засиял всеми своими алюминиевыми лопастями. Но две сумки с вещами снова надежно укрыли карлсона от посторонних глаз.

Женщина забралась на заднее сиденье, сняла платок и расстегнула пальто. Пока Автолыч разгонял кибитку до крейсерской скорости, я рассматривал в зеркало гостью. Довольно симпатичная черноволосая и темноглазая леди. Чуть приподнятые скулы добавляли шарма. Вдобавок ко всему она открыто и радостно улыбалась, словно не темноте в машину к двум незнакомым мужикам приземлилась, а отправилась от порога в компании добрых друзей к тетушке на блины.

– Спасибо, что взяли! – голос у гостьи оказался глубокий, но с некоторой хрипотцой, словно после простуды. – Вы из Москвы, мальчики?

Она посмотрела в зеркало, встретилась со мной взглядом, потом вдруг неожиданно потянулась и волнующе взлохматила мне пятерней шевелюру.

– Хорошенький! Но хмурый.

– Да, из Москвы, – я серьезно и значительно кивнул, словно гебешник на задании. – А вы как посреди поля очутились?

– Так я ж с работы домой, – она улыбнулась как-то совсем легко и сообщила: – Я на трассе работаю.

С трудом удержав кашель, я сиплым голосом осведомился:

– Плечевая?

– Да, – легко кивнула она, и не думая обижаться или отпираться. Мало того, ответила с такой гордостью в голосе, словно бы не проституткой работала, а доброй волшебницей.

– Какие у вас в Чувашии женщины красивые! – тут же оживился Автолыч.

– Мы не коренные. Ну, потомки пришлых. Вот коренные – они знаете какие? Они светловолосые, голубоглазые, высокие.

– Ариями зовут? – усмехаюсь я.

– А? Нет, меня Лариса зовут, – не поняла красавица.

– Вася! – киваю.

– Саша! – улыбается Автолыч.

Она опять погладила меня по голове и нежно, томно проговорила:

– Хорошенький, пересаживайся ко мне.

– Не могу, сейчас моя очередь машину вести, – подмигиваю Автолычу. – Напарник устал, а я выспавшийся.

– Да, вот сейчас местечко найдем – поменяемся.

Женщина на миг погрустнела, но потом снова заулыбалась. И вот ведь странно до жути: не рабочая у нее улыбка – человеческая. Отвык я от таких в Москве. Любовался бы и любовался. Но только улыбкой. И на расстоянии. Опасался я приближаться к таким девахам. Профессия у нее больно грязная, мало ли какие бактерии живут в симбиозе с Ларисой этой. Нет, головой понимаю, что когда на первую свою тачку зарабатывал переборкой погружных насосов, в том числе и фекальных, то вряд ли был чище. И уж точно плечевая не грязнее меня в моральном плане, но все же воображение заставляло вздрагивать от каждого ее прикосновения.

Остановились у первого же поворота. Я перебрался на водительское кресло, а Автолыч бросил сумку на пассажирское и устроился с Ларисой сзади. Включаю поворотник, выруливаю на трассу, поглядываю в зеркало: они сзади шушукаются, хихикают. Поворачиваю рычажок, меняя угол зеркального элемента. Не хочу смотреть, чтобы не расстраиваться лишний раз. Мне ж моментом Ника вспомнилась. С пухлыми губками и высокой грудью. Вдобавок еще и без ничего. Эх! И тут вдруг снова чувствую руку на своих волосах. На этот раз Лариса коснулась меня осторожно, будто листок с дерева упал, но я все равно вздрагиваю и отрицательно качаю головой, хотя тонус повысился едва не до прочности штанов.

– Вася строгий, он свою подругу любит, – оправдывает меня Автолыч.

Да, безусловно. Но прикосновения все равно будят во мне могучие инстинкты: по молодости лет многого-то и не требуется…

– Все равно, он хорошенький.

Хочу нагрубить, сделаться неприятным.

– А тебя-то дома ждет кто или так и мыкаешься по трассам, водил обслуживаешь телом?

Она не обижается. Может быть, не поняла, а может, и привыкла к подобному обращению.

– Сын у меня. Он с мамой моей живет в Цивильске. Завтра скину долю на общак и поеду к нему.

Нет, не буду больше пытаться ее поддеть. Ведь она даже если материлась, то нежно, легко. Настоящая Женщина! Красивая, сильная и цельная… Она работает, а не прелюбодействует. Мы тоже продаем свой труд на трассах и рискуем здоровьем не меньше чем она. Только работаем с железом, а не с плотью. И оставаться людьми при этом – неотъемлемое ее и наше право. Вот у ментов или политиков каких-нибудь такого и в помине нет. Им быть людьми противопоказано по профессии. Не хочу быть животным.

– А на общак с чего? – интересуюсь. – Сутенеры должны скидываться вроде как, а от тебя процент получать.

– Понимаешь, я сама работаю, – тщательно, будто слабоумному, разъясняет мне Лариса. – Сама плачу ментам, сама сдаю на общак. Это пусть всякая мелкота под сутенерами ходит, а меня тут все знают, как одиночку!

И даже не гордостью, а самым настоящим снобизмом повеяло от девушки. Независимый бизнесмен, чья фирма раздавила конкурентов и поднялась недосягаемо высоко в профессиональном плане. И я вдруг четко и ясно понял, что карьера Ларисы сложилась именно так, как она того хотела. Всегда хотела. Забавно, а я до сих пор не знаю, чего хочу, не говоря уж про карьерный рост. Всегда, едва достигну какого-то высокого уровня, я уходил с работы. И зачастую менял не только контору, но и род деятельности, словно искал работу работ, от которой произошли остальные. Кому теперь лучше – поди разбери.

В Чебоксары мы въехали довольно поздно, город отходил ко сну. Когда двигались через мосты, закружил легкий пушистый снежок. Ни одной машины, тишина, сон…

Я подрулил к гостинице, мы все втроем выбрались из машины и отправились к стойке. Пришлось брать два номера, что хоть и не сильно, но заметно убавляло сумму командировочных напарника. Но в конце концов, это его дело, как тратить деньги. Я предпочитаю кое-что с собой привезти. Тем более что в тех краях, куда нас отправили, мог прокатить один забавный фокус, позволявший здорово экономить. Пару раз до этого он удался и вполне может и еще разок прокатить. В общем, нормально все будет. Вот только Автолыч мало того что покувыркается с подружкой, но еще и кирнет хорошо. А это, в свою очередь, означает, что утром мне опять крутить баранку. Ладно, переживу. Хотя, конечно, такое начало – примета не самая хорошая. Точнее, никакая пока, ибо прецедентов не было, но раз все идет по-другому, то уже неправильно.

Перед тем как отправиться в загул, сладкая парочка не забыла позаботиться и обо мне. Приволокли из ресторана еду и бутылку пива – что было славно и к месту. «Букета Чувашии» я бы и два осилил, но Автолыч мягко намекнул, как бы испрашивая моего согласия:

– Тебе завтра рулить, ладно?

– Допер уже, – я мотнул головой на его пакет, в котором угадывалась бутылка водки.

– Отдыхай тогда, а мы пошли.

Лариса улыбнулась немножко грустно, коснулась моей руки и вздохнула:

– Хороший…

Спокойной ночи я им желать не стал: глупо бы прозвучало. Так, проводил до двери. Затем достал мобильник и быстренько проговорил минуту с Никой. Точнее, выслушал новости. За десять секунд до срока таймер пискнул, я пожелал ей спокойной ночи, дал отбой и взглянул на экран. Пятьдесят семь секунд и половина зарядки, надо б добавить электричества. Полез в сумку и принялся шарить на ощупь. Удивительные дела происходят с этими блочками питания: стоит только упустить его из виду, как он тут же бесследно тонет в вещах, хоть вытряхивай все. Но на этот раз поймался-таки. Я пристроил телефон у розетки, открыл форточку и отправился в душ.

Пока мылся, в голову пришла мысль: а может быть, оно и к лучшему, что сегодня меня приговорили к одиночке? Теперь не проснусь от храпа напарника и не буду уныло слушать телевизионную галиматью, до которой Автолыч весьма охоч. Нет худа без добра.

После душа я перекусил, запив курицу с рисом бутылкой пива, вытащил из сумки своих любимых «Основателей» Азимова и рухнул в койку. За окном шел снег, а я гостил вместе с Меллоу у Барра на Сайвене. Я чувствовал, как дорога потихоньку уходит из моей крови. Отложил книгу и вспомнил, как мы больше месяца прожили в соседнем номере, пока работали тут. А еще именно здесь, в этой самой гостинице я понял, что большая грудь у молодой женщины вовсе не обязательно соблазнительна. Даже наоборот, может внушать отвращение. И что тут в заливе есть фонтан… Воспоминания все больше наслаивались друг на друга, путались, и я незаметно для себя уснул.

Будильником взвыл под окном первый троллейбус, разметав в клочья сновидения. Не страшно. Главное, я очнулся полным сил и достаточно дурным, чтобы радоваться грядущему перегону. В общем, отдохнул правильно. Встал, умылся, собрался, а пока решал, когда будить напарника, тот сам пришел. Выглядел он помятым, немного встревоженным, но довольным до крайности.

– Доброе утро! Ты готов?

– Доброе! Готов уже. А красотка где?

– Упорхнула. У нее там дела нарисовались.

– Ну и славно. Двинулись?

Мы спустились к администратору и сдали номера. Пришлось ждать, когда дежурная по этажу посчитает полотенца и проверит постельное белье. Чем я не люблю я гостиницы, меня там всегда принимают за потенциального вора. Унизительно. Я даже после в зеркало мельком поглядываю, если таковое найдется поблизости. Хочется понять, как выгляжу. Почему не верят работники отелей: не нужны мне эти сероватые копеечные полотенца даже на тряпки. И простыни не нужны. А телевизор, тумбочка или кровать вообще не поместятся в рюкзак даже по отдельности.

Наконец получаем квитанции и выходим на улицу. Снегу нападало не много, но воздух удивительно чистый. Я завел движок, выбрался и быстро обмахнул щеткой стекла, пока вода не потекла. Мороз ведь, наледь моментом появится. Пока тачка оттаивала, я достал первую за сегодня сигарету и присоседился к Автолычу, задумчиво рисующему на покрытым тонким слоем снега капоте забавные рожицы.

– И как она?

– Да ураган! Только как-то стремно теперь…

– Это с чего?

– Да видишь – презерватив достал неудачно, прорвал. Ну и в ванной она из него и вовсе резинку для волос сделала. Меры принял водочные, но помогло или нет – вопрос. Теперь вот думаю, чем все закончится.

– Н-да. И вправду стремно. Лучше запаску с собой таскать.

– Кто ж знал. Да и эту-то резинку таскал в тайничке, чтоб Наталья не откопала ненароком.

Выезжаем, и я вновь поздно вспомнил про конденсаторы на здании станции. Оно там, сразу за гостиницей, отсюда не видать. Наша первая совместная с Автолычем работа, да и мое первое знакомство с холодильной техникой в принципе. Нас бросили в воду и скомандовали:

– Плывите.

И мы смогли, выплыли, не потонули. Поставили, спаяли, заправили фреоном. И не потому, что такие умные, а гордость не позволила отступить. Учились на ходу. А еще там на станции работал замечательный человек. Программер экстра-класса, умница и какой-то при этом очень скромный. И фантастику он любил так же, как я. Жаль, что не удается пересечься. Все рядом и мимо.

Автолыч вдруг мотнул головой и проговорил:

– А я из окна номера видел, как они крутятся.

– Кто, – уточняю, – вентиляторы?

– Они самые.

Думаю: мысли мои он читает, что ли?

– Хорошо! Значит, живые.

– Ага!

Он улыбается. Я тоже.

Город еще не проснулся толком. Мы быстро вырулили к окраине. На выездном посту маячил скучающий мент в черном тулупе до пят. Гаишник моментально среагировал на появление машины и махнул палкой. Лицо его тут же просветлело. Понятно дело, машина с московскими номерами и утром, да еще в сторону Татарстана…

– Бубубубу, – не слишком четко представился гаишник и чуть более понятно прибавил: – Документы.

Дал водительское и свидетельство. Пока он рассматривал со всех сторон требуемое, я пытался сообразить, зачем этому блюстителю автомат? В подобном грандиозном черном тулупе мент физически не смог бы выстрелить. Минута только на подготовку понадобится. Лучше бы на посту оружие оставлял – больше шансов выжить, а то залетные бандиты и отнять могут. Снять с трупа.

В процессе изучения документов нос гаишника непрерывно двигался. Я сообразил, что вовсе не документы он смотрел, а принюхивался.

– Пройдемте на пост.

Пожимаю плечами. Все встало на свои места. Обычно стационарные посты чаще всего разводили шоферов на «пьянку». Если даже не пахнет, то все равно придерутся. А дашь слабину, дернешься, скажешь, что неделю назад выпил хоть кружку кваса, – все, готовь денежки.

На посту начинается главная проверка. Аппарат прост до невозможности: неглубокая банка.

– Дыхни туда, – приказывает мент.

Дышу, хотя и с души воротит от страждущей морды. Но альтернатива предельно понятна: если крендель упрется – задолбаешься в местной больничке анализы сдавать. Весь день убьешь. А результат, если медики с гайцами местными вась-вась, наверняка будет не в твою пользу. Мент нюхает «прибор» и удовлетворенно кивает:

– Пил.

– Нет, – так же твердо отрицаю я и смотрю засранцу прямо в глаза. – Не пью. Желудок болит.

Знаю, что больных они не любят и терять время лишний раз не станут. Да и вдруг я принципиальный и историю болезни на каком-нибудь судилище подниму? Еще и вони не оберешься потом. Гаишник медлит и нехотя отдает документы.

– Куда едешь? – спрашивает с заметным раздражением.

– В Челны, – докладываю.

– Езжай, – резко махает рукой, словно бы я уже вознамерился поселиться в вагончике.

– Угу.

Киваю, иду к машине и плюхаюсь на сиденье. Как ни странно, но настроение улучшилось. Прицепившийся утром гаишник – хорошая примета. Если б не он, то обязательно что-то неприятное случилось бы. Колесо прокололось или карбюратор засорился. Лучше в теплой будке выяснить отношения, чем валандаться с домкратом на обочине или замерзшими руками в остывающем салоне выкручивать жиклер.

Выруливаю на трассу.

– Осуждаешь? – вдруг спрашивает напарник.

– Ты о чем? – не сразу вклиниваюсь я в ход его мыслей.

– Да про Лариску…

– С чего вдруг?

Я и вправду удивился: это его дела, его жизнь, его грехи. У меня своих полно.

– Да ты как-то посмотрел кисло.

– Я не про то морщился, Автолыч. Просто хотел утром сегодня в машине подрыхнуть.

– А! – он просветлел даже. – Ну извини, не понял. Так уж вышло. Я ж Наталью свою очень люблю, а бабы – это так, отдых. Кто знает, как сложится все дальше.

– Да забыли уже. Едем нормально. Кстати, кофе где попьем? В второй харчевне?

– Можно там.

Вторая харчевня – не название, а порядковый номер забегаловки. Привыкли там пить кофе, и все. А как ее зовут на самом деле – совершенно без разницы.

– А она все равно тебя хотела, – продолжил Автолыч, глядя на снежный лес за окошком. – Говорила, мол, что к тебе хочет пойти. Очень ты ей приглянулся.

– Да я как-то не расположен был, – пожимаю я плечами.

– Хорошая девка… – кивает головой Сашка и довольно жмурится, вспоминая.

– Согласен. Мне она тоже понравилась, – и прибавляю зачем-то: – Как человек понравилась.

– Она и как человек, и как женщина, и вообще…

– Тебе видней, – осторожно отвечаю я.

Пьем в харчевне кофе. Тут он нормальный, вареный, а не вездесущая жженая резина из красной железной банки. Пьем, думаем, вдыхаем утро, выдыхаем ночь… Здесь же на дорожку легально навещаем будку: клиентам разрешается. Стало легко, а значит, теперь поскачем веселее.

Ухабов не слишком много, машина идет бодро. Цивильский пост проходим без задержек. Гаишникам не до нас – они там уже фуру зацепили. С дальнобоя навара куда больше, чем с плюгавого жигуленка, будь он сто раз московским.

Серый облезлый населенный пункт наконец-то заканчивается. Нет ни капли сомнений, что от реки Цивиль город получил свое имя, ибо оно почти не связано с цивилизацией. Точнее, не должен быть связано при таком антураже. Имя «Постапокалиптическ» куда больше отражало бы суть. После увиденного не трудно понять Ларису, делавшую карьеру на трассе. Альтернатива – синячить в компании вымирающих от цирроза соседей и друзей.

Снова пошел снежок. Реденький, пушистый, почти не мешающий видеть дорогу далеко перед. Читаю названия сел. Они интересные и почему-то кажущиеся домашними, словно тапочки: Нюрши, Чирчикасы, Сине-Кинчеры… Наверное, тюркские проценты в моей кровушке порождают столь необычные ассоциации, а вот остальные нации бунтуют. Иногда они меня прям-таки подталкивают где-нибудь в этих краях установить табличку «Фермопилы».

А вот и переезд Тюрлемы. Считай, граница Чувашии и Татарстана. Закрыт, понятно дело. Вообще, редко удается пройти его без остановки, ну или же я такой везунчик. С ходу подходящий вариант не выберешь – не каждый день здесь катаюсь, чтобы собрать статистику. Но больше склоняюсь к тому, что гадости, происходящие в моей жизни, чем-то больше нравятся судьбе.

Пробкой на переезде вовсю пользуются местные. Бегают разновозрастные, но одинаково одетые тетки между машинами, а в руках у них охапки вязаных пушистых платков, варежек и носков. Я так и не смог заставить себя купить чего-нибудь. Почему? Откуда мне знать… Сижу, смотрю на толчею. Шерстяные изделия из козьей шерсти, судя по всему. В этих краях, как я понял, коз уважают. Вспомнил, как однажды с Юркой, местным инженером сотовой сети, скатались за картошкой в его родную деревню. Где-то километров двадцать от Чебоксар до его родины получилось. В деревне проживала Юркина матушка. Он ее навещал, по мере сил помогал вести хозяйство, если не вешал лапшу, конечно. А в хозяйстве значились и козы. Матушка вязала из их шерсти разные полезные вещи и на прощание подарила мне теплющие носки. Вообще, для меня в чувашской деревне все было странным. Например, матушка Юркина по-русски ни слова не знала, хотя от столицы жила совсем близко. А древние огромные ворота с двускатной крышей? Такие раньше только в фильмах видел про старые времена. Изба роскошная, печь классическая какая-то, поленница. Короче, на дворе еще телегу поставить, кучу сена и лошадь – получится отличный этноансамбль на тему деревенской жизни времен царя Гороха. Мне понравилось, в общем.

Ночью переезд прилично засыпал снежок, и его разгребли, создав на обочинах сугробы. Вполне зимний морозец – наверняка далеко за двадцать ночью проваливалась температура – придал стенам прочности. Асфальт сухой, хотя и с наледью в местах, где снег укатали. А так – погода ясная и ветра нет. Сушняк на такой погоде образуется серьезный. Надо не забывать пить воду, иначе к вечеру будет паршивое самочувствие. Но сколько себе ни напоминай – все равно забываешь.

Прошлепал по железке коротенький товарняк. Едва шлагбаум поднялся, тетки тут же перевалили через сугробы, освобождая проезжую часть. У них получилось что-то вроде почетного караула.

Переваливаем через переезд, а навстречу внушительная колонна идет. В основном грузовые. Их там тоже провожает караул теток. Вот как разновозрастные и разновеликие женщины ухитряются выглядеть одинаково? Наверное, дело в тоске, что притаилась в глазах, а вовсе не в одежке. Так выглядят люди, у которых надежд впереди никаких. Смертельно больные, знающие о примерном сроке отпущенной им жизни… Да они почти такие и есть. Если верить слухам, то скоро построят мост и переезд никому не понадобится. Вероятнее всего, закроют его за ненадобностью. Чем будет жить Тюрлема? Куда идти теткам? Даже телом не поторгуешь особо. У многих возраст не подходит, да и на трассе большая конкуренция. Короче, с Ларисой им не тягаться.

Самые шустрые успели обогнать идущие первыми две фуры, пока они только набирали ход. Грузовые уже разогнались на приличные восемьдесят. Фуры не местные, питерские. Легковушки, кто идет на обгон, все обладатели номеров без российского флага над номером региона. У легковушек здесь еще есть маленький номер-дублер на заднем стекле, какой-то тутошний гений-чиновник посчитал, что так легче с угонами бороться. Все у них тут самобытное: от поведения до правил. Как там гаишник ляпнул? «У нас своя страна!»

Да, да, своя, мечтайте. Кто ж вас с вашей нефтью и местоположением отпустит-то, дурашки?

По моим наблюдениям, татарские автолюбители – самые нетерпеливые. Видимо, так их давние предки по степям на лошадках гонялись. Только в те незамысловатые времена они махали саблями, стреляли из луков, угоняли в полон девушек. Теперь вот топят в пол на железных повозках, но все с тем же презрением к смерти и кипением в крови страстей. Между тем, набравшие скорость фуры подняли плотную снежную пыль. Что там впереди – не видно вообще, а эти горячие потомки кочевников идут по встречке на обгон друг за другом. Я предусмотрительно сбросил скорость и увеличил дистанцию до грузовых. На всякий, чтоб чайнику было куда уйти. Наблюдаю за полетом всадников без головы. Двое прорываются, третий выворачивает в сугроб. Через секунду, или даже меньше, по встречной полосе с гудением проносится грузовик.

– Хорошо, что они оба не вывернули на обочину. В смысле, и фура и легковушка, – задумчиво произносит Автолыч, выкидывая за окно окурок. – Была бы каша.

Я думаю о другом: хватило бы мне времени, чтоб уйти на обочину, если бы встречный протаранил эту легковушку? Я всегда ищу решения постфактум, пусть это и глупо выглядит. Мне кажется, имеет смысл осмысленно готовиться именно так, ибо в критический момент времени на размышления просто не остается. Задумался – разбился. Секунда на подумать – слишком большая роскошь на встречных курсах. Только автоматизм спасает. Выработанная годами правильная подсознательная реакция. Даже и понять трудно, как это ощущается, но боишься и размышляешь исключительно после опасности. Вот тогда-то и приходит время подключаться разуму. Уж тогда-то он отрывается на всю катушку, аж озноб пробирает!

Держусь в пределах видимости зеркал фуры. Чем дальше от ее задних фонарей – тем проще ехать и ему, и мне. Если попадется нормальный дальнобой, то и мигнет правым поворотом, когда все чисто будет. Но встречки неожиданно много, а скоро уже Исаково – первый пост, а за ним – затяжной подъем. Значит, сейчас обгонять нет смысла. На подъеме есть местечко, где две полосы – там и обойду без всяких опасных маневров. Тем более что фуры с Питера на посту, возможно, зацепят, а маленьких нас – вряд ли. И тогда вообще обгонять никого не придется.

Пост прохожу медленно, медленней разрешенной скорости. В общем-то, большой роли это не играет. Ночью здешние козлы держат два «заряженных» радара с превышением на экране и просто обирают всех чужаков на четвертной. Особенно хорошо у них получается с теми, кто спускается к посту. Там и знак ограничения скорости до пятидесяти стоит. Попробуй докажи, что ты держал сорок пять. А вдруг не углядел? Спуск ведь. Ночью на посту бодаться – охотников мало.

Пронесло. Фуры мент зацепил, а мы проскочили. Идем в гору. Подъем муторный, к тому же аппаратик сильно груженый. Тащимся понемногу, собирая за собой хвост из местных. Кто-то успевает обогнать на расширении, но те, кому приходится плестись, своими флюидами всю спину мне обожгли. Благо не далеко карабкаться. Там я съезжаю на свободное от сугробов местечко и пропускаю спешащих, затем неторопливо набираю ход.

В Татарстане дороги поддерживают и даже кое-где прокладывают. Не просто так все: сыновья местного президента любят автогонки. Как тут без дорог? Без дорог-то гонщикам не комильфо править. И связь мобильная вдоль здешних дорог хорошо ловит почти везде. Наверное, детишки любят трындеть по пути.

Достаю мобильник и протягиваю Автолычу.

– Звонить будешь?

– Не буду. Наташка все чувствует, по голосу слышит. А будет волноваться – твоей позвонит.

– Как знаешь, – запихиваю аппарат на место.

– Устал?

– Нет еще. Через пару часиков сменишь.

– Ага. Скажешь тогда.

По дороге метет поземка, поднимается ветер. Это плохо. Снег в такую погоду похож на мелкую песчаную пыль, что по такырам гуляет. Ветер гонит его по полям и понемногу засыпает асфальт. Поначалу ничего, но через пару часов наметет на трассе языки высотой под бампер, и вокруг – укатанный лед. Первую-то часть мы, думаю, пройдем нормально, тут и деревья задерживают кое-где, а в центре наверняка придется двигаться аккуратно. Влетишь в бархан побольше на скорости – развернет на наледи. Или бампер оторвет, что тоже не здорово.

Впереди показался вечно ремонтируемый мост через идел под названием Идел. Так гласит синий указатель, по крайней мере. Внизу скромно значится на русском: «р. Волга». Перед въездом – будка по сбору денег. Почему-то мне вспомнилась продажа билетов на вход в Провал, которой занимался товарищ Бендер. Сколько лет собирают, а дыры там – КАМАЗ диски погнет. И ведь не померещились же мне нефтяные качалки. За год даже одна накачает куда больше денег в бюджет, чем сдадут несчастные водилы. Если только местные бонзы карманы набивают. Нет, я не завидую и не злюсь на то, что тырят денежку. В конце концов, у этой кормушки мне никак не погреться, а появись такая возможность – не упустил бы момент поживиться. Такова селявуха, что уж тут. Но на мост я не стал бы жалеть и честнотянутых. Теперь не стал бы, ибо терял капиталы вместе со всем прилагающимся. Ничего не осталось от них, даже воспоминания стерлись. И на что я там их тратил? А похоже, что и не тратил почти – закупал на все товар, словно хотел однажды перепродать больше всех. И вот нынче отлично понимаю, что надо мосты делать, а не покупать разновеликие игрушки или приумножать денежки беспрерывно. Истинно гробовые деньги – все. И нет смысла по ним страдать. А вот то, что создал, что заставил крутиться, оживил, придал форму, – оно навсегда. Внутри от созидания расцветает нечто такое, что далеко не каждому миллионеру доступно. Не подняться к моим вершинам любителям денег, как ни надувай щеки. Но тут нужно хоть разок получить от судьбы конкретную плюху. Со мной, вишь, случилось. Не в первый раз, и даже не во второй, но зато сильнее всех предыдущих и, пожалуй, последующих. В тот момент я, очередной раз оторвав морду от земли и утерев кровавые сопли, наконец-то понял, что денежки лишь инструмент. Причем простой инструмент начального уровня. И надо учиться созидать им, творить, а не увеличивать объем этого куска мертвой материи. На деньги лучше купить свободное время, чем еще больше денег. А время хорошо использовать для того, чтобы воплотить в жизнь что-то доселе не существовавшее. Не стоит покупать яхту или дворец. Самолеты, часы, бриллиантовые побрякушки есть у всех. Для покупки ума не требуется. Но сотворить в ангаре свой самолет, открыть новые принципы огранки, спроектировать невиданную яхту – гарантированно оставить свой след на земле.

Люди будут оценивать не владельцев капиталов, а тех, кто умело его использовал. Денег может быть много и очень много, да только уважение на них не выйдет купить. Построй лучший в мире мост за свой счет, и люди помянут тебя добрым словом.

Потихоньку одолели эту переправу через Волгу. Дальше ждет казанский пост. Там не могут не тормознуть, такова уж традиция. Точно, машет палкой чучелко, наряженное в полушубок с автоматом поверх него. Хитрые глазки обшаривают салон. Я демонстративно отстегиваю ремень выбираюсь из машины. Протягиваю документы.

– Тэээкс, – поросячьи глазки принялись бурить меня, как победитовые сверла, но я тут же прикинулся чугунной плитой и не поддался. Гаишник внимательнейшим образом изучил документы, словно там оказался подлинник картины «Русская Венера», и прокатился колобком к задней двери.

– Откройте багажник, – буркнул достопочтенный страж.

Я послушно открыл. Вентилятор и ящики с инструментами в московской машине его удивили и, подозреваю, испортили настроение. Если два чувака волокут с собой разное неновое железо, то они – работяги. Брать с них практически нечего.

Осмотр затягивался. Точнее, в ментовской голове некоторые забытые извилины пришли в движение, и требовалось время, чтобы решить, как с нами поступить дальше. Отпускать москвичей бесплатно – грех, а драть деньги – так еще сейчас придется искать причины. За это время можно и прибыль упустить. Почувствовав, что замерзаю, я достал из салона куртку. Из кармана, как на грех, выпал мобильник.

– Тэээкс! – моментально просветлел лицом гаишник. – Документы есть на устройство?

Я извлек из кармана доверенность и синюю ламинированную писульку с печатью. Он долго изучал предъявленные бумажки, пару раз сверяя мою фамилию с той, что стояла в доверенности. Затем уставился куда-то мне в горло и сообщил:

– Возможно, это краденный телефон. Доверенность может выписать кто угодно, свидетельство тоже не похоже на настоящее. Надо проверять.

– И как вы хотите это сделать?

– Сейчас я задержу ваши права, а вы проследуете в Казань и привезете подтверждающую бумагу, что телефон не числится в списке на розыск.

Снова неприятное ощущение подключенного к карману доильного аппарата.

– Далеко же туда ехать, – говорю. – Времени много потеряем.

– Ага, – радостно соглашается гаишник. – А еще там очередь надо будет отсидеть.

– А другие способы есть?

– Найдется. За пятнашку.

– Идет.

Незаметно кладу в широкий карман его тулупа предварительно заготовленные деньги. Правда, я ожидал четвертака и потому придержал большим пальцем чирик. Это не укрылось от цепкого взгляда труженика дороги, и он коротко вздохнул по поводу упущенной прибыли. Но сделка заключена – снова крутить ту же пластинку долго и муторно. Он протянул мне документы.

– Счастливого пути!

Надо же! Соизволил!

– Спасибо! – отвечаю, хотя очень не хочу, чтоб Бог его спасал хоть когда-нибудь. Вежливость, мать ее…

Движемся по трассе. Поплевываю на бесконечные знаки «пятьдесят», ибо встречку и засаду, если таковая случится, видно здесь издалека. Всегда можно сбросить. Идем хорошо, настроение улучшилось. К тому же ветер ослабел и теперь не тащит за собой на дорогу сугробы.

В Татарстане много полей, а я люблю большие открытые пространства. Казалось бы, чего вдруг? Я ж родился в Москве. И родители мои москвичи. И дедушка с бабушкой по материнской линии родом из столицы. Даже прадед, которого я застал самым краешком осознанной памяти, и то трудился на московской фабрике токарем. Неплохо заколачивал по тем временам, как говорили родители. А вот поди ж ты – тянут в поля какие-то капли крови предков. И путешествия меня любят куда больше, чем я их, и вечно норовят утянуть в дальние края. Может, по отцовской линии цыгане где появлялись? Или все те же доли татарской крови будоражат генетическую память и просыпается во мне кочевник?

На заправке меняемся местами. Я не устал, но лучше пусть Автолыч рулит. Он ставит кассету с очередным набором долбодятлов росэстрады и пресловутого «шансона». Песни, мне кажется, не отличаются друг от друга. По крайней мере – качеством. А может, машина им сочиняет все эти стихи и мелодии? Какой-нибудь старенький бэушный списанный суперкомпьютер? Ладно хоть не Круг на этот раз. Звучащее тоже для недалеких написано, но переживать «музыку» расторгуево-газмановского розлива немного легче. Хорошо еще, что напарник всю эту галиматью слушает на малой громкости и думать мне вся эта каша не мешает. Мы выработали немало правил совместных поездок, отшлифовали и отполировали их. Например: тот, кто за рулем – выбирает музыку. Компромиссы всюду. Мы ж разные и по возрасту, и по мировоззрению, и по образованию. Если один начнет другого учить жить – не проедем и трех сотен верст вместе. Такова уж трасса. Ее уроки хоть и жестоки, но очень полезны.

Вновь выбрались на трассу. Скорость растет медленно – вверх ползем. Подъем хоть и пологий, но затяжной. Кибитка уже на третьей пыхтит, однако тащит.

– Автолыч, а ты своих предков помнишь? Не отца с матерью, а кто раньше был, подальше?

– Не-а. Как-то не говорили мы об этом. Мать родилась в гороховецких лагерях, а бабушка умерла рано, я маленький еще был. Батя из Белоруссии откуда-то. Тамошних родичей и не знаю вовсе.

– Странно как жизнь людей разбрасывает. Белоруссия, Гороховец, Малаховка…

– Да, есть такое дело, – легко соглашается Автолыч, явно не слишком задумываясь на эту тему, и переходит к делам насущным. – Давай прикинем, как двинем потом от Челнов? Может, на Сим, чтоб не возвращаться?

– Мне кажется, что все же лучше через Пермь. Как-то не лежит душа через Башкирию переться и лезть на перевал. А возвращение – смех один: что тут до Елабуги возвращаться-то?

– Ладно, давай завтра решим к вечеру. Как раз разберемся, что там к чему, отдохнем и решим.

– Давай, – соглашаюсь.

Не потому, что на пути Башкирия, хотя негативных воспоминаний хватает. Гаишники там хуже татарских. А в той же Уфе угодил в туман рядом с рекой Белой. Помню, как не мог дышать – перехватывало горло, словно над чаном с кислотой дышишь. И кроме того, что отчаянно давил на газ, чтоб побыстрее выскочить из проклятущего смога, я запомнил еще пустые жутковатые кварталы. Дома-черепа, пристанища для зомби. Безусловно, все там не так уж плохо, конечно. Я с удовольствием вспоминаю, как работали в Уфе, в Черниковке. Вообще, Уфа – город, в котором блондинок голубоглазых попадалось мне больше, чем в любом другом населенном пункте. Как нам пояснили – заводы туда с Украины эвакуировали. Вот гены и выползают теперь. Аппетитные такие гены. Просто путь через Башкирию не сахар. Да, затяжной подъем на перевале плох и долог, но не только в этом дело. Неуютная там трасса, мертвящая, вот что. Трасса призраков. Мимо Аша дорога идет. Это город, недалеко от которого погибли пассажиры двух поездов. До сих пор мурашки по телу, словно проезжаешь сквозь толпу перегораживающих дорогу призраков. Клиника психиатрическая дальше в горах – не для слабонервных. Выпускают санитары больных попастись у дороги, деньги поклянчить, еду. И эти серые призраки еще страшней тех, невидимых. И люди, работники Ашинского металлургического, торгующие термосами и прочим ширпотребом отконверсированного наглухо предприятия. Там, на той трассе все заражено безысходностью и отчаянием. Они тоже похожи на призраков. Нет, на прокаженных, которые плывут на своем корабле в никуда. И я боюсь подхватить заразу и оказаться на палубе страшного корабля.

Мамадышский пост сегодня благодушен: мельком глянули документы и отпустили. Это верный признак того, что на трассе натыканы засады. Автолыч тоже в курсе: настораживается.

– Васек, у тебя глаз помоложе. Поглядывай. Я пойду по знакам.

– Угу.

Тут засады – дело в общем-то привычное. Знаки ограничения «пятьдесят» на прямых ровных участках – просто-таки отчаянная засветка. Однако полно тех, кто считает, что они умнее других. И конечно, платят за свою самоуверенность, заодно помогая умным людям демаскировать гаишные ловушки.

Идем четко пятьдесят. Нас тут же лихо обходит «спонсор». Но за ним Автолыч не торопится, это может оказаться и провокатор. Пристроишься за такими – угодишь в засаду. Ага, а вот и второй обогнал. Автолыч отпустил его метров на двести и прибавил газку, стараясь не выпускать торопыгу из вида. Что-то подозрительное или мне кажется?

– Притормози.

Напарник сбрасывает до пятидесяти, а нашего «спонсора» принимает засада. Причем, один уже готовится потрошить клиента, а второй целит радар в нас. Разочаровано опускает. Останавливать нас просто так не будет, да и жертва должна успеть расстаться с деньгами до того, как ловушка отработает на другого. Гаишникам лишние свидетели не нужны, они побаиваются службу собственной безопасности.

Плетемся, не прибавляем. Пост уж больно пустым выглядел. Не одна сейчас засада на трассе, ох не одна! За нами дергается какой-то жигуленок, явно желающий пойти на обгон. Автолыч сдвигается чуть правее, чтоб ему было удобно, но маневру мешает встречка. К тому моменту, когда возник просвет, действие знака ограничения скорости кончился, но висит запрет обгона. Редкий случай в Татарстане – к месту знак поставлен: дорога изгибается и прячется за леском. Ничегошеньки не увидишь в закрытом повороте.

Напарник неодобрительно фыркает, когда чувак, висящий на бампере, выходит на обгон. Разгоняется медленно, ибо выскочил на встречку впритык к нашему заду, а значит, с той же скоростью, с какой едем мы. Чайник, что с него возьмешь. Когда он оказался на полкорпуса впереди, по всем законам подлости в лоб ему вылетает из-за поворота грузовик. Автолыч цедит что-то матерное и притормаживает, радостный чайник успевает нырнуть на свою полосу. Грузовик сердито гудит и мигает фарами – поминает добрым словом олуха. Однако за преступлением следует наказание. Засада тут все же есть и именно за обгон, без скорости. Чайнику указывают полосатой палкой честно заслуженное им место, а мы вновь понемногу разгоняемся.

– Будет еще, как думаешь?

– Да черт их знает. Не должно, в общем-то. Уже скоро и граница районов. А там и до Челнов рукой подать.

Вот еще место на карте, которое я отчаянно не люблю – родина КАМАЗов. Какой-то неприятный, нечеловеческий город. Не годится он для жилья, на мой взгляд. И жители там зашуганные, словно ездят тут лихие американские гангстеры времен сухого закона и стреляют по прохожим ради развлечения. Хотя кто знает, как тут делят сферы влияния местные группировки?

Вечереет, ржавый каркас какого-то недостроенного завода едва видно. Что это и для чего строилось – до сих пор не знаю. Кто-то про тракторный завод говорит, кто-то про автомобильный. Да и черт с ним, без разницы.

Челнинский пост нас не трясет. Я разложил было на коленях карту и попытался сориентироваться, но Автолыч, оказывается, помнит, где находится гостиница.

– Мы там пол с Женей клали и шкафы расставляли, – пояснил он.

– А паял кто?

– Витя с Сашей, – напарник дернул плечом. – Мы, понятно, гроши получили.

– А, ясно.

В гостинице мест было навалом. Вообще, до сих пор для меня загадка, отчего и почему в тех гостиницах, где в советское время монументальная табличка извещала об отсутствии мест, теперь вдруг все появилось. Номера размножились делением?

Устроились в двухместном. Не люкс, но чисто, просторно и со всеми удобствами внутри. Перекантоваться две ночи – самое то!

– Ты располагайся, а я за пивком сбегаю быстренько и жратвы прикуплю, пока магазины не закрылись.

– Давай.

Кидаю сумку в шкаф, раздеваюсь и иду мыться. Не то, чтоб такой уж грязный, а просто уже давно просек, что в региональных городах горячая вода может подаваться строго по времени. И взял за правило мыться сразу, чтоб не опоздать ненароком.

Пока сохла голова – позвонил Нике и сообщил, что прибыли в очередной пункт без потерь и напрягов, не забыл попросить звякнуть Наталье. Уложился в минуту. Я чего дергаюсь? Тут некий Смартс на экранчике телефон кажет, а за межсетевой роуминг и междугородний трафик операторы дерут какие-то сумасшедшие деньги. Шефы все грозятся по ежемесячной выписке отслеживать личные звонки. Чтоб, значит, оплачивали сами говорившие, а не контора. Но покуда дальше угроз дело не шло, да и не пойдет, подозреваю, однако все же стараюсь не выпадать за минуту. Мало ли. Копеечки по сравнению с командировочными, а жалко. Да и с трассы чего расскажешь? Вот доберемся до места – там хоть обговорись. Работать-то на междугородке будем, там никто минут не считает. Даже выход на межгород – не надо первой восьмерку набирать.

Завалился Автолыч с сумкой. Пока он раздевается, я разбираю добычу. Пара бутылок пива, колбаса сырокопченая, кусочек сала, хлеб, двухлитровый пузырь колы. Это он мне персонально добыл. Я не большой любитель это сладкой бурды, но она хороша в качестве запивательного средства. Лучше воды, хуже кофе. Но большое преимущество ее в том, что греть не надо, и сахар в комплекте – самое то для запивания готовой снеди. Сухомятка и кола вредно? Дома – согласен, но не во время кочевья. Короче, совершенно точно не вреднее двух-трех пачек сигарет, выкуренных по дороге. Сейчас никак не грех перекусить и по-походному, на коленке, сэкономить на местном ресторанчике. Тем паче что хавка тамошняя наверняка недешевая и вдобавок паршивая, как во многих подобных заведениях при гостиницах. В промежуточном пункте нет смысла обживаться.

Я отказываюсь от предложенного пива. Не хочу, нет особой усталости. Вот когда отстегаешь сотен семь-восемь – тогда проблема со сном в полный рост маячит: закрываешь глаза и едешь, едешь, едешь. Не выкушаешь бутылек чего-нибудь алкогольного – не отрубишься. А тут и не пробег вовсе.

Утром на работу встаем не рано, собираемся не торопясь, чтоб на объекте оказаться часикам к десяти. Спешить некуда, работа простая. Я взял ноут на всякий пожарный, но интуиция подсказывает мне – проблема не в программе.

На станции нас уже ждут. В машинном зале тихо гудит один шкаф, второй стоит в аварии. Ага, температура притока слишком низко упала. Тут кондюк хитрый, он работает не только на компрессоре, но в режиме свободного охлаждения, забирая наружный воздух. То есть, если на улице температура ниже нуля градусов тепла, он гонит через фильтры под пол воздух с улицы, подрабатывая жалюзийным клапаном. То прибавит уличного воздуха, то убавит – держит температуру. А если под пол идет слишком уж много холода, то контроллер совсем отрубает машину, иначе влага появится, а ее допускать нельзя.

Лезу к приводу и сходу обнаруживаю кривульку. Все можно устранить легко и быстро, с помощью обычного гаечного ключика на десять. Открутилось крепление привода от оси, и клапан постоянно гонит забортный холод.

– Автолыч, тащи ящик!

Напарник уже вовсю что-то там вовсю трет с местными, и вроде как нас ожидает кофеек с плюшками.

– Нашел? – отвлекается он от полезного занятия.

– Угу.

– Ща.

В окно вижу, как он открывает багажник, достает оттуда ящик со всеми слесарными приблудами. Однако возвращается он только минут через десять. Бледный какой-то, растерянный. Даже сердиться не хочется на долгое отсутствие. Ставит он этот ящик на пол рядом со мной и говорит тихонечко, почти шепотом:

– Слушай, я сейчас в гостиницу проскочу и сразу вернусь.

– Что случилось?

– Да документы оставил там, наверное. Машину закрыл, ну и автоматом по карману нагрудному шлепнул, а там пусто. Выложил, видать, и забыл.

– Смотайся, конечно! – говорю я уверенно, а у самого сердце аж к глотке подпрыгнуло.

Он убежал. В окно я видел, как «четверка» сорвалась с места и исчезла за поворотом. Отсюда до гостиницы недалеко, да и вряд ли кто из гаишников будет утром морозиться на второстепенных дорогах города. Скорее всего, доберется без приключений. Только бы документы там оказались.

Вернулся Автолыч только через полчаса. Еще более бледный и совершенно потерянный. Я прежде его таким ни разу не видел.

– Нету? – уточняю, хотя и так все ясно.

– Не-а, пусто, – мотает он головой. – Я даже во вчерашний лабаз сбегал, подумал, что мог оставить там на кассе. Даже попросил, что если вдруг найдется, чтоб отдали. Хрен бы с деньгами, все берут пускай. Только права и документы на машину вернут. Надеюсь, к вечеру чего и получится.

– Ладно, придумаем что-нибудь.

Разобравшись с приводом, я подключил ноут к контроллеру и проверил параметры настройки. Все крутилось, работало. Прикинул еще и немного подправил коэффициенты в модуле регулятора, чтобы поплавнее жалюзи ходили. Потестировал еще: вроде бы дышит оборудование без заметных проблем.

Плюшки с кофейком пролетели мимо сознания. Наверняка вкусные были, да только не до них. Да что вкусняшки! С расстройства и кофе из красной банки, тот самый, резиномоторный, проглотил на автомате даже не подсластив.

В номере стало мрачнее на порядок, хоть прожектора ставь. Накрылась командировочка, сливай воду. Сейчас сообщить – наступит грандиозный разнос и грянет облом. И что обидно – больше полпути пройдено. Деньги – ладно, ерунда, протянем. А вот без доков исключительно кисло. Автолыч сходил в магазин, но там никто ничего. Оно и понятно, если бумажник подрезал какой-нибудь карманник-профи, то не вернется пропажа. Денежки там хорошие. Поменьше – может, и вернул бы документы, но теперь закопает подальше. Да и работники магазина не сознаются, даже если им в руки лапотник угодил. Тут депрессуха ж кругом. Вот и пораскинул мозгами нашедший: кто знает, что за московский хрен с горы на служебной машине и с кучей бабла? Прибьют еще или по ментовкам затаскают. Пусть лучше совсем все сгинет, чем в разборки угодить.

– Может, утром к мусорам податься и заяву накатать? Должны же они хоть когда-то помочь, не все ж им только грабить на дорогах?

– Попробуй. Прям с утра и пробуй. Может быть, и правда у них там какой регламент предусмотрен для таких случаев?

– Пойду я пивка возьму. На твою долю брать?

– Бери, – вздыхая, достаю из кармана несколько бумажек, протягиваю.

Автолыч двинулся было к двери, но остановился.

– Вот что, – он тянет из кармана ключи и отдает мне. – Спрячь. А то еще и без машины останемся с моим везением

Я сжимаю их в руке и думаю, что лучше б без ключей, чем без техталона. Минут за пять и сигналку отключу, и провода соединю, если такая нужда возникнет. Схема-то простенькая. С железкой куда как легче разобраться, чем с бумажкой, но, увы, в России всем заправляет бумажный бог: жестокий, суровый и беспощадный. Он смотрит на всех оловянными глазами и не верит словам, клятвам или слезам – только печатям.

Напарник уходит. И ведь еще утром был бодрым и моложавым, а сейчас сгорбился. Кажется, не сорок семь ему сейчас, а все шестьдесят. Чертова лотерея судьбы! И никакие приметы или талисманы толком не помогают.

Пьем пиво. Не напиваясь, просто чтоб потом уснуть. Хорошо, что на ресторан у напарника нет, иначе бы догнался он водкой до ползучей белочки, а это к завтрему не здорово. Разговор все время рассыпается, и мы молчим.

– Пошли спать. Завтра вставать рано.

– Пойдем.

Ночью Автолыч не храпел. По крайней мере, меня не подкидывало, как частенько случалось. Наверное, не мог заснуть. Ничего удивительного, я б тоже без сна всю ночь мыкался, окажись в такой ситуации. Хорошо хоть паспорт в сумке с вещами у него оставался.

А вот я заснул на удивление быстро. Наверное, все эти перипетии утомили. И снилось что-то легкое, хорошее. После таких снов верится в кисельные берега, плавно спускающиеся к молочным рекам. Еще где-то почти час после пробуждения верится. Потом реальность берет верх, а там уже и день подтаскивает свою долю груза.

Напарник встал раньше и приводил себя в божеский вид. Я валялся, рассматривал потолок и курил, стряхивая пепел в свернутый бумажный кулек.

– Проснулся? С добрым утром!

Ну хоть улыбка появилась у человека, хотя и слабая.

– С добрым! – отвечаю и вижу, что глаза у напарника красные, значит – не спал, а просто окунулся в надежду.

– Я бегу по ментам, ты отдыхай пока.

Автолыч быстро облачался в костюм, который зачем-то всегда таскал в бауле.

– А там по результатам решим, что и куда.

– Да не хочу особо валяться, выспался. Тоже вставать буду. Возьми вот денег и на такси езжай. Быстрее выйдет.

Автолыч убрал деньги, накинул свою кожаную зимнюю хламиду, натянул шапку и отвалил. Я умылся, перекусил остатками хлеба с колбасой и сложил вещи. Чую, мы тут не задержимся: и дорого, и грустно, и бессмысленно. И это не интуиция, а практически уверенность. Шансов выпросить хоть какую-то помощь у ментов крайне мало, а ждать техпаспорт на кибитку – дня два-три. Мне так и вообще показалось, что нас вернут. И будет большая лакатумба Автолычу и мне от шефов, а в командировки нас больше никогда не пошлют. Это потеря не только хороших денег, но и трассы. Если с первым еще как-то можно бороться халтурками и приработками, то второе ничем не скомпенсируешь.

Дверь снова открылась после десяти, Автолыч вошел и молча сел на кровать.

– Глухо? – интересуюсь, хотя и так все понятно.

– Угу. Подвел я тебя, да?

Он тяжело дышал, как после долгого бега.

– Да все бывает, сам вспомни.

Я, конечно, сильно покривил душой: многое случалось, но с куда менее разрушительными перспективами.

– И ведь обидно, что трезвый все посеял. Ни в одном глазу! А кто поверит? Уволят нафиг.

– Не переживай. Поедем дальше, как-нибудь прорвемся, разрулим. В конце концов, обратно нам столько же, сколько и туда. Что там тормознут, что на обратном пути – разницы никакой. А если прорвемся, то все легче разрулить будет.

– Думаешь, надо ехать?

– Уверен.

– Но учти, крутить баранку-то тебе придется всю дорогу. У меня ж прав теперь нет.

– Покручу, чего такого. Нам сегодня до Перми прыгнуть, чтоб ночью не заловиться ретивым ментам на стационарах. Да и время позднее уже. А завтра – до Ебурга. Ну, чего? Сдаем номер?

– Да.

Честно говоря, некий мандраж присутствовал. Без документов рвануть к черту на куличики по стране, где ментяра казнит и милует на свое усмотрение, – смахивает на безумие. И все же ехать из центра на восток куда разумнее, чем пытаться отправиться назад. К тому же в сторону центра постов куда больше и гаишники там голоднее. Обязательно заловят. А тут есть шанс, хоть и небольшой.

К тому времени, когда прогрелся мотор – мандраж прошел. Я принялся выруливать со стоянки, и на меня совершенно непонятно с чего свалилась упрямая, отчаянная веселая злость. Будь что будет – главное правило для любого, кто рискует сесть за руль и рвануть куда подальше. В России так, по крайней мере. Тому, кто не уверен в себе, в напарнике, в машине, – лучше сидеть дома. Все, что будет потом, и решается потом. Бояться задним числом разрешается сколько угодно, в пути не моги даже хоть чуточку сомневаться – не доедешь.

Пост на выезде мы миновали без остановки. Мент даже отвернулся. Уж не знаю, сыграло ли роль везение или кто-то все же оповестил, что растяпы-москвичи вываливают из города без документов и денег. И пусть себе уматывают подальше, чтоб не плодили лишних висяков и прочих геморроев доблестной челнинской ментовке.

На развилке уходим на Менделеевск. Все, теперь прямой путь. Хуже, что придется тюхать по знакам, ибо нельзя ошибиться. Но удмурты куда спокойнее татар. Если Алнашский пост проскочим, то до Ижевска дойдем легко. По ту сторону города, помню, есть большой пост, но гаишники там тоже не лютуют – им хватает знаков, чтобы собрать дань со своих. Уж очень люди интересные тут живут и азартные. Возможно, конечно, что это мне такие здесь попадались и на самом деле удмурты другие. Однако я излагаю свои наблюдения. Вот например, водила на каком-нибудь старом ИЖике-«каблучке», с которого свисает лохмотьями ржавчина, на старте со светофора обязательно попытается «сделать» соседа. Даже если сосед сидит за рулем относительно свежего вагена. Из трубы каблука валит дым, распространяется вонь горелого масла, что-то звенит и дребезжит. Еще немного, и мотор выпадет на дорогу, но парень упрямо давит на газ. Ваген делает ИЖ с места, но водила каблука не сдается, а старается догнать иномарку. Зачем, почему – загадка. А что выделывают на всяких «Орбитах» – так просто и не расскажешь. Такое надо видеть. В безумии гонок ярко отсвечивает абсолютное презрение к смерти, я уже не говорю правилах движения. Вот почему я уверен, что самые сытые гаишнике в России – ижевские.

С Алнашами я ошибся: нас все же решили проверить. Улыбаюсь, выбираясь из машины.

– Добрый день!

– Добрый день! Ваши документы!

А и правда – солнышко. Снег искрится, в воздухе зимняя чистота и словно бы тихий перезвон. Протягиваю права и радостно щурюсь.

– Хорошо у вас тут!

– А? Да, – мент мимолетно улыбается. – Откуда путь держите и куда?

– Из Москвы в Екатеринбург двигаем по работе. Вот, полный багажник инструментов.

– А чем занимаетесь? – интересуется мент и смотрит в окошки, благо не тонированные.

– Промышленные кондиционеры ставим на телефонных станциях, – охотно начинаю я рассказ, стараясь не упускать подробностей. – Большие такие шкафы немецкие, прецизионные. Они и температуру поддерживают, и влажность. Все очень четко держат.

Он кивает, делая вид, что понимает, о чем я вообще говорю. Затем со значительным видом и отдает мне права.

– Хорошо, счастливого пути!

– Спасибо!

На Автолыча страшно смотреть. Бледные губы подрагивают, в глазах – точка абсолютная, как у потенциальных самоубийц.

– Чего? – чуть не шепотом спрашивает.

– Обошлось. Двигаем дальше. Судя по всему, похожего на нашу кибитку аппарата в розыске не значится. Доки не спрашивал.

– Уф!

У напарника даже щеки порозовели. Закуривает. Я, в виде исключения, составляю ему компанию, только приоткрываю окошко, чтоб дым не ел глаза. Мы обычно смолим по очереди, чтоб в копченую колбасу не превращаться, но в редких случаях и совпадаем.

– Еще бы Ижевск пройти.

– Пройдем, скорее всего.

Да наверняка пройдем. Вся моя интуиция радостно хихикает про ближайшие километров четыреста, а не только про Ижевск. Вот про Пермь с уверенностью пока не скажу, но и туда доберемся без проблем, полагаю.

В дороге я интуиции верю гораздо больше, чем любым приметам. И если она говорит при пустой встречной полосе: «Не обгоняй!» – буду плестись сорок за каким-нибудь паровозом-длинномером. И бывало, что какой-нибудь грузовой олух вырвется из ниоткуда. Видишь его и убеждаешься, что лучше интуиции довериться, чем размазаться о борт убитого колхозного ЗИЛа. Короче: не уверен – не обгоняй.

Чем дальше от Татарстана, тем легче дышится.

– Ни татар б…ских, ни б…ей татарских, – вспомнил Автолыч древний анекдот и впервые за сегодня улыбнулся.

У меня отлегло. Хоть начал приходить в себя, а то с таким депрессняком и кондратия повстречать легко.

– У нас пожрать чего осталось?

– Жрать – дело свинячье.

Автолыч заглянул в пакет и извлек на свет божий остатки наших пиршеств. Отдельно возникла полуторалитровая бутыль колы. Больше половины коричневой жидкости повышенной сахаристости в ней точно оставалось. Мы приступили к трапезе. Хлеб по краям уже превратился в сухарики и царапал нёбо, а вот колбаса от лежания стала только лучше. Сырку плавленому вообще ничего не сделалось. Да и что может случиться за пару дней с этой замазкой для окон?

Симпатично так полдник прошел, на ура, можно сказать. Покончив с перекусом, заскочили на приличную заправку подкормить машинку. Потом еще добавим у Ижевска где-нибудь. Не хочется словить какой-нибудь левяк в глубинке. Помню, как несчастный мотор звенел после непонятной бурды, едва даванешь посильней на газ. Да и из бака воняло тухлыми щами. Года два назад заправлялись где-то, но где – запамятовал. А, нет, вот же у татар и заправлялись. У них там все позакрыто было отчего-то. Только в одном местечке пятилитровую банку за две цены взяли, а в другом – на эти самые щи и нарвались. И ведь не просто на трассе дело было, а в самом что ни на есть большом населенном пункте, название которого уже не вспомню. Теперь ученые. Лучше следить, чтоб стрелочка указателя сильно за половину не падала. Едва начала – идем на заправку.

Чем мне нравятся удмуртские трассы – их не пытаются отскрести до асфальта и ничем не поливают, не посыпают, кроме как на затяжных подъемах. Просто разгребают к обочинам снег, оставляя широченную, раза в полтора шире летней, сверкающую трассу. Льда полно, снега. Тормозить на таком покрытии – дело тухлое, а развернуться поперек – влегкую. А вот равномерно двигаться под стольничек – самое то! И красиво, и светло, и легко. Места для обгона полно. Вроде бы даже и на встречку не выходишь. Ну, тут без азартных местных асов тем более не обходится.

Прижимаюсь к обочине – мимо в снежном облаке пролетает темно-синяя молния. Обошел лихо, но вдруг задергался, пошел вихлять. Отпускаю газ: сбрасываю скорость на всякий. Тут к гадалке не ходи – словил чувак ритмический занос

– Ща состоится, – киваю головой на обгонявшего.

– Ага, вижу, – кивает Автолыч.

Машина рыскает раз, другой, третий по нарастающей— и носом в сугроб. Снег как от взрыва метнулся и только зад с надписью «Орбита» с дороги остался виден, все остальное зарылось. Останавливаюсь, включаю аварийку подаю задом. Вылезаем. Сугроб мягкий, вряд ли повреждения суровые будут. Словно в подтверждение, со стороны, где должна находиться водительская дверь, обрушивается лавина и появляется довольный ас. Не расстроенный, не задумчивый даже, а сияющий, как начищенный пятак, водила в костюме и при галстуке.

– Ты как? – спрашиваю.

– Да нормуль! Видал, как меня швырнуло?

Чудик светиться весь от счастья начал, словно не авария у него, а трюк каскадерский удался.

– Дернешь?

– Не вопрос, – меня как-то зацепило настроение парня, задышалось куда веселее, нежели утром.

Цепляю его за колечко, осторожненько тяну. Автолыч помогает руками. Выдернули морковку эту синюю из сугроба. Никаких повреждений на глаз не заметно. В салоне тетка какая-то недовольная обнаружилась на заднем сиденье и раскрасневшаяся деваха, тоже, похоже, заходящаяся от счастья. Нет, не понимаю здешних людей, но тащусь от них! Так радоваться жизни во всех ее проявлениях не все умеют. У меня, например, не получается.

Денег, понятно, не просим, нам и не предлагают. На трассе в порядке вещей помочь ближнему. Сегодня ты поможешь, завтра – тебе. Случаются и козлы, не без этого, но правильных людей куда больше.

Поворот на Можгу. Не люблю это местечко. Пожалуй, единственный населенный пункт во всей Удмуртии, где мне отчаянно не понравилось. Один люкс в гостинице чего стоил! Какой-то затейник-штукатур изобразил на стенах лунный ландшафт с кратерами и острыми пиками гор. О Море Дождей, рядом с которым стояла кровать, я умудрился расцарапать плечо, когда не слишком удачно повернулся во сне. Не стану рассказывать об удобствах, о ржавой эмалированной ванне и жуткого вида рукомойнике. Ладно, перекантовался как-то, и черт с ним. Если сравнивать с «абсолютным нулем» – «Большим Уралом», то вообще. Но об этом позже.

При царившем вокруг средневековом сельпо, у проходной стекольного завода дежурили солидные гелендевагены с московскими номерами. Сперва я не въехал, но потом, увидев в фойе коллекцию бутылок, сообразил, откуда взялись эти машины. На витринах стояли образцы продукции завода, среди которых мелькали фирменные бутылки с названиями. В том числе и Смирновской водки. Ясно дело, бандюки тут роились вовсю. Подделку, разлитую в фирменные бутылки, гораздо легче продать, чем с просто этикеткой. И взять цену посерьезней, естественно.

Удивительно, но дорогущие гелики вовсе не разгоняли всеобщего местного уныния, а как бы оттеняли его, подчеркивали царящую депрессию. Казалось, что от внедорожников распространяется своеобразная черная подсветка колышущейся безнадеги. И в том, что здешние люди оцениваются куда дешевле бутылок для поддельного пойла, никаких сомнений не возникало. Работают за копейки на пришлых. Правда, говорят, тут еще и деревообработка. Возможно, там другое все, но сомнительно. Так или иначе, но отсюда лучше держаться отсюда подальше, вот что.

До Ижевска прошуршали довольно быстро. По городу едем уже с картой. Автолыч читает по ней легенду, а я послушно кручу баранку и жалею, что объездная – убитая в хлам. Так бы мы проскочили и уверенней, и спокойней, и, может быть, быстрее, ибо там не требуется ориентирование.

Вся беда в том, что в моей голове не хватает какого важного винтика. Нет, в ней многие винтики раскручены, но именно тот, который отвечает за ориентирование, вывалился напрочь, за пределы черепушки. А может, его изначально забыли вкрутить… В общем, я способен заблудиться в трех соснах даже при наличии карты, а чтобы запомнить дорогу, мне нужно проехать по ней раза три-четыре. С трассами проще, но города, если надо куда-то в недра въезжать, совершенно убивают. Даже с картой.

Выбираемся из Ижевска довольно быстро. Вроде бы не той же дорогой, что проезжали в прошлый раз, но не важно. Главное – вырулили на трассу. Пост за городом – на противоположной стороне. Морозец ли согнал ментов в курятник или нет смысла торчать из-за слабого движения, но путь оказался чист. Едем неторопливо, не разгоняемся. Сейчас будет знакомая харчевня, где подают не только неплохой шашлычок, но и вареный кофе. После вездесущей растворимой гадости – манна небесная! Главное, чтоб не закрылось местечко.

Оказалось, что местечко не только живое, но даже обзавелось более приличными хоромами. Кофе не испортился. Жадно выпиваю вприкуску с сигаретой одну чашку до шашлыка – соскучился. Потом возьму еще. Автолыч предпочитает чай и курит всухомятку. Вообще, мы всегда отдыхаем вкусно и спокойно. Где-то там, двести с лишним верст назад, остались неприятности и тревоги. Они далеко и не мешают наслаждаться покоем. Сейчас и здесь для нас существуют мясо, кофе, сигареты и вера, что впереди много-много свободных километров.

Из-за стола встаем сытые и готовые к любым неприятностям.       Выруливаем на тракт. Здесь довольно пустынно, в отличие от въезда в Ижевск со стороны Татарстана. Скорее всего, рабочий люд рванет по домам несколько позже, а фуры уже проехали.

Нет, какой все-таки кайф выкурить сигарету после сытной трапезы! И не просто так, а неторопливо двигаясь по трассе. И не просто по трассе, а в дальние дали! И обязательно чтоб прохладно на улице или дождь, чтоб окна закрыты. Особый привкус жизни, возникающий только в тесном, но уютном мирке мчащегося через пространство автомобиля.

Обожаю удмуртские леса. Севернее, они, конечно, вообще чумовые, но и здесь пушистые темно-зеленые елки впечатляют. Наверняка где-то там, в чаще, обитают герои народных сказок. Им просто-таки положено там находиться, иначе к чему эта могучая загадочность и красота? А еще тут совершенно раллийная трасса. Если не брать отрезок за Ижевском, где то и дело взлетаешь на холмы, то ближе к Игре – потрясающий слалом! Виражи роскошные, будто нарочно созданные для гонок. В одном местечке так лихо все подъемы-спуски-повороты сделаны, что если зевнуть – есть все шансы скатиться прямо к новенькому деревянному забору чьего-то участка. И мне кажется, что доски там не просто так все время новенькие.

Понемногу дорога освобождается от снега, из-под наледей проглядывает сухой серый асфальт. Похоже, что тучи в эти края довольно давно на заглядывали. Чистый асфальт в обрамлении сугробов так и подначивает прижать газ, но нельзя. Сейчас нам только не хватает угодить под случайный радар и осесть надолго в какой-нибудь деревеньке, пока не придут документы. А нарваться на засаду тут можно легко, ибо встречки практически нет и помигать о вероятных поборах некому.

На трассе информационный щит-указатель. Ничего нового он не сообщает. Я и так знаю, что мы идем на Игру. Оттуда направо – Пермь. А если ехать прямо, то трасса приведет в Глазов.

Город хороший, я там работал. Он знаменит тремя вещами: своими спиртными напитками, циркониевыми браслетами и женщинами. Заводик там пеналы из этого металла шлепал для урановых таблеток. Эти самые пеналы потом в стержни для ядерных реакторов собирают. Никаких полезных свойств, кроме прибыли от дурацкой рекламы в карманах манагеров, за цирконием не числится. Но сам он красивый, зеленый. Я купил в ГУМе – Глазовском универсальном магазине – набор чайных ложечек с напыленной на ручки окисью титана. Хотел браслет взять, но мне сказали, что их все в Москву возят. Ну и ладно. И со спиртным тут неплохо. Водка «Калашников», как в стеклянной бутыли, имеющей форму одноименного орудия убийства, так и в простой посуде, – необыкновенно вкусна. Увы, проверить сей факт самостоятельно не могу, вынужден повторять чужие слова. Не пью я ничего крепче двух десятков градусов. Да и двадцать – много. Но это не мешает нам привозить ящик с благословенной влагой тем нашим работникам, кто водовку кушает. Себе там брал «Клюковку» – не слишком крепкую сладкую наливочку. Купил в подарочном варианте, где бутылка стилизована под бочонок, а плюшевый медведь в картузе придерживает ее лапами. Эстет, блин!

Еще Глазов хорош женщинами. Нет, они не лучше и не хуже других. Попадаются симпатичные и не очень. Красавицы, как и везде, встречаются реже. Но город невест вовсе не текстильный Иваново, а химический Глазов. Собственно, авария на химзаводе, как мне рассказывал один местный парнишка, и привела к текущей ситуации. Часть мужского населения превратилась в импотентов, часть – квасит как не в себя. В общем, тотальная голодуха у дам. В итоге я не раз выслушивал от наших олухов про разные сексуальные приключения. Думал, хвастают. До первой своей поездки так думал.

А произошло все так. Приехали мы на пару дней, и понес нас как-то черт в компании с местным обитателем Ромкой и его подругой в «Хард Рок Кафе». Владелец местечка явно был в восторге от подобного рода заведений и соорудил очень и очень стильную кафушку. Даже Волгу двадцать первую разрезал пополам и развесил половинки над входом и выходом. Интерьерчик четко в духе выдержан, опять же. Но в массе своей местное население не сильно походило на рокеров и вряд ли могло обеспечить хоть какую-то прибыль в этом качестве. Посему там гоняли дискотеки, и портреты знаменитых музыкантов сурово взирали на публику, трясущуюся под какую-то кондовую попсу.

Ладно, не суть. Сидим мы эдак вчетвером, загораем, смотрим на танцующих и потягиваем пиво. Я заметил, что совсем молоденьких девчонок не так уж и много. Основная часть женщин на танцполе – от двадцати пяти и чуть не до шестидесяти. Мужички – моложе. Однако при этом большинство, похоже, скоро не сможет даже ходить на двух конечностях. И вдруг вижу – знакомое лицо! Лиля, тетенька немного за тридцать, которая работает в гостинице.

Я все еще чувствовал себя немножко виноватым перед ней за маленькую шутку. Заполнял дурацкую анкету и не удержался и вписал в графе «национальность» – альтаирец. А она потом с грустной улыбкой попросила анкету переписать. Типа, в местной гебне случай буйного помешательства на этой почве. Переписал. Короче, пригласил ее. Мы славно танцевали, и вдруг ее губы осторожно коснулись моих. Едва-едва, словно и показалось. А затем она спросила:

– Проводишь меня?

В итоге вернулся в гостиницу я только под утро. Нет, никаких ярких открытий не произошло. Крохотная квартирка, где в кухне квасил с друзьями ее брат, и маленький закуток с небольшой кроватью. Лиля застеснялась. Мне показалось, что она испугалась своей смелости. И еще, она была совсем неопытна, эта женщина. Кто там у нее был раньше – не ведаю, но ничемушеньки он ее не научил. Обидно. И человек она неплохой, и тело у нее великолепное, а владеть им она не умеет. Пришлось осторожно и без излишней настойчивости обучать основам, чтоб хоть немножко она поняла, в чем смысл всего происходящего. Вроде бы получилось в конце концов.

Не понимаю, как на работе я тогда умудрился соображать. После пива, танцев и бессонной ночи это было нелегко. А пока ковырялся с настройками, Ромка поведал, что его подруга чуть не схлопотала по шее от местных девах. Их возмутило, что она собрала за столом трех особей мужского пола и не поделилась.

– Едва отбрыкалась! – утверждал он с какой-то непонятной гордостью.

Когда настал день отъезда, я несколько раз порывался сказать Лиле, что еще вернусь, но все же не стал. Просто погладил незаметно по руке. А она грустно так улыбнулась и шепнула: «Прощай!» – и убийственная, невыразимая тоска в глазах полыхнула. В этот миг я до печенок своих осознал, что мы видимся последний раз. Город-то наверняка увижу, а ее – нет.

Саму Игру проходим по окраине уже в плотных сумерках. Пост то ли закрыт насовсем, то ли его команда куда-то отбыла. Не важно, на самом деле. Еще одна опасная точка пройдена без потерь, и ладно. Больше шансов, что доберемся. Подумал об этом, и тут же тайком постучал по рулю костяшками пальцев, чтоб не сглазить. Зря таился. Замечаю, что напарник так же простучал три раза по двери. О том же подумал, значит. Суеверные мы, ох и суеверные! И не важно, что сидим в машине, а не перед костром в пещере, все равно верим в существование зла. Так бы в добро еще верить научиться…

От Игры дорога словно бы по привычке продолжает вихлять. Покрытие здесь не очень: то и дело попадаются глубокие выбоины – не разгонишься. Но почти у самой границы с Пермским краем асфальт вдруг выпрямляется, разглаживается, становится темнее, солиднее. Как, откуда, почему – не так уж и важно. Зато теперь можно мчаться.

Пермская трасса. Тут довольно приличный кусок без намеков на жилье. И гаишники сюда не заглядывают. Есть только пост Большая Соснова, а дальше десятками километров чистые перегоны – просто нельзя не оторваться на всю катушку. Попадаются не слишком удачные куски, но в общем и целом не слишком напрягает.

Над трассой танцует Луна. Над трассой качаются звезды. Кибитка рвется сквозь ночь, унося нас в неизвестное. Я достал телефон и посмотрел на экран. У антенны пустота, ни одного «попугая». Вот теперь все пришло в норму: связи нет, людей нет. Мы и живы, и вроде бы не так чтоб наверняка. У нас свой, выдернутый из обитаемого пространства мирок, про который никто ничего толком не знает, кроме нас. Но и мы ничего не можем про него рассказать, ибо он неведомый, иной, непонятный нам. Да и надо ли рассказывать? Есть он, и прекрасно!

Чем хороша кола, так это наличием кофеина. Я не слишком доверяю всяким этикеткам, но про кофеин не врут – железно. Стоит глотнуть этого пойла, и через пять минут ощущение легкого подъемчика. А может, сахар, кофеин и вода все вместе действуют. Зимой, в морозец пить воду надо обязательно. Сухой воздух незаметно вытягивает влагу, а без нее плохо. Голова раскалывается, и настроение портится. Кола – самое то. И вода, и питалово сахарное на фоне периодического дорожного голодания, и кофеин для обострения реакций.

Снова ускоритель сердечного ритма с палкой гуляет. Останавливает. Вылезаю из машины, но гаишник не смотрит протянутые документы и благодушно махает рукой.

– Подвезите коллегу до Очера?

– Без вопросов! – радостно соглашаюсь я.

Разгребаю место, туда впихивается молодой лейтеха.

– Добрый вечер! – поздоровался мент с напарником.

– Добрый вечер! – вежливо отвечает Автолыч.

Напарник слышал наш диалог через окно и потому спокоен как удав.

Двинулись. Потихоньку завязался разговор. Кто, куда, откуда и зачем – закончились быстро, а дальше пошло ни о чем, так, печки-лавочки. Оказалось, что его и не совсем в Очер, а у развилки выбросить надо. Там ему вроде бы рядом. Рядом так рядом, не настаиваю. Спросил его, как он ухитрился в гаевню вляпаться, ну и ожидаемо услышал про отсутствие альтернатив. И что детей надо поднимать как-то. Детей… Вроде бы моложе меня, а уже дети. Серьезный мужичок. Жаль только, что своих детей он за мой счет поднимать будет. Может, конечно, он пока еще честный, но потом система его обязательно сломает. Палки, звездочки, премии, ну и жажду власти не стоит обходить вниманием. Немаловажный фактор. Много неплохих знакомых мне людей превратились в какую-то неприемлемую субстанцию, едва ощутили в своих руках власть. Деньги, а потом власть. Или наоборот. И ведь по одним подвалам же шарахались в молодости, дули дешевейшее вино и дымили «Примой». И вот один собирает компы, растет, лицо расширяется до размеров юридического. Он еще способен общаться, но сам меня уже не замечает, пока вплотную не подхожу. А однажды привозит кренделя к офису машина с водителем и запрещает он охране пропускать к себе тех, кого просил когда-то о помощи. Осуждаю? Да ну, в самом-то деле. Сам бы таким стал, не уронись вовремя мордой об асфальт. Разбил нос, ободрал кожу, набил шишек… Ничего, встал, отряхнулся и снова зашагал от линии старта. А потом еще и еще, покуда не выбрался на свою тропку. Память о тех временах и людях по сю пору катается со мной. Не злая – правильная, предупреждающая. С ее помощью мне зачастую удается разглядеть под слоем денежно-властного компаунда того симпатичного чувака, что делился чинариком с соседом по общаге. Там он такой же остался. Дорога для всех своя. Каждый идет по ней к финишу как считает правильным. И вот этот молоденький мент в самом начале пути. Кто знает, может быть, он сумеет остаться человеком?

В указанном месте мы высадили парня. Пусть шлепает, раз не хочет, чтоб я его подбросил прям к дому. Луна яркая, собаки где-то недалеко перегавкиваются. Значит, жилье и впрямь недалече – доберется.

Двигаемся вслед за Луной. Или она за нами. Дорога пустая. Проскакиваем на сотне с лишним съезды, перед которыми всегда торчат знаки «пятьдесят». Пусто, глухо, иная реальность. Я изредка любопытствую и гляжу на экранчик, но мобильник тут сеть нигде не ловит.

Перед плавным изгибом немного сбрасываю. Напарник подглядывает в карту и удивленно на меня смотрит.

– Ты чего с ритма сбиваешься?

– Накатило.

– Устал?

– Не, стоит сбросить ход, мне показалось.

– А-а…

Интуицию Автолыч уважает не меньше моего. Верит он в нее, раз до сих пор жив.

Хорошо, что сбросил. Вижу, что через дорогу трактор волочит длиннющие деревья. Явно тырит. Точнее, я это потом понял, что увидел трактор и что деревяшка сворована. В тот момент, когда я разглядел опасность, меня ничего больше не интересовало, кроме правильной реакции. Глаза сами по себе высматривают нужную траекторию, мозг понимает, что тормозить некогда. Чтобы не вмазаться в длиннющие хлысты, меня подсознание ведет по обочине. Где-то в глубине глубин мозг рассчитал, что скорость «убегания» волочащихся верхушек деревьев как раз откроет нужное окошко в момент пересечения.

Тракторист наверняка отчаянно жмет на газ, но гусеничная ДТшка никогда не славилась скоростью. Но это уже не важно: мы проскочили и мчимся дальше. Вообще, полеты в темноте, в отличие от напарника, я обожаю. Есть в них волшебство и тайна, которые смывает рассвет. Да, наверное, работать лучше по светлому. Но жить лучше по обе стороны света. Так куда интересней!

Пермь впустила без вопросов. Просто вообще. Даже удивительно: въездной пост светится, машина стоит, менты гуляют, а никто не трясет. Вот и славно! Двигаемся к гостинице «Урал». Приличное местечко для ночевки. Не знаю, как у местных с соленостью ушей, но с экономикой у них куда лучше, чем у других. По крайней мере, на дороги и гостиницу они как-то наскребли.

Само название отеля вызывает у меня желудочные спазмы. Не в Урале, конечно, дело. География тут вообще никаким боком. Просто однажды в Екатеринбурге мне довелось заночевать в гостинице «Большой Урал». Двухместных номеров не было. За немыслимую даже для московских отелей цену я получил одноместную помойку, которую, как понял, до меня снимали исключительно алкаши-бомжи. Причем, снимали постоянно и не один год. Вытертый заплеванный ковер, прожженный окурками. Ламповый черно-белый телевизор, едва удерживающий равновесие на своих подламывающихся ножках. Прибор этот и включать-то опасно. Раскачивающаяся по каким-то сложным траекториям кровать. Стол, продавленное заляпанное кресло – все со следами ожогов и оооочень длительного употребления. Думаю, интерьерчик здешний обновляли в конце семидесятых. Серый потолок, выцветшие крашеные стены. Довершал этот советский антураж античный эмалированный облупленный рукомойник. В своем углу он выглядел на этом фоне настолько уместно, что дрожь пробирала. Умываться в этом сантехническом устройстве не хотелось совсем. Даже подойти – и то как-то стремно. Закрадывалась мысль, что бомжевавшие тут гвардейцы вовсе не стремились по мелкому хотению посещать сортир.

Я выключил свет. Тьма хоть как-то скрыла убожество. Ладно, перекантоваться меня хватит. Раздеваться не стал: кто знает, когда последний раз тут белье меняли и какими эманациями кровать пропиталась. Скинул подушку, положил под голову сумку и постарался оставаться неподвижным, чтобы не провоцировать колебания ложа, происходившие по сложному алгоритму.

Утром мы с напарником поднялись в одно время, в шесть утра. Поднялись не сговариваясь. Кинув вещи в машину, поехали искать другое местечко, поуютней. Про тот кошмар старались больше не вспоминать. Так что название «Большой Урал» прочно стало именем нарицательным и нулевой точкой отсчета для уровня комфорта. Хуже гостиницы я ни до, ни после не встречал никогда.

В Перми мы проспали аж до десяти. Спешить было некуда. Впереди хоть и оставался довольно приличный перегон, но до границы со Свердловской областью доберемся быстро. По хорошей трассе и скорость хорошую держать можно. Дальше, конечно, зубодробительная бетонка, в дырах как после бомбежки, но все же преодолимая. Тем более зимой, когда многие дыры затянул лед. А значит, и вторая часть пути нас сильно не задержит. Перекусить решили на выезде. Почти сразу за гаишным постом, на холме, находилась относительно неплохая стационарная харчевня. Мы там ели и не отравились, а значит, и менять точку не стоит.

Перед самым постом тянулись палатки со съестным и запчастями. Последняя из построек находилась уже довольно близко к нему. Я демонстративно припарковал машину в виду поста, чтобы мент как следует рассмотрел номера, и, пискнув сигнализацией, мы отправились в палатку. Собственно, там мне ничего и не требовалось, но чтоб не шататься просто так, прикупили большой пузырь колы, каких-то сушек и сигареты. На улице покурили, закинули в машину покупки и неспешно вырулили со стоянки. Мент со скучающим видом проводил нас глазами, что от него, собственно, и требовалось.

С облегчением выдохнув, мы забрались на холм и зарулили к харчевне. Теперь можно было спокойно перекусить и продолжить рейс.

В этих местах мне почему-то всегда спокойно. Где-то через час, после поворота на Кунгур, поток машин поредел, и мы прибавили ход.

– Опять в Кунгур не заскочили, – привычно констатирую я.

– Обстоятельства так сложились, – пожимает плечами Автолыч.

– Они у нас всегда, – вздыхаю я.

Все время хочу заехать посмотреть ледяную пещеру, но каждый раз откладываю визит.

– Да заедем как-нибудь. Хочешь, на обратном пути заскочим? – предлагает напарник.

– Давай на обратном. Но обязательно! – соглашаюсь я.

Мы не заедем – гарантирую. Так получается, что обратно каждый раз возвращаемся на полном нуле. В смысле, ни сил, ни денег – всего в обрез. Но посмотреть все время хочется. И даже не потому, что одолевает жажда любования красотами природы. Просто сколько себя помню, на стене моей комнаты висел симпатичный вымпел, на котором улыбалась тетенька в белом с голубым сарафане и в каком-то снежинчатом кокошнике. И надпись: «Кунгур». Я даже находил город на карте и сравнивал расстояние до него и до дачи. Получалось, что он расположен чуть не на краю земли. А однажды я смотрел передачу по телеку, где рассказывали про кунгурскую ледяную пещеру. Тогда черно-белая картинка расцвечивалась исключительно моим воображением, и такой она казалась привлекательной, пещера эта. И вот с той поры я всегда хотел убедиться, насколько мое видение пещеры совпадало с телевизионным. Или в том, что мои восторги были напрасными. И теперь каждый раз старательно проезжаю мимо ответа на эту загадку.

Больше всего я эту трассу люблю проходить зимой. Суровые горы дремлют под снегом, густые леса. Почему-то именно здесь вспоминаются сказы Бажова. Это же очевидно любому, кто здесь побывал. Хозяйка Медной горы просто обязана обитать где-то тут.

Эх, какая же шикарная была у нас книга: «Малахитовая шкатулка». Иллюстрации переложены папиросной бумагой, суперобложка, картонный чехол… И сказы, и Тиля и многотомные собрания сочинений пожар когда-то сожрал и не подавился. Все теперь только в памяти и осталось.

Суксун проходим по объездной. Куда быстрее – через поселок, но нам выбирать не приходится. Без документов в крупные населенные пункты соваться не стоит. А то одолеет праздное любопытство какого-нибудь ретивого мента, и приплыли.

До границы края долетаем без приключений. Все, дальше Свердловская область. Тут уж не ошибешься, что она самая и есть. Бетонка злобно лупит по подвеске многочисленными ямами, которые объезжать себе дороже выйдет. И переползать нельзя – сутки кандыбачить придется.

Стиральная доска сменяется бомбовыми воронками. Впрочем, изредка под колесами вдруг оказывается чудом сохранившийся асфальт, и тогда несколько километров удается пролететь. Рывок – тошниловка, рывок – тошниловка… Если бы не лед в рытвинах, то совсем край. Летом, видимо, придется-таки идти через Сим. Тут и КАМАЗ легко диск грохнет, что уж тут говорить про жигуленок. Интересно, кто тут за дороги-то отвечает? По идее – Эдик Россель. Но вряд ли он сюда заглядывает, его, похоже, только на войну с Чернецким хватает.

Попадаю в очередную рытвину и матерюсь. Долго, от души выплескивая весь накопившийся негатив. Потом перевожу дух и поясняю, чтоб Автолыч не принял что-то из сказанного на свой счет:

– Гребаный бандюган, мог бы и поработать.

– Ты про кого? – любопытствует напарник.

– Про Росселя, конечно.

– Ясно, – произносит он и с безразличным видом закуривает.

По-видимому, в силу возраста Автолыч не видит причин творящихся вокруг бедствий в политиках. Он большую часть времени прожил при коммунистах, совковую номенклатуру воспринимал как вечное и неизбежное зло. Если дорога плохая, то это значит, что просто-напросто не поступила команда из Москвы на ремонт. А уж кто ее исполнит на местах, председатель исполкома ли тогда, губернатор ли теперь – без разницы. У меня несколько иное видение, и политик меня раздражает как вполне конкретный бездарный хозяйственник. Сказывается возрастная разница. Почти два десятка лет, как-никак.

Трясемся, кое-как ползем. И так хорошо, коль скоро движемся и уже брезжит конец пути. Но у поворота на Бисерть полоса удач резко обрывается. Где-то минут за десять до семи вечера обрывается как и не было. Грузовик передвижного гаишного поста ловит идущих на Екатеринбург. Повелительно взмахнув палкой, мент указывает нам место для причала. Дежурно вытаскиваю документы и двигаюсь к завернутому в тулуп гаишнику. Вблизи вижу, что дежурит соплячок. Может, ровесник того, что мы подбросили до Очера.

– А документы на машину где?

– Украли.

– Угу, документов на машину нет…

Малец значительно кивнул и оживился. Еще бы, такое приключение! Два москвича на «жигулях» без документов – это ж криминал и полный беспредел, конец света!

– Пройдемте на пост.

Мне осталось только пожать плечами и последовать за ревностным служакой. С точки зрения закона он наверняка действует безупречно. Он очень правильный гаишник, честный. Я вдруг четко и ясно осознаю, что не станет эта лягушка царевной. Все подобное осталось в сказках. Ничто человеческое не зашевелится под форменным кителем, если не считать ощущения счастья от возможности применить власть, пожалуй.

Мент скинул тулуп. И впрямь постреленок: худенький мальчишка-недокормыш. Еще к тому же и прыщавый. Он уселся за столик и принялся сочинять протокол. Занимался этим делом мальчик тщательно, прилежно, как, наверное, учили. Закончил, мгновение полюбовался своим произведением и передал мне. Глазенки его сверкнули триумфом.

– Ознакомьтесь и распишитесь вот тут.

Я пробежал по диагонали. Да, по сути все абсолютно верно. С точки зрения закона книжного – мы преступники, попавшие под статью. Не отпираться же от очевидного. Подписываю, отдаю бумагу.

– Удостоверение я задерживаю до уплаты штрафа, машину ставлю на штрафную стоянку, пока не привезете другие документы.

– А права-то хоть где обратно получить? Здесь, в Бисерти? – интересуюсь я.

– Нет, в Екатеринбурге. В копии протокола адрес.

Сворачиваю бумажку несколько раз и запихиваю в карман. Внутри ворочается совсем не ненависть – брезгливость. Да, ментом чувак стал отменным, но человек из него – полное дерьмо. Вот так, зимой, вечером, примерно за сотню верст до точки прибытия, выбросить на дорогу людей, у которых и без того полон рот проблем, – не всякий решится. Почти две тысячи верст позади ведь! Едва удерживаюсь, чтоб не вмазать этой падле в прыщавую морду. Смиряю естество и даже ухитряюсь выдавить из себя просьбу-предложение:

– Сопроводите нас до Екатеринбурга. Мы вам денежку заплатим нормальную.

– Нет, не имею право. Вон там штрафстоянка – ставьте машину. Будем описывать все, что в ней находится.

Мент бредет к какой-то площадке, огороженной сеткой. Из будки-курятника уже спускается сторож. Теперь понятно, зачем пост возникает именно здесь. Возвращаюсь к кибитке, завожу, загоняю в ворота. Автолыч смотрит на меня, прикусив губу чуть не до крови. То, что у меня изъяли права, он записывает на свой счет.

Мент заглянул в багажник, не обнаружил криминала и отвалил, даже не предложив добросить до города. Видимо, в кунге ЗиЛа места не хватало. Сторож притащил бумагу, но руки у него мерзли. В итоге кое-как накарябали список в сторожке.

Что удивительно, дядька был расстроен так, будто сам ехал с нами в машине.

– Ребятки, вам не повезло совсем немножко. Пост до семи работает, а потом снимается. Чуть позже – и проскочили бы.

– А кто ж знал.

– Чего делать будете? Тут автобус скоро пойдет на Бисерть – на нем езжайте.

– Давай, отец, мы тут у тебя вещи бросим и перекусим, а потом уже подумаем. Не возражаешь?

– Договорились.

Мы выбрали наименее подозрительную харчевню и заказали пельмени. Урал славен пельменями, вроде бы. Значит, их и пожуем. Тем более что в меню они обозначались как слепленные вручную. Пока кушанье готовилось – заказали по чашке кофе.

– Что делать будем? – я кинул пару кусков сахара и сквозь мутную пелену рассматривал, как кубики рассыпаются горсткой белого праха и исчезают на дне.

– Можно ребятам звякнуть на станцию. Там дежурная машина есть.

– Сто с лишним верст им пилить в одну сторону. Поедут?

– Так мы же им вентилятор привезли. Говорили, что срочно нужен, – веско произнес напарник, отхлебывая теплую нескафешную бурду.

Я достал телефон и позвонил парню, отвечавшему за обслугу объекта.

– Привет, Володя!

– Салют! Вы уже прибыли?

– Почти. Проблемка с тачкой возникла, загнали нас на штрафстоянку.

– А чего такое-то?

– Долго рассказывать. Если можешь выручить – подошли машинку. Мы сами приедем и вентилятор ваш заодно прихватим.

– Добро, – коротко ответил Володя. – Думаю, без проблем приедем. Я перезвоню.

– Жду.

Нажимаю отбой и смотрю на экран. Это уже на автомате у меня – смотреть время разговора. Счетчик кажет, что уложился в интервал. Ну и ладно. Продавщица смотрит на нас с явным интересом. Те, кто с мобильниками, в подобных местах не едят. Я прячу телефон, чтоб не смущать тетку.

– Чего говорит? – интересуется напарник.

– Ждем, – киваю.

Пяти минут не прошло, от силы – минута, и телефон бодро запищал в кармане. Выхватываю аппарат, будто ковбой пистолет, жму кнопку ответа.

– Да?

– Мы выезжаем. Но у нас тут снег повалил – нескоро будем.

– Нам спешить некуда, мы тут в кафе торчим, потом пойдем в сторожку, если пустят. Короче, либо там, либо тут будем.

– Понял, едем.

Жму отбой и смотрю на экран. Там и там по минуте спишут. Две за день. Ладно, ничего, терпимо.

Принесли пельмени. Я не знаю, кто там и чем лепил пельмени, но из теста реально торчали волосы. Впервые видел такие небритые продукты. Вообще-то я брезглив, но сейчас не до нюансов. Судя по тетке за стойкой, деньги за пельмени она точно не вернет, а ругаться за пределами цивилизации – себе дороже. Мне для нервов этого мента хватало на сегодня выше крыши, чтобы еще и за жратву лаяться. В конце концов, волосы хорошенько проварились и возможные вредоносные бактерии вымерли, поэтому я принялся аккуратно и тщательно отделять волосы от теста. Получалось довольно успешно, хотя и не быстро. Бритву у тетки попросить, что ли? Удивительно, но сами пельмени оказались довольно вкусными. Аппетит немного портило воображение, нашептывающее о фолликулах, однако мне удалось-таки его утихомирить. Автолыч не притронулся к пельменям. Он отодвинул тарелку в сторону и пил очередную чашку кофе вприкуску с белым хлебом. Я посмотрел на него и понял, что дело не в брезгливости – он даже не заметил волос в своей порции. Просто расхотел есть из-за всей этой нервотрепки.

Перекусив, мы отправились к сторожу.

– Не будете возражать, если мы перекантуемся в сторожке, пока машина не придет?

– Сидите, конечно!

Мне показалось, дядька даже рад, что мы составим ему компанию на какое-то время. Видимо, тут ему не слишком-то уютно торчать в одиночку. Хоть старенький черно-белый телевизор и бубнил в углу, но вокруг, мягко говоря, не людно.

– А все вещи заберут?

– Все, отец. Машина большая придет, уазик с кузовом.

– Это хорошо.

Понятно, ему меньше проблем с охраной. За машину-то он спокоен – «жигули» эти сто лет никому не уперлись, а вот вещички, наваленные чуть не под крышу, наверняка способны заинтересовать каких-нибудь двуногих шакалов: слишком пустынно вокруг, чтоб таковых не оказалось. И пришлось бы наблюдать за двором до утра, а дядька явно не прочь подрыхнуть в рабочее время.

Ожидание сильно выматывает. И если пару часов на деревянной лавке высидеть кое-как можно, то бредящий телевизор периодически выгонял меня на мороз. Местные новости чередовались с рекламой. Она, в свою очередь, прерывалась заунывным и бездарным сериалом. От чего тошнило сильнее – трудно сказать.

Я вышел на улицу и минут двадцать любовался падающим снегом. Крупные хлопья неторопливо кружились под фонарем. Снег скрадывал звуки, делал их мягкими, спокойными. Все краски исчезали под пушистыми снежинками. Воздух заметно прогрелся. Температура поднялась, наверное, до минус десяти.

Пятиместный УАЗик-«головастик» в фирменной раскраске уверенно подрулил к воротам. Я позвал Автолыча и сторожа. Дядька радостно отворил створки, и машина вкатилась внутрь.

– Привет! Чего у вас стряслось? – встревоженно спросил Вовка, едва спрыгнув на снег.

– У меня документы стырили в Челнах. Вот, добирались, как могли, но не дотянули, – кратко пересказал историю поездки напарник.

– Всяко бывает, – Вовка развел руками. – Ну чего? Грузимся?

– Ага.

Не теряя времени мы принялись весело перекидывать вещи из кибитки в тентованный кузов. Володя и водила присоединились работе, потому перегрузка заняла от силы минут пять. Сердечно попрощавшись со сторожем, мы отвалили.

Наверное, будь все иначе, я бы поругался на УАЗик. Это плохо управляемое рычащее чудо техники подпрыгивало на каждой кочке. Воняло бензином, пластиком и перегаром. Ремней на заднем ряду сидений не нашлось, зато перегородка была высотой точно до коленей. При ударе, да что там при ударе – при резком торможении у задних пассажиров имелись все шансы огрести роскошный сюрприз в полете через лобовое стекло: переломать себе ноги раньше, чем раскроить череп. И все же сейчас это был самый лучший и удобный вид транспорта в обозримой вселенной. Теплый, неторопливо перемещающий нас в пространстве в сторону ночлега. В душе царил мир, от которого я уже успел отвыкнуть за время бездокументных странствий.

Мы рассказывали про наши приключения и злоключения, обсуждали с Вовкой проблемы с оборудованием на объекте. Хватило нас, правда, ненадолго. Снег, делавшийся все выше, глушил звуки и заполнял ямы – УАЗик теперь будто плыл в облаках. Под ровное бухтение мотора сперва задремал Автолыч, а потом и я присоединился к его храпу.

Удивительно, что пока автомобиль движется – сон не нарушают ни лязганье железяк, ни рывки, ни ямы. Но стоит машине остановиться, как грезы немедленно осыпаются. Не понимаю, почему такая штука происходит. Наверное, психологи давно разгадали суть феномена, но до меня такие исследования не дошли, и мне остается только спать и просыпаться в зависимости от движения транспортного средства.

Когда я очнулся, автомобиль пофыркивал, стоя около въездных ворот на объект. Симпатичная девушка-вахтер взяла у нас документы и попросила пройти в помещение поста. Мы выбрались из нагретого салона и, поеживаясь от холода, отправились за ней. На стойке она сверила фамилии с записями в журнале, отдала паспорта, а затем буквально расстреляла меня в упор исполненным какой-то радостной нежности взглядом. Я от неожиданности пошатнулся, насупился, а затем попытался выдавить улыбку, но кажется, с улыбанием не очень вышло. Вообще, как уверяла Ника, улыбка на моей сонной физиономии больше напоминала оскал замерзшего Николсона в финале «Сияния». Права она. Вот и глаза рыжеволосой красотки потухли, едва она разглядела мою гримасу. Девушка вздохнула, сдвинула теплый платок и принялась что-то уныло записывать.

Нет, думаю, тут даже не в сонном виде дело. Вот чему никак не мог научиться, так это быстро и четко реагировать на сигналы, исходящие от противоположного пола. Язык напрочь отказывает, глаза косят по сторонам, брови сдвигаются, а руки беспокойно ищут укрытие. Самое большее, на что я способен в такие моменты, – косноязычное приветствие. Все остальные слова заменяет сложносочиненное мычание. А Автолыч может. Легко, без всяких заморочек познакомиться практически с любой барышней – как нечего делать. Как ухитряется – загадка. И не молод уже, низенький, лысоватый, с невнятными пшеничного цвета редкими усами. Ну что находят в нем женщины? Вот и Ника говорит, что он обаятельный. Сильно подозреваю – мне никогда не понять, как воспринимает напарника противоположный пол. Ладно, нет и нет. А вот взять у него пару уроков по взаимоотношениям с женщинами – совсем не помешало бы. Хотя есть у меня подозрение, что вряд ли поможет учеба. По жизни не могу я легко и просто общаться с кем бы то ни было, почему-то ищу сложность и глубину. Иногда и там, где ничего такого и в помине не отсвечивает. А Автолычу до лампочки заморочки – он живет сейчас, а не рассуждает про потом. Изюминка в нем есть? Что ж, зато я компенсирую. Во мне, подозреваю, есть только кислый сморщенный чернослив, отпугивающий женщин резко и конкретно.

Мы разгрузились, покурили в кондейке у Володи и отправились спать в «гостиницу». На самом деле, это такой длинный барак, расположенный на внутренней территории. Помимо отсека на два десятка коек там располагаются мастерские и операторская. Так или иначе, но сейчас это отличное местечко, особенно учитывая нашу ситуацию. К тому же зимой бригады тут не дрыхнут, и никого, кроме нас двоих, в спальне не окажется. Мастерские и операторская тоже не часто используются. Короче, бомжуй на здоровье. Что там дальше – будем решать проблемы по мере их поступления. А на завтра отдыхаем. Володька обещал хорошую баньку организовать.

Удивительно, какими бывают сны зимой. Немножко ласковые, немножко нелогичные и совсем чуточку страшные, они позволяют прекрасно отдохнуть с дороги. Ночные грезы окончательно смели в прошлое все трагедии дня вчерашнего. Впереди ждал день радостных ожиданий и открытий. И предстоящий разговор с конторой вовсе не беспокоил. Заранее ясно, что вышлют они документы, куда денутся. А что бурчать станут – так и черт с ними. Трасса на то и трасса, чтобы чего-нибудь приключилось. Живые, и хорошо. К тому же мы, как мне кажется, с блеском выкрутились из подкинутой судьбой вводной.

С общепитом в поселке обстояло не очень. Да и пельмени эти волосатые все еще не покинули сектор ярких воспоминаний, чтобы искать их собратьев. Решили затариваться в магазине разнообразной снедью и поедать ее в нашем отеле. Тогда еще бомж-пакеты болтались в ранге деликатесов, а уж до глубинки и вовсе не добирались, но продавалась отличная химическая бурда в пакетиках под пятиминутную варку. В общем, с голоду не помрем.

На проходной дежурила уже другая тетенька. Серьезная такая: в возрасте и суровости правильного вахтера. Словно и не было того рыженького ночного чуда. Жаль, хотелось еще разок ее увидеть. Даже настроение поблекло, что нет солнечной той девчонки.

Вахтерша проводила нас тяжелым взглядом смакователя законов. Стало понятно, что на обратном пути она обязательно попросит у нас паспорта. И правильно. Ведь шпионы так и шастают в свердловской глубинке и могут нас завербовать по пути. И начнем мы секреты выносить пачками.

Из магазина мы вернулись. Удивительно, но суровая тетенька не только не потребовала с нас документов, но даже нашла в себе силы улыбнуться. Мы тоже постарались выглядеть жизнерадостными и доброжелательными, хотя все лицевые мышцы этому противились. Ну не шла тетеньке улыбка. Так редко бывает, что не идет человеку улыбаться, но случается. И что удивительно – со вполне нормальными людьми случается, не с сучатами какими-нибудь ментовскими.

Ох не ко времени вспомнился мне сопляк-гаишник. Пропало ожидание чуда, улыбка моментально сползала то ли к уху, то ли к подбородку и я решительно ее изничтожил, чтоб не щекотала.

– Мальчики, вы к нам надолго? – поинтересовалась пожилая леди, вновь сурово рассматривая наши лики.

– Дня на три, – едва не хором ответствовали мы.

– Хорошо! – многозначительно произнесла она и склонилась над открытой тетрадью. Сделав таинственные пометки напротив наших фамилий, она кивнула. – Проходите!

– Спасибо! – выдохнули мы одновременно и просочились на территорию.

Быстрый суп в сочетании с серовато-белым хлебом местной выпечки вполне тянул на полноценную еду. А колбаска и сырки плавленые придавали трапезе некоторую солидность. Бутылки с пивом мы протащили за пазухой, ибо на входе висел недвусмысленный плакат о запрещении вноса алкоголя. Пакеты наши не проверяли, но у стеклянной посуды есть отвратительное свойство некстати звенеть, а нам только с вахтой неприятностей сейчас недоставало. Тем более обидно нарваться на шмон, что пить-то это пиво мы хотели не сейчас, а потом, в обещанной бане.

После еды отправились к Вовке, чтоб позвонить из кондейки в контору. Ну и договориться насчет бани, конечно. На станции, что радовало, обитали правильные сапожники. В смысле – в сапогах. Связь по межгороду была подключена на каждом телефоне, только работала без восьмерок, заказов и прочих подобных танцев с бубнами. Надо Москву – пожалуйста.

Говорил с шефами Автолыч. После того как информация о наших боевых потерях добралась до сознания слушающих, в кондейке минут на пять повисла тишина. Напарник своими изменениями цвета лица напоминал то ли осьминога, то ли хамелеона, старающегося выглядеть пострашнее. Видимо, на том конце провода веско и тщательно, не стесняясь в выражениях, объясняли позицию руководства в этом сложном вопросе. А если учесть, что в этом самом руководстве состоял и армейский друг Автолыча, то эмоции явно перехлестывали через волнорезы разума. После длительной паузы напарник произнес:

– Да, хорошо, ждем тут, – и повесил трубку.

– Как? – поинтересовался я, хотя, кажется, просек, что документы нам вышлют.

– Техпаспорт сегодня отправят. С простыней будем кататься, – пятна на лице напарника потихоньку бледнели: он приходил в норму.

– Хорошо!

Почему-то у меня отлегло от сердца, хотя результат переговоров был, в общем-то, предсказуем.

– Знаешь, а ведь очень обидно, что даже друг мне не поверил, – Автолыч тяжело вздохнул. – Он почему-то уверен, что я нажрался и посеял все на свете. Я ж перед такими делами всегда все тебе отдавал, он в курсе. А тут… Репутация у меня – хуже некуда.

– Да не переживай ты так! Считай, зуб вырвал, а боль потихоньку сойдет на нет. Можем заняться делами, раз уж здесь. Сейчас я за ноутом слетаю, и приступим.

Я уже привстал, чтоб осуществить угрозу.

– Не, не! – предостерегающе поднял ладонь Володька. – Оставь все на завтра. Сегодня мы идем в баню, а значит, надо подготовиться. Работа подождет.

– Но хоть за сумкой сбегаю. Мы пивка взяли, закуси… – промямлил я.

– Это потом, по желанию, – Вовка поморщился, будто загодя знал, что за гадость у нас приготовлена. – Хотя… Васек, ты вроде бы не потребляешь крепкие напитки, вот и возьми себе пивка. Закусь и конкретное согревающее – мое. Идите готовьтесь, а я через часок пойду пары разводить. Как раз к трем начнем, а там – как пойдет.

Мы возражать не стали. Даже если очень быстрой почтой нам вышлют нужную бумажку, до поселка она доберется в лучшем случае послезавтра. А это суббота. Значит, раньше понедельника машину не выручим. А вероятнее всего – вторник или среда. По всему выходит, что мы тут не только все успеем сделать, а еще и от безделья намаемся. Впрочем, динамика развития событий покажет.

Что там нам, цыганам и бомжам, собираться? Да пара минут. Большую часть отведенного на сборы времени я провалялся с книгой. Поэтому когда наступил час икс, не хотелось даже выбираться из койки. Однако неудобно отказываться, человек для нас старался. Мы прихватили пиво и решили взять все, что есть из жрачки, чтоб не бегать, ежели не хватит. С этим грузом и отправились в баню.

Да, если Вова брался за дело, то занимался им на совесть. Самая натуральная банька, классическая, ароматная. С березовыми вениками и деревянными шайками. Честно скажу, я не любитель парной, но вот сам дух бани обожаю! Могу просидеть в предбаннике несколько часов, пропарившись всего пару минут. В общем, пока Автолыч с Вовкой упражнялись в мазохистских хлестаниях и ныряниях в снег, я тащился с пивом. С тепла ли, с алкоголя ли, но почему-то назойливо вспоминалась та рыженькая вахтерша и ее совершенно невероятный взгляд! Может, это какой-то намек? Да намек, точно совершенно. Эх, дубина я стоеросовая! Я отхлебнул пиво и, чтобы не смущать людей наглядным свидетельством понимания намека, начал прикидывать, из чего стоерос выстругивают. Немного помогло, версии с третьей, примерно.

Стол ломился от закусок и выпивки. Как я понял, в многочисленных бутылках были представлены разнообразные настойки на ягодах, корнях, грибах, травах, ногтях, зубах, мышах и т. п. Не стал я уточнять составы этих средневековых снадобий. Тем более что самый востребованный ингредиент любой настойки, этиловый спирт, наличествовал в емкостях в изрядном количестве и все остальные присадки являлись лишь дополнением. Про меня тоже не забыли: я получил связку отменной вяленой плотвы. Ох вкусная же рыбешка – не остановишься, особенно когда под пивко и в баньке.

Напарник и Вовка накушались не то чтоб капитально, но основательно. Их покачивало и разбирало на превосходные степени оценок и философские беседы. Пора было закругляться. Сворачиваться мы начали часов в восемь. К половине девятого мы, распаренные, довольные и пьяные, выбрались под тихо падающий снег. На улицах поселка было тихо, людей не видать нигде. Следы дня давно исчезли под мягким слоем снега, как и не было их вовсе. Если бы в панельных двухэтажках не горели окна – то совсем необитаемый населенный пункт. Вероятно, по выходным тут народ устраивает какие-нибудь гульбища, но сейчас люди готовятся к новому трудовому дню, в отличие от нас, бездельников.

Мы упорно шли провожать Володьку, но когда добрались до его квартиры, то они с напарником решили добавить. Как ни странно, к решению положительно отнеслась супруга Вовки Аленка и побежала накрывать на стол. Вечер намечался мощный, и я понял, что мне тут не стоит отсвечивать, ибо нехорошо малопьющему разбавлять дружный коллектив. Пришлось сослаться на головную боль и общую усталость. Автолыч, хоть и прилично датый, но понял меня с полувзгляда. И когда Вовка запротестовал, заступился:

– Он от Челнов рулил, устал.

Аргумент убедил Вовку и Аленку. Они нагрузили меня еще связкой плотвы и пожелали спокойной ночи.

Выбравшись на улицу, я набрал грудь свежего воздуха, насколько хватило объема прокуренных легких. Задержал внутри, немного посмаковал и выдохнул резко, чтобы выгнать на улицу весь застоявшийся сигаретный дым. В груди защекотало, я закашлялся и повторил процедуру. Здешний воздух буквально тек, словно чистейшая вода, только очень легкая. Летом все иначе, и я бы не рисковал так глубоко вдыхать. Здешняя пыль не самая полезная. Слишком уж близко к Белоярской атомной станции ей приходится болтаться. Сейчас – другое дело. Вся радиация спит под снегом до весны.

До проходной я добрался без приключений. А там случилось вдруг чудо! На вахте дежурила та самая рыженькая барышня, что вспоминалась мне весь долгий сегодняшний день. И вечер. Пиво ли так поработала, баня ли, а может, все вместе, но улыбка начала меня слушаться.

– Здравствуйте! Можно я пройду?

– Да, конечно, вы же в списке есть.

На меня на какое-то время напал столбняк, ибо слова собеседницы проникали в мой мозг довольно медленно. Соответственно, и слова застревали на выходе. Я только и мог, что стоять, глупо улыбаться и смотреть в глаза собеседнице. Она с недоумением взирала на меня, явно ожидая продолжения.

– Мнэ-э-э, ну так, это… Знаете, я там спросить, поинтересоваться можно?

Она прыснула, но тут же попыталась сделаться серьезной. Ей это толком не удалось, и она оставила улыбку.

– Я думаю, что можно, – ответила вахтерша.

– Акаквасзовут? – коротко выпалил я очередь из заранее подготовленных и выверенных с точностью до миллиграмма букв.

– Настя, – похоже, что я спросил то, что должен был, за что меня снова ожгло удивительным, исполненным радости и нежности взглядом.

– Настя… – повторил я зачем-то и развел руками.

– А вы Василий, я знаю.

– Да, да, конечно! Лучше просто Вася.

Я вдруг понял, что суечусь и снова пытаюсь заныкать свои ладони с глаз долой.

– Вы извините, я побегу. У меня там суп надо… Ну, чай который.

– Ну если чайный суп, то идите, конечно! – она снова прыснула.

– Да, пойду, пожалуй.

Выйдя на улицу, я остановился и отдышался. Чайный суп, значит. А чай, к слову, не помешал бы. Но нет сахара! Мы лопухнулись и не купили столь нужный продукт. А без него напиток потеряет половину вкуса. У вахтерши-то наверняка был сахар. Надо попросить, а завтра куплю и отдам.

Тут я сообразил, что стою и придумываю для себя любой повод, чтобы вернуться. Чтобы снова уловить этот неистовой взгляд. Что делать, сильнее меня все это, намного сильнее. Наверное, и робость мне дана, чтобы сдерживать порывы. Я повернулся и открыл дверь.

– Что-то еще?

Удивления вахтерша не выказала, да и интонация больше казалась утвердительной, чем вопросительной. Она знала! Черт возьми, она понимала в происходящем куда больше меня.

– Да, Настя, хотел у вас сахара для чая попросить.

Она чуть помедлила с ответом, затем тихо, с ласковыми нотками в голосе сказала:

– Здесь у нас весь сахар закончился. Я скоро сменюсь и принесу вам свой, из дома.

– Настя, я не хочу вас напрягать. Если сложно, я обойдусь без сахара.

Однако после своей тирады я вдруг понял, что если без сахара и вправду обойдусь, то без нее уж точно нет.

– Ничего страшного. Сменщица через полчаса придет, и я к вам заскочу.

– Смотрите, если не трудно…

– Ничего трудного, – она улыбнулась как учительница, порадовавшаяся, что смогла чему-то научить двоечника.

– Тогда я буду вас ждать.

Что ни говори, а противная штука – ожидание. Время еле двигается, цифры на часах замирают, все валится из рук. А уж ожидать женщину – вдвойне тяжкое дело. Тут вовсе не про сахар, если что. Я не только успел заглянуть в душ, но даже сложил разбросанные вещи Автолыча. В общем, занимался тем, чем не утруждался бы в любое другое время.

Наконец в дверь тихонько постучали. Я открыл. На пороге стояла Настя. Снежинки запутались в ее челке, выбившейся из-под платка, а морозец разрумянил щеки. И снова она смотрит ТАК! Я опять позорно впал в ступор, словно загипнотизированный удавом кролик.

– Можно мне все же войти? – поинтересовалась Настя немного растеряно.

– А, угу, да-да, конечно!

Мне хотелось провалиться сквозь пол от стыда за себя.

– Проходите, я жду вас.

Она отдала мне пакетик с сахаром. Я положил его на тумбочку и помог Насте снять пальто. Хорошо, что гостья уже поняла: инициативу проявлять придется ей, и обняла меня. А затем я прикоснулся губами к ее губам и даже не понял, как это произошло.

Сахар так и остался лежать на тумбочке до самого утра. Когда в кровати пылает страсть, то миру вокруг приходится дожидаться внимания к себе в порядке общей очереди.       Часам к шести утра Настя выпорхнула из-под одеяла.

– Мне пора! – произнесла она с легким оттенком вины и принялась стремительно одеваться.

– Конечно! Сейчас… – я вскочил было и тоже схватился за одежку, намереваясь проводить гостью, но она улыбнулась и помотала головой:

– Нет, нет, нам вместе уходить нельзя!

Резонно. Она тут работает, и не стоит ее подставлять.

Насте на сборы понадобилось минут пять от силы. Она накинула платок, поцеловала меня и, словно видение, растворилась в предутренней зимней тьме, за кружащимися снежинками. Я еще долго смотрел ей вслед, пока не почувствовал, что замерз. Почему-то казалось, что сейчас она вернется и мы продолжим страстно пережидать долгую уральскую зиму. Увы, чуда не произошло.

Я завалился в остывшую койку и продрых еще часа три, пока не заявился изрядно помятый Автолыч.

– Поднимайся, пора за дело браться, – дыхнул он перегаром, к которому примешивался дух свежачка. – Поменяем вентилятор.

Настроение сразу рухнуло процентов на тридцать. В общем-то для подобной работы требовалось не так уж и много усилий: отсоединить провода, снять защитную решетку, неисправный вентилятор в сборе со всем обвесом скинуть, а уже на земле перекрутить на новый все то, что к новому не прилагается. Ну и провести установку на место в обратном порядке. Легче легкого и не требует каких-то уж очень специфичных знаний. На самом же деле, предстояло на двух с половиной метровой высоте, стоя на алюминиевой «крыше» водоохлаждающей установки, заменить двадцатикилограммовую неудобнейшую хрень, за которую и не ухватишься толком. Даже летом на аттракцион требуется часа полтора. При этом треть времени уходит на войну с закисшими болтами, треть – на матюги и провода. Зимой добавляется мороз, наледь на металле, за которую не цепляется никакой протектор подошвы, постоянно мерзнущие пальцы и ломкая изоляция проводов. Попробовав это угощение раз – вздрагиваешь всегда. И вот ведь гадство: вентилятор этот – угловой. В смысле, установлен в углу крыши. Причем не со стороны электрощита, тогда хоть какая-то площадка была бы с боку, а с самого что ни на есть зада. А там, позади чиллера, над сугробами торчат изолированные железные трубы с отсечными вентилями. При падении даже если повезет по пути не надеться на металлические приблуды, не сломаться и не разбиться об них, то уж об трубу хорошенько приложишься – сто процентов. Короче, веселенький день предстоял, а Автолыч еще и высоты боится. Что ж, мне торчать на крыше, а он будет ловить гайки, инструменты и меня обмороженного.

Снег, валивший всю ночь, прекратился. Небо очистилось, и на него выползло окруженное легким гало солнышко. Температура стремительно падала, обещая к вечеру весь тридцатник, а то и ниже. Хорошо если без ветра. Я имею ввиду, без сильного ветра, ибо чиллеры стояли, считай, посреди поля, а в таких местах ветерок какой-никакой живет даже в тихую погоду. Ну и машинки стоят рядышком друг с другом, что тоже создает движуху в окружающем пространстве. Это летом они для конденсации газа молотят, а зимой работает фрикулинг, охлаждая незамерзайку просто забортным воздухом без какого-либо участия компрессоров. Восемь штук вентиляторов, каждый диаметром больше метра, порождают эдакий локальный ураганчик, добивающий и до резервной системы.

Ребята со станции расщедрились на армейский тулуп. Вещь потрясающе теплая – отлично помню еще со времен службы. Но вот развернуться в нем практически нереально. Я буду как тот самый мент с автоматом на пузе: вроде бы и живой боец, но совершенно безобидный. Придется использовать тулуп в качестве подстилки, а самому облачиться в рабочую куртку и свитер.

Когда мы приступили к работе, на улице похолодало где-то до минус двадцати с хвостиком, и нос заметно щипало. Придется делать несколько заходов, в промежутках отпаиваясь горячим чаем. Один плюс все же я для себя отметил. Нет, не плюс – плюсик, но хоть что-то: при низкой температуре воздуха частотный преобразователь снижает скорость вращения вентиляторов, чтоб не переохлаждать незамерзайку, а то в залах кондиционеры обмерзать начнут. Так или иначе, но от тех вентов мне холоднее не будет, и ладно.

Решетку удалось снять быстро, а вот крепежные болты сопротивлялись отчаянно, со сталинградским упорством, невзирая даже на обильно смоченные соляркой тряпки, лежащие на них, по словам Вовки, уже с неделю. Но и я не собирался сдаваться. В итоге победа осталась за мной. Болты один за другим поддались.

Эту первую, можно считать, главную часть работы я провел лежа на пузе, которое защищал от промерзшего металла тулуп. «Операционная сестра», Автолыч, приплясывал внизу, подавая тот или иной инструмент. Пару раз ловил улетавший ключ, а один раз и меня придержал, когда я начал соскальзывать с края. Лишних вопросов он не задавал. Да и зачем? Все предельно ясно и просматривается ото всюду. Да еще ведь весь ход работ мной почти беспрерывно комментировался, хотя зачастую и с помощью обсценной лексики.

Оставив болты наживленными, я сбросил свой «пляжный лежак» напарнику и спустился с крыши. Все, теперь греться, курить, пить чай, делиться сплетнями и рассуждать о разных разностях. Конечно, велик соблазн закончить все за один раз, но лучше душить такие трудовые порывы в зародыше. Весь мой предыдущий опыт показывает, что чем дольше возишься на морозе, тем медленнее и бестолковей идет дело. Лучше короткими рывками. На сколько хватает – столько и работаешь. Час не напрягает – возишься час. Чем холоднее, тем короче промежутки. Хоть через пять минут чувствуешь, что тормозишь и мерзнешь, – иди грейся.

В кондейке было не просто тепло – жарко. Я скинул с себя все «скафандры», остался только в футболке и трениках. Вещи по отдельности развесил на стульях. Это тоже необходимое условие для полноценного оттаивания: в натянутой на замерзшее тело одежке холод гнездится тем дольше, чем лучше ее термоизолирующие свойства. Ну и подсохнуть слегка ей тоже вовсе не помешает

Пока все грелось и сушилось, я через затяжку потягивал растворимый кофе из литровой кружки хозяина кондейки. Получалось вкусно и уютно. Автолыч и Вовка что-то обсуждали, но внутренний холод все еще не покинул меня, а в промороженном состоянии разговаривать не хотелось. Я вполуха слушал диалог, автоматически фиксируя какие-то ключевые точки. Такое состояние – вроде индикатора. Когда в соображалке окончательно растает лед, то она заработает, и я смогу принимать участие в разговоре со всеми на равных. Нет, делать этого не стану, но оденусь и отправлюсь ползать по крыше.

На отогрев ушло минут сорок. Я даже открыл рот, чтобы влиться в неторопливую беседу, но захлопнул его и принялся с неохотой напяливать на себя все шмотье. Закончив утепление, я кивнул Автолычу.

– Идем.

Уже перед выходом натянул шапку на уши и шагнул за порог. Я сразу ощутил, что температурка рухнула еще градусов на пять. А это не здорово, ведь сейчас возиться с проводами придется. Чем холоднее воздух, тем дольше придется греть их в ладонях, чтобы не ломалась изоляция. Если лопнет где – возни не оберешься. По этой причине никогда не трогаю провода до той поры, пока не понадобится снимать вентилятор. Обычно мы натягивали на голову «паранджу» – небольшой тент-колпак, укрывающий голову, руки и пространство внутри. Под таким быстро становится тепло от дыхания. Но полезный предмет остался в машине, ибо когда разгребали сзади местечко для Ларисы, то запихали мешок с тряпьем под переднее сиденье. Можно было бы попросить Вовку найти какой-нибудь большой кусок, но тут и работы немного, чтоб еще час потратить на сооружение укрытия. Потихоньку как-нибудь.

Я отвинтил крышку и передал ее вниз. Потом ослабил винты на колодке и раскрутил сальник. Дальше предстоял этап работы без перчаток. Лишенные защиты руки тут же начали замерзать, но пришлось терпеть, пока проводки достаточно не нагрелись. Практически в одно движение я вынул проводки из клеммной колодки, собрал их в пучок, потянул за кабель и вытащил его из распределительной коробки. На этом все: руки больше ничего не чувствовали. Я кое-как расстегнул молнию на куртке и сунул ладони подмышки. Кончики пальцев практически сразу противно закололо, затем появилась боль. Значит, руки замерзли не сильно. И точно: вскоре я смог ощутить текстуру вязки. Все, опять можно натягивать перчатки. Я надевал их только после того, как дул внутрь, чтобы выгнать ледяной воздух. Без этого нельзя: руки моментально замерзнут снова, и работать ими не получится.

Наконец наступил-таки последний этап демонтажа. Окончательно открутив болты, я выдернул из колодца-диффузора нашего сдохшего карлсона и передал мерзлый труп Автолычу. Следом за железякой отдал напарнику инструменты, тулуп и спустился сам. Мы понесли вентилятор в тепло, чтобы там перекинуть все необходимое на привезенный.

Монтаж занял не меньше времени, но был куда легче предыдущей стадии из-за того, что мучения мои перевалили за свой полдень. Раз за разом я нырял в мерзлый воздух, грел руками пластик и металл, материл тот день, когда черт меня занес на эти галеры. Но когда очередной раз упал на стул в кондейке и осознал, что вот этот чертов вентилятор уже вовсю крутится, мне стало хорошо. Расслабуха невероятная, глубокая. И словно бы все это время она ждала именно этой минуты – пришла дрожь. Я ощутил, что промерз до пяток, до печенок, до мозга костей. Наверное, поэтому когда пил заваренный крутым кипятком кофе, то стучал зубами о край чашки и не ощущал, что напиток очень горячий. Вовка с Автолычем говорили и не обращали внимания на клацающие звуки. Или мне казалось, что они слышат стук?

Каким бы способом я ни пытался отогреться – холод внутри застрял намертво. Сейчас бы не задумываясь заполз в парную, но сегодня баня занята. Чужая очередь – ничего не попишешь.

– Выпьешь, может? – Володька достал из тайничка бутылку настойки, но я отрицательно замотал головой.

– Н-н-нет, нельзя.

Он удивленно посмотрел на меня, но я не стал объяснять. Просто не мог. Выпивка и правда на меня действует паршиво. Я не отогреваюсь, а ухожу в какое-то пограничное состояние, словно оказываюсь рядом с барьером, за которым находится небытие. Перед глазами все плывет, и ко всем прелестям еще и тошнит. Я даже зачем-то придерживаю языком зудящее нёбо, словно опасаюсь будто оно расколется. Почему-то возникает навязчивая идея, что оно – ворота смерти. Вот как расскажешь об этом нормальным пацанам, которые получают от водки исключительно позитивный эффект?

Я не мог без дрожи смотреть на развешенные на стульях вещи. Еще раз облачиться в рабочее барахло оказалось выше моих сил.

– Автолыч, будь другом, принеси мое цивильное шмотье.

– А… – начал было напарник, но посмотрел на меня, кивнул и вышел.

Кое-как отогревшись, я оделся. Вымотанные, мы пошли к бараку. Но едва я вошел, как зазвонил телефон. Я посмотрел в его сторону и вдруг обнаружил кулечек с сахаром, что принесла Настя. И тут же почувствовал иррациональную, но невероятно волнующую уверенность, что звонит именно рыженькая вахтерша прошедшей ночи.

– Да.

– Привет! Ты сегодня занят?

– Привет! Думаю, на сегодня все. Будем сейчас с напарником чаи гонять. Сахар вот обнаружился, как раз на двоих по паре кружек перед сном. Подмерз немножко я сегодня.

– У вас там и воды горячей, поди, нет?

– Угадала. Мы в бане только помыться сможем, когда очередь подойдет.

– У меня есть горячая вода. Если вам, – она слегка выделила местоимение, – надо помыться. И чай там же попить можно.

– Нам вряд ли, – я понадеялся, что правильно услышал ударение и покосился на напарника. – А вот мне просто необходимо.

– Если хочешь, я подожду тебя на проходной.

– Хорошо! Я скоро буду.

– Жду!

Я повесил трубку, прихватил сахар и пошел к тумбочке в углу. Автолыч как раз воткнул в розетку чайник и только-только включил телевизор, готовясь к вечернему кайфованию. Он уже хорошо разогрелся Вовкиной настойкой.

– Это кто был? – поинтересовался напарник.

– Да так… – я положил на столик кулек. – Здесь сахар, если чай будешь.

– А ты что ж?

– Да у меня в поселке кое-какие дела, и так…

Я замялся.

– Ну, к утру вернусь, в общем.

– А, та рыженькая, – напарник кивнул и хитро улыбнулся.

– Угу.

– Видел, как она на тебя смотрела, – он вырубил закипевший чайник, пододвинул к себе чашку и кинул в нее сразу пару пакетиков. – Да завтра и делать-то нам тут нечего, можешь не торопиться. Звони, в общем.

– Ладно, пошел я. А то ждут.

– До завтра! – махнул рукой Автолыч.

Я быстро оделся, прихватил с собой пакет с мыльно-рыльными делами и рванул на выход. Вот крылья ж выросли! Вроде и промерз наглухо. Кажется, что аж дыхание из легких как у снегурки. И вот нашлись же силы!

На улице перевалило за тридцать пять, если верить термометру у выхода. Снег отчаянно и громко скрипел под ногами. Мороз злорадно начал пробираться внутрь, заползать под одежду, под кожу. Многажды касаться ледяными пальцами мест, которые еще и не успели толком отогреться. Я поежился. Моя надежда, что Настя живет не в бесконечных километрах от ворот станции, была от всей души.

Она ждала меня не на самой проходной, а чуть поодаль, куда не доставал свет фонаря. Вряд ли пряталась от знакомых, ибо в поселке это просто глупо, скорее всего стеснялась немного. А может, и еще какой резон был. Видимо, надо жить тут, чтоб понять ее логику.

– Пойдем? – улыбнулась она.

– Да, – кивнул я и тоже улыбнулся.

Сперва мы шли друг за другом, иначе по тропинке двигаться и невозможно, но потом выбрались на укатанную дорогу, и Настя взяла меня под руку. Мне вроде бы даже потеплело. Шли довольно быстро, а потому молча. Мороз нешуточный, какая уж тут болтовня. Я уже и подбородок, и щеки чувствовать перестал. Иногда их растирал, чтоб уж совсем не обморозились. Действовал свободной рукой и немного украдкой: почему-то очень стеснялся.

Мне показалось, что мы шли очень долго. Дрожь еще эта проклятая… И не уймешь ее никак – она изнутри выползает. Когда мы вошли в крохотный подъезд очередной панельной двухэтажки, я уже отчетливо постукивал зубами. Быстрая ходьба не согрела – отняла последние силы.

В квартире ожидали почти тропики. И хотя тут было гораздо теплее, чем в бараке, но легче мне от этого не становилось. Требовалось время, очень много времени, чтобы тепло добралось до промерзшего нутра.

– Идем на кухню, – она взяла мою руку и тут же остановилась. – Что с тобой?

– Ничего, все нормально, идем, – я вымученно улыбнулся.

– У тебя руки ледяные. Может, под горячим душем немного постоишь?

И тут я понял, что с самого начала мне страстно хотелось только одного: попасть под горячий душ. Ничего и никого в мире я не жаждал сейчас больше, чем горячей воды, льющейся, льющейся, льющейся сверху!

Я посмотрел в окно, за которым раскинулась черная ледяная преисподняя. Пройти мимо него на кухню мне просто не хватит сил.

– Да, если можно.

Она не стала долго рассуждать, выпытывать подробности и чего-либо уточнять. Просто зажгла свет, втолкнула меня в крохотную ванную и констатировала:

– Полотенце – вот, – и ушла.

Правильно она все сделала, Настя-уралочка, грамотно. Толку от меня сейчас никакого, лучше все оставить на потом, когда я стану теплее, мягче и податливей.

А потом мы сидели на кухне, а потом мы ушли в комнату, а потом полетело время, не задевая нас ни единой секундой. Сон и явь замотались в совершеннейший клубок, где ночь и день никого не волновали. Кажется, я утром все же позвонил напарнику и о чем-то мы даже разговаривали, но о чем – ни черта не помню. Или о важном, или о пустяках. Ах да! Что-то там о моих правах, застрявших в Екатеринбурге. Что во вторник машина пойдет в город. А зачем мне все это? Чтобы ездить? Да ну ее к шуту, бумажку эту. Нет мне до нее никакого дела.

– Тогда хоть накануне вечером-то будь, – попросил напарник в конце разговора.

– Буду.

Я повесил трубку, крепко обнял Настю и зарылся в ее рыжие волосы. Где тот барак, где эти дурацкие железяки? Ну нахрена вот это вот все, если здесь и сейчас в моих объятиях бьется страстная женщина? Никуда не уйду от нее. Все только завтра или еще когда-нибудь. Цифры на электронных часах показывали бесконечность…

– Тебе пора! – однажды прошептала Настя к вечеру какого-то дня недели. Скорее всего – понедельника. – Мне тоже сегодня на работу.

– Я приду к тебе в сторожку?

– Не надо. В дежурке запрещено находиться посторонним.

– Но я ж не посторонний!

– Для нашей системы – посторонний.

– Это они посторонние, – проворчал я и принялся одеваться.

– Не обижайся!

– Да не, нормально все.

На прощание она меня поцеловала, и я окунулся в морозную уральскую ночь. Холод немного остудил мое разгоряченное сознание. Уже получалось немножко рассуждать, может, и не совсем здраво, но лучше так, чем прогорать дотла.

Когда я ввалился в барак, то стал почти что прежним. Безусловно, каким я уходил, мне не стать никогда, это как в одну реку дважды, но все же приблизился к условной норме. Таковы уж последствия взаимодействия двух разнополюсных систем, внезапно и мощно соединившихся в одной точке пространства. И эта яркая вспышка отныне повлияет на все мое житье, вплетется нитью в воспоминания и даже подправит недавнее прошлое. Ведь теперь я уже знаю, а не строю версии. Значит, отныне понимаю тот бьющий наповал взгляд рыженькой охранницы до самой махонькой искорки.

Автолыч готовил чай. Он вечером пил его литрами, в меня столько не влезало.

– Будешь? – он приподнял только что вскипевший чайник.

– Угу, – кивнул я, кинул в чашку пакетик и обмотал нитку вокруг ручки, чтобы ярлычок не потонул.

Не то чтоб реально хотелось чаю, но попить жидкости совсем не помешает: и расход ее получился значительным, и мороз на улице высушил воздух напрочь. Напарник налил кипятка и уселся перед экраном. По телеку шел какой-то нудно-идиотический сериал. Как можно смотреть годами какой-то криминальный дурдом, если с самого начала понятно, что режиссер – полная бездарь, не понимаю. Наверное, тут дело в движухе. Я уж и забыл, когда из передач что-то включал. «Куклы» Шендеровича разве что. Прикольное зрелище, особенно под настроение. Но Автолыч прикипел к дурацким сериалам, и я его не дергаю. Мы научились мириться со слабостями друг друга. А иначе никак! Мы ж месяцами кочуем в автономе. То в кибитке, то в по конуркам, то работаем. Часами, сутками, месяцами вместе. Никого не стоит учить жить так, как хочешь ты, – можно нарваться на ответный урок. И тогда наверняка придется разбегаться по разным углам.

– Все нормально? – спросил напарник, не отрываясь от экрана.

– Да, все отлично!

Я не стал вдаваться в подробности, да он от меня отчета и не ждал.

Этих слов Автолычу вполне достаточно, чтобы сделать выводы. Не всегда с женщинами получается настолько красиво, чтобы запомнилось. Есть целая череда безликих теней прошлого, о которых и вспомнить нечего. Имена я довольно часто забываю, если долго не общаюсь с человеком, но яркие моменты и лица остаются в памяти навсегда. Будь то триппер, чудесная летняя полянка на склоне холма или купе поезда – все абсолютно нужное для понимания настоящего. Да что там! Даже те, с кем вообще не срослось, иногда вспыхивают бриллиантовыми отблесками, скользящими по узловым моментам памяти. Но чаще в стиле: а что если бы?.. Фантазия тоже часть воспоминаний, хотя и о параллельной реальности. Короче, все в жизни не зря.

Вообще, я давно подозреваю, что на краю бренного существования каждый живет воспоминаниями, а вовсе не богатствами материальными. Когда доберусь до этого места своего бытия – обязательно проверю. Ведь может оказаться, что отъезжающий в иной мир бомж гораздо счастливее в своем заплеванном закутке, чем подергивающийся в последних конвульсиях на роскошной кровати миллиардер. Один снова и снова переживает все свои любовные приключения, скитания по множеству красивейших мест, встречи, расставания, вкус и кайф алкоголя, сигарет и всего-всего, что может себе позволить человек, не отягощенный условностями, властью и деньгами. А это много, очень много, бесконечно много! И терять, выходит, оборванцу больше нечего – у него все с собой.

Скажу так: на мой взгляд, стать сказочно богатым гораздо проще, чем просто счастливым. Тот, кто молодость убил на обучение подползанию к хорошей жизни, зрелость – на попытку стать богаче всех, а старость – на осознание бессмысленности прошедших лет, нечего взять с собой. Яхты, самолеты, дорогие автомобили, многоэтажные замки, может быть еще коллекция картин, большинство из которых взято вовсе не за красоту, а как вложение средств, – сублимация счастья. Стандартный набор бессмыслиц. Может быть, я и ошибаюсь и умирающий богач счастливей? Нет, вряд ли. Случается, что ближе к закату некоторые разбогатевшие ребята вдруг покупают «харлеи» и всяческий байкерский антураж и мчатся по дорогам, усадив позади себя красотку. Им нужен тот вкус, который они запрещали себе представлять – вкус настоящей жизни. Да только не догнать им никогда таких как я, ибо нельзя за деньги приобрести то, что навсегда вобрала моя память. Без череды ярких ассоциаций, прекрасных и страшных эпизодов прошлого невозможно насладиться настоящим, как ни плати. Все просто: если не успел на всю катушку пожить в молодости, то уже и не сможешь. Иначе получается смешно. Гораздо уместней подарить «харлей» и дорогой прикид кому-то, кто помоложе и побезбашенней, а самому покупать шлюх и катать их на яхте или самолете. Для того, кто всю жизнь шел к богатству, эта свобода будет единственно истинной и комфортной.

Раннее зимнее утро не тревожит сон без дополнительного воздействия. Запищал будильник в каське на руке и заставил меня разлепить глаза в пять. В это время суток еда вызывает отвращение – сигареты только и годятся. Стараясь не шуметь, я умылся и оделся. Подозреваю, что Автолыч не спал, а делал вид, что дрыхнет. Видимо, у него имелся свой резон, и я не стал настаивать на побудке. Подозреваю, он все еще тащил на себе вину за происходящие периодические сбои в программе командировки. И успокаивать его не имело смысла – станет еще хуже. Надо осторожненько подводить доедающего себя Автолыча к мысли, что для меня все только похорошело. Вот не будь этой свистопляски с доками – не опалил бы меня волшебный рыжий огонь, и работа просто растворила пару дней неповторимой жизни. А еще хуже – все оказалось бы другим: келейным, скучным, обыденным.

Машина отправилась четко в шесть. Дорогу до тракта никто, конечно, не чистил. УАЗику с включенным полным приводом и огромным клиренсом, в общем-то, пофигу все эти льды и колеи, но в укатанной ледяной колее машину трясло немилосердно. Ну а вместе с ней, естественно, и меня. Всю дорогу успокаивал себя мыслью, что на основной трассе будет полегче, но ошибся. Наледи, ледяные колдобины и своеобычные ямы… Да к тому же водила на тракте прибавил газу, что тоже не повысило комфорта. Несчастный автомобиль штормило куда сильнее, чем прежде. Не смотря на полный привод, он периодически норовил встать поперек дороги.

Забавно, но мне понравился этот слалом. Вспомнилась армейская юность и грунтовка, начинавшаяся едва не за последними домами шахтерского города. Грунтовка разбитая, ямистая, извилистая. Вспомнил, как, воспаряя над деревянными скамьями в кузове шишиги и жестко приземляясь обратно, задница обретала суровые мозоли. Ностальгия по юности, однако. Даже взгрустнулось. Как же быстро летит время, забывается плохое, и вот уже поездки в кузове кажутся забавным приключением. Да, почти десять лет миновало. Вот, вспоминаются не самые лучшие эпизоды, а семь суток, которые поездом добирался от части до Москвы, не запомнил. И не квасил же, вот что обидно. Это время просто стерлось из памяти. Только концовку запомнил: шел в отглаженном камуфляже, с букетом цветов для мамы. А, и еще какой-то черт пытался за полторы сотни сторговать по дороге мою форму. Шел, две сумки плече. И еще помню лица салажат части, что недалеко от дома находилась. Зависть и восхищение буквально на каждой пушистой физиономии написаны были. Они тогда отдали мне честь всем строем, и я им ответил. И улыбнулся. Дембель может себе позволить спокойно улыбнуться, он свободен.

Живая очередь метров в триста длинной тянулась до дверей гаевни. Суровые уральские водилы мрачно дышали двухдневным перегаром, поднимая температуру воздуха градуса на три, не меньше. Часа через полтора я уже стоял внутри помещения и слушал номер статей, которые повторял мент за окошком кому-то невидимому позади себя. Точнее, не статей, а статьи. Сто семнадцатая – пьянка. Я так понял, что тут это самое популярное нарушение. Еще больше в этой мысли меня утвердило то, что заполненную квитанцию на оплату штрафа нарушитель получал буквально через пару секунд после оповещения и тут же шагал к кассе, где обменивал наличность на права.

Диалог гаишника и нарушителя был удивительно лаконичен и деловит.

– Иванов Иван Иванович?

– Да.

– Сто семнадцатая, в кассу.

Когда я сунул в окошко карточку временного разрешения, то мент некоторое время смотрел на меня как на удивительнейшее чудо природы. И только спустя секунд пять рявкнул:

– Неторопливый Василий Васильевич, сто четырнадцатая!

Однако квитанция не появилась. В невидимой от окошка области, где зарождались бумажки, произошла остановка конвейера. А спустя почти минуту хриплый голос произнес:

– Пусть пройдет.

Дверка открылась, и я ступил в тесную канцелярию, где сидели два человека: майор и женщина в гражданском. Перед ними высилась стопка «сто семнадцатых» квитанций. Скривившись от напряжения, леди заполняла мою сто четырнадцатую. Коротко – езда без документов.

Майор покрутил в руках мое удостоверение, затем пожал плечами и с удивлением оглядел меня с ног до головы, словно пытался узнать что-то хотя бы по моей наружности. Но не обнаружив разгадку, решился на вопрос:

– У тебя чего, пятнадцати рублей не было? Этот штраф можно на месте оплатить.

– Так ваш сотрудник отказался его брать.

– Верочка, кто там дежурил у Бисерти?

– Щас.

Женщина заполнила квитанцию и отдала ее мне, затем порылась в бумагах и прочитала с листка наименование прыщавого буквоеда с поста.

– А, этот… – значительно произнес майор, словно речь шла об опознании рецидивиста. – Мда…

Он что-то черкнул в блокноте.

– Все, иди в кассу.

Через пять минут я выбрался с правами и хорошим настроением на свежий воздух. Он приобрел потрясающий вкус удавшейся жизни и накатывающейся удачи. Первым делом я закурил. Сделав несколько больших затяжек, достал мобильник, чем конкретно поразил шоферскую братию в очереди, и позвонил на коммутатор станции. Там меня соединили с бараком.

– Автолыч, все хорошо, права я забрал.

– Молодец! – в голосе напарника прозвучало столько облегчения, что трубка чуть не растаяла от счастья.

– Буду ждать обратный рейс. Тебе прикупить чего?

– Смотри сам. У нас тут вроде бы есть запасец.

– Усек. Прикину чего к чему.

Я сунул аппарат в карман и огляделся, выбирая направление. Обратно в поселок машина пойдет только вечером, а значит, есть время спокойно пошататься по городу. А начать шатания лучше с какой-нибудь забегаловки, а то в животе настойчиво и громко урчало.

Отыскав не слишком роскошное заведение, завалился туда. Интерьерчик там оказался спокойным и довольно симпатичным. Даже меню на столе в кожзам обернуто. Я выбрал столик у окна, сунул в пасть сигарету и принялся изучать ассортимент. Большинство блюд звучали вкусно, но сейчас хотелось чего-нибудь привычного. Потому выбрал быстро.

– Порцию пельменей, пожалуйста. И кофе вареный.

– Сейчас или после?

– Сейчас.

Готовились пельмешки не быстро. Я не только успел выпить принесенный напиток, но и выкурить пару сигарет. Но зато когда принесли – аромат аж голову вскружил. Несмотря на то, что в меню значилось про ручную лепку, продукт на этот раз оказался лысым. И очень вкусным. Классические уральские пельмешки лихо пролетели, но пустого места внутри все еще оставалось слишком много. Пришлось заказать еще порцию. Что ж, вторая оказалась не хуже первой. С помощью кофе я проводил еду, покурил, расплатился, присовокупив чаевые и отвалил побродить.

Не скажу, что я такой уж любитель городов, но за все время командировок у меня не нашлось времени, чтобы отойти от места работы и жительства куда-нибудь подальше. Теперь появилось время, которое никуда не денешь. Можно позволить себе неспешно посмотреть на эту терра инкогнита. Одно плохо – зима. Зимой редкий город выглядит конфеткой. Черные кости деревьев, бледные лица людей… Черное и белое – не самое лучшее сочетание цветов. Но зато они же помогают оценить архитектуру центра. На белом фоне здания выглядят так, словно кто-то слегка раскрасил пастелью чертежи на ватмане. Мне, по крайней мере, они кажутся таковыми. Наверное, потому, что я не художник, а технарь. Тот, кто дружен с красками, смог бы найти множество удивительных и прекрасных аналогий, как пить дать.

Впервые я в центре города оказался. Что сказать, стоил он того, чтоб побродить и померзнуть. Шатался, глазел, пару раз грелся кофеечком в общепите, и часы как-то незаметно пролетели. По свежачку очень понравилось, но для второго посещения, особенно зимой, мне не дозреть. Может быть, летом, но это как фишка ляжет.

Скитания завели меня в какие-то торговые ряды. Это тем более удивительно, что я никогда не был поклонником шопинга и не морочился веяниями моды. Например, рубашка-«варенка», купленная в середине девяностых в каком-то подземном переходе Москвы, и по сю пору работала на моих плечах одеждой. Не то чтоб я не мог позволить себе другую, но та мне нравится. Да и много ли мне надо, если прикинуть? Как в песне: пачка сигарет в кармане есть – все не так уж плохо. Избаловался я, наверное. Ведь моим подружкам всегда было безразлично, звенит ли золотишко в карманах моей немодной одежки. А если они не обращали внимания на такие штуки, то мне и вовсе не за чем.

Удивителен мир китайских поделок а-ля «абибас» и «сонни». Вспомнился рассказ Шекли «Рыболовный сезон», и стало неуютно. Кто тот рыбачок, который вытащит легковерную жертву? И вообще, как в принципе можно покупать разные кривые товары, сделанные явно на коленке?

Глядел на покупателей. Иногда даже изумлялся, когда дорого одетая дама вдруг покупала кошелек из рыбьей кожи с криво оттиснутым клеймом «Диор». Неужели эта штука способна кого-то обмануть? Норка у дам явно правильная, сапоги – не придерешься. Все реальное, и никак не сочетаются хорошие вещи с пластиковой гадостью. Может, конечно, это подарок лучшему врагу. Тогда понятно.

День угасал. Топая ножками по заснеженным улицам, я перебрался ближе к месту, откуда начнется обратный путь. Там, конечно, было все не так интересно. В продолжение экскурсии я все же решил заглянуть в какой-нибудь местный магазин и прикупить снеди. Еды много не требовалось, ибо остался от силы день работы на старом месте, вскоре мы окажемся в этих же краях.

Лавочка нашлась в пяти минутах ходьбы. Она была не шибко большая, но вполне приличная. Две продавщицы, одна постарше и повыше, а вторая помоложе, скучали за прилавком. Мое лицо приняло традиционное каменное выражение, возникающее каждый раз, когда сталкиваюсь с незнакомыми особями противоположного пола. Особенно симпатичными. Почему эта твердая морда на мне нарастает – черт ее знает, но все говорят, что выгляжу я сурово. И не хочу, а так выходит. Не могу отучиться. И ведь как по жизни мешает – жуть!

– Здравствуйте! Пельмени, вот эту колбасу, хлеб, пачку сахара…

Как ни странно, но список получился довольно длинным. В памяти всплывала то одна мелочевка, то другая. Я постоянно давал красоткам вводные и потому чувствовал себя слегка идиотом.

Девушки терпеливо переносили издевательства и не спрашивали, когда я иссякну. Та, что помоложе и покомпактней, похожая на татарочку-полукровку, тряхнула роскошными черными волосами и даже улыбнулась. То ли стараясь меня приободрить, то ли так. Я прекратил добавлять в список пункты и честно попытался ответить, но только испугал девушку. Она отшатнулась, опустила глаза и принялась активно помогать своей напарнице. Обе продавщицы работали слажено, быстро и без лишних вопросов. Такими темпами они мгновенно заполнили пакет требуемым товаром.

– Что-нибудь еще?

Но напоследок я вспомнил: Автолыч жаловался на кончающееся курево, а сигареты мы курили разные. Будет кашлять потом.

– Да, сигарет еще. LM блок, – и сурово зыркнул на продавщиц.

– Вам еще что-нибудь? – спросили они хором.

– Нет, все, спасибо!

У меня даже голос почему-то осип.

Расплатившись, я поспешил уйти подальше, словно рассчитался фальшивыми купюрами. И это тоже непостижимый ритуал, странная часть моего поведения в магазинах. Почему так все сложилось – не знаю, но охранники, как супермаркетов, так и всяческих сельпо, с меня глаз не сводят и следуют буквально по пятам. При этом почему-то совершенно не замечают, как прилично одетые и улыбчивые люди тырят с полок товары. Вот такая штука. Вид, наверное, у меня виноватый и вороватый.

Говорят, все психологические штучки – родом из раннего детства и скрыты за наслоениями более поздних воспоминаний. Как, кто и где мне пропечатал такие инструкции для интерфейса – не помню. Тем более остается только гадать, почему я такой не всегда, а только когда один. В компании все иначе, если верить знакомым и друзьям.

Машина пришла вовремя. Я рухнул на сиденье, ноги тихо гудели. Обратный путь занял у нас немного больше времени. Пришлось скататься и забрать парочку работников, бывших тут в командировке. Ребята как-то уж очень капитально нагрузились перед отбытием, и коллеги их буквально загрузили на заднее сиденье. Похоже, случалось подобное не впервые, так как водила извлек из багажника здоровенный кусок полиэтилена и расстелил на полу перед впавшими в нирвану командировочными. Я сперва вздрогнул, представив духан в машине, если кто не удержит внутри закусь, но потом вспомнил, что у нас тентованый УАЗик, и успокоился. Гуляющий сквозь щели ветер не даст ощутить неприятных запахов, чтобы с пассажирами ни произошло. Будь это тот, который «полбуханки», – туго пришлось бы.

Добрались мы без приключений. Полиэтилен не понадобился, только музыку делали погромче, чтобы заглушить храпы. В конце пришлось помогать водителю в разгрузке наших ценных кадров у их домов. Ребята были не худенькими. Но ничего, после дороги разминка даже очень впрок пошла.

Я десантировался у проходной и вошел в сторожку. Дежурила Настя. Но на посту была она не одна, а со своей сменщицей. Видимо, шла сдача-приемка вахты. Настя сидела за столом. Судя по всему, на смену заступала именно она. Обе дамы мне мило улыбнулись и продолжили свои бумажные занятия. Я, придерживая пакет снизу, проследовал на территорию, вошел в барак и с порога отчитался:

– Уф, прибыл!

– Много содрали?

– Пятнашку. Вообще ни о чем. Да еще удивились, что мент отобрал права, а не отоварил нас на месте.

– А, менты вечно врут, – неизвестно к чему сказал напарник и махнул рукой. – Садись, чаю дернем.

– Ща, я пельмени кину в холодильник – завтра пожуем. Да, держи сигареты, – и я протянул блок Автолычу.

– О, спасибо! У меня как раз почти закончились.

– Да не за что.

На экране телевизора вовсю разворачивались события очередной серии, но я все же отвлек напарника.

– Автолыч, чем сегодня занимались? Меня не спрашивали?

– Не, так все, по мелочи. Прошелся по системам с ключами. Где ремешок подтянул, где гайки просели. Ничего серьезного, но полдня пробродил. Потом с Вовкой сидели в его кондейке, трепались, кофе пили. Кстати, у нас сахар кончился.

– Вон, в пакете. Я купил упаковочку.

– Это хорошо.

Автолыч достал килограммовую коробку кускового сахара, извлек из нее несколько кубиков и бросил в чашку.

– А то пустой чай хлебать…

– Так колбаски еще возьми. Сухой, все как положено.

– Я ее лучше с пивом потреблю завтра.

– Гляди тогда. Я ее в холодильник снесу.

– Валяй.

Пока напарник впитывал духовную пищу, распыляемую с экрана, я завалился на кровать и раскрыл книгу, вполуха прислушиваясь к телефону. Но тот молчал. В конце концов я с головой ушел в перипетии героев из не раз читанных «Основателей» и временно отключился от внешнего мира. Очнулся только когда Автолыч принялся укладываться.

– Ложишься?

– Да ты читай, мне свет не мешает.

– Да я тоже буду падать. День насыщенный получился, неплохо и подрыхнуть.

– Как знаешь. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Утром приехали документы на машину. Почтальон оставил их на вахте, и сникшая Настя передала мне конверт.

– Что-то случилось?

– Теперь вы уедете и неизвестно когда вернетесь снова.

Я покрутил депешу в руке – не вскрыта. Значит, сама догадалась. Вспомнила мою давешнюю исповедь о злоключениях и связала причину со следствием. В сущности, она была права: нам здесь делать больше нечего. В Екатеринбурге пробудем долго, но там есть чем заняться и вряд ли получится выбраться. Скорее, даже по причине вечной усталости, а не от недостатка времени. После работы одолевать чуть менее сотни верст по ледяному тракту на заднеприводном жигуленке— то еще удовольствие. Но если вдруг пара деньков выпадет на отдых – то обязательно приедем. На второй. Первый день будет в лежку.

– Да ладно, вернемся же. Если все нормально срастется – приедем, – говоря это я фактически не кривил душой, но в голос достаточной уверенности добавить не получилось, и Настя это почувствовала.

– Не вернетесь, – в уголке ее глаз блеснула слезинка.

Вот ведь, а? Женские слезы рвут душу в клочья, хоть гранаты ими начиняй. А тут еще и не прижмешь девушку к себе, не успокоишь хоть немножко – как назло народ принялся шариться туда-сюда, будто медом вокруг проходной намазано.

– Все будет нормально, – говорю и улыбаюсь, но при этом чувствую себя отвратительно.

Ранним утром подъехал наш полбуханочный аппарат. Мы закидали в него вещи, уже без вентилятора, естественно, и отбыли. Я только и мог, что попрощаться вполголоса. Она кивнула, глаза ее заблестели.

Мы смотрели друг на друга сквозь стекла. Силуэты только и получалось разглядеть. Но еще очень-очень долго я видел ее слезы – текущие по стеклам машины капельки от таящих снежинок.

У поворота на Бисерть все так же гаишничал передвижной пост. И это очень даже хорошо, ибо куда соваться в случае отсутствия ментов, было бы непонятно. А тут – я ткнул в нюх старлею бумаженции, и тот сразу дал отмашку сторожу:

– Выпускай!

«Четверка» на стоянке больше напоминала сугроб, чем автомобиль. Пришлось изрядно попотеть на раскопках. Кибитка оказалась вполне целой и с пол-оборота завелась, стоило только повернуть ключ. Соскучилась, видать. Пока грелась, я отдал пакет с заранее припасенным качественным сорокаградусным презентом сторожу. Тьфу-тьфу, конечно, но неровен час и пригодится стоянка эта. Да и просто невредный мужичок оказался, хотя и при должности такой паршивой околоментовской. А такое ох как редко встречается! Чуть не каждый суслик мнит себя царем зверей, едва открывается хоть малюсенький пролазик во власть. Как там классика глаголет? «Они будут ползать, а мы на них плевать». Ну да, как-то так все в России и работает, а иначе нельзя – клина словит эта странная машина под названием «государственная система».

Барахло перекидали быстро, ибо энтузиазма прибавилось и силы нерастраченной полно. Жизнь худо-бедно налаживалась, входила в привычную колею. Все стало почти как было. Ну кроме прав Автолыча разве что. Да и это дело решаемое, хотя только по прибытии. В сущности, мы на всех делах потеряли в общей сложности только день командировки, что не смертельно. Сейчас приступим ко второй части марлезонского балета и нагоним. К тому же кое-какие строительные работы висят на заказчике, а это есть конкретная переменная, которую легко посчитать в свою пользу.

Пожав руки нашим спасителям, мы уселись в кибитку и двинули в сторону Ебурга, как нежно зовут город местные и понаехавшие. Магнитола уже краешком ловила какую-то волну с бесконечными туц-туц и рекламой, но отличить одно от другого все же пока еще не представлялось возможным. Тут главное – бурчит, и ладно. Тем более что настала пора нам подискутировать на тему жилья.

– Куда сунемся? В гостиницу над гаражами? – это я высказал даже не вопрос, если так уж, а утверждение.

Да, прошлые разы нас селили в эту ведомственную общагу потому, что мы работали на объектах конторы. Но теперь-то окучивать придется совсем иную фирму. Даже отрасль другая.

– А пустят?

– Морду кирпичом сделаем и прорвемся. Или в «Свердловск» сунемся.

Я поморщился. Безусловно, лучше «Большого Урала», но жить там весьма убого и дорого. Лучше прорваться в апартаменты над гаражами. Номера там хоть и четырехкоечные без удобств, но зато чистенькие. Вдобавок в конце коридора полноценная кухня, где можно самим что-то сварганить. То, что удобства одни на всех, – не смущало. В зимний сезон там мало кто селится, но из-за этого по наглежке и поселиться труднее. Попробовать можно. Но если все же не удастся на абордаж взять, то можно еще потеребить Вовку. Пусть дернет шефа, и тот звякнет кому надо. Вряд ли откажет начальник. Невыгодно ему с нами ссориться. А то будем потом нос воротить и в последнюю очередь приезжать. Гавкнется что – запаришься срочно ремонтировать. Оборудование импортное, свои не берутся ковырять.

Мы объехали здание управления и уперлись фарами в ворота. На десятый звонок в створке открылось небольшое окошечко.

– Вам кого?

Судя по морганию, мы очень досадили бдительному стражу, прервав служебные сновидения.

– Приехали сюда к вам работать. Заказывали номер, – нагло вру я.

– Чего-то у меня никаких указаний нет, – мой уверенный тон смутил охранника, но сомнения не покидали его чуйку.

– Посмотрите, там в списке машина должна быть. И два человека.

Пауза затянулась. Тем временем за нами уже встал в очередь служебный джип начальника управления. Разъехаться в узком переулке никак не получится, а значит, начальниковой машине придется сдавать назад до выезда. Когда охранник вернулся с кипой мятых бумаг и заценил мизансцену, то все, на что его хватило, – сглотнуть заранее приготовленный отказ. Он немедленно распахнул ворота настежь, и мы въехали на территорию. А уж когда водила джипа пожал нам руки – мы уже не раз пересекались с парнем и его шефом, – охранник только махнул рукой в угол двора: гоните, мол, туда машину. Я послушно поставил кибитку на указанное место. Подозреваю, страж немного обалдел и растерялся. Да и есть с чего: машина с московскими номерами не станет на территорию ломиться просто так, за здорово живешь. А тут еще шофер Самого, в ведении которого находится люксовый импортный сундук, не побрезговал и поручкался с двумя московскими олухами из плюгавого жигуленка. Ну а так как общеизвестно, что для любой охраны водила шефа – почти сам шеф, то все вопросы отпали сами собой. И не зря слух ходит, факт имеет место. Нашепчет чего не того водила хозяину – жди беды. Лучше не ссориться.

Прихватив вещи, мы поднялись на второй этаж. Все, что требовалось для хорошей жизни и работы, теперь у нас было: тепло, уют, халява. Машина со всем рабочим барахлом под присмотром, опять же, что немаловажно. Один разок, в Уфе на Черниковке, по-моему, у нас увели перфоратор во время разгрузки машины. В один миг увели. Причем, стырили из-под бдительного ока охранника, пока мы перетаскивали инструменты на объект. А может, он сам и стырил злосчастный перфоратор, но тут уж не докажешь. Вычли с нас за бошевский долбильник денежку тогда. Нехилую, надо сказать, денежку. Повторять не хочется.

Еще толком не распаковавшись, мы отправились на кухню – жрать хотелось очень. Там, правда, торчал какой-то лысеющий тип и употреблял пельмени, но места хватало для всех.

– Здравствуйте! – Автолыч всегда здоровался с незнакомцами первым. – Приятного аппетита! Не помешаем?

– Нумнув, – пробормотал мужик, жуя пельмени, и в подтверждение неопределенно махнул вилкой.

Я поприветствовал едока наклоном головы, чтобы тот не пытался ответить и не дай бог не подавился. Он кивнул в ответ и продолжил закидываться пельмешками. Пахло хорошо. Автолыч выставил на стол пиво, я достал из пакета колбасу, хлеб, плавленый сыр и с тоской вспомнил про пакет с пельменями, что остался в бараке. Сейчас они были бы кстати. Идти же за ними в лабаз совершенно не хотелось.

– Ничего, если мы присоседимся? – осведомился Автолыч у незнакомца, когда тот перестал жевать.

– А, да, конечно, располагайтесь. Влад! – он протянул руку.

– Саша! – представился напарник.

– Вася! – отрекомендовался я.

– Вы откуда?

– Из Москвы прибыли.

– Сюда?

– Ну, сперва на сысертский объект, а потом сюда.

В глазах Влада загорелся какой-то странный огонек. Даже не любопытство, а какой-то азарт, как у охотничьей гончей.

– А чем занимаетесь? – тут же полюбопытствовал дядька.

– Пивка? – предложил напарник, не торопясь раскрываться для беседы.

– Не откажусь.

– Мы холодильщики, – Автолыч зачем-то пожал плечами, словно признавал будничность своей профессии, и достал стаканы.

Дернули пивка за знакомство, и Влад продолжил как-то очень навязчиво выспрашивать что да зачем. Или мне так показалось? Так или иначе, но разговор понемногу разошелся. Уже коснулись и командировок, и другие города вспомнили, и московские дела помянули. А когда кончилось пиво, Влад припер пузырь водки. Автолыч с ним дернул, а я помотал головой:

– Не пью.

– Да за знакомство же! – удивился Влад.

– Не могу. Меня ща скрутит на всю ночь. Не переношу крепкие напитки почему-то.

– А-а-а! – разочаровано потянул мужик. – Так можно и за пивком сгонять. Тут рядом, если что. Хочешь, я тебе профинансирую поход?

– Не, спасибо! Завтра вставать рано, работать. Да и спать хочется.

– Ясно. Что ж, выберем другой день. Я тут надолго в четвертом номере поселился, еще пересечемся. Заходите в гости, как посвободней станет.

Странно прозвучали его слова. То ли приказ в них слышался, то ли угроза. Черт его разберет, этого Влада. Про него вообще непонятки одни какие-то. Каша из недомолвок сварилась, а вкус определить не получается. Я таких козловатых типов по армии припомнил, они особистами работали. Замполитов таких встречал полно, опять же. Уши грели все время, стукачей плодили. Если он такой ориентации – плохо. Не люди, а недоразумение, отбросы.

– Тогда – до встречи!

– Конечно! – я постарался улыбаться как можно душевней. – Всенепременно! До встречи!

А сам думаю: черта лысого я лишний раз попадусь тебе в коридоре, не то что за одним столом. Не выношу всякую кегебятину с младых ногтей. В девяносто первом могли б видеть их в виде фонарных украшений, но не срослось из-за человеколюбов разных. Теперь – вот, извольте получить таракана, выполз из щелки, давно не виделись. Все бы ему выведывать, вынюхивать. И рожа у него не запоминающаяся, и имя-то какое-то круглое, противное, скользкое, как обмылок, – Влад. Ухватить не за что. Ну, это для меня имечко знаковое, конечно. Вероятно, и другие люди с таковым попадаются, но мне, среди владового разнотравья, все время попадались стукачи, мерзавцы и кидалы. В общем, ни одного нормального чела. Так уж сложилось, и так, боюсь, навсегда останется.

Муторно от посиделок стало, с души воротит. Нет, не то чтоб даже муторно, а будто, искупавшись, бредешь к берегу, и вдруг под ногами липкая скользкая тина, глубиной по щиколотку. Неприятно.

Успокоился я только в комнате. Завалился с книгой и начал вытеснять сюжетом всю накопившуюся гадость. И получилось: забыл я про Влада этого любознательного. А еще через полтора часика на рогах вполз Автолыч, рухнул в койку и захрапел. У него редко так напиваться выходило, чтоб совсем в сиську. Видать, очень гебнюку хотелось узнать, чем мы дышим, да не на того напал. Я абсолютно уверен, что чекисту только и досталась, что информация о бабах да о халтурах. В крайнем случае, какой-нибудь исторический эпос о бандитах люберецких. Напарник у меня каким-то непостижимым образом ухитряется запоминать только бытовые подробности, упуская детали хоть с минимальным намеком на секретность. Запросто расскажет, как подпиливал в размер плитки фальшпола и даже его высоту, а такие мелочи, как типы станций или где будка СОРМ располагается, – ему до фени. В общем, Влад зря старался найти хоть какие-то проблески шпиона в Автолыче. Только водку зря потратил. Думаю, что второй раз поить не будет, но все же неплохо ограничить их контакты. Не потому, что сболтнет напарник что не требуется, а чтоб здоровье не страдало евойное.

Ненавижу утро, бо сова я по натуре. Могу хоть целый день летать, и вечер, и ночь, но вот утром наступает время нелетное. И организм в курсе, что на рассвете надо глазки прикрыть и дрыхнуть куда-нибудь за полдень, чтоб полноценно дышать. Ну или как минимум – за девять перевалить. А Автолыч жаворонок. Хоть с шести может в работу врубиться и колдыбачить до вечера. В итоге мы выработали некий компромисс: подъем наступает в половину девятого. Просыпание только с сигаретами и умыванием. Завтрак уже на объекте.

Поднялись традиционно. Влад, похоже, отбыл, и умывание прошло быстро, без напрягов с настроением при коридорных встречах. На перекуре Автолыч мне сообщил:

– Ну, ты Владимчика и зацепил!

– А чего такого?

– В том-то и дело, что ничего. Он, когда ханку жрал, все причитал, что ты ни единого лишнего слова не брякнул.

– Да пошел бы он…

– Дык он так все и воспринял. Да еще все меня пытал, откуда ты свалился в холодильщики. За своего принял, похоже. А может, и шпион какой.

– За своего? Кегебешника, что ли?

– А то! – кивнул довольный Автолыч. – Ты его молчанием вчера уел, так что готовься – он все равно подкатит.

Да пофигу. Подкатит и подкатит. Укатится так же. Мало я общался с подобным сбродом, что в армии, что на гражданке. Еще голову забивать разной ерундой. Мы похватали необходимый хавчик, забрались в машину и в девять отбыли. Давешний охранник еще не сменился и разве что честь не отдал, пожирая нас глазами.

– Чего он вылупился? – удивленно спрашиваю.

– Небось приятель наш ему следить наказал или еще что.

– Думаешь? – я с сомнением покрутил было носом, но потом прикинул и согласился. – Да, с него, пожалуй, станется.

Мы двигались по улицам Екатеринбурга, то молотя колесами по снежной каше, то проскальзывая по льду. Я старался не цеплять днищем торчащие ледышки, но нет-нет да и прокатывались они с рокотом, особенно когда в колею угодишь. Звук глухой, неприятный, за душу цепляет, заставляет сопереживать кибитке. Ну что тут попишешь, я любую машину живой считаю и иногда мысленно с ними болтаю. А уж тележку нашу разнесчастную – тем более. В отличие от чекиста, ей расскажу все без утайки. Уверен, что она все мои тайны в переплавку с собой унесет, никому не настучит. А Владу этому – шиш на постном масле.

– А ты чего рассказывал этому козлу? – интересуюсь, проползая очередной перекресток.

Автолыч углубился в изучение разложенной на коленях карты, а потому среагировал на продолжение начатого разговора не сразу.

– А? Да я не помню толком. За жизнь, за баб, еще какая-то хрень. Ну, как в пьянке водится.

– Везет тебе, – вздыхаю неожиданно для себя самого. – Ты напиться можешь и даже вести какой-то разговор в этом состоянии.

– Что ж тут хорошего? – искренне удивляется напарник, а потом вдруг кивает, соглашаясь. – Ну да, без этого тяжко, – и ткнул пальцем: – Тут налево!

Выворачиваю, стараясь не мести хвостом по льду, набираю ход.

– Я про напиться. Мозги отключать надо, иначе перегорят. Я даже одно время всерьез рассматривал вариант ширнуться или накуриться наркоты какой-нибудь. Без расслабухи жить невмочь иногда.

– Ты это брось! – погрозил мне Автолыч. – Это, знаешь, не выход. Лучше пивом ужрись влежку. Или вином. Им даже лучше, вином-то.

– Не то. Пока дойдешь до стадии отключки – десять раз проблюешься или обоссышься. Иногда все разом. Какая после этого расслабуха?

– За тем светофором на проспект выйдешь и дуй по нему.

– Понял.

– Да, проблемка, – он прикурил сигарету, несколько раз затянулся, приоткрыл окошко и выкинул почти целую. Ветер выдул дым и коснулся ледяными пальцами моей шеи. Я дернулся и поднял воротник куртки. Автолыч заметил, поднял окошко, достал еще сигарету и вдруг неожиданно выдал:

– Пасынок у меня сидит на наркоте проклятой. После той аварии, которую ему отец родной сотворил по пьяной лавочке, боли головные у него жуткие. Лекарства сильные помогали до срока, а как старше стал – все. Он и глянул в сторону чего потяжелей. Обратного пути-то нет. В лучшем случае – тупик, в худшем – пропасть. Скопытится так от передоза, вот что понимать страшно. Видел я брыки, когда на бандюков шоферил, – жуткая вещь, мне жаль парня. И помочь нечем, кроме тумака хорошего, а это практически бесполезно, только злость в нем поднимает. Не надо, Васек, не стоит оно того. Радуйся тому, чего есть.

– Я радуюсь, – кивнув, сказал я. – Но забыться хочется, отключиться.

– Мне казалось, ты книжками своими закидываешься, компьютерами, – он помедлил и добавил: – Девахами…

– Есть такое.

– Ну вот и не отпускай. Держись за все то, что имеешь, и расслабляйся так, как получается. Не усугубляй момент лишний раз. И водку не жрешь – хорошо, поверь мне, – смяв так и не прикуренную сигарету, Автолыч выбросил ее в окошко.

Я молча кивнул, перемалывая и адаптируя информацию к своим реалиям.

На проспект вырулить сходу не удалось. От сугробов там стало на две полосы движения меньше, и все поползли в один ряд. Втиснуться по-наглому, как в Москве, тут вряд ли получится. Да еще поклонник самого популярного в этих краях нарушения так и глядит, кого с похмелюги лучше забодать.

Прутся все упорно, бампер в бампер, старательно не пускают. Я осторожно высовываю нос – без толку. Хоть бы один нормальный среди этих угрюмых водятлов отыскался. Опускаю стекло и махаю железному стаду рукой, используя человеческий фактор. Какой-то жигуленок притормаживает – встраиваюсь и благодарно мигаю аварийкой. А сзади негодуны сердобольному тут же гудков навтыкали. Мол, чего тут нюни разводишь, нас-то никто не пускает!

– Как они тут ухитряются ездить с таким отношением друг к другу? – задаю риторический вопрос и одновременно увеличиваю дистанцию до впереди идущего, ибо пустивший нас благодетель держится впритык к бамперу и отторомозить банально не успеет, случись впереди какой резкий затык.

Автолыч пожимает плечами, не отрывая взгляда от чего-то за боковым стеклом. А скорее, он глядит сейчас в пустоту. Грустный, задумчивый… Редко бывает таким мой напарник. Учту, что вправо пока лучше не смотреть, чтоб самого не зацепило задумчивостью не ко времени. Сегодня и сейчас – ни к чему. Разве что вечером расслабиться позволительно.

Смотрю на встречку. Там близняшка-колейка, все ползут. И ползут впритык, как здесь. Вот не понимаю, ей-богу, они тут об бамперы друг друга тормозят, что ли? Ну и пусть их, а я поберегусь лучше.

– Уходи левее, на поворот под стрелку. А там – сразу направо, и мы, считай, на месте.

– Понял.

Завидев светофор, включаю поворотник и начинаю ловить выход из колеи. Автолыч сложил карту и убрал ее в бардачок.

Городские карты куда более подробны, нежели трассовые. Для перелетов между городами атласы в книжку собранные лучше, но в городе от них никакого проку. Показывают основную путеводную ниточку и пару улиц побольше. Бумажные простыни локального действия куда информативнее. Хотя как сказать. Вот прикупил я, помню, карту Ижевска, и заплутали мы с ней по полной. Какой-то окаянный умелец умудрился одну половину сделать нормально, а вторую – перевернул и прорисовал связь с нормальной частью. Это-то ничего, мы люди сообразительные, разобрались бы с этим. Так чувак, видимо, что-то такое чуял, знал, что мы приедем, и потому эту несчастную половинку еще и отзеркалил! В итоге вместо центра нас занесло на окраину, где нужных улиц сроду не водилось. Антишпионовая карта, в общем. Помогли нам только сердобольные прохожие. Сперва они порывались нам пальцами на карте маршрут показать, но окосев от попыток сообразить, почему Ижевск так изменился, просто махали в сторону, куда стоило двигаться:

– Туда!

И мы ехали «туда», пока не выбрались в правильную половину карты. Потом я, воспитанный с детских лет на научной фантастике, предположил, что проблема не с картой. Ведь не стоит отбрасывать вероятность того, что по линии, делящей город на карте пополам, идет некий разлом пространства-времени. Почему бы мы не могли оказаться в городе из параллельной вселенной? Припомнился забавный рассказик «Дом, который построил Тил» Хайнлайна. После такой карты текстик юморным уже совсем не казался. Когда наяву сталкиваешься даже с намеком на что-то подобное, то холодок нет-нет а и пробежит вдоль хребта.

Машину у объекта поставить оказалось негде. Возможно, летом и нашлось бы местечко, но зимой все свободное пространство заняли сугробы. Впрочем, служебная стоянка, что за заборчиком, оказалась вполне расчищенной. Я загнал машину поглубже в сугроб, и мы пошли договариваться.

Все решилось на удивление быстро. Оказывается, нас ждали, что оказалось приятным сюрпризом. Редко так происходит, чтоб ждали. Обычно полдня уходит на разные согласования, начиная со стоянки и заканчивая проходом на нужный этаж. Первичные проблемы утрясли быстро. Увы, на этом везение и закончилось. Выяснилось, что руководство чуть не в полном составе отвалило то ли в отпуск, то ли в командировку. Причем не все, а как раз те контактные персоны, с кем были согласованы работы и материалы, обеспечиваемые заказчиком. Сюрприз означал, что газами для пайки меди и отверстиями в перекрытиях заниматься никто не станет. Ответственные отбыли, и надежда на то, что замы пошевелятся, – тухленькая. Шанс есть, но призрачный. В такой ситуации если с баллонами еще туда-сюда, их в конце концов можно и за свои прикупить, то с отверстиями совсем беда. Могучий перфоратор в комплекте с буром серьезного диаметра стоят вполне реальных денег. А так как подобный в конторе у нас уже наличествует, то второй финансировать не будут.

Что ж, все работы, в которых мне довелось поучаствовать, начинались с последовательного устранения проблем. И новая площадка совершенно точно не являлась исключением. Мы загнали кибитку на служебную стоянку и приступили к первой фазе: перетаскиванию инструмента. Отдельной комнаты для одежки и инструмента нам не выделили, хотя в договоре и такой пункт имелся. Мало того, помещение, в котором планировали ставить станцию, вообще не имело входной двери. Ну почти, если точнее. Дверь была, но стояла прислоненной к стене. Я заметил, что в новеньком замке торчали ключи. Значит, вешать дверь все же планировали.

По причине отсутствия двери или из каких иных соображений, ящики с материалами из комплекта поставки разместили вдоль стены коридора. Собственно, на данном этапе это даже к лучшему. Пусть там и поторчат до поры, ибо технология исключает сейчас лишнее барахло, стоящее на полу.

Сбросив посреди зала все принесенное, мы переоделись и приступили к изучению проблем. Первое и главное – без двери нам приступать к работам не только нельзя, но и невозможно. После начального этапа в помещение сутки никому нельзя входить. То есть, требовалось установить дверь. Не такое уж и сложное дело: изготовили из подручных материалов петли и установили на место. Минут сорок работы заняло. Не только наши умелые ручки тому причиной, просто ворох всяческой мелочевки позволяет создавать разнообразнейшую шнягу прямо на месте и быстро. Никаких магазинов, никаких поисков. И да не оскудеет алюминиевое нутро наших ящиков во веки веков! Аминь.

Я проверил замок. При повороте ключа он приятно щелкнул, надежно отсекая зал от любопытствующих и праздношатающихся. Что ж, хотя бы одна система уже заработала. Покончив с дверными делами, мы решили активно заняться половой жизнью.

В одном из ящиков, согласно описи, находились ведра с краской. Судя по тому, как легко удалось его вскрыть, кто-то жалом здесь уже водил. К тому же картонную прокладку между стойками и краской любопытствующий отгибал. Уголочек отогнули, чтоб взглянуть, и только, ибо никак не протащить через щелку стойку опоры. Короче, то ли посчитали краску и часть стоек для пола не слишком ценными трофеями, то ли просто на предмет какого-нибудь антитерроризма проверили. Вероятнее последнее, ибо даже валики на палках не стырили, что поверх всего лежали, а это ж сплошь и рядом случалось. Выходит, охрана поработала.

Честно сказать, я бы отлил себе краски: она немецкая, качественная и очень интересная, но ее вечно присылают впритык. Это даже не очень краска, а какая-то липнущая к бетону хрень, превращающаяся после сушки в довольно прочный слой пластика. К этому покрытию отлично приклеиваются стойки фальшпола. Заменить ее практически нечем, и очень хорошо, что она на месте. Похоже, что и остальное не растащили. Есть шанс, что и не растащат в ближайшем будущем. Тогда то, что все рядом, а не на каком-нибудь складе, – отличный вариант. Денек, а то и два командировки, что обычно улетает на ожидания доставки, сходу закроем.

Краску и валики занесли внутрь. А пока Автолыч занимался перемещением одежки в опустевший ящик, а инструментов – на подоконники, я отправился на поиски швабры. Чем меньше пыли на бетоне, тем лучше прилипает к нему краска.

Да, все ж лучше бы немцы в поставку включали веник или швабру. Я не понимаю, почему именно так случается чаще всего, но подобный инвентарь является жутким дефицитом практически на каждом объекте. В подсобках куда легче обнаружить старый компьютер, чем новый веник. А если и есть какая нормальная швабра, то уборщица ее без боя не отдаст.

Удача мне улыбнулась в женском туалете третьего этажа. Случайность помогла. Когда шел мимо, оттуда выплыла суровая дама. Захлопнула дверь, скользнула по мне рыбьим взглядом и исчезла в кабинете. Сколь ни короток оказался миг ее выхода, я зацепил краем глаза искомый объект и замедлил ход. Постоял секунду, огляделся, а затем единым стремительным броском завершил поисковую экспедицию. Сжимая в руках трофей, я с нырнул в лифт. Сердце бешено стучало, адреналин затопил тело до скальпа. Охота на льва или ограбление банка вряд ли волнуют сильнее.

Лифт остановился на нужном этаже. Прежде чем выйти, я огляделся, чтобы ненароком не угодить в лапы разъяренной уборщицы, а затем проскользнул по коридору в зал.

– Нашел-таки! – я продемонстрировал швабру Автолычу.

Мы перекурили это дело. Когда адреналин схлынул и эйфория от удачной охоты отошла на задний план, я принялся мести пол. В пустом помещении с мусором покончить – дело не хлопотное. Очень скоро мы принялись красить пол. Дело не то чтоб увлекательное, но медитативное. Возишь сосредоточенно валиком, размазываешь краску, а сам размышляешь о вечности, ибо серые они обе – и краска, и вечность.

Отстрелялись мы за пару часов. Ушла почти вся краска. Мы выставили пластиковые ведра в коридор – если кто захочет приватизировать, то мы ничего не имеем против. Оставили одно – под отходы. Для монтажа у нас имелось старое испытанное ведро, и менять его – плохая примета. Короче, убрали весь лишний мусор.

Кстати, о мусоре. Помню, немцы нас очень конкретно приучали не только работать хорошо и правильным инструментом, но и убирать за собой. Это я помню по газпромовской стройке одной. Работаем, курим, швыряем окурки, бумажки конфетные, упаковочные материалы от запчастей, пустые бутылки из-под воды… В общем, все идет так, как принято на советских/российских стройплощадках от века. Наш немец Эрнст Краузе, подпольная кличка Кальтенбруннер, покуда шла работа не обращал на такие дела никакого внимания. А вот когда она закончилась, он спокойно приказал собрать весь мусор. Все, до последней спички подобрать на метр вокруг чиллеров. А за пару недель нашей деятельности там слой нарос – на добрых пару мешков. Против начальства, особенно забугорного, не попрешь: пришлось убирать. Заниматься такой фигней – нож острый, особенно наломавшись за день. Зато с тех пор все усекли, что лучше сразу аккуратно убирать за собой, чтоб не корячится потом. В последствии, уже в других местах, Эрнст, едва увидит брошенный окурок или бумажку какую, рявкал:

– Газпром! – и словно хлыстом по хребту оглаживал, аж мурашки пробегали. Сразу включался в башке режим соблюдения чистоты и сохранялся до конца работы.

Интересный дядька. Говорил, что русских любит, вот только не уточнял под каким соусом. А у нас с ним так и вообще не заладились отношения. Особенно когда я его носом тыкал в ошибки. Он программы для контроллеров писал, но они все время какие-то тяжеловатые у него выходили, переусложненные. От того ошибок много ляпалось. Критику он вроде бы спокойно принимал и даже благодарил, но огонек злости нет-нет да и вспыхивал в глазах. Иногда даже страшно становилось. Короче, Кальтенбруннер он и есть.

Все ж-таки тяжело без отдельного помещения, особенно на нулевом цикле. Переодеться оказаться негде. Пришлось как-то втиснуться между ящиками, чтоб не пугать цветочками на трусах проходящих по коридору тетенек-служащих. Ну или, может быть, не соблазнять. Кто их тут разберет. А если серьезно, то стеснительность моя отрабатывала на всю катушку. Автолычу было настолько безразлично, что он спокойненько сложил в пакет свою робу, прежде чем начать одеваться.

Краске сохнуть примерно сутки. То есть, продолжить работу получится не раньше послезавтра. Да еще на сегодня полдня где-то осталось. Я всерьез принялся раздумывать на тему смотаться в пригород к Насте. И даже не потому, что соскучился, а очень не хотелось почти два дня встречаться с нашим гепеушнутым соседом. У меня на него ярко выраженная аллергическая реакция: ничего не лезет в горло и чесотка, словно не слишком приличные вошки по всему телу ползают.

Едва помянул этих миниатюрных представителей фауны, как до невозможности противно стало, бо ассоциации неприятные. Помню, от общих мыльно-рыльных принадлежностей в бане учебки вся рота таких «шестивесельных шлюпок» понахваталась. Терлись потом специальным вонючим мылом неделю.

Однако погода внесла свои коррективы, и придется за каким-нибудь супрастинчиком заскочить в аптеку, ибо с поездкой не выгорит: за окном кружились хлопья снега. Пока еще редкие, но тенденция нехорошая. Скоро видимость упадет до нуля. Еще начинающийся снегопад означал, что дороги завалит и обратно на «жигулях» мне просто не пробиться. Не судьба, выходит. Машина останется на базе, а я весь завтрашний день буду торчать в гостинице и наверняка лицезреть Влада. Оставалось только надеяться, что он слиняет по делам на большую часть времени. Наверное, имеет смысл наготовить жратвы пораньше, чтоб к вечеру и не вылезать из конуры, разве что в сортир припрет. А с коридорного «привет-пока» чекист на треплю не раскрутит.

Сторож нас заприметил раньше, чем я подогнал кибитку к самым воротам. Он распахнул створки, и мы плавно, без задержек вкатились на территорию. Снег там кое-как разгребли, что оказалось приятным сюрпризом, и я запарковался без тарана сугроба.

Чекиста на месте не было – уже приятно. Покидав вещи, мы скоренько отправились в тот самый ближайший лабаз, в котором я успел побывать опосля рейда за правами. Девчонки за прилавком стояли те же. Автолыч пошевелил своими усами, сверкнул лысиной, стянув шапку, улыбнулся и выдал сходу свое коронное:

– Здравствуйте, девушки! Какие вы, уралочки, красивые – глаз радуется! А мы тут рядышком живем, в гостинице над гаражами. Будем часто у вас отовариваться.

И девушки тут же растаяли. Та, что повыше, окинула напарника таким восторженно-оценивающим взглядом, что я уже мог совершенно точно предсказать скорое развитие событий. Чернявенькая улыбалась чуть смущенно, но так старательно не глядела в мою сторону, что это наводило на определенные мысли и в отношении моего будущего.

– Значит, красавицы, нам вот «Патры» бутылочки три, одну беленькой еще, пельмешки эти самые… – Автолыч потыкал пальцем в стекло морозильника. – А, да, колбаску ту вон…

В этот раз пакет наполнялся довольно медленно – девушки постоянно отвлекались на нас, когда напарник выстреливал в их сторону очередной комплимент. Они хихикали и частенько задавали ненужные уточняющие вопросы, типа:

– Это, да?

Напарник не преминул спросить и имена наших продавщиц.

– Алена, – представилась высокая.

– Мария, – смутилась черненькая.

– А я Саша! – Автолыч радостно заулыбался. – А это вот Вася.

Я кивнул с самым мрачным выражением лица, на которое только был способен. Вышло, будто меня особисты допросом мордуют в застенках, а не в магазине перед девушками стою. Ну и ладно. Мысленно я махнул рукой на свое поведение, отправив происходящее в категорию «будь что будет».

– Девчонки, мы еще чуть позже заскочим, ладно? – напарник лихо нахлобучил шапку. – Вы до скольки работаете?

– До семи, через полчасика заканчиваем. Еще уборка на полчасика.

– Вот и отлично!

Ближе к семи Автолыч уже побрился, фуфырнулся одеколоном и был готов к выходу. Я валялся на койке и читал.

– А ты чего? – он воззрился на меня с удивлением.

– Да ты иди, – я махнул рукой. – Нет настроения.

– Ну, будь тогда!

– Угу.

Напарник взял пакет, бросил туда конфеты, бутылку водки и отбыл. Я перво-наперво сунул продукты в холодильник и позвонил Нике. Мы обсудили новости и всякую всячину, которую удалось уместить в пару разрешенных минут. Потом еще минут пять после разговора я курил, размышляя о далеком и близком мире. Переваривал пищу духовную, короче. Потихоньку взлохмаченные мысли улеглись, уступив место банальному голоду. Я поставил телефон на зарядку, взял плеер и отправился на кухню.

Чекист еще не вернулся, и я, пользуясь этим, неспешно сварганил себе пельмени и поел их прямо на месте, запивая пивом. Потом приволок на кухню плеер и под музыку выкушал чашку растворимого кофе с диким количеством сахара.

Посуду мыл, естественно, тоже в наушниках. Видавшие виды «сонька» исправно прокрутила и «День серебра» и «Детей декабря». А потом все кончилось. В смысле, батарейки и посуда. Единственным минусом сегодняшнего вечера оказалось отсутствие запасных элементов питания. Не так уж плохо! Про батарейки я немедленно сделал себе зарубку в памяти, иначе наверняка забуду. Там у меня есть такая специальная воображаемая дощечка для таких случаев.

Перед тем как завалиться в кровать с книжкой, мельком взглянул на экранчик заряжающейся «моторолы». О-па! Два вызова неотвеченных висит. Оба с одного и того же телефона: местного, судя по коду. Вроде бы и номерок мобильный тут наш никто и не знает. Ну кроме Автолыча, разумеется. А раз его нет все еще, то небось отзванивался на тему ночевки по иному адресу. Сложилось, стало быть. И к лучшему. Стало быть, есть шанс выспаться без использования пластиковых бутылок.

Это у меня такая система купирования храпа напарника. Как только его богатырский рык подбрасывал меня на койке, я хватал пустую тару из-под какого-нибудь напитка и со всей дури швырял об пол. Пустая бутыль на пару литров несколько раз прыгает всем своим пластиком, оглашая помещение мощными противными звуками, способными встряхнуть кого угодно. В результате акустического воздействия храп тут же стихал, а я получал шанс задрыхнуть. Максимальный расход за ночь – три бутыли. И они всегда стояли так, чтоб не пришлось искать в темноте. Схватил, кинул, повернулся на бочок, заснул – такая вот технология.

В общем, сегодня по плану у меня намечалась капитальная отключка. Я откупорил еще бутылочку «Патры», с удовольствием сделал глоток, закурил и раскрыл книгу. Все к чертям собачьим, кроме сюжета, пива и сигарет. Увы, но меня обломили в самом начале поиска второго Фонда. Только-только должно было открыться хранилище Селдона, как стук в дверь прервал ожидание. Наверняка у это гебешного вампира к вечеру клыки чешутся. Я с кряхтением поднялся с ложа и поплелся открывать, по пути к двери стараясь закрепить на лице все обуревавшие меня к этому чекисту чувства. Состроить какой-нибудь симпатичный наборчик в диапазоне от апатии до отвращения.

Но за дверью меня ждал сюрприз: сияющий Автолыч обнимал обеих магазинных барышень. В коридоре заметно посветлело от Аленкиной счастливой улыбки. Глаза поблескивали и у нее, и у напарника, оба раскраснелись. Видать, перед визитом они не только угостились огненной водой, но и поиграли-таки в ладушки. На щеках у Маши тоже горел румянец, только тут дело было не в морозе, а в смущении. Пусть я и с большим трудом читаю разные невербальные сообщения людей, но здесь даже усилий не требовалось. Предельно четко сформулировано, можно сказать.

– Мы в гости решили заглянуть, продолжить вечер. Хотел предупредить, звонил, но ты не ответил, – Автолыч протянул мне звенящий стеклом пакет.

– Угу.

Я на автомате принял сумку и с недоуменным видом переводил взгляд с одного лица на другое.

– Так войти-то нам можно? – спросил напарник.

– А? Да-да, конечно! – только сейчас я сообразил, что заблокировал своим телом дверной проем, и отступил вглубь комнаты. – Проходите!

Пока гости проходили и снимали верхнюю одежду, я заглянул в пакет. Там оказалась пара бутылок шампанского, бутылка «Верхотурской таможни», шпроты и коробка конфет.

– Это девушкам я тут взял немножко, – серьезно пояснил напарник, как будто я мог предположить какой-то другой вариант утилизации принесенного. – Беленькую мы уже приговорили с Аленой, а это нам вместе посидеть. Пойдет?

– Думаю, запросто.

Пришлось мне быстренько убрать подготовленное для сибаритского отдыха лежбище. В конце концов, можно и завтра проваляться хоть до вечера. Не каждый день мы гостей принимаем. Особенно столь симпатичных.

Аленка, как старшая, тут же взяла быка за рога.

– А где тут у вас продукты? Мы сейчас чего-нибудь приготовим, а вы займитесь столом.

Я открыл было рот, чтобы отказаться, но Автолыч хитро подмигнул, и пасть моя сама собой захлопнулась, зубы явственно щелкнули. Напарник увел девчонок на кухню, а когда вернулся – мы шустро составили вместе тумбочки, подкладывая сложенные бумажки под излишне гуляющие ножки. С задачей мы справились неплохо. Импровизация вполне тянула на не слишком крупный столик. Когда закончили, я вопросительно посмотрел на Сашку. Он перехватил мой взгляд.

– Мы когда с Аленкой пошли к ней, то там дернули водки, потом туда-сюда разное, ну сам понимаешь. А потом она, значит, попросила познакомить с тобой Машу. Девчонка она хорошая, говорит, только стеснительная очень. И понравился ты ей, опять же. Мы и решили ее вытащить на прогулку и заскочить в номер.

– А охранник?

– Ну, прифигел слегонца, не без этого, однако не остановил. Как я понял, боятся они тебя всеми сменами. Ты ж спецагент у нас теперь.

– Угу, конкретный такой спецагент.

– А, не важно. Главное, что пускают.

– Влад-то не попадался?

Меньше всего мне бы сейчас хотелось получить чекиста в нагрузку к симпатичному вечеру.

– Не встречали его.

– Ну и слава богу.

Девушки вернулись с тарелками. Мы притащили стаканы и разлили шампусик. Первая доза, «за дам», пошла хорошо. После тоста с шампанским, я откупорил себе «Таможню», а напарник открыл водку, которую почему-то извлек из кармана куртки. Дело пошло на лад. Скоро мы уже смеялись и болтали на все темы подряд.

Вникать во всю эту треплю не имело смысла. Ни о чем и обо всем. Больше всего в этих разговорах мне нравилось ловить контраст уральского акцента и женских голосов. Хотя и не акцент это даже, а какая-то манера произносить слова и строить фразы с «прикороченным» мостиком. Да черт его знает, как объяснить. Это надо слышать. В принципе, похожая манера речи встречается и в Москве, но чаще всего она характерна для недалеких братков. Сочетание же с девичьими голосами – потрясающее! Впрочем, скоро многие забавные вещи стали плоскими и начали ускользать от моего расползающегося внимания. Вино, улегшееся на пару бутылок пива, да раскрасневшаяся девушка, как-то очень интимно прижимавшаяся к моему правому боку, совершенно выбили критическое осмысление происходящего. Случилось то, что случается очень редко: мне было хорошо здесь и сейчас. Точка. В подобные моменты все нюансы просто-напросто испаряются.

Все хорошее заканчивается быстро. Чтобы не палить наше обиталище и не лишиться возможности им пользоваться дальше, мы решили отвалить до полуночи. Именно мы. Как-то не комильфо не пойти с компанией. Короче, пошли вчетвером.

Маша жила недалеко. Я прикинул, что когда вернусь, то времени, чтобы завалиться в кровать и продолжить чтение, останется навалом. Но у дверей подъезда мы посмотрели друг другу в глаза чуть дольше, чем просто знакомые. И проводились вместе. Ни у нее, ни у меня не оставалось сомнений в том, что ночь просто обязана стать нашей.

Напарника о планах я не стал спрашивать. И так все было абсолютно ясно с самого выхода за ворота. Автолыч и Алена обсуждали планы на тему такси и прокатиться до ее дома. Короче, раньше завтрашнего вечера известий ждать не стоит. Тем более что втихую он у меня выцыганил еще сотку на разгул души. Да и недопитый бутылек водки прихватил. Можно не сомневаться – скучно им не будет.

– Тихо только! – вполголоса произнесла Маша, отпирая дверь квартиры на третьем этаже.

– А что там?

– Моя соседка. Мы эту квартиру на двоих снимаем. И брат еще тут.

Я кивнул, а сам озадачился на тему последующей тишины. Откуда мне знать, что произойдет дальше? Безусловно, я не стану с гиканьем валить девчонку в кровать – противно, и воспитание не позволяет. Но вести себя тихо в одной кровати с дамой довольно, как бы это сказать?.. Предосудительно, что ли. Не перекантоваться же меня пригласили, хотя и такое изредка случалось в моей жизни. Но там было совсем другое предисловие. Сегодня я уже не раз наблюдал в глазах моей спутницы мощнейшие всполохи страсти. Тут уж с самого начала стало понятно: ни о какой дружеской ночевке речь не пойдет.

Мы уселись на кухне. Недовольная кошка, возлежавшая на столе, с ленивым мявом неохотно освободила место. Маша достала из холодильника бутылку «Таможни», расставила бокалы, и мы принялись неторопливо болтать о всякой всячине. Емкость пустела медленно, но верно. Я выяснил, что девушка не первый год живет в Ебурге и ей здесь нравится, ибо сама она родом откуда-то из татарского села. Здесь вроде бы поначалу и карьера пошла, но подставила сослуживица. Итог – попадос на деньги. Выплачивает конторе по сю пору из зарплаты.

Вино или заменитель (я никак не мог себе представить виноградники в районе Верхотурья) тут же выгнали на поверхность души обычно подремывающую филантропию.

– Много осталось еще выплачивать?

– Чуть меньше пяти тысяч новыми.

– Так не проблема! Возьми деньги у нас и рассчитайся!

Пять штук, конечно, сумма не маленькая, но хорошо зная своего напарника, я всегда сверх командировочных брал еще денег. Такую симпатичную энзешную нычку – баксов триста. Ужались бы. И на командировку хватит, и чтоб девчонку выручить. Однако мое предложение не вызвало энтузиазма. Маша помотала головой.

– Спасибо, но я не возьму. Сама рассчитаюсь.

И так уверенно и гордо она это произнесла, что я почувствовал себя последней сволочью. Стыд на трассу со мной обычно не выезжает, но тут в краску аж вогнало. Я тут же насупился. Она поняла.

– Не обижайся. Но мои дела – это мои дела. Я привыкла сама разбираться с ними и терпеть не могу быть обязанной.

– Как знаешь, я ж от чистого сердца…

– Извини, не могу, – она помотала головой.

Я разлил последние капли вина, и мы дернули за дружбу. А потом мы пошли в ванную.

– Там можно немножко пошуметь, если что, – смущенно пояснила Маша.

Совместная помывка заняла часа полтора. Думаю, шумели мы вовсе не немножко, но тут уж иначе никак. Девушка оказалась не только фигуристой и нежной, но и весьма темпераментной. Тишину соблюдать никак не получалось.

Когда мы окончательно намочили все вокруг, то вытерлись, подхватили вещи и на цыпочках отправились спать. За дверью нас ждала комната и три кровати. Две из них заняты. Соседка занимала небольшую кушетку, а диван оккупировал Машкин брат, понаехавший на тему работы. Отличный расклад! По тому, как спящие дышали, я сообразил, что они давно бодрствуют и наверняка слышали если не беседу на кухне, то уж нашу помывку в ванной – наверняка. Чудненько! Я никогда комплексами не страдал: ситуации бывали разные. Но сейчас вот не по себе стало, честное слово. Хорошо, что кровать наша у дальней стены. Тусклый свет городской ночи туда практически не добивал. Я юркнул под одеяло, Маша – за мной. Она обвила меня руками, прижалась и поцеловала. Блин! Я думал, что меня уже ни на что не хватит, но оказалось – все самообман. И мы попытались тихонечко продолжить то, что начали в ванной.

Подозреваю, что и брат, и соседка после такой ночи работали не слишком усердно. Я бы точно не смог ничего толком делать. Мы с Машей встали вроде бы и рано, но все местные пташки уже слиняли по делам.

– Света работает далеко, ей полтора часа добираться. Валерка ее проводит – и на стройку. Ему комнату в общаге дали вчера, будет там жить теперь.

– Н-да, нелегко ребятам пришлось, – я смущенно почесал в затылке. – Света, наверное, вовсе извелась. Не станет к нам пристраиваться, как думаешь? А то я не любитель на троих соображать.

– Да ну тебя! – Машка густо покраснела. – Девственница она еще. Только я тебе ничего не говорила!

– Само собой. А она твоя ровесница?

– На пару лет помладше.

Я кивнул, хотя ответ меня несколько озадачил. Свете, получается, было лет двадцать шесть, как-то не очень естественно получается. Хотя, кто знает. Мотивы бывают разные. Говорят, кто и до пенсии так доживает. Понимаю, дело-то личное, интимное, но в голове у меня не укладывается подобное. Ведь зачем-то природа старалась, создавала весь этот кайф любви? Его про запас-то не замаринуешь и по консервным банкам не разложишь. Такое блюдо едят горячим, отметая доводы рассудка и уговоры родителей. А сушить в штанах весну мне кажется пусть не глупым, но опрометчивым. Не так уж много в жизни сильных и красивых радостей, чтобы ими разбрасываться.

Из дома мы выпорхнули вместе. Шли, временами зависая в воздухе. Машка ушла в магазин, а я отправился в гостиницу все также окрыленный. Но поднявшись на этаж, тут же рухнул на грешную землю, ибо первым делом нарвался на Влада. Он тщательно, даже немного подобострастно поздоровался и поспешил испариться. Надо же! Нет, точно, считает меня каким-то хитрым перцем. Как можно такого, как я, было принять за ихнего? Нет, смешные эти людишки, чекисты. Да вообще все эти менты-чиновники – сплошное недоразумение. Шприцом в кровь им страх перед начальством впрыскивают, что ли? Как бы там ни было, надеюсь, что когда узнает Владик, что я не из их шоблы, – не пристрелит с горя.

Я ввалился в комнату и рухнул на покрывало. Ноги держали плохо, голова еще кружилась от сумасшедшей ночи. Пока размышлял: закурить или не закурить – отрубился. Проснулся только ближе к вечеру. Очнулся не только одетым, так еще и с пачкой, зажатой в руке. Чуть позже ребрами нащупал зажигалку. Закурил, взял телефон и звякнул по вчерашнему номеру Автолычу. Через десяток длинных гудков услышал немножко ленивый, с ноткой неги женский голос:

– Алло!

– Аленка, привет! Это Вася. Сашка у тебя?

– Привет! Он спит еще. Разбудить? – голос ее зазвучал деловито.

– Не стоит. Может, ты в курсе, он собирается в гостиницу?

Будить ради такой инфы точно не стоило, а с Аленкой напарник мог и поделиться планами.

– Не знаю. А надо, чтоб вернулся? – спросила она с толикой сомнения.

– Ну, завтра на работу. Вдруг ему будет неудобно рваться утром от тебя.

– Угу, попытаю. Попозже выспрошу, – мне показалось, что она зевнула. – Ты скажи лучше, Машка на работу не опоздала?

– Не, все хорошо, – я вспомнил, что они вроде бы должны были вдвоем работать. – А ты чего не пошла?

– Я сменами махнулась, нет сил. Завтра пойду.

– А, ясно. А Машка когда выходная? Завтра?

– Ага.

Эх, лучше б и она сменами махнулась. Завтра ей спать, а мне вгрызаться в работу и упираться до самого вечера. Но если Автолыч не собирается возвращаться, то и мне тут нефиг сидеть. От Машкиного дома до объекта рукой подать: прихвачу вещи и завтра оттуда стартану. Если она не против, конечно.

– Ты скажи, как проснется, что пусть сразу на работу едет. Я его шмотки прихвачу.

– Здорово! – в голосе Аленки звякнул счастливый колокольчик. – Проснется – я ему скажу.

– Ты там только не слишком его мучай сегодня, – хмыкнул я в трубку, – пусть отдохнет хоть немножко, ладно? Завтра день тяжелый.

– Договорились!

Когда мы пришли с Машей домой, на столе нас ждала записка от Светы: она собиралась недельку погостить у мамы. Значит, и вправду мы ее достали. Мне стало неудобно, но Машка буквально расцвела. Сразу подумалось, что эта ночь пройдет гораздо интересней.

– Маш, – осторожно начал я. – Мне на работу завтра.

– Да, я помню! – подозрительно хихикнула она. – Разбужу.

Вот честно скажу: всю ночь я не запомнил. По мощности и неистовости подходило любое из явлений: смерч, ураган, буря, цунами и пара атомных бомбардировок. Где-то ночью, приблизительно часа в три, я вроде бы слышал, что соседи дубасят чем-то в стену, но это как из другой реальности звучало. Мимо сознания проскользнуло и утонуло в нашем неровном дыхании. Едва Маша положила голову мне на плечо, как я почувствовал, что прошел не только вокруг земли. Позади остались века и эпохи.

Как же я ненавижу утро! Особенно под будильник. Особенно когда требуется вылезти из уютной постели. Особенно когда рядом обнаженная девушка сонно тянется своими губами к моим. Чертова работа! Я с трудом выбрался из-под одеяла, постоял под душем и принялся одеваться.

– Я тебе сейчас завтрак приготовлю! – томно сказала Маша, неторопливо застегивая халатик на груди.

К горлу подкатил ком. Если я задержусь еще немного, то чувство долга просто сдастся.

– Нет, не стоит!

У меня даже голос осип.

– Я никогда не завтракаю ранним утром. Сейчас покурю и отправлюсь на работу.

В кармане куртки зазвонил телефон. Я посмотрел на экран – Автолыч.

– Доброе утро, Васек! Ты как? В смысле, на работу идешь? – голос напарника был удивительно бодр.

– Доброе, доброе! Куда ж деваться от работы-то. Она, как ты знаешь, дураков любит.

В трубке послышался смешок, хотя я даже и не думал шутить.

– Буду тебя на проходной ждать, если успею раньше.

– Вещи у тебя?

– Взял твою сумку.

– До встречи тогда!

– Угу.

Маша прижалась ко мне. Я обнял ее за плечи так, что она даже пискнула и тут же начала таять, словно Снегурка. Все, требовалось срочно бежать, а то ей-богу опоздаю, а скорее всего, и вовсе не приду. Халатик этот… От него куда глазами ни коси – все они в вырез сваливаются. А там куда интересней объекты, нежели тысячи телефонных станций и десятки тысяч фальшполов.

Когда мы встретились с Автолычем на проходной, то молча посмотрели друг на друга и рассмеялись. Охранник испуганно пялился на двух московских недоумков, почему-то ржущих поутру. Но вид у нас был тот еще. Как у котов в период весенних песен: такие же всклокоченные, вымотанные и довольные жизнью. Даже предстоящие дела не грузили. Поесть, и в путь. Я видел в руках у напарника пакет и мог без опаски поставить все свои деньги на то, что там жратва. Живем, короче!

– Ну, чего? Пошли точку искать? – хмыкнул Автолыч, нажимая кнопку вызова лифта.

– Найдем, чо! – самоуверенно, как положено по ритуалу, ответил я.

Дело и вправду пошло, хотя с этим дурацким полом пришлось-таки намучиться. Как всегда, строители не слишком беспокоились о ровности. В итоге на стяжке обнаружилось три внушительные сопки и одна неприятная впадина. Ну, миллиметров шестьдесят можно отыграть с помощью резьбы самих стоек, однако впадина оказалась глубже среднего уровня миллиметров на сто. Придется выпиливать кубики и приклеивать их снизу к стойке. Холмики были выше середины на восемьдесят миллиметров. Если основной пол выложить по средней шестьсот плюс тридцать, то отпилить верхушку придется стоек примерно у десяти. Не так уж и много, но лишняя возня не радовала.

Установить первые четыре стойки ровно – очень важно. Первую плиту надо вывести по горизонту чуть не с ювелирной точностью, иначе потом придется возиться с выравниванием, ибо ошибка имеет свойство нарастать. Если удалось – считай, работа пошла.

Вообще, выложить центр легко. За пару-тройку дней уложить полторы сотни квадратных метров можно без особого напряга. Спина заболит разве что, ибо дээспэшные ламинированные плитки не легкие. Подпилить, нарастить – рабочий процесс. Ну несколько лишних часов заберет. Вот дальше начинаем тормозить. Сами по себе плитки – квадраты со стороной в шестьдесят сантиметров, они ровные. А залы, комнаты, каморки с идеально ровными стенами я никогда не встречал. Да как им быть таковыми, если строительные нормы предусматривают вполне серьезные допуски. Короче, плитки приходится резать по месту. Каждую подгонять, потому что пол должен через поролоновый уплотнитель буквально упереться в стены, а иначе закачается и поедет, едва повезут устанавливаемое станционное оборудование. Да что станционное! Те же шкафы прецизионных кондиционеров почти по тонне каждый весят.

Мы корячились почти неделю, выравнивая наши дорожные приключения ударным трудом. Из-за этого ночевали в гостинице, а не в гостях. И долг тут вовсе не при чем. Когда наваландаешься буквой Зю с клеем, стойками и плитами, то лучше разгибаться мирным лежанием в койке, а не камасутрой.

В итоге пол у нас вышел ровным и тихим. То есть ни одна плиточка не подстукивала ни на одном уголке. Правда, сейчас пока рано было судить: клею еще требовалось застыть, а он, гад, на этом этапе мог подкинуть сюрприз. Бывало, что чуть не на сантиметр уходило все, когда по незнанию толстый слой клея ляпали. Сейчас вряд ли такое случится, но все же.

Нам опять требовались технологические сутки, чтоб все подсохло и улеглось. Когда плитки устаканятся, то можно приниматься за следующий этап – выпиливать в готовом полу местечко под стойки кондиционеров и ставить шкафы на проектное место. В общем, снова назрел вынужденный отдых. Напарник-то нет, а я решил, что денек надо просто валяться, читать, курить, пить сладкий кофе и пиво, вместо того чтобы кувыркаться постели. Руки, ноги, спина и даже голова ныли как-то очень нудно, на одной ноте. Ну, на женщину бы меня еще хватило, однако в таком состоянии не получится кайфовать от улетного секса. Да и после наверняка вырублюсь сразу, а даме надо обязательно уделить внимание. Что толку, если скачусь на кровать и отключусь. Неправильно как-то, мне кажется, если женщина не получает удовлетворения от мужчины. Мне вдруг стало любопытно, как это Автолычу сил хватает? Он же работал наравне со мной, а годов ему – на пару десятков лет больше. Наверное, опыт как-то помогает выкручиваться. Возможно, через пару десятилетий и я стану таким же неутомимым. Но пока – все только завтра.

Когда я стартовал к Трантору, кто-то бухнул от души дверью и загромыхал посудой. Кто-то новенький приехал? Я выглянул за дверь и увидел Влада. Странное поведение. На цыпочках же перемещался, а тут вдруг столько грохота. Скорее всего чекист зашумел, потому что узнал мою родословную. Он заметил меня, когда вышел из кухни, и тут же постарался выглядеть как можно солидней. Я едва сдержался, чтоб не заржать, и вежливо кивнул.

– Здравствуйте!

– Привет! – с каким-то глобально-идиотским снисхождением произнес чувак и не опускаясь до беседы проследовал в свою комнату.

Хорошо, что он не подошел и не протянул руку: не люблю я жать кегебешные щупальца. Липкие они всегда, то ли от пота, то ли от крови. Освободил кухню, и хорошо. Я направился туда, но войдя туда аж присвистнул: срач чекист оставил после себя знатный. Видимо, решил, что коль скоро кто-то из простолюдинов пожрать захочет, то все вымоет. Да пошел бы он!

Но раз уж судьба примерила такую ряшку, то есть у нее свои причины на подобный демарш. А с судьбой не стоит бодаться – рога обломаешь. Тут ко всему я понял, что за целый день удалось неплохо отдохнуть. Горизонтальное ничегонеделанье как-то очень легко угомонили ноющие конечности. И голова совершенно прошла. Короче, покидал я немногочисленные вещи в сумку и отправился к магазину минут за двадцать до семи. Идти тут от силы минут пять, но не сидеть же на шее у девчонки. Жратвы закупить, сигарет, выпивки.

Маша скучала за прилавком вместе с Аленкой. Посетителей кроме меня не наблюдалось.

– Привет, красотки! – махнул я рукой с порога.

– Привет! – хором ответствовали девчонки и заулыбались.

– А ты чего с сумкой? – нахмурилась Маша. – Уезжаешь?

– Да тут вещи кое-какие. Слушай, можно, я к тебе перееду?

– Странный ты! – фыркнула девушка. – А я прикидывала, что надоела, раз от меня в гостинице хоронишься.

– Да работа у нас тяжкая случилась. И неудобно тебя дергать.

– Неудобно ему, видите ли. Сашке удобно, а тебе нет?

– Ну, так…

– Аленка… – повернулась она к напарнице.

– Иди уж! – махнула рукой та, предвосхитив просьбу. – Я закончу тут.

Пока я затаривался всяческим продовольствием и огненной водой, Машка переоделась и вышла в зал.

– Все, идем!

Я расплатился, подхватил сумку.

– До свиданья, Аленка! Привет Автолычу.

– Кому? – не поняла она.

– Ну, Сашке, в смысле.

– А, передам!

С тем мы с Машей и отбыли. Шли под ручку, неторопливо, словно бы смакуя предстоящую ночь. Тихо падал снежок, кружась в свете редких фонарей. На улице было не холодно – градусов семь-восемь мороза, не ниже. Снегопад добавлял зимнему вечеру интимности и уюта. Даже противный мертвенный свет ртутных ламп не вносил диссонанса в ощущения – снег превращал резкую голубизну в мягко светящиеся шары. Бесшумно катили авто, звякал трамвай. В подобную погоду слышно минимум звуков города.

За время пути мы не произнесли ни слова: не хотелось говорить. Редких прохожих тоже было не слышно, даже когда они шли парами. Если только совсем близко шли. Снег скрадывал слова и шаги.

И только в гулком подъезде растаяла эта зимняя магия. Отряхивая снег с обуви и одежды, мы разбудил дремавшее эхо. Теперь оставалось только как можно быстрее взбежать на третий этаж и скрыться за дверью, чтобы окончательно не растерять сказку в гулком подъезде. Но путь прервался, едва начавшись. На площадке между первым и вторым этажами, под почтовыми ящиками на полу сидела девушка. Волосы рассыпались по шубе – лица не разглядеть.

– Идем! – настойчиво потянула меня за рукав Маша, брезгливо глядя на сидящую.

– Тут человеку плохо, наверное.

– Хорошо этому человеку! – поморщилась моя подруга и повторила: – Идем!

– Подожди, так неправильно, мне кажется.

Я высвободил руку, присел на корточки и откинул волосы. Открылось совсем юное лицо с чуть припухлыми губками: похоже, девушка еще толком не выбралась из подросткового возраста – от силы лет семнадцать. Глаза ее были закрыты. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони к шее. Теплая! Что ж, уже хорошо.

– Надо бы скорую вызвать, – я потянул из кармана трубу.

– Не надо скорую, – резко произнесла Маша.

Мыском сапога она подкатила ближе тоненький шприц – копию тех, что в большом количестве валялись у противоположной стены. Такой прозрачный намек трудно было не понять.

– Сама очухается и домой поднимется, – продолжила Маша. – Соседка это моя. Она частенько тут сидит, когда вмажется. А если заберут – хай поднимет потом и жизни не даст.

Немного поколебавшись, я согласился с Машей. В конце концов, они рядом не один год прожили. Мы поднялись в квартиру.

– Светка-то дома?

– Приезжала как-то, забрала кое-какие вещи и уехала. Говорит, что еще погостит у матери. Я думаю, мне мешать не хочет.

– Как вариант, – кивнул я, а сам подумал, что не вернулась потому, что наши ночи для нее – пытка.

Что ни говори – новость хорошая. Жаль только, что от мечтательного зимнего настроения не осталось и следа. Наркоша-соседка его напрочь выбила. И как у них это выходит, у торчков этих самых? Вот в моих московских краях, в доме, где обитался раньше, на первом этаже такая же случилась. Нет, поначалу она была нормальным человечком. В двенадцать выглядела бочонком на ножках и с косичками. Любознательная веселая оторва. Быстро соображала, отлично запоминала то, что интересно, брала у меня книги и запоем читала. Училась через пень-колоду, как и положено будущему серьезному и ответственному человеку. Я бы хотел, чтоб у меня такая сеструха была. А к четырнадцати девчушка расцвела. Мыслей про сестру своими ярко выраженными признаками пола уже не вызывала, но как близкая подружка все ж таки не интересовала. А не то в пятнадцать, не то в шестнадцать разбилась в аварии. Уверяла, что на Ленинградке водятел Жириновского вогнал «мерседес» в столб и сбежал. Так случилось или иначе – не ведаю. Ее слова повторяю. Что бы там ни произошло на самом деле, голову ей собрали по кусочкам. Все восстановили, только на одном глазу зрение не спасли. Он остался чисто номинально – мертвый, как стекляшка. Что интересно, в семнадцать она умудрилась выйти замуж. В восемнадцать развелась, а в девятнадцать повторила аналогичную процедуру. Узнал об этом, когда встретил ее у подъезда. Она предложила посидеть у нее, пыхнуть. Я очень вежливо помотал головой.

– Не люблю наркоту. Лучше бутылочку винца выкушать.

В ответ прилетело сакраментальное общенаркоманское:

– А ты пробовал?

Тогда мы быстро завершили разговор, и больше я не встречал Зою. Даже не потому, что меня там теперь не живет и она отвалила в неизвестном направлении. Продала недвижку, когда мать умерла, и исчезла. Просто когда я поднабрался жизненного опыта, то понял, что не пересечемся мы никогда. Даже если она еще жива, то вряд ли узнаваема. Обидно только, что Зойка каким-то немыслимым способом унесла частичку меня, хотя ничего кроме дружеских поболталок между нами не происходило. Осталось после нее выгоревшее местечко, словно потерял родственную душу, которую был обязан сберечь.

За окном падал снег. Готовить не хотелось ни Машке, ни мне. Во славу зимы мы дернули под шпроты шампанского и откупорили «Таможню», чтоб потребить ее под колбасу и сыр. Я погасил свет и зажег припасенную свечу. Крупные хлопья с любопытством заглядывали в окошко. Время от времени только гулкий лязг металла проникал из подъезда сквозь дверь: обитатели пятиэтажной крепости укрывались в своих каморках, чтобы держать оборону от зла и ночи.

– Здесь всегда так? – спросил я Машку.

– Всегда… – ответила она, глядя одним глазом на колеблющееся пламя сквозь стакан. – Всегда так и не иначе. Когда ты уедешь – наступит завтра и послезавтра. Пройдет месяц и год. И ничего не изменится. Кто-то родится, кто-то умрет…

– Но пока-то я здесь… – я постарался улыбнуться, но вышло кисло.

– Да, и потому у меня сегодня Новый год.

Она встала из-за стола.

– Я сейчас.

Через минуту она вернулась с пластиковой елочкой в руках.

– Можно?

– Почему нет?

Она поставила елку на подоконник и пододвинула стул. Я перенес туда же бутылку, стаканы, свечу и уселся рядом. Мы обнялись и сидели так, разглядывая падающие снежинки.

– Ты интересный, – неожиданно прервала она молчание и посмотрела мне прямо в глаза. – Какой-то совсем другой. Вдобавок не спрашиваешь, почему я не хочу, чтоб ты пользовался презервативами. Мой предыдущий… – она запнулась.

Я взял свой бокал и чокнулся с ее:

– За прошлое!

Мы выпили.

– Мои прошлый парень всегда надевал, хотя я просила этого не делать.

То ли от вина, то ли от смущения ее щеки стали пунцовыми.

– Наверное, есть у тебя причина, – я неопределенно пожал плечами. – Не знаю ее, но уважаю.

– Есть причина. Я очень хочу забеременеть, – она грустно улыбнулась. – Нет, ты не беспокойся, я совершенно не желаю навязывать себя в жены. Очень хочу родить маленького, но только обязательно от того, кого люблю, – вздохнула она.

– Это как звезды сойдутся, но главное, чтоб не сегодня. Слишком уж мы хорошо вмазали, и это не самый хороший период для зачатия, – я старался добавлять в голос солидные порции бесшабашности, чтобы Машка перестала смущаться, но помогало это, как мне кажется, слабо.

– Я понимаю. Да и не выйдет сегодня, я уверена, – она погладила меня по руке.

– Тогда предлагаю продолжить Новый год!

Я разлил по бокалам вино.

– Принято!

Мы долго пили втроем: Маша, я и зима. Потом мы ушли спать, оставив зиму ночевать во дворе. Задернули шторы и легли, чтобы снег не подсматривал, а утро не будило. И все у нас с Машей прошло тихо-тихо, с иной, чем обычно, страстью. С той, что не для посторонних, которая жарко горит в прерывающемся шепоте и едва слышных вскриках. И после сон накрыл нас разом, словно плюхнулся с разбега поверх одеяла.

Будильника я не услышал, просто ощутил, что лежу под одеялом один. Открыв один глаз, оглядел прилегающую территорию. Точно, никого. Затем прошуршали шаги, и надо мной склонилась Маша.

– Я на работу, а ты спи!

Она, похоже, давно проснулась и уже готовилась уходить.

– Ты чего меня не тряхнула? – сонно встрепенулся я.

– Ты сладко похрапывал, не хотела будить, – она коснулась моих губ. – Все, я убегаю! Завтрак на столе. Лежи, я закрою дверь.

– Не, я тебя провожу хотя бы до двери. Неудобно же!

Я поднялся, с трудом отыскал трусы и отправился за Машей в коридор.

– Не скучай!

Она натянула шапочку и щелкнула замком.

– Держи ключи, я побежала! Вечером приду к магазину. Удачи!

Она послала мне воздушный поцелуй и легко сбежала по лестнице.

Заползать в кровать уже не имело смысла; я умылся, оделся и принялся за трапезу. Пара бутербродов с колбасой и маслом – нормально для утреннего времени. Вот с кофе оказалась беда. Содержимое красной металлической банки вызывало рвотный позыв одним своим видом, а запах усугублял это болезненное состояние. Понятно, что никаким кофе там и не пахло. Надо не забыть и прикупить где-нибудь приличную арабику, что ли.... Ведь не может большой город пить исключительно суррогаты, а значит, пусть одна лавочка, но обязана существовать.

Коль скоро с кофем вышел облом, то и чай сойдет. В полке нашелся черный в пакетиках. Тоже не бог весть, но хоть пах растениями, а не резиной. Два пакетика на чашку помогли очухаться.

Я сполоснул посуду, убрал кровать и завалился с книгой, рассчитывая часика через два отправиться в культпросветпоход. Неожиданный звонок в дверь заставил вздрогнуть. Какого черта и кому здесь надо? Светка вернулась или хозяйка квартиры решила истребовать квартплату? Оказалось – ни то и ни другое. В дверях стояла давешняя девушка-околоподросток, что вечером сидела под почтовыми ящиками. Свеженькая, чистенькая, в белом халатике, прям невинный ангелочек. Еще и глазки голубенькие. Побаиваюсь я таких.

– Здравствуйте, а Маша дома?

– Здравствуйте! Она на работе.

Понятно, вмазалась она вчера капитально, но я абсолютно уверен, что про соседку ей все прекрасно известно. Во сколько та уходит на работу, по крайней мере, точно знает. И уже тем более не могла она не слышать, как громыхнула железная дверь.

– А ты Машин парень?

– Ты права, Вася меня зовут. А ты кто?

Я не против, если кто-то мне тыкает, но требую, чтобы и собеседник не обижался на ответ в том же стиле. Девушке, похоже, было все равно, как к ней обращаются.

– Классное имя! А я Карина, соседка. Хотела миску попросить красную и крупы немножко набрать на кашу. Можно войти?

Чего она нашла классного в моем имени – ума не приложу. Но что точно, так это, блин, мне просто до зарезу не хватало этого торчковатого ангелочка в квартире. Увы, но не мое это дело, вмешиваться в отношения соседей. Вдруг у них принято ходить друг к другу за жратвой? Надо пустить… Я отступил в сторону, и Карина вошла. Она направилась на кухню, погромыхала там посудой и пошуршала пакетами. Мне ничего не оставалось, как прислушиваться из коридора.

– Ой, а у тебя сигаретки не будет?

Из кухни она явно не торопилась уходить, пришлось мне идти туда.

Она уже поставила добычу на стол и уселась на табуретку, явно рассчитывая на долгие посиделки. Я принес из комнаты пачку и положил на стол.

– А прикурить? – она вытащила сигарету, лукаво улыбнулась и как-то хитро пошевелилась, отчего халатик на груди немного разъехался в стороны, открывая вид на глубокую «пепельницу» между крепкими грудями.

Я невозмутимо достал зажигалку и дал ей прикурить, а сам сел напротив. Сигареты лежали на столе, но я и не думал достать одну для себя. Не люблю курить с людьми, которым инстинктивно не слишком доверяю. Не знаю, откель такая странность, но существует она, и все. И пусть дальше продолжает в том же духе. Интуиция – часть меня как-никак. Не стоит бодаться с ней из-за пустяков. Тем более, случается, что она, да и многие мои привычки и странности спасают от бед.

– Спасибо! – она выпустила струйку дыма вверх и принялась меня рассматривать. – А ты из Москвы?

– Ага, – не стал отрицать я.

Она подняла руки вверх и потянулась, отчего халатик почти открыл грудь. Мне показалось, что я вижу край темного кружка соска. И если верить хитрющему взгляду, моя визави прекрасно об этом осведомлена. Можно было пари держать, что под халатом находилось молодое тело без каких-либо признаков одежды. Не скажу, что мне было абсолютно пофигу на открывшийся вид, но после роскошной ночи никаких проблем с выдержкой не возникало. Да и припоминая вчерашнюю нашу «встречу» на лестничной площадке, я даже с конкретного голодняка к ней не полез бы, вломись она ко мне и вовсе без халата. Наркоша и ВИЧ – две части одного целого. А Ебург где-то в лидерах по наркоте, а соответственно, и по спидоносам. Что ни говори, Машке и вправду тут тяжеловато отыскать отца для ребенка. Так ей еще и полюбить надо.

– Вась, а ты давно с Машей знаком?

– Почитай всю жизнь.

– Правда? – у девахи глаза сделались величиной с блюдце.

– Абсолютная.

– А она о тебе не говорила ничего.

– Так она меня не знала, пока я не приехал в Екатеринбург.

– А как же про всю жизнь?

– Я про всю мою жизнь в Екатеринбурге имел ввиду.

Она рассмеялась и затушила окурок в банке, служившей пепельницей, я вежливо улыбнулся в ответ, ожидая ее следующих действий.

– Слушай, забыла совсем: у меня телик сломался. Можно я новости посмотрю?

Ага, понятно. Телик она будет смотреть сидя на кровати, а там можно и прилечь немножко, халатик поддернуть. Интересно, что ей надо? Не просто же секс? Девкам-нарикам обычно доза нужна, а не член. Второе-то они всегда могут получить в любое время, в отличие от первого.

– Ты извини, мне надо сейчас уходить. Вечером заскакивай – посмотришь.

– Ну ладно, нет так нет, – развела она руками с видимым огорчением. – А ты не выручишь меня денежкой? Сигареты надо купить, а у родителей не выпросишь. Завтра же отдам!

– Вот двадцатка есть, – я достал из кармана две бумажки.

– Эх, маловато. Ладно, перехвачу где-нибудь еще. Спасибо!

Она убрала деньги и упорхнула.

Как же плохо знать и понимать довольно скорое будущее девушки. То, что через несколько лет останется от этого ангела, – не понадобится даже черту на растопку. Когда она стояла в дверях, я буркнул:

– Ты бы завязывала с герычем. Паршивое дело.

Она обернулась, глаза ее гневно сверкнули: словно обидели ее единственного и неповторимого друга.

– А ты сам пробовал?

Вот реально ощутил, будто кто-то охреначил меня здоровенной мягкой, но тяжелой дубиной поперек спины. Волна отдачи саданула в затылок, в панике пробежали мурашки, а лоб покрылся испариной. Ответить что-то вразумительное я был не в состоянии: только помотал головой и захлопнул дверь.

Куда-то испарились все силы, навалилась дикая усталость. Я рухнул на кровать и попытался отключиться, заползти подальше в память. Где-то там колыхалась высокая трава и шумел густой лес. И где под опорой линии электропередач собиралась наша дачная компания. Жгли костер, пекли стыренную с окрестных вдользаборных грядок-«выносов» картошку. Пили вино, смолили сигареты, тискали девчонок… Там славно отдыхать, в этом давно ушедшем времени. Десять лет назад захлопнулась дверь. Когда я вернулся из этой чертовой армии, то обнаружил лишь окно, в которое можно было любоваться на прошлое. А теперь оно превратилось в крохотное окошко, расположенное в конце сужающегося тоннеля. Все тяжелее разглядеть хоть какие-то подробности. Оттенки, эпизоды, смешные великие проблемы… Скорее даже калейдоскоп, нежели документальное кино, но грех жаловаться: раз все еще есть куда уйти, чтобы восстановиться, то уже хорошо. И снова я валяюсь на опавшей хвое и смотрю на кружочек неба, запутавшийся в кронах сосен. Не думать, не идти, не ждать, не надеяться, не бояться…

– Это же очень интересно…

– Я в твое время…

– Закончишь институт, будешь инженером…

– Стрельба – не спорт, иди в дзюдо…

Да какого черта? Никогда не скажу своему ребенку такую чушь. Пусть учится видеть так, как ему хочется. Мое прошлое только мое. Оно не должно становиться его будущим.

Уф, вот и славно. Раз появилась злость, то все откатилось к норме, можно выползать из тоннеля. Я открыл глаза и посмотрел на старенькую люстру под потолком. Затем встал, взял плеер и отправился на кухню покурить. Там окно, там смеркается, там чайник рядом, и можно под сигарету дернуть свежеприкупленного растворимого кофе, идентичного натуральному.

Снег прекратился, небо очистилось. Температура ухнула на добрых пятнадцать градусов ниже. «Пинк Флойд» композиция за композицией рассказывал про «Стену». Я поставил чайник и подумал, что вновь стоит поискать видеокассету с этим фильмом Алана Паркера. И почему мне так тщательно не везет? Какую кассету не куплю – обязательно брак. Даже фирменную взял, официально выпущенную, и там оказался дефект – в серединке пропал звук. В чем великий смысл такого невезения? На трассе я привык к тому, что упорное возникновение схожих проблем призвано оградить от продолжения пути. Чаще всего так мимо проходит неминуемая авария, в которую я бы обязательно попал, не будь разных случайностей, построивших буфер времени между мной и катастрофой.

Я разбавил кипятком коричневый порошок. Кофем-таки запахло – не зря, выходит, нехилая цена и банка стеклянная. На вкус тоже ничего. Не шедевр, но и далеко не отходы шинного производства из вечной красной банки. С сахарком, да под сигареты – потянет.

Вечер приближался неумолимо, но с некоторой ленцой. Тому способствовало очистившееся от туч небо и белый снег. Однако фонарь, который зачем-то яростно заливал мертвенно-голубоватым светом угрюмые помойные баки на углу, уже зажегся. Сперва, как водится, тускло-фиолетовым, но к темноте разойдется и засветится на всю катушку.

Помню, у нас похожий ртутный трудяга был «на плитах». Такое местечко сбора, долговременная времянка. Уж какого лешего бросили вдоль дороги стопку из бетонных плит – не ведаю, но к точкам рандеву «Маленькая полянка», «Большая поляна», «Высоковольтка» и «Закрытое шоссе», добавились «Плиты». Местечко отличное. Тем более что бетон нагревался за день и долго оставался теплым. Собственно, я почему вспомнил. Над плитами нависал как раз такой мертвячий фонарь, только с приделанным к основанию железным ящиком. А в стенке ящика было отверстие, за которым поблескивал глазок фотоэлемента. И когда требовалась темнота, чтоб потискать девчонок, например, то подносили к отверстию огонек зажигалки. Внутри ящика гулко бабахало реле, и фонарь отрубался, как, впрочем, и все его собратья, стоящие вдоль трассы чуть не до середины деревни. Примерно минут двадцать страж электричества дулся на нас за обман, а когда время заканчивалось – ящик оживал, грохал релюшкой, и весь ряд принимался потихоньку разгораться.

Я дернул еще чашечку кофе под очередную сигарету. Звук в плеере поплыл, пришлось переключиться на радио. «Сонька» послушно выловила на местных частотах какой-то дыц-дыц-дам. Пошарив в эфире, я так и не обнаружил ничего стоящего. Рок в Екатеринбурге, похоже, был не в почете, что странно. Как-никак тут зародилось немало интересных групп. Даже навскидку – те же «Наутилус», «Агата Кристи», «Чайф»… А радио с рок-н-роллами нет. Эх, придется жертвовать на рок-культуру еще комплект батареек.

Я воткнул элементы питания в волшебную черную коробочку и поставил кассету «Наутилуса». Включились «Бриллиантовые дороги», и снова меня унесло в какую-то колышущуюся бесконечность. Нет, как же хороши стихи Кормильцева! Хотя если на чистоту, в «Урфине Джюсе» они звучали иначе, не вкусно. А с Бутусовым у них в одно касание получилось. Случилось же, что две судьбы пересеклись и породили нечто мощное, странное и манящее, изменив жизнь сотен тысяч людей. Жаль, что редко получается столь хорошее сочетание.

Время пролетело быстро, пора было идти встречать Машу. Еще одна красивая ночь перед рабочим утром. Эх!

По дороге домой я рассказал подруге про визит соседки. Машка грозно сверкнула глазами, поджала губы. Все движения ее стали резкими, она выдернула руку и быстро зашагала вперед. В этой миниатюрной, улыбчивой и доброй девушке вдруг проснулась фурия, а вокруг нее заплясали высоковольтные разряды. Прикоснешься – испепелят! Но как не рассказать-то было? Все равно на месте все выяснилось бы, а на улице хоть мороз немного ее остудит.

– Эй, да не было у нас ничего!

Она обернулась и я резко остановился, едва не наткнувшись на стену огня. Взгляд жег напалмом. Жуткое дело! Она отвернулась и вновь зашагала к дому. Ладно, там все выяснится. Объясню, почему не мог я послать раз и навсегда красотку из соседней квартиры, чтоб не совалась. И не только воспитание, мать его, не позволяет, но и чисто практические соображения. А возможно, Машка не постесняется, сама все выяснит у первоисточника проблемы. И объяснит хорошо. Полагаю, у нее отлично выйдет обломать рога настырной особе, чтоб повтора не случилось.

Я правильно прикинул: с Кариной разговор у Маши состоялся-таки. Не сомневаюсь, что серьезный. Переговоры прошли на лестничной клетке, но при этом удивительно тихо.

– Она больше не придет, когда меня не будет, – уверено сообщила Маша и улыбнулась.

У меня сразу отлегло. Улыбка означала, что с меня сняты все самые черные подозрения и виновник происшедшего определен. А потом мы встретили ночь. И встретили утро. Счастливые, невесомые, пусть и не очень отдохнувшие, отправились заниматься дурацкими, если вдуматься в суть дела, работами.

Автолыч, похоже, был в том же состоянии полуполета-полуползания, что и я. И по тем же причинам, не иначе. Мы переоделись и принялись изучать, чего в итоге наворотилось. В общем-то неплохо: пол устоялся, и только пара плиток слегка постукивали. На исправление микроскопических косяков ушло меньше минуты. Теперь ждал следующий этап: основания самих кондиционеров. Тут особых проблем быть не должно. Выпилить прямоугольники и присверлить ножки массивных подставок к полу. День работы, если не очень сильно упираться. Хорошо, что по проекту место установки оказалось довольно далеко как от самых высоких точек, так и от самых низких. Не дай бог угодить на возвышение – запарились бы. Такое бывает, что бугор под лапой окажется. И регулирующий винт вкручиваешь до упора, а подставка, гадюка, так косо и возвышается над полом. Тогда по месту и решали: либо ноги переделывали, либо пол долбили. Чаще, конечно, ноги модифицировали. Хотя там все непросто, но лучше долбежки. Альтернатива двум указанным способам – четыре с лишним сотни плит поднимать. Как раз неделю займет – каждую ж сволочь выравнивать снова придется.

С традиционными матюгами в адрес проектировщиков мы-таки воткнули подставки по месту и выровняли их. В общем, ничего получилось. Редко когда нам нравится то, что выходит «на конце конца», как говаривал один хорватский коллега. Ибо глаз настолько прилипает к работе, что видишь миллиметровые отклонения. И пусть кто-то посторонний начнет уверять в обратном, мы немедленно его разуверим. Уровень самокритики прет вверх просто неистово. Потому-то и стараемся выждать пару дней, чтобы потом еще раз заценить сделанное.

Здесь все вроде бы ничего прошло. Можно выдохнуть и требовать у местных подвоза непосредственно шкафов. Их явно ныкали на складе. Так всегда поступают, чтоб не загромождать проходы. Да и оборудование целее будет.

К концу рабочего дня телефоны ответственных обычно не отвечают. Вообще, в этих наследниках совковых контор вечно тусуется целая толпа дармоедов, процентов на пятьдесят состоящая из домочадцев, родственников и любовниц начальников. Дело волокут немногочисленные трудяги, назначаемые стрелочниками, но и их силы конечны. Поэтому бездельники расходятся по домам рано, а те, кто принужден выполнять за них работу, отключают средства связи, чтоб закрыть день и завершить отчеты.

Удивительно, как ничего не меняется и не изменится в госсистеме. Мне было семнадцать, когда я впервые увидел работу этого кривого механизма изнутри: подрабатывал лаборантом в НИИ. Темы волок, как бы это странно ни звучало, начальник отдела. Реальных помощников у него, если вместе со мной, было двое, и оба, несмотря на солидную разницу в возрасте, абсолютные лопухи. Начальник, умница, быстро обучил меня азам работы с вычислительной техникой, и через пару месяцев я на ДВК умудрялся по схеме делать разводку плат. Поначалу, конечно, ляпал кучу ошибок, за что шеф меня иронично спрашивал:

– Ты на кого работаешь?

Потом косяки распрямились, и дело пошло. Короче, вошел я в команду начальника. Раз я, вчерашний школьник, ухитрился такие нюансы в работе системы разглядеть, то уж более высокое начальство – тем паче. Остальные семь человек не делали толком ничего. Точнее, они сидели на шее шефа и регулярно получали премии. Обидно, что за работу мне полагались лаборантские гроши. В нагрузку к ним полагались еще дружина и колхоз с подшефной картошкой. Все вне зависимости от моей полезности. Да, честно скажу, не раз хотелось уйти, но до армии рыпаться не стоило, да и знания лишними не бывают. С бейсиком там подружился, программировать немножко научился. И запускать СМ-4. В игры играть тоже научился – не без этого. Поначалу интересно было играть в «Пакмана», и «Тетрис», пусть с полями, нарисованными с помощью символов (тогда графику в институте днем с огнем было не сыскать), но потом надоело. Еще в настольный теннис в перерывах резался народ, но я не проникся. Предпочитал в это время почитать чего-нибудь фантастическое.

Наши «работяги» в отделе официально-то не играли – они тестировали машину. Назывались «тесты»: «Погонять собак» – «Пакман», «Мошкару бить» – «Спейс инвейдерс» и «Стакан наливать» – про «Тетрис». Apropos! Не буду подсказывать символы, которые изображали существ, стремившихся сожрать Пакмана (литера А), пока тот поедал точки в лабиринте. Имеющий электронную почту да сообразит самостоятельно.

В общем, госконторы с поры моей ранней юности не поменялись. Все глухо молчит, а кондиционеры нужны срочно. Завтра уже будет вчера. Хорошо, нам накрайняк капнули из Москвы мобильник одного из шефов. Вроде как ответственный, но, как предупредили, нервный тип. То есть без нужды к нему соваться не стоило. Но мы ж по большой нужде собираемся беспокоить. Значит – можно.

– Алло, Николай Иваныч?

– Я, – неприветливо отбуркнулись на том конце.

– Здрасьте! Эта Вася Неторопливый из «Воздухотехники».

– Ну и о чем речь? – любезно прорявкал вопрос Николай Иванович.

– Нам шкафы привезти надо. Завтра кондиционеры бы на место поставить.

– А я причем? Звоните Ватутину.

– Нет никого, телефоны не отвечают, в кабинетах пусто.

– Щас, – Николай Иванович отбился по-английски. Я так и не понял, что означало короткое «щас». Это была ирония, в стиле: «щас, разбегусь» или наше дело и вправду взяли в обработку.

– И как? – поинтересовался Автолыч.

– Любезный чувак, чего уж, – я бросил трубку в карман куртки. – Завтра не пойми чего ждать, а скорее всего – ничего. Но будем с самого, как говорится, с ранья.

Вставать было лениво, ибо рано. Машка два раза будила, пока я добрался до кофе. Мельком взглянул на термометр и слегка обалдел. Морозец завернул конкретно – тридцать девять. И это сразу за окном, где минимум на градус теплее, нежели метром дальше. Погодка говорила о том, что шкафы наши привезут скорее всего сегодня. Закон подлости незыблим и всеобъемлющ.

Когда я выбрался на улицу, то укрепился в своих подозрениях. Легонький ветерок заставлял морщится и тереть щеки чуть не каждую минуту. Воротник не спасал. Каждое дуновение – и словно кто сухим льдом по лицу проводил.

Да, тот, кому я звонил, потянул за нужные ниточки. Добрых пять штук разновеликих чудиков смиренно толкались под нашей дверью, хотя не было еще и девяти утра. Судя по костюмам – не грузчики. Да и апломб чувствовался. Оказалось, вся эта толпа ждала нас для того, чтобы продемонстрировать фуру со шкафами. Ее загнали на внутренний двор еще в шесть утра. Шофер заглушил МАЗ и, как я понял, ушел дремать в фойе. Во дворе так же стоял погрузчик. Игрушечная «тойота» деловито фырчала на холостых, ее водила приплясывал рядом.

– Начали, начали, чего стоим?! – подбодрил один из пятерых начальников, самый младший по должности, раз его отрядили наблюдать за работами на улице.

Вскоре прибежал разбуженный «мазила», рассупонил тент и откинул борт. Шкафы наши сверкали под упаковочной пленкой синими боками, резко контрастируя с грязно-серыми красками фуры. Изрядно подмерзший карщик запрыгнул в кабину, подобрался к откинутому борту, потыкал «тойоту» взад-вперед и отъехал на исходную позицию.

– Не, мне так шкафы вилами на взять, – сообщил он, выбравшись из кабины.

Началось совещание между двумя водилами и начальником. Мы не отсвечивали, просто танцевали в сторонке какой-то дикарский танец, чтоб не задубеть. В общем-то, нам подходил любой результат: и если снимут, и если уронят – мы не в накладе. В случае разрушения шкафа можно спокойно отваливать в Москву и ждать присылки следующего. А если все пройдет нормально, то работы продолжатся.

В морозном воздухе звенел отборный мат на три голоса. Он вылетал изо ртов вместе с паром и так же, как и он, легко рассеивался в воздухе. Результатом технического совещания стало то, что начальник куда-то убежал. Карщик и «мазила» совместно закурили и присоединились к нашему ритуальному танцу в честь уральского мороза. Мы запустили дымы своих сигарет в общий столб. Кажется, даже стало теплее.

Скоро возник начальник с двумя невысокими деревянными стремянками в руках. Буквально на три ступеньки каждая. Их поставили почти под самым бортом. Как я понял, карщик должен был вилами затащить первый шкаф на стремянки, после чего МАЗ проедет вперед, и тогда все получится.

– А лесенки-то выдержат? – поинтересовался я, рассматривая конструкцию.

– Должны, – оптимистично кивнул начальник. – На них наши люди иногда вдвоем работают.

Я хотел было возразить, что пара даже самых крупных тамошних теток дадут в сумме меньше трехсот кило веса, а кондиционер весит тонны полторы, но только махнул рукой. Пофигизм мой возрастал по мере того, как замерзало тело.

Карщик подтащил шкаф и осторожно поставил его на стремянки. Дерево отчетливо затрещало. Одаренный начальник подбежал к лесенкам и внимательно их осмотрел, не забыв залезть под шкаф. Воображение тут же услужливо одарило меня картинкой забрызганных мозгами синих панелей, но все обошлось. Дуракам везет, хотя и не всегда. Этому было представлено доказательство вот прям конкретно. Свидетелем был невольным.

Это случилось в самом начале девяностых. Тогда разные торговые микропавильончики росли вокруг станций метро как грибы. Я как раз прикупал себе пиратские кассеты, когда какой-то кавказского вида бизнесмен принялся устанавливать на свободное местечко торговую палатку. Он так увлекся прицеливанием, что очутился между сооружением и противовесом крана. И в тот же миг, словно ожидала этого момента, палатка качнулась и припечатала голову владельца к крашеному бетону. Струя густой темно-красной субстанции выплеснулась метра на три, с плюхом улегшись на раскаленный солнцем тротуар. От головы бизнесмена не осталось ничего вообще, если не считать пятен на палатке и противовесе. Безголовое тело рухнуло на землю. Тишина тогда аж зазвенела. А потом, где-то через пяток секунд, все пространство заполнилось разнообразными громкими звуками. Кто-то кричал, кого-то тошнило. Последних оказалось больше. Я отвернулся и поспешил скрыться в метро, чтобы не присоединиться к блюющим. Даже кассеты не забрал, хотя денежку заплатил. Вот такие дела происходят иногда. К слову, пьяных Бог хранит далеко не всегда. Слишком уж их много, чтоб за каждым успеть. Не стоит искушать, короче.

Лестницы тихонько потрескивали. Мы отошли чуть подальше, чтоб уж точно оказаться за периметром поражения, если дерево сдастся. Начальник кивнул водиле. Получив отмашку, «мазила» уселся за руль своего динозавра, оживил дизель и попытался двинуть машину вперед, но что-то пошло не так, и фура не тронулась с места.

– Тормоза, – сквозь зубы процедил шофер, выбравшись из кабины. – Прихватило, мать их…

Он со вздохом вытащил из кабины разнообразные массивные железяки и вразвалку отправился к колесам строптивого прицепа. С матюгами, шипением и кхеканьем он лупил со всей дури по каким-то деталям в районе колес. Каждой из них досталось тумаков в равной пропорции, но процедура не возымела действия. В ход пошла паяльная лампа. Огонь поборол систему, и где-то часика через полтора прицеп сумел двинуться с места. МАЗ прополз вперед и остановился. Карщик подогнал «тойоту», сунул вилы до основания и приподнял шкаф, слегка заваливая его на себя. Двое трудяг тут же положили бруски и унесли лестницы. Погрузчик поставил первый снятый кондиционер на подставки.

Я вдруг понял, что практически не дышал, пока длилась операция. И чего переживал, спрашивается? Уронят и уронят… А не все равно мне. Жалко машинюшки эти самые, проделавшие не одну тысячу верст, покуда добрались из Неметчины на Уральщину. И обидно ж будет, если в конце пути их грохнут.

Работяги снова установили лестницы, и я как-то уж совсем напрягся. Если первую машину конструкции пережили, то для второй сил у них может и не хватить. Дерево и тогда сильно трещало, а сейчас просто рассыплется на щепки… Однако и повтор прошел безболезненно. Надо же! Даже не верилось, что лестницы способны на такое. Хороший запасец прочности!

Я с облегчением закурил, и мы с Автолычем направились на этаж, якобы готовить место. Реально же – отогреться. Мы продрогли насквозь. Мои пальцы ног так и вообще остались где-то на дворе, если верить ощущениям. А потому стоять и мерзнуть, наблюдая за погрузкой оборудования в грузовой лифт, – глупость. Грохнут и грохнут. Услышим. Все равно ничем помочь не сможем. Короче, там справятся и без нас.

Подъем все никак не мог начаться, и оставалось только гадать, что происходит внизу. Через час появился тот самый микроначальник, руководивший погрузкой. В глазах его прыгали молнии, лицо было искажено. Стадия безудержного мата у бедолаги уже миновала, ибо говорил он теперь только сквозь зубы, словно челюсти свела судорога.

– Лифт сломан. Механик разбирается.

Мы торопливо сунули ему сигарету и дали прикурить. Через пяток затяжек он слегка успокоился, и мы узнали подробности.

– Мотор грузового лифта сдох, – он помотал головой, словно отрицал свое участие в творящемся безобразии. – Может, и не мотор, но что-то такое, без чего этот проклятый механизм может поднять от силы пару человек.

– Может, кран вызвать? – робко предложил Автолыч.

– Он у меня на своем горбу все поднимет! – клятвенно пообещал начальник и исчез.

Я чуть не рухнул, когда где-то через полчаса первый шкаф выехал из лифта на нашем этаже. Как они его там по шахте подняли? Довольно скоро за первым последовал и второй. На этот раз я подошел и посмотрел: кондиционер прибыл на лифте. Чудеса! А вскоре пришли взмокшие и запыхавшиеся люди. Конечно, сила начальственного слова не оживила мотор, но заставила-таки поработать механика и помощников. Они крутили редуктор руками, неплохо заменив собой электрическую начинку привода.

Видать, хорошенько потренировавшись на подъеме, ребята, после короткого перекура, играючи вкатили шкафы по пандусу на фальшпол. Да еще с каким запасом сил проделали! Пришлось их даже немного притормаживать, чтоб мимо не промазали и не врезались в стену. В общем, к концу дня все машинки стояли на своих подставках.

Я прикинул, что, пожалуй, из всех начальников, встреченных мною на жизненном пути, этот – самый деловой. И похоже, грамотный. Он клятвенно пообещал, что конденсаторы завтра будут на крыше, и я ему поверил. Что ж, хорошо. Стрельнув еще сигарету, он уверил, что и строители приступят-таки к сверлению конструкций для последующего соединения отдельных узлов кондиционеров в единое целое.

– Ура!

Что тут еще скажешь.

Затем дядька и вовсе раздухарился и заявил, что завтра нас будут ждать баллоны с кислородом, ацетиленом и азотом. Мы совсем воспряли. Не то чтоб так уж сильно рвались домой, но вся эта мелкая нудная предмонтажная возня начала порядком надоедать. Хотелось как-то забуриться в нормальную работу и прикончить ее в сжатые сроки, а не ковырять ерунду в час по чайной ложке. И вроде бы срастается…

Следующим утром едва мы вошли в фойе, как услышали веселые пулеметные очереди перфоратора. Строители трудились вовсю. А когда вышли из лифта, то увидели вожделенные баллоны. Вот молодчина дядька, сдержал слово!

А вот когда вошли в зал, настроение тут же рухнуло куда-то на ноль. Нет, все в плане обещанного было в порядке – строители пробурили перекрытия. И наверняка на всех этажах это сделают за день. Да только вовсе не там продырявили, где полагалось. Мы рванули по этажам. Серьезные ребята старательно буравили последнее перекрытие.

– Эй, не тут. Сюда, ближе к колонне, – я развернул чертеж и принялся остервенело им размахивать перед носом бригадира. – Не здесь, а тут.

– Я видел бумагу, – спокойно кивнул бригадир. – Скажите вашему проектировщику, что он олух. Надо было чертеж здания сперва изучить.

– А что там?

– Костян, – обратился бригадир к бурильщику. – Возьми ближе к балке. Царапни нам поглядеть.

– Сейчас, добью и сделаю.

Минут через пять Костян ткнул вращающимся буром в потолок. Посыпалась краска и зазвенел металл.

– Там металлические пластины, – пояснил бригадир. – Мы их никак не пробьем, да и не стоит это делать. Согласен?

– Извини.

Я махнул рукой Автолычу:

– Пошли.

Да, причина оказалась не в работягах. Проектировщик не выезжал на место, а взял какой-то упрощенный план здания. Правильно, тут никто не стал упираться и сверлить железо. Просто ребята отошли в сторону сантиметров на пятьдесят. Для нас означало изготовление обходных «гусей». Сляпать такие кракозябли из фитингов не то чтоб сложно, но хлопотно. К тому же немцы не бесконечный запас прислали, они ж именно на проект ориентировались. Благо кто-то из этнических эмигрантов на складе немецкой фирмы кладовщиком перебивался. Он нам, как своим, отсыпал чутка больше. Чисто из расположения и хорошего настроения, полагаю, ибо никакой иной прибыли ему от нас не поступало.

Что ж, мы приступили. Первое что требовалось сделать – «выползти» из-под шкафа. То есть вывести трубы за пределы кондиционера. С жесткой трубой не так-то просто сражаться. Тем более воевать приходилось внутри железного крашеного ящика, плотно забитого разнообразными деталями. Потому делалось все почти на ощупь. Выбрались, конечно, чай не первый раз. Следующим этапом установили под фальшполом бочки ресиверов, сваяли «зимний старт» и прикрутили готовые конструкции к этим самым ресиверам.

Ах да, про «старт» этот самый надо б пояснить. Короче, при запуске машины компрессор гоняет фреон по малому кругу через перепускной клапан, пока из-за роста температуры не повысится в системе давление до установленного. Тогда перепуск закрывается, и весь газ летит через другой вентиль в конденсатор, чтобы там превратиться в жидкость и вернуться продолжать цикл.

Вот хотел подробно расписать все, но не думаю, что так уж и интересны подробности. Читателям, если таковые найдутся, все покажется скучищей, а себе самому не стоит напоминать. После четверти века замечательных упражнений со всем этим барахлом я подробности забуду разве что при маразме. Ну а в таком случае и прочитать не смогу, чего тогда огород городить?

За день мы ухитрились «влезть» на стену – прогнали трассы под фальшполом к стене и перешли из горизонтали в вертикаль. Вроде бы все срасталось как положено, и день пролетел незаметно. Перед тем как отвалить, мы решили пройтись по этажам и посмотреть, не ожидают ли какие еще сюрпризы от проектировщика. И конечно, нарвались на очень интересную комнату. Оказывается, наша трасса проходила через аккумуляторную. Кто не в курсе – там даже курить запрещено, не говоря об открытом пламени. Водородец же ж, мать его! Обо всем запрещенном мило извещали зловещие таблички и пиктограммы, обильно покрывавшие дверь. Не будь этих самых обходов железяк, мы бы просто кинули пятиметровые трубы и состыковались этажом выше, но с «гусями» так не прокатит. Паять требовалось на месте и никак иначе. Что ж, первым делом утром надо будет прояснить вопросик, если кто из начальников отыщется.

Но утром нас ждал традиционный облом – начальники исчезли. Тот, кто вчера с нами работал, растворился в здании, остальные были слишком заняты, чтобы снизойти до общения. Поймали было одного на этаже, но в ответ на вопрос о пайке в аккумуляторной он ответил гениально:

– Нельзя категорически! – и тут же испарился, пока не мы не начали донимать его поиском вариантов.

– Пойдем смотреть, – вздохнул Автолыч, пожав плечами. – Полагаю, все ответят так же.

– Пошли, – согласился я, не понаслышке зная о «любви» начальников к ответственности.

Все придется решать самим, на месте. Не в Москву же звонить. Сейчас начнутся отфутболивания и визги. Переговоры кончатся, скорее всего, ничем, но займут неделю. Нам это все надо? Мы поднялись в аккумуляторную, чтоб выяснить, чья фамилия обозначена на древней табличке «Ответственный за помещение тов.». У кого ключ брать. Но тот самый пресловутый тов. был последним в строке, дальше простиралось белое поле.

– Интересно, у кого теперь ключи искать? – Автолыч дернул дверь на себя… и та неожиданно открылась. Видимо, «тов.» был рубаха-парень и ждал гостей в любое время.

Аккумуляторов оказалось не много, от силы треть помещения заставлена банками. Кое-какие явно служили еще царю Гороху и последний раз обслуживались примерно где-то в период его царствования. Порадовали же нас три окна с открывающимися фрамугами. Сколько бы водорода ни напускали в помещение местные дохлики, он прекрасно выпорхнет через окна. На всякий случай мы открыли их все. Завтра тут можно будет и костер масленичный развести, а не только паять. Единственное опасение – как бы кто не зашел во время самого процесса. Но старая надежная ручка на двери и колченогий стул в углу вполне подходили для грядущей блокировки входа. На этом подготовка была завершена.

Помещение проскочили быстро. А за следующие пару дней мы поднялись почти к самой крыше. Ухандокались на всю катушку, ибо волокли на себе по лестницам все три баллона. И если кислород с азотом весили еще терпимо, то ацетилен как-то уж совсем не в кайф. Помимо трех ходок с баллонами приходилось еще и за инструментом спускаться, чтоб трубы к стене крепить.

Когда мы уперлись в последнее перекрытие и прошли по потолку почти до места выхода наружу, которое, к слову, еще никто не пробил, – вздохнули с облегчением. Почти все, можно передохнуть слегонца. А тут на эту тему роскошный подарок оказался.

Но через день отдыха мы снова не обнаружили и намека на отверстия. Точнее, там планировался один приличных размеров колодец, чтоб прокинуть на крышу не только восемь медных труб, но и еще и четыре кабеля для вентиляторов. Местные начальники привычно не отвечали. Даже тот, что решал вопросы, больше не подходил. Дело принимало скверный оборот. До финиша всего ничего осталось, но без колодца он все время отодвигался.

Больше делать нам было нечего. Мы пошли перекусить в ближайшее кафе и тут, о чудо, нам невероятно повезло. Туда каким-то ветром занесло одного из пятерки прикостюмленных бездельников. Он сперва сделал вид, что не заметил нас, но вскоре понял, что ему не проскочить мимо нашей стратегически выгодной позиции рядом со входом.

– Здравствуйте, здравствуйте, москвичи! – расплылся хмырь в широченной улыбке, будто и впрямь тащился.

– Здравствуйте! – мы ответили куда сдержанней. – У нас тут проблема с выходом на крышу.

– А что такое? – неискренне поинтересовался начальник.

– Отверстия-то все еще нет, а нам обещали, что быстро пробьют.

– Да ничего страшного! – чувак развел руками. – Завтра строители сделают вам колодец, и часа не пройдет. Гарантирую.

– Спасибо! – мы сдержано кивнули.

И снова в фойе слышался грохот, но уже не пулеметные очереди перфоратора, а солидные удары отбойного молотка. Мы поднялись на крышу. Там вовсю трудились хмурый бригадир и двое его подчиненных. Похоже, сперва они пытались взять крышу с налету, используя перфоратор, но бетон там оказался отменный. Он отчаянно сопротивлялся любой попытке пробиться сквозь его толщу. И перфоратор сдался, так и не проткнув буром толщу. Тогда атакующие приперли мощный отбойный молоток. Только тогда бетон дрогнул. Он не сдавался, а гордо отступал. Уступал пядь за пядью, в отчаянии кусая жало молотка. Металл укорачивался и истончался. Стало понятно, что часом работы тут не обойдется. День, а то и два. Ничего не поделаешь, придется отдыхать.

К следующему утру строители прошли только одну треть всей толщины. Вооружившись новым долотом, они продолжали наступление. Пришлось-таки нам волочь два баллона обратно. Наверху только азот оставили. Кислород и ацетилен нам требовались, чтобы подвести воду для увлажнителя и конденсатную линию протянуть до канализации. Обычно это делали потом: и традиция, и не таскать лишний раз баллоны. Но что тут поделаешь…

Работы, в общем, хватало. За это время доблестная стройкоманда, глядишь, и пробьется через крышу. Подключением конденсаторов тогда монтаж и завершим.

Три дня и три жала потребовалось, чтобы соорудить колодец. Он получился почти такой, какой нам требовался, но отклонения были не критичны. Главное, трасса чтоб просочилась.

Ширина проема оказалась достаточной, чтобы не пришлось волочь на кровлю баллоны – протянули шланги для горелки через него. Погодка радовала: минус восемь без снега и ветра. Пока Автолыч лихо обпаивал стыки, я быстренько раскидал кабели. Даже руки не часто отогревал.

Теперь оставалась технология, и тут была загвоздка. Дело в том, что оплаченный фреон ждал нас на улице имени какого-то партсъезда и туда требовалось ехать. Однако кибитка стояла во дворе гостиницы и жила там явно на птичьих правах. Если заберем, то обратно не загоним: охрана сто процентов не пустит. В списках на въезд мы не числимся – к гадалке не ходи. Потому решили взять такси. Тут был еще один резон: никто из нас не знал улиц Екатеринбурга.

Утром, как только поставили на первый кондюк вакуумный насос, чтоб удалить из системы воздух перед заправкой, отправились за баллонами. Добрались быстро – грех жаловаться. Последовал традиционный обмен бумажками на тему безнала. А когда мы принялись грузить в багажник бумажные коробки с зелеными баллонами – таксист посмотрел на нас чуть не с суеверным ужасом.

– А не взорвутся? – наконец решился спросить он, квадратными глазами рассматривая груз.

– Не, дядь, не взорвутся и не загорятся даже. Вот видишь – картинка есть, что газ не горючий.

– А зачем они такие?

– Для кондиционеров.

– И чего? В каждый нужно так много?

Меня порядком достали расспросы чувака. Напрягает, когда занимаешься делом, особенно если физическим трудом, и при этом вынужден отвечать на дурацкие вопросы. В конце концов, беседа в сумму не входила. Тарифы свои перевозчик назначал без учета моих ответов. Подозреваю, он и так развел он нас, лохов, на две цены, так что я имел полное право его послать. Или подшутить.

– В каждый, дядя, в каждый. Чем больше льешь – тем лучше охлаждает. И каждые полгода меняешь.

– Дорого поди?

– Еще бы! Почти сорок баксов за баллон.

– Крепко! Надо зятю сказать, а то он такую штуку хотел ставить дома.

– Обязательно скажи. Не то разорится твой зять на системе этой.

Наконец процедура погрузки была завершена, и мы отбыли. Почти без происшествий добрались обратно. Почти, потому что на обратном пути какой-то крендель едва не заторомозил нам в багажник. К счастью – обошлось. Я покрылся холодным потом, когда представил себе сцену, как разрушается один или два баллона и облако пара вырывается наружу. Эффектно получилось бы, но уж очень нас застопорило.

По случаю припомнил, как мы ремонтировали чиллерок на одном банке. По ходу дела требовалось эвакуировать фреон. По-хорошему, для этого нужен баллон многоразовый и приличной емкости, но, как это случается сплошь и рядом, начальники сэкономили. А нам чего делать? Впаяли вентили в пустые одноразовые баллончики и принялись лить туда. Можно, конечно, было и не впаивать, ибо пружинка от авторучки прекрасно блокировала обратный клапан в родном вентиле, но с дополнительным вентилем получше выходит. Да и время, что ты сэкономишь фирме, никоим образом не скажется на зарплате, только на объеме выполненных тобою работ. Имеет ли смысл стаханиться в таком разе?

А, про кренделя, да. Крутился он вокруг нас на тему чем бы разжиться на халяву. В конце концов он решил хотя бы фреона набрать.

– Ребятки, – говорит, – вы мне баллончик фреона не отдадите?

– Дык он с маслом же, – я пожал плечами. – куда ты его?

– Да не страшно, что с маслом, – глазенки у чувака загорелись на дармовщинку. – Я там халтурки налажу, и норм. Холодильники, там, то-се…

– Так это ж для другого оборудования газ. Его в какой холодильник вгонять будешь?

– Найду, короче. Вы, главное, нацедите.

– Бери любой. Вон стоят готовые, – я ткнул пальцем в ряд баллонов.

– Мне пополней бы.

– А-а-а! Пополней, значит, – мы переглянулись. – Ну, будет тебе пополней, парень.

Мы вгоняли в баллон жидкарь и нехорошо улыбались. Заправляли до тех пор, пока из родного вентиля сопли не полетели. Замечу, что фреон никогда доверху не заполняют, ибо не вода все ж таки. Если газу негде будет сжиматься, то получится нехорошая штука. Даже если и будет, но давление окажется запредельным, – тоже неприятно. Правда, на такой случай в емкостях предусмотрен аварийный клапан.

Короче, сцену мы наблюдали с крыши. И было на что поглядеть, я скажу. Покуда баллон был относительно прохладным – все шло нормально. Но попав в нагретый солнцем багажник, он принялся нагреваться. Места в баллоне оставалось совсем чуть, и давление газа быстренько достигло хороших таких величин. Чувак как раз встроился в поток, еле ползущий по одной из центральных улиц, когда разогрев достиг критической величины. Пластину аварийного клапана сорвало, и жидкий фреон хлынул в багажник. И тут же, естественно, вскипел. Жидкаря там было довольно много. Белый дым клубами вырывался изо всех щелей, воплощая в реальность кошмар каждого московского автомобилиста, ползущего в пробке. Народ шарахнулся в стороны от машины, которая, как им казалось, начинала гореть. Гул клаксонов, визг тормозов, рев моторов… Шикарная какофония!

Вот удивительно, когда фреон испарился и облако рассеялось, то на дороге не обнаружилось ни одной аварии. Как-то в минуту опасности все умудрились объединиться. Инстинктивно, наверное, смогли. В обычной ситуации уступать друг другу водилы бы не стали, а тут умудрились расчистить площадку вокруг «погорельца» за секунду и не стукнуться ни разу. Но потом они все же пришли в себя, и не слишком широкая улица оказалась заблокированной наглухо, потому что каждый стремился вылезти из затора первым.

Жигуленок чувака не получил повреждений, если не считать угважденного маслом багажника, но в штаны водила наложил – как пить дать. Признаться, мы на такой эффект не рассчитывали, но с удовольствием отвлеклись от унылого занятия. Вот такие дела. И не окажись нынче перед бампером у следующего за нами автомобиля расстояние совсем на чуть-чуть больше – на улице Екатеринбурга запросто побушевал бы роскошный фреоновый шторм. Не обязательно, конечно. Баллоны могли въехать в салон и всего только сломать мне спину.

На всю технологию, включая разводку электрической части, установку датчиков, заправку системы фреоном и поиск утечек, жахнулась еще пара дней. И вот пришла долгожданная и самая волнующая часть работы. Можно еще сказать, самая стремная ее часть. Наступило время оживить наши ящики. Вот всегда так, когда первый раз поворачиваешь центральный выключатель – пот прошибает в момент щелчка. И не в том дело, что боишься, будто не сработают защиты и боги электричества поразят молнией. Просто в такой момент в голове вихрем кружится солидный комплект всяческих «если». Хочется в очередной раз слазить проверить каждую клемму в шкафу. Но через этот страх всегда приходится перешагивать. Он тут же испарится, едва контроллер на панели мигнет экранчиком и светодиодиками кнопок. И все приходит в норму: сердце бьется ровно, а мысли начинают жужжать на тему наладки и вечерней выпивки. Первый шкаф включился – жизнь продолжается. Как бы иррационально это ни прозвучало, но процедура включения второго шкафа почему-то не вызывает никаких эмоций. Вот совсем никаких. Включился, и ладно. А ведь обе системы равнозначны. Стопроцентное резервирование, как-никак.

Я снял прям под самой дверкой электрического щита плиту фальшпола и уселся, свесив ноги в образовавшийся «колодец». Затем раскрыл ноут, подключился через интерфейс к контроллеру и немножко поколдовал с настройками. Ничего сложного там делать пока не требовалось – только пробный пуск осуществить.

Повинуясь команде, мощно и ровно запустился вентилятор, загоняя под пол воздух. Я отправил Автолыча с термометром и гигрометром по точкам установки датчиков. Напарник кричал мне цифры, а я вводил коррекции. Самая простая часть калибровки системы прошла быстро. Дальше требовалась настройка фреоновой части.

Мы открыли пол там, где ставили ресивер. Для регулировки зимнего старта требовалось подсоединить манометры к вентилям, что и было проделано. Автолыч взял шестигранные ключи и встал перед системой в коленно-локтевую позицию. Прокрутив программу, я дал компрессору разрешение на работу. Тот послушно ожил, из «колодца» заметно потянуло прохладой. Уровень фреона в окошке ресивера бодро пошел вниз. Автолыч, улегшись пузом на фальшпол, внимательно следил за стрелками приборов и осторожно крутил ключами вентили. Я вернулся к компу, чтобы когда он даст отмашку – выключить компрессор, а то тепла в помещении не хватит на регулировку второго шкафа. Ну нет у нас теплоизбытков, которые надо утилизировать такой мощностью. Только те, что накопил зал.

– Готово! – махнул Автолыч рукой.

– Угу, – я немедленно отключил систему.

– Двенадцать шестнадцать, – доложил он мне давления.

– Отлично! Поехали следующую, – я сменил адрес машины и приготовился к наладке второй.

К концу дня обе системы были опробованы. Удалось даже пароувлажнители обкатать немножко. Не то чтоб обкатать, а убедиться, что они работают. Без тепла ни черта толком не настроишь, хоть день ковыряйся, хоть неделю. Короче, если что не так – дернут. Понятно, что лучше без этого обойтись, но не пионерский же костер разводить посреди зала. Нам тут никто три десятка киловатт тепла не даст. Начальники каждый раз грозятся, что за косяки по монтажу будем своими деньгами отвечать, но дальше угроз дело не идет. Так, держат нас в тонусе, чтоб не расслаблялись. А по оборудованию там очень нормальная прибыль прет, и в ней вот эти вот гарантийные визиты – копейки. Получаем по шапке и катаемся, если что вдруг. Вообще-то таких конкретных выездов по гарантии не очень много было на моей памяти. Чаще всего кривульки исправляются во время сервисных визитов. Такие поездки с нами раз в полгода случаются. И все довольны.

Поставили плиты пола на место, убрали мусор, сложили в углу те запчасти, которые нам не понадобятся. Походили зачем-то, попрыгали на плитах, хотя каждую уже не раз проверили, сложили инструменты. Затем, когда уже не за что было зацепиться глазу, уселись на большой ящик и закурили.

– Готово, кажись…

– Похоже на то…

Уверяем друг друга, что ли? Смешно! Сами ж ваяли, и вот теперь не верится в финиш, хочется услышать подтверждение. Теперь очень важно заставить себя оставаться на месте, а не бегать в поисках недоделок, ибо таковые обязательно найдутся, если очень хотеть их найти. Рабочий настрой снижает обороты постепенно. Потом, чуть позже, я это уже знаю, – навалится расслабуха и то щекочущее странное ощущение, которое наверняка испытывали боги, оживляя мертвую материю. А к ночи почувствую себя так, будто провел бурную ночь с ненасытной подругой. И силы кончились, и душа порхает в небесах. Счастлив тот, кто такую штуку испытал.

– Будем звонить приемщикам? – вопросительно гляжу на Автолыча.

– Давай на завтра оставим, – качает головой он, – тут начальников полно, пусть все сразу набегут.

– Пускай. А лучше на послезавтра, – предлагаю я. – В конце концов, заодно система и обкатку пройдет. Я таймер ведущего зарядил на двенадцатичасовое переключение. Сутки проработают хоть вентиляторами, чтоб все чин чинарем.

– Давай на послезавтра, – охотно соглашается напарник. – завтра отдыхаем тогда.

– Угу.

– Слушай, раз такое дело, у тебя деньги остались? – смущенно интересуется Автолыч.

– Да есть немного еще немного. А что?

В принципе, можно было и не спрашивать.

– Да, понимаешь, с Аленкой в ресторанчик зарулить, отметить. И вы с Машей тоже должны с нами, конечно.

– Автолыч, мы с Машкой так посидим. Нам есть о чем помолчать, да и вообще – ресторанный ценник на двоих выползет куда меньше, чем за четверых. Не забывай, нам и горючку надо на обратный путь, на гостиницы, на жратву. А еще в Яр заскочить надо. И оберут ведь как пить дать на трассе.

Совсем я смутил мужика. Пусть НЗ в загашнике и есть, но он вот когда совсем крайняк. Никогда я его не тратил, но отказывать напарнику не хочется. Сегодня праздник как-никак. Не каждый день мы заканчиваем объект.

– Делали вдвоем, а отмечать порознь… – все еще мнется Автолыч.

– Отмечать все равно на двоих будешь, – отмахиваюсь. – Пусть и не со мной, но так даже лучше. Мы еще друг другу на обратном пути все глаза намозолим. А если серьезно – нормальный ход. Да и не люблю я эти рестораны, ты ж в курсе: в трусах за стол не садись, вилкой в зубах не ковыряй, ножиком официанту в глаз не тычь, об скатерть пальцы не вытирай, в занавески не сморкайся… Слишком много запретов и условностей. Нет, не для меня это буржуйство. Вы там за нас оторвитесь, и будем квиты.

Гляжу, Автолыч заулыбался: отпустила его совесть на все четыре стороны.

– Непременно! – обещает. – Но не на всю катушку, наверное.

– На всю, и без разговоров.

Достаю дохленькую, буквально в несколько листочков, пачку финансов, откладываю несколько крупных листиков на поездку и делю пополам чистый остаток.

– Держи!

Не бог весть получилось, но крепко посидеть в ресторане все же выйдет. На двоих, конечно.

– Спасибо! – Автолыч прячет деньги. – Пошли?

На улице потеплело, и снежинки робко начали свой хоровод, обещая полноценный ночной бал. Так всегда происходит, никуда не денешься. Желаемое всегда дальше, чем хочется. Когда требуется что-то ваять на улице, то зимой обязательно начнутся морозы и ветра, а летом – палящее солнце и безветрие, непременно прерываемое грозами, но только в моменты острой необходимости сухой погоды. А сейчас вплотную приближается пора домой возвращаться, то уж без снегопада никак не обойтись.

В магазине снова пусто, ни одного покупателя не видать. И как вообще выживает лабаз этот самый? Я никогда там хоть какой внятной толкучки не видел. А ведь не палатка – явно какой-то бывший советский гастроном, занимающий половину первого этажа девятиэтажки. В таких владельцу приходится немало отслюнявливать за все. Ну, ежели кто денежки отмывает, то не убыток, естественно, однако про такие дела наемных работников в известность не ставят. Впрочем, продавцы частенько сами догадываются, но мне сие не интересно ни капли, и я не стану пытать на эту тему Машу. Делишки бандитов намного выше моего уровня деятельности – точно знаю. И не мне совать нос в дела местной братвы. Когда-то и сам отстегивал таким с оборота, да с той поры много воды утекло. А брали тогда по-божески – точно помню. Оно и понятно, чай люди, а не менты беспредельные. Но теперь-то уж я не при делах – сижу на зарплате. Ну и на командировочных, конечно. Не тех, копеечных, что бухгалтерия официально насчитывает – их и на ночевку в собачьей конуре не хватит, а на немецкие. Почти сотня марок в день – денежки очень хорошие и никакими налогами не облагаемые.

Тоже вот, о налогах вспомнил. Поют мне песни старшие товарищи о том, что на пенсию зарабатывать нужно. И что поют? Не будет ее у меня, хоть ты убейся. Не заработать ее с вечными этими реформами – понятно даже распоследнему дураку. Выкрутят, извернутся, стырят, и сам же ты виноват окажешься, что плохо отчислял. Так зачем вообще вбелую работать? Вот Автолыч надеется оторваться. Пускай ему больше десятка годиков до нее, родимой, пахать, но думает, прикидывает. А у меня уже и пару армейских лет из стажа украли, и учебу в дневном вузе вычли. Чего начислят на то, что заработано до дикой инфляции, – и думать не хочется. Индексация будет курам на смех, если ее вообще кто сделает. Наследства никакого. Отец умер в шестьдесят, мать и до них не дотянула. Она инвалидность-то только пару лет получала за инсульт, вот и все блага от Родины. Так что ж я надрываться буду за эту абстрактную денежку? Лучше жить сейчас, чем умереть потом. Пошли они все со своими налогами куда подальше, и без всякой официальщины доильный аппарат, от вен не оторвешь – присосался. И как эти дармоеды-чинуши ухитряются все прожирать? Стадо ж под ними – сотня с гаком миллионов гуляет. Лопнул бы кто хоть разок. Чисто для смеха бабахнул бы кто, как перенадутый шарик, в лоскуты…

Автолыч с Аленкой исчезли почти сразу. Откланялись и растворились в снегопаде. Все правильно, сегодня магазин запирать – очередь Маши. А может, и поменялись, кто их разберет. Алене перед рестораном перышки почистить всяко требуется, а нам только до дома прогуляться. Пока суть да дело, я набрал на пару дней и «Таможни», и шампани, и даже пару бутылок «Патры». Не то чтоб по пиву соскучился, а сегодня хотелось соорудить чего-то крышесносносное. И я помню, что если начать с пива, перейти на шампусик и разбавить красным, у меня начиналось погружение в нирвану. Правда, тут главное не переборщить, а то погружение быстро завершится в коленопреклоненной позе перед сантехническим фаянсом. Но сегодня – вряд ли. Слишком уж хорошее настроение для подобной прозы жизни.

Машка выгнала меня из магазина минут через десять, сдала объект на пульт охраны и заперла железную дверь.

– Пойдем? – она подняла ко мне лицо.

– Пошли, – я поцеловал ее.

Она взяла меня под руку, и мы отправились в путь через тьму и метель. Ноги проскальзывали, звуки скрадывались. Как же я люблю такие прогулки, когда снег выделяет жителям большого города огороженное снегопадом личное пространство. Сделай шаг в сторону, и ты исчез за белой стеной. Стой себе в одиночку или целуйся с девчонкой. Изредка слышно, как хрустит снег под ногами соседа, бредущего за колышущейся завесой, а то и тень проявится, если голубоватый свет фонаря где-то недалеко окажется.

Пытаюсь на ходу закурить, но хлопья снега быстро тушат сигарету. Она размокла, и я выкидываю остатки в темноту. Так даже лучше. Воздух чист после морозов и снега, его хочется пить. В Екатеринбурге такое случается не слишком часто, как и в Москве. Вообще, когда есть с чем сравнить, то в любом городе воздух чаще всего отвратительный. На трассе – другое дело. Попадаются места, где петь хочется от избытка кислорода и прозрачной чистоты атмосферы. Курорты натуральные. Особенно сейчас, после кризиса девяносто восьмого года. Грузоперевозки сдулись, фур на трассе мало совсем стало, дымить некому. А ночью – так вообще пустота. Красотища! Буквально санаторный отдых, если бы не плакаты с предупреждениями, что из-за криминогенной обстановки останавливаться на обочине опасно для здоровья и лучше тянуть до ближайшего поста.

Дома распаковались. Машка побежала в душ, я, в ожидании своей очереди, открыл пиво и принялся тянуть удовольствие маленькими глотками, разглядывая снег. Дежа вю охватило, согрело. Уже видел я снег из этого окошка, и он мне нравился. Пусть нынче и падает посильнее, густо, но так даже лучше: и помойку не разглядеть, и окна дома напротив.

Вроде и глотки небольшие, и прикладываюсь не часто, а все равно бутылка как-то быстро заканчивается, но это и не важно, если так уж. Вспоминаю свою хрущевку, благо таковые, московские они или свердловские, почти не различимы. Я не уловлю лишний квадратный метр или сколь-нибудь серьезное отличие в «архитектуре». И привычки возвращаются «хрущёвские», словно ждали подходящего момента.

Закуриваю, кладу ноги на батарею и осторожно поворачиваю из стороны в сторону, равномерно прожаривая щиколотки. Наблюдаю за снегопадом и совсем уже окунаюсь в юность. Там, в моих хоромах, где я родился и вырос, за окном кухни виднелись квартиры дома напротив. Комнаты тамошние угловые просматривались. Но стоило начаться хорошенькому снегопаду, как дом напротив совершенно исчезал. Реальность плавно сдвигалась в иное измерение. А я так же сидел и наблюдал за движением оставшейся части вселенной, обжигая ноги древним крашеным чугунном батареи парового отопления. Помню, я мысленно называл ее трехрядкой, в полной уверенности, что три вертикальных прохода позволяют мне такую вольность. В комнатах стояли шестирядные, вроде, но может, я и ошибаюсь. Кухонную вот помню, а те… Они растворились в тумане памяти вместе со множеством вещей.

Успеваю закурить вторую, когда краем уха цепляю, что Машка закончила мытье. Она молнией прошлепала в комнату. И хорошо, что она не пришла сразу: мне еще надо торможение включить. В памяти почему-то уже возник чердак еще того, первого дачного дома. Там еще коробка со старыми моими игрушками была. Двенадцать лет, как водится, настало неожиданно, я уже совсем взрослым себя тогда почуял. Уже и Маринка, что года на три старше была, мечта всех старших ребят, дала себя за грудь пощупать. Зачем я ей такой красивый был нужен – не понимаю до сих пор, но факт остается фактом. Правда, она, что радовало, сохраняла наши вечерние щупалки в тайне от ухажера деревенского, Витьки. Вот уж он бы мне пощупал морду лица! А когда пьяный был, так у него и совсем крышу сносило – мог и шлепнуть. А, не суть. Короче, взрослый-то я взрослый, а все равно достал из коробки оранжевый заводной трактор без передних колес, и становилось мне почему-то стыдно перед своими игрушками, словно предал я свое детство. Трактор вот сломал когда-то зачем-то. Искал переднюю подвеску – не нашел. Жалко его. Помню, волчок отыскался, со странными огоньками, мелькавшими в окошечках, если игрушку хорошо разогнать. Саймака тогда еще не читал и потому не ушел в путешествие по мирам, но так спокойно было наблюдать за мелькающими полосками и миганием огней! Да, в такие моменты я вновь становился маленьким, а все эти девки, сигареты и гулянки уходили куда-то далеко-далеко… Вспомнил еще, как перед самым дембелем я получил весточку из дома, откуда узнал, что дом мой сгорел. Вместе с игрушками, мечтами, детством. Ничегошеньки тут не поправить. А тот трактор так и сгорел сломанным вместе с прошлым моим. Жалко.

– Ты что?!

Резкий окрик Машки будто выдернул меня из ирреальности.

– А? Чего кричишь? Я чуть не рухнул.

– Да где тебе не кричать, если ты на слова вообще не реагировал, словно умер, – она выглядела все еще испуганной, но уже приходила в себя.

– Так ты бы тряхнула, – я недоуменно пожал плечами.

– Страшно стало. У меня отец вот так же. Пришел с работы, сел на стул и смотрит в окно. Час сидит, полтора… Бывало с ним так, если настроение плохое. Успокаивался, отходил, веселел. А тут… Мать ужинать позвала – не откликается. А когда по плечу легонько стукнула, он вдруг наклонился в сторону и упал. Оказывается, умер, – Машка судорожно всхлипнула.

Я усадил ее на колени и обнял, осторожно поглаживая спину.

– Не плачь, маленькая! Ты посмотри, какой снег. Просто смотри на него и вспоминай. Сегодня на улице – метель воспоминаний. Хороших, плохих – не важно. Главное, чтоб они были. Прожитая часть нашей жизни кружит там.

Она судорожно вздохнула и замерла, наблюдая за медленным вальсом снежинок. Я осторожно, чтобы не потревожить девушку, потянул из пачки сигарету, прикурил и снова ушел бродить по лабиринтам памяти. Но теперь уже не получалось настроиться на хороший лад. Я вспомнил своего отца, умиравшего в подмосковной больнице. И как по-дурацки все вышло. Какие-то отморозки ударили его по голове, чтобы ограбить. Скорее всего, напали со спины. Некому ее было прикрыть: не дождался меня и поехал за деньгами один. Как всегда резко и конкретно рванул с места. Не в его привычках было на кого-то надеяться, пусть даже этот кто-то – его сын. А через пару дней после нападения кровоизлияние превратило умницу-инженера в слюнявое беспомощное существо. Ненадолго. Последующий инсульт милосердно убил его. Пусть для кого-то подобное и звучит кощунством, но отец-растение гораздо ужаснее мертвого отца.

Я ткнул окурок в пепельницу и поглядел на лицо Машки. Она явно витала где-то очень далеко, а мечтательный взгляд говорил о том, что места ее прогулок донельзя чумовые. У меня затекла нога, но я боялся пошевелиться, чтобы не потревожить девчонку. Ей и так несладко приходится, да и дальше с просветами никак. Даже залететь так и не вышло. Времени не осталось, мне уже уматывать, вряд ли оставшаяся пара дней что-то изменит. И кто знает, когда еще меня судьба приведет за Урал. А ей так и останется работа, съемная квартира, подруга, сопящая на соседней кровати, и изредка возникающий на горизонте брат. Хотя… Тут как посмотреть. Был ли я для нее такой уж офигенной радостью? Наверное, больше отвлечение, чем сжигающая страсть. И может быть, к лучшему.

– Ой, я совсем замечталась, извини! – Машка вдруг очнулась, обняла меня за шею, крепко поцеловала и соскользнула с коленей. Я с кряхтением вытянул ногу, ощущая первые мурашки в онемевшей конечности. Скоро их целая толпа набежит, заставит трясти ногой.

– Пойду отмываться от дня, – я встал, поставил стул к столу и потянулся.

– Ага! – согласилась Маша, деловито грохоча посудой.

Ничто так не смывает с души слякоть, как проточная вода. Я прибавил горячую и наслаждался таянием крохотных ледышек, скопившихся за день где-то внутри. Шевелиться не хотелось, а только стоять и чувствовать, как почти обжигающий поток низвергается на макушку. Пришлось собрать волю в кулак и закрутить краны. В конце концов там, на маленькой кухне, меня ждет Маша, вино, сигареты и снег за окном.

Я вытерся, быстренько простирнул вещички и развесил их на сушилке. И только потом сообразил, что не взял ничего на подмену. Пришлось обмотаться полотенцем и проскользнуть в комнату. Я понимал, что глупо прятаться, ведь Машка не раз видела меня голым, но ничего с собой поделать не мог. Откуда у меня такая стеснительность – ума не приложу. Возможно, что все из того же безоблачного детства тянется.

– Уф, я готов! – сообщил я, входя на кухню.

– Угу, – она долавливала шумовкой последние пельмени и клала их в здоровенную миску. – Садись. Майонез или масло тебе?

– Уксус есть? – спросил я. – Если есть, то его и масло.

Девушка открыла холодильник и достала граненую бутылочку.

– Вот.

– Ага, спасибо!

Она поставила миску на стол, достала пару небольших тарелок, а затем села напротив.

– Вина? – спросил я.

– Давай.

Честно говоря, «Верхотурская таможня» мне уже порядком осточертела, но какая-то альтернатива из того же ценового диапазона, взятая разок на пробу, оказалась гораздо хуже качеством. Голимый порошок, разведенный в какой-то спиртосодержащей жидкости. Воняло похлеще прошедшего по многометровому резиновому шлангу самогона. Дело вкуса, конечно, но я не сторонник радикальных способов самоубийства. Гарантированное уничтожение печени за один раз. Возможно, в Екатеринбурге где-то и продавалось хорошее вино, но искать его в окрестных магазинах точно не имело никакого смысла. Ребята-колдырята, коренные обитатели района, предпочитали водяру марки подешевле. Разве где в центре магазинчик существует, но никакой гарантии, что в дорогой красивой бутылке не окажется гадость. Черт с ним, в Москве отопьюсь чем-нибудь приличным, если, конечно, очередной кризис не вышибет дух из моей зарплаты. Помню, как-то все лето откатались, а получили в августе в несколько раз меньше, чем рассчитывали. И когда начали спрашивать на тему конвертации валютных командировочных по текущему курсу, то получили от начальников сверх пачки обесценившейся бумаги внушительный шиш вместе с отповедью:

– Вы рубли получаете и на рубли живете, и нефиг рыпаться. Курс – ерунда. Курс для нас – рубли для вас.

Короче, «наденьте намордники и радуйтесь, радуйтесь!». Обидно, блин. Немцы-то марки кидали за работу нашу нелегкую и довольно опасную, если добавить к высотным делам еще и автомобильное путешествие на утлых «жигулях» по убитым трассам. Но наверное, шефам очень понравилась звенящая в карманах разница и расставаться с ней им явно не хотелось ни под каким видом. А может, и к лучшему, ибо урок того августа для меня зря не прошел. Тогда я четко осознал несколько вещей: большую часть денег в рублях хранить нельзя, верить начальникам глупо, лояльность фирме не премируется, а работать по найму всегда надо так, чтобы было что вспомнить помимо железяк и боли в мышцах.

Первый глоток вина немножко ослабил негативный настрой по отношению к пойлу, а после бокала все вернулось к норме. Мы пили, закусывали пельменями, смеялись. А время от времени замирали и слушали снег – мягкое звенящее молчание белой тьмы. Реальный мир заканчивался примерно в полуметре от оконного стекла. Что там дальше? Не так уж и важно. Главное, тут Машка и я, а на столе остывающие пельмени и вино. Батарея жарит, свет горит, время идет… И только танец снежинок за окном бесконечен.

– Вы скоро уедете… – задумчиво произносит Маша, и в уголках глаз ее заблестели слезинки.

– Да, послезавтра утром стартуем, – киваю я и чувствую себя свиньей: нет у меня ни капельки сожаления или грусти по поводу отъезда. При этом делаю вид, что и мне тяжело.

– Будет тут еще что-нибудь? – она проводит пальцем по стеклу. – Вы еще приедете работать?

– От нас сие не зависит, – пожимаю плечами и закуриваю.

– Понятно… – вздыхает Машка, одним глотком допивает вино и встает. – Пойду кровать стелить. Завтра на работу вставать.

Она когда говорит, наклоняет голову, чтобы не выдать своих слез, но их не спрячешь. Они все равно блестят под ресницами. Маша не любит, когда я вижу ее такой, и мне ничего не остается, как кивнуть и отпустить ее. Она уходит, а я поворачиваюсь к окну и прислушиваюсь к едва слышной пока мелодии. Звук давно знакомый, вот только приходит он вовсе не извне. Это музыка дороги. Та, что возникает из памяти, собирает нотки романтики, любви, мечты, страха, усталости… Там много-много ингредиентов, но все они звучат так слаженно, что создают ощущение радостного ожидания. Мелодия зовет, манит. Она сильнее меня, она суть путей, которые ждут. Теперь я уверен, что мы уедем именно как задумали: не раньше и не позже. Нельзя противиться зову, трасса соскучилась по мне.

Иду в комнату и ложусь рядышком с Машкой. Она вздрагивает. Я сперва подумал, что от неожиданности, но потом чувствую, что она плачет. Я обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

– Спи, девочка! Утром печаль растает.

Проснулся я в пустой кровати. Или Машка настолько тихо выпорхнула, или я так хорошо отрубился. Завтрак, накрытый салфеткой, ждал на кухонном столе. Надо же! И когда приготовить успела?

На работу я не торопился. Все сделано, все готово к демонстрации, и недостатка в судьях точно не предвидится. Стоит свистнуть только – все набегут. Вот удивительную штуку я заметил: когда требуется что-то организовать – ни одного начальничка не отыщешь. А как речь заходит о сдаче-приемке, так примчатся даже те, кто никакого отношения к проекту не имеют. Этот объект исключением не стал. Многочисленная прикостюмленная банда заняла едва не весь зал. Кто прыгал по плитам, кто с видом знатока слушал гудение кондиционеров. А кто-то и вообще прикладывал к полу уровень! В общем, все были жутко заняты. Мы с Автолычем скромно стояли в сторонке и безучастно наблюдали за шоу. На самом-то деле весь этот цирк не имел ровным счетом никакого значения: контракт будут закрывать немцы. Именно они самые главные приемщики, потому что полы и кондиционеры – первый этап установки станции. Вот когда станция будет включена и начнет обслуживание абонентов, тогда прыгайте сколько влезет. А пока, все эти приплясывания и замеры суть показуха. Каждый начальник хочет выглядеть как минимум участником проекта. Смешные люди, ей-богу. Но само зрелище броуновского движения завораживало.

– Завтра будем грузиться? – спрашивает Автолыч, отвлекшись от созерцания костюмированного бала.

– Да. Сегодня нельзя.

Вопрос он задал просто так, от нечего делать. Сашка в курсе, что у нас только один выезд и остался: обратно на территорию гостиницы нас не пустят. Оставлять же груженую инструментами машину во дворе дома – стремно. Никакая сигналка не спасет, если кто решит обнести кибитку – проверено, хотя и не нами. Лучше учесть чужой опыт, чем плакать над своим. Искать платную охраняемую стоянку на один день тоже глупо. Максимум, что удастся сэкономить, – час. Тогда зачем платить?

– Тебе как? Не хочется от Аленки уезжать? – интересуюсь просто так, от нечего делать, ибо знаю, что Автолыч сам отравлен дорогой уже давным-давно. Он не хуже моего слышит мелодии путей.

– Ты ж знаешь – я Натульку свою люблю, скучаю. Хочется домой. Аленка хорошая, но это так, временно. И она в курсе, и я.

Киваю. Все точно так же, как у меня. Да, поначалу я не понимал Автолыча, но это непонимание длилось до второй виденной мною смерти на трассе. Потом в голове что-то щелкнуло, и мир распался. Вместо одной сложной структуры я увидел тысячи простых составных. Одна из них – понимание, что если я не доеду, а к такому исходу надо быть всегда готовым, то сохранение верности окажется самым бестолковым времяпрепровождением. Если вернусь, то к своей Нике, по которой скучаю даже в объятиях других женщин. Верность – состояние души, а не тела. Если кто хочет меня осудить – не стоит. Я все равно не пойму такого человека. Мне не раз доводилось отмывать руки от крови тех, кого вытаскивали из недр искореженного металла. И не все тела были теплыми или хотя бы целыми. Бывало, помогал тушить машины, от которых сильно пахло шашлыком. Смерть, как я помню, всегда стояла рядышком и с интересом наблюдала за моим действиями. В общем, после таких дел хочется каждый миг ощущать вкус жизни любыми доступными способами. Не поняли? Да и черт с вами. Я ж не заставляю жить по-моему.

Последняя ночь с Машей получилась страстной и красивой. Но что интересней – даже отоспаться удалось. Не знаю, почему так. Вроде бы и расставаться, а вот поди ж ты – всплеск. Словно всю печаль Машка смыла вчерашними слезами и ничего кроме счастья для следующей ночи не нашлось. Утром мы под неутомимым снегопадом дошли до магазина и расстались у дверей так, словно вечером собирались опять встретится.

Охранник на воротах дежурил новый и меня не знал. Пришлось объяснять и ждать, когда он свяжется с начальством. Наконец он приоткрыл створку.

– Приказано вас впустить, но только забрать машину.

– Да мне ничего другого и не надо, – пожал плечами я.

«Четверка» так и стояла в углу. Ее замело чуть не по крышу. Я смахнул рукавом снег с задней двери, кинул внутрь барахло, достал щетку. Хорошо, что сильного мороза не было, – перчатки остались в сумке с рабочей одеждой. Руки мерзли, приходилось работать, поочередно отогревая конечности за пазухой. Водительскую дверь я расчищал очень тщательно, чтобы снежинки не спланировали на сиденье, а то с мокрым задом кататься придется.

Забравшись внутрь, я воткнул ключ в замок, вытянул рычаг заслонки, чуть помедлил и попытался завести машину. Аккумулятор подсел, но ему хватило сил прокрутить стартер. Двигатель фыркнул, а затем начал постепенно, цилиндр за цилиндром оживать. Наконец, когда все горшки начали сообща молотить, я вылез и принялся за расчистку сугроба на крыше. В нарастающих оборотах мне слышалась мелодия сегодняшней дороги, на этот раз она звучала громче и отчетливей. Я убрал рычажок заслонки, и машина уютно забухтела на холостых. Из печки повеяло теплом. Оставалось совсем немного подождать, чтобы нутро машины как следует прогрелось. Ну не люблю я ездить в промерзшей машине, а потому всегда жду. Иногда долго, иногда и не очень. Сегодня, например, прогрев шел быстро – термометр казал чуть ниже семи мороза, что после долгих дней ниже двадцати приравнивается к оттепели. Хватит разве что неторопливо покурить на свежем воздухе, да заодно и все мысли, которые в дороге не пригодятся, по ячейкам долговременной памяти распихать.

Когда снег вокруг стекол превратился в воду, я забрался внутрь. Не слишком еще пластик разогрелся, но воздух дул уже вполне горячий, а значит, скоро тут будет нормальная африка. Я включил первую передачу и тихонько тронулся с места. Судя по заметному сопротивлению рычага, масло в коробке промерзло конкретно. Да и амортизаторы надо прогреть осторожненько, чтоб не дай бог не потекли.

Охранник уже открыл ворота и теперь недоуменно наблюдал, как я неторопливо нарезаю круги по стоянке. Чтобы не смущать бедолагу, я, не завершив третьего круга почета, торжественно вырулил наружу. Тут сегодня еще не чистили, и машина пробуксовывала, одолевая сугробы. Зад отчаянно носило. Хорошо, что у нас много груза, так таскать не будет. Вообще, езда по льду и снегу на заднеприводных «жигулях» – то еще удовольствие. А уж когда совсем без груза – и вовсе беда.

Лифт снова сдох. Я громко и внятно произнес все эпитеты и прояснил родословную не только подъемного устройства, но и криворукого механика, присовокупив начальника. Но в душе был рад такому началу дня. Все плохое, что происходит вне машины сейчас, – правильное плохое. Ведь объем гадостей неизменен, а раз часть их осталась тут, то они не случатся в дороге. Значит, у нас окажется меньше проблем.

Мы за три ходки сволокли все вниз и быстро закидали в багажник. И тут я вспомнил, что отдал на подпись бумаги и их требовалось вернуть со всеми положенными закорючками и печатями. Как сказал кто-то из наших шефов: «Можете хоть вообще ничего не делать, но бумаги подписанные привезите. Деньги именно в них».

Честно говоря, я не очень понимал, почему мы должны что-то подписывать на объекте. В конце концов, заказчиком выступали те, кто будет строить тут станцию. Вот им-то и потребуются подписи, когда все закончится. Когда и стойки, и СОРМ, и черт, и леший… Но потом я вспомнил притчу о ростовских умельцах, делавших монтаж в воюющей Чечне. Там чуть не на следующий день после окончания работ в окно влетел заряд из гранатомета. Ребятишки отвалили с подписанными бумажками и денежку, надо полагать, получили в полном объеме. В помещении же осталась только куча обломков. Что ж, веский аргумент в пользу бумажного способа ведения дел.

Мой бумажный квест начался с беготни по кабинетам. Как всегда происходит, тот начальник, который очень нужен, отсутствует в месте постоянной дислокации. Кабинет пуст, секретарша занята каким-то важным ничем, очень раздражена, что ей мешают, да и не в курсе она, куда отвалил шеф. Впрочем, путеводный клубочек в виде номера кабинета, где этот самый начальник может быть, ведьмочка все же в мою сторону швырнула. Буркнув слова сердечной благодарности, я галопом рванул к вожделенной точке пространства. Увы – мимо. Электрик, ковырявшийся со светильником в предбаннике, сообщил, что и хозяин кабинета, и искомый тип отвалили на пятиминутку к высшему руководству. Я рванул в указанном направлении. Часа два я боялся далеко отходить от двери, чтоб не упустить неуловимого Джо, когда он выйдет с пятиминутки. Наконец-таки летучка закончилась, и разномастные начальники стали выползать в коридор. Я как клещ вцепился в искомого кренделя. Тот раздраженно отмахивался, норовя смотаться и после начальственной нахлобучки устроить разнос своим подчиненным. Наверное, чтоб и им жизнь малиной не казалась. А тут я верчусь все время под ногами, мешаю. В конце концов он вполне резонно решил, что сперва надо выгнать на мороз надоедливую муху, а затем присовокупить к грядущему разносу еще и это раздражение. Рациональный подход. Я бы и сам так же поступил. Обретя бумаги, я вихрем слетел к машине, сунул папку в рюкзак и плюхнулся за руль.

– Готово! Можем двигать!

Автолыч вышвырнул окурок за окно и по-гагарински скомандовал:

– Поехали!

Провожать нас никто не пришел, что тоже хорошо. Если про нас забыли, то и плохого не пожелают. А уж с хорошим мы как-нибудь доберемся.

Через город ползли долго: вовсю работала техника. Снегопад все не унимался, хотя и стал заметно послабее. Со всеми делами и снежными заносами мы только около трех выбрались на простор. Там я разогнал машину где-то до шестидесяти. Быстрее ехать было опасно: под рыхлым снегом нарос черный лед. Это крайне неприятная разновидность льда: колеса за него не цепляются. Да что там колеса! Даже стоять на таком льду трудно – разъезжаются ноги. Я как-то раз в Татарии хотел отлить на обочинке, так чуть растяжение связок не схлопотал. По капоту ручками перебирал, чтоб не рухнуть, пока кое-как на снег выбрался. Помимо льда еще один не слишком симпатичный момент – аварий по дороге мы не встретили. Значит, повышались шансы, что таковые окажутся впереди.

Дорога заскучать не давала. Временами приходилось «ловить» машину и выравнивать ее сбросом газа. А затем снова с нежностью и плавностью касаться органов управления, но уже чтобы набрать ход, ибо кибитка во время ускорения просто-таки жаждала встать поперек дороги. В такие моменты я радовался, что на хвосте нормально груза висит, иначе так бы так зигзагами и лавировали, а там недалеко и на встречку выскользнуть.

Мигающую гаишную люстру на дороге я узрел едва ли не в тот же момент, как и темный борт стоящего поперек грузовика-длинномера. Подумать я не успел, рефлексы четко и правильно сработали без всякого вмешательства мыслительных процессов. Правая нога быстро и мощно колошматила по педали тормоза, левая сторожила сцепление, чтоб движок не заглох. Руки быстро и беспрерывно крутили баранку. Руль влево, вправо, влево, вправо, постепенно уменьшаем амплитуду – я не скажу точно, потому как во всем этом принимал участие исключительно в виде тела, к которому руки приделаны. Высшая нервная деятельность на все это поплевывала, чтоб не тормозить разными дурацкими размышлениями важный процесс. В итоге к длинномеру мы вышли с маленькой скоростью и вполне управляемыми. Медленно прокатились мимо ментовозки. Практически вплотную. По ее боковому стеклу ползли капельки талой воды, чуть искажая образ гаевничка. У меня руки так и чесались начистить рыльце представителю власти – безопасности движения он никак не помогал, только сидел и ждал развязки. По-хорошему, ему требовалось встать хотя бы метров за сто, чтоб никто не вмазался. Да и какое-никакое видимое предупреждение с другой стороны длинномера изобразить совсем не помешало бы. Хотя на встречке части грузовика не свисали, но вдруг кто заберет левее. Понятно, что урод с мигалками и с места не двинется, если деньгами не пахнет. «Сорок чатлов» объявит, если попытаться заставить исполнить служебный долг. Ряху разожрал – словно луна застряла в салоне машины.

От подкатывающей к горлу злобы я даже забыл дать немножко газку: кибитка дернулась пару раз, заглохла и встала.

– Поехали, а? – полным муки голосом тихо проговорил Сашка.

Я повернул голову и тут же забыл про козла-гаишника Мы остановились рядом с машиной, которая боком ушиблась о борт длинномера. Со стороны водилы крыши у легковушки не было вовсе и что там – не разглядеть, да и не хотелось, честно-то говоря. Хватило взгляда на пассажира. Стекла из машины при ударе вылетели, и на седую голову сидящего плавно опускались снежинки, добавляя белизны. И не таяли. Смерть обычно не украшает свою добычу – не за чем ей, но тут постаралась. Бывший человек сидел как-то спокойно и гордо. Он смотрел вперед невидящими глазами, будто хотел разглядеть что-то такое, чего живым не различить. Удивительно, но ему шел даже этот лежащий на сединах снег. И торжественная глубокая тишина – любимая музыка снегопада. Сюр.

Автолыч отвернулся.

– Поехали… – ему, походу, было конкретно плохо.

Я кивнул, завел движок. Звук мотора немножко отогнал жуткое впечатление, стало полегче. Я осторожно объехал длинномер. По другую сторону грузовика обнаружился еще один жигуленок – кабриолет. Этот проскочил под платформой. Что там внутри – было уже не разглядеть, что очень кстати. Мне, например, за глаза хватило и первой части увиденного.

Аккуратно встав в полосу, я начал разгонять «четверку». Мысли о том, что надо как-то предупредить других, дальше идей не продвинулись. Любые мои знаки снег скроет минут через пять-десять. Если только встать с аварийкой на разделителе, но черт тут поймет, где он подо льдом и снегом. Самого снесут. Да и какого лешего я стану этим заниматься? Мне ехать надо. И всем ехать надо. До нас наверняка проехало немало народу, но никто не поработал на трассе добровольцем-дружинником, чтоб спасти наши шеи. Вот и хрен с ними всеми. Пусть остается все там, в прошлом, за белой стеной. Неизбежного не предотвратить – у Смерти два орла на монете. Лучше не играть, а тихонечко двигаться позади нее. Не провоцировать на игру.

– Только не торопись, ладно? Я не хочу сидеть так же, – Сашка мотнул головой назад. – Чтоб на мне не таял снег.

– Да я и не спешу, – пожимаю плечами. – Движемся, и ладно.

Наверное, как-то обтирает, обтесывает трасса эмоции. Честно сказать, зрелища такого рода все еще впечатляют, но надолго не ужасают, как это случалось прежде. Тех двоих, что погибли в лобовухе с КАМАЗом. Первая увиденная катастрофа, первое прикосновение к чужой смерти на трассе – есть в этом что-то от первой любви. Вспоминаешь, раз за разом пересматриваешь в снах, делишься с близкими знакомыми, стремаешься всего и делаешь выводы. Это не смерть близких от болезней и несчастных случаев. Тут сопричастность, единение. Не братство, нет, гораздо ближе, под кожей где-то. Трудно объяснить. Ты пропитан духом трассы, живешь ей так же, как и те, кто жил до тебя. И смерть, впервые встреченная там, становится твоей навсегда. Она всегда дышит в затылок – верная попутчица, без нее никуда. Третий пассажир, с интересом и любопытством поглядывающий через мое левое плечо. Кажется страшным? Это со стороны только. Мне, скорее, спокойно. Без нее было бы пусто и неуютно.

Ближе к Перми дорога стала чище. Снегопада как будто и не было, хотя сугробы по обочинам и говорили о том, что он сюда заглядывал. В подкравшейся темноте эффект чумовой совершенно: белые откосы оконтуривали черную ленту асфальта и яростно помогали свету фар рассеивать тьму.

Я прибавил газу, чтобы нагнать время, – дорога позволяла. Не то чтоб поздно доберемся, а хотелось побыстрее в гостиницу прибыть, смыть воспоминания и пот, нырнуть в чистую постель… Увы, мечты остались мечтами. В городе, прежде чем зарулить к отелю, я вытащил наличку и пересчитал. Оказалось, что мой калькулятор в голове промазал в хороший минус, и ночевать нам, если не хотим остаться без горючки, можно от силы один раз. А впереди еще Яр и куда больше тысячи верст пути до дома. И черт знает, как там чего повернется. Ну а если где капитально обуют нас бравые менты – придется вообще дрыхнуть в машине.

– Двигаем дальше?

Я задал вопрос, но на самом деле констатировал ситуацию.

– Давай. Ты если устанешь – скажи, – Автолыч распечатал новый блок сигарет и достал пачку. – Я тебя подменю на перегоне. Вряд ли кто там ночью дежурить будет.

– Без вопросов. Только, думаю, и так дотянем до Яра, а там отоспимся.

– А может – в Глазове заночуем?

– Ну его, смысла нет. Да и тамошняя «Центральная» – не дешевле пермской. А другие искать где – не знаю. Не факт, что там цены ниже.

– Значит, будем тянуть до Яра, – Автолыч прикурил и приоткрыл окошко. – У ребят там заночуем.

– Найдут нам местечко, – пожимаю плечами.

И внезапно такое настроение меня обуяло, что самому жутко стало. Хлестнуло по нервам, загоняя бодрость за все мыслимые верхние уровни. Мне стало зло и весело. И упрямо. Даже петь захотелось, во как закрутило!

Мы выехали из города и понеслись по темноте. Чисто, практически пусто, и яркая-яркая луна над черной стеной леса. Интуиция обострилась настолько, что я мог предвидеть секунд за десять даже появление кочки. Ветер подвывал в щелях, словно пытался поболтать, а мы молчали. Мы с напарником всегда так болтаем: либо без умолку и перебивая друг друга, либо молча. Сейчас подходил второй вариант. Не хотелось попусту рушить ночь разговорами. Я сунул кассету в магнитолу.

Когда пройдет дождь – тот, что уймет нас,

Когда уйдет тень над моей землей,

Я проснусь здесь; пусть я проснусь здесь,

В долгой траве, рядом с тобой.

Удивительно, но когда я ставил БГ в плеере, то эта песня осталась на ленте давно позади. Когда она снова успела вернуться? Может, Машка перематывала, слушала? Нет, вряд ли. Коробка в сумке давно болталась, я ее даже и не вытаскивал. Хотя и наш веселый гебешник Влад мог пытаться отыскать запись шпионских инструкций. С него станется. Так или иначе, но песенка очень красиво легла на ночь, Луну и скорость.

И пусть будет наш дом беспечальным,

Скрытым травой и густой листвой.

И узнав все, что было тайной,

Я начну ждать, когда пройдет боль.

Не слишком-то я фанатею от БГ, но иногда просто тащусь. Вот как сейчас, когда вокруг ни огонька, ни движухи. Нуль-пространство. И мчишься в темноте, ожидая всего без всякого страха. Вот откуда такая уверенность, что не случится с нами ничего? Я ж не ясновидящий какой, а просто странный тип, не ужившийся с реалиям дня нынешнего. А в них, в реалиях этих, надо идти по головам или клянчить. Тонюсенькая прослоечка нас, кто тяжко и качественно работает, да еще при этом неплохо зарабатывает, – она не в счет. Исчезающе малый процент, за пределами погрешности. Но растет. И если все попрет так же нормально, то если не к началу второго тысячелетия, но год к две тысячи десятому нас окажется довольно много. А эти бандюки понемногу вымрут или переквалифицируются. Конечно, в политику они прут косяками, но их роли – вторые. Впрочем, черт ее разберет, Россию эту бескрайнюю. Халявщиков, по щучьему велению разъезжающих на печах, в ней всегда было куда больше, чем щук, занимающихся производством таких чудес.

Пусть идет дождь, пусть горит снег,

Пускай поет смерть над густой травой.

Я хочу знать; просто хочу знать,

Будем ли мы тем, что мы есть, когда пройдет боль.

Никогда не подпеваю этому куплету. Частенько, когда я проговаривал вслух слова про смерть, обязательно начинались какие-нибудь гадости. Нет, не то чтоб фатальные, но достаточно противные. И пусть это сто раз суеверие, рисковать я не буду. Зачем нервировать спутницу?

Игра, пост на въезде. Машина стоит, но внутри свет не горит. По тому, что никто нам радостно не машет палкой, делаем вывод: спят. И ладно, и хорошо. Поворачиваем направо и тихонечко движемся через спящий поселок. Почему-то представляю себе весь огромный мир, что расстилается за пределами нашей кибитки. Не Игра, а именно весь мир. Каковы шансы, что двое таких же, как мы, олухов пробираются морозными трассами через спящие поселения? Кто знает, чем заняты люди ночной стороны мира. Тут много вариантов. Кто-то впервые оказался в постели с девчонкой, а кто-то блюет с перепоя. Люди. Они смеются, плачут, спят… Все, все, все одновременно.

Снова выбираюсь на трассу. Еще сотню с гаком верст переть, но дорога приличная, надолго не застрянем. Набираю ход. Очень скоро Автолыч тихонько задремывает и начинает всхрапывать. Распечатываю очередную пачку и закуриваю, поругивая себя за неумеренное потребление никотина.

Вот ить гадость приставучая. Черт бы побрал Сашку по кличке Шеф за то, что в свое время подсадил нас на сигареты. Всем нам тогда было по одиннадцать-двенадцать и мозги работали не так уж здорово, к сожалению. Оттуда и потянулся способ самоубийственного выпрямления нервов. А трасса прям-таки шлифует порок. До неправдоподобного блеска отшлифовывает. Высасываю в машине по три пачки за день, капитально убивая легкие и глотку. Накуриваюсь так, что ажно голос садится на финише. И никак не могу контролировать количество сигарет: все время нахожусь в своеобразной нирване, в полуотключке от реальности. Руки, ноги, рефлексы – все работает по выверенной до последней черточки программе, а мозг загружен мыслями чуть не из всех ящичков-хранилищ. Даже тех, что находились под слоем пыли чертову уйму времени. Где уж тут следить за сигаретами?

Очнувшись, вникаю в обстановку: что там к чему изменилось за время моего отсутствия в этой реальности? Ага, горючки неплохо бы долить, но уровень не критический. Просто всегда лучше, когда на перегоне плещется в баке солидный запасец. Особенно актуально сие в далеких глубинках, особенно зимой, особенно в морозы. Там, где до ближайшего населенного пункта минимум километров тридцать. Если чего с кибиткой случится, так хоть покрышками и бензином согреться. Вопрос выживания, короче. Движок ровненько бухтит, что-то похрустывает и поскрипывает вокруг, но то обычные шумы «четверки», которые тут живут испокон. Они даже успокаивают, когда привыкаешь и любой посторонний хлещет по нервам. Автолыч совсем выключился, и только на крупных потряхиваниях перестает храпеть. То есть, он тоже в порядке на данный момент.

Покрышки морозно шуршат, боковые стекла покрываются инеем. Наверно, проскакиваем какой-нибудь местный полюс холода. Я в такие попадал. Помню, недалеко от поворота на Павловский Посад угодил. Вроде бы от дома отъехал – градусов двадцать мороза от силы было, а в том месте явно завернуло, даже печка как-то с заметным напрягом справлялась. А на светофоре, где поворот, опять все в норму пришло. Так и здесь может оказаться. К Яру наверняка потеплеет.

Мимо колонки проскакиваю без остановки. Не работает она. Горит единственный фонарь – верный признак. Да и доверия не внушает, если честно. Старые стрелочные ящики на бетонных постаментах выглядят удручающе и не слишком надежно. Какой бензин потечет из шлангов – загадка. В Яре, думаю, найдем чем залиться.

Автолыч дрыхнет. Я вижу съезд с трассы, но мне не на указателе поворачивать, а дальше. Но поворот я так и не обнаружил. То ли зевнул, то ли снегом его присыпало, но факт остается фактом. Понял я, что промазал, только когда выехал к кругу и автобусной остановке. В этом месте закончилась удмуртская трасса, отсюда на север уходила колея. Последний видимый асфальт был тут, на кругу, где разворачивались автобусы. Может, под снегом чего и пряталось, но разглядеть не получалось. Прибыли.

Я остановил кибитку, выбрался наружу и закурил. Забавное это дело, ночью стоять и курить на краю мира. Тихо так, собаки даже не тявкают. Луна, звезды, снег, сигаретный дым. Через пару минут проснулся и Автолыч, он всегда чует, когда останавливаемся. Выбрался из машины с кряхтением, встал рядом, закурил.

– Чего ты остановился-то?

– Да промахнулся с поворотом, мать его. Сейчас поедем обратно. Покурю, и отправимся, – я затянулся и ткнул сигаретой в колею. – Интересно, куда ведет эта дорога?

– На Киров, – уверенно отвечает Автолыч, потягиваясь. – На Киров тут можно проехать.

Верю ему. Он всю Россию КАМАЗиком измерил в свое время. Нет, не Россию – СССР. Это потом в такси ушел и в персоналку, а до этого мотался по стране на фуре. Он лучше всякого дорожного атласа ориентируется в разных лешачьих местах. Мне стало интересно только, как там эта дорога выглядит дальше, но я уже изрядно продрог, ибо не стал надевать куртку, а в одном свитере разве что на покурить и хватало, чтоб не озябнуть.

Бросил я окурок в снег, залез в теплое нутро кибитки. Автолыч следом. Делаем круг почета и едем к Яру. На этот раз еле плетусь, чтоб не промахнуться.

– Ага, нашел!

Да, причин для самооправданий оказалось немало. Немудрено, что проехал: дорогу почти не видно. Переваливаемся по ней долго, осторожно, медленно. Совсем не хочется усадить в этой тракторной колее машину на брюхо. Такое и днем не радует, а уж ночью и вовсе попадалово конкретное.

Кое-как пробрались к месту, встали перед закрытыми воротами. За ними ничего кроме тьмы, уютно ночующей во дворе. Автолыч выбрался из машины, постучал. В ответ не раздалось ни звука, не зажегся ни один фонарь. Всерьез нарисовалась перспектива подрыхнуть в машине. И все бы ничего, но утром разгибаться тоскливо. После длинного перегончика хочется горизонталь спиной ощутить. Плюнуть на все, что ли, и рвануть в Глазов? Там заночевать в гостинице… Правда, тогда уж точно следующий перегон будет прямым Яр-Москва и по всем-всем-всем правилам. Но по ночи оберут в Исаково, на выезде из Татарстана. Там не отвертишься. Хватит тогда на горючку-то?

В мое стекло кто-то осторожно постучал. Я даже не понял сперва, что это стук, и не сразу обернулся. За окошком стояла тетенька в темной одежке, на голове платок. Я выбрался из машины.

– Здравствуйте! – кивнула женщина

– Добрый де… – я сообразил, что если желать, так уже лучше доброй ночи, и поправился. – Здравствуйте!

Автолыч заметил наконец, что я не один, прекратил тщетные попытки вызова персонала и подрулил к нам.

– Вам ночевать негде? – осведомилась леди.

– Есть такое дело.

– У меня найдется пара кроватей, если не побрезгуете.

– Мы с удовольствием. А далеко?

– Тут рядышком, я покажу.

Она отряхнула валенки и уселась в машину, а мое воображение тут же прокатилось на американских горках. Сперва я подумал, что нас заманивают в какую-то малину, где выпотрошат и выставят голыми на мороз. Потом решил, что тетке так хочется секса, что она просто не может спать. Первую версию я почти сразу отмел, ибо вряд ли каждую ночь к воротам этим подруливают командировочные. А вторая…

– Налево, направо, третий дом, вот тут, – командовала женщина.

А вторую скоро проверим. Обдумать ее не удалось по причине короткой дороги. Тетка открыла ворота. Если тут на дворе и останавливался кто-то, то давно: следов колес не наблюдалось. Их, правда, можно и смести, но вряд ли. Даже следы работы лопатой в районе ворот сгладились.

Я загнал кибитку во двор и помог нашей спасительнице закрыть тяжеленные створки. Дом оказался – настоящая классическая изба. Большая, теплая, заполненная какими-то сдобно-дымными ароматами, приправленными чем-то очень жилым. Неожиданно уютно сделалось, но ночлег здесь мог и в копеечку вылететь, а мы себе такой роскоши позволить не можем. Лучше сразу все прояснить, пока не разделись.

– Хозяюшка, простите, но мы о цене не поговорили…

Она стянула платок, и я сумел наконец-то определить возраст хозяйки: довольно симпатичная дама лет сорока. По моему мнению, ей не стоило носить этот серый пуховый платок, он добавлял ей добрый десяток лет.

Женщина поджала губы, посмотрела на меня с укором и тихо сказала:

– Это у вас в Москве все по цене да по деньгам. У нас иначе.

– Извините, – мне вдруг сделалось очень-очень стыдно, что случается не так уж часто.

– Раздевайтесь, проходите в комнату.

Интерьер избы меня поразил. Нет, не какими-то дизайнерскими изысками или аляповатостью. Внутри царила та самая гармоничная деревенская классика, которая последний раз мелькала в лентах советских режиссеров где-то в начале шестидесятых годов. И резной буфет c гранеными стеклышками, и небольшие окошки, и ситцевые занавесочки, и огромная беленая печь с неровными боками, словно бы проехавшая сквозь перегородку между комнатами, тканые дорожки на дощатом полу… Здесь все было к месту. Даже старенький ламповый радиоприемник под кружевной салфеткой что-то такое правильное наигрывал, будто прошедшее сквозь время. Я не мог произнести ни слова и вертел головой, словно дурень какой. А еще на стене тикали ходики с гирьками-шишечками на блестящей цепочке! Я таких сто лет не видал нигде. А уж когда вошла хозяйка в темно-зеленом длинном облегающем платье, то реальность оказалась погребена под античным совершенством. Женщина была не просто хороша – роскошна! Зрелая красота – совокупность мудрости, опыта и глубоко скрываемой страсти. К такой даме тянет с непреодолимой силой. Мне она напомнила давнюю подружку, Оксану. Тогда уже вполне опытная женщина, она пригласила меня, год как вернувшегося из армии малька, к себе домой. Оксане тогда было около тридцати, что по меркам малолетки тянуло на зрелость. Я помню, что в уголках ее глаз были морщинки. Вообще, еще до армии мне довелось испробовать радость секса, а уж после и совсем все закрутилось. Но после одной ночи с Оксаной я понял, что ни с кем ничего у меня толком и не было. Не то чтоб ровесницы показались скучными и пыльными, но ни одной из них не удалось меня вымотать до состояния киселя, как Ксюхе. И не просто киселя, а счастливого в зюзю киселя, если таковой можно вообразить. Мне ничего так не хотелось, как снова и снова обтекать прекрасные формы моей взрослой подруги.

– Простите, а как вас зовут? – поинтересовался у хозяйки Автолыч, прерывая мои воспоминания.

Фактически, он дернул меня за ноги, стаскивая с небес на грешную землю. Я вздрогнул и почувствовал, что прочно стою на полу.

– Меня зовут Лидия, – чуть церемонно представилась хозяйка.

– Меня – Саша, – представился Автолыч.

– Василий, – коротко поклонился я, подпустив в голос некоторого официоза. Не люблю это дело, но тут как-то само так получилась.

Дама чуть заметно улыбнулась, словно поняла меня, подошла к двери и открыла ее.

– Ваша комната, ребята, проходите.

– Спасибо!

Тут все оказалось проще. Половики, две кровати с никелированными ножками и панцирной сеткой. Я мысленно застонал, вспомнив проклятущие армейские ложа. Но от половинки печи исходило такое баюкающее тепло, что мысли о больной на утро спине вылетели из головы. Из удобств тут был только рукомойник. Ванну не примешь, да и поздно уже. Но уж коль скоро женщина пригласила двух цыганствующих москвичей на постой, то наверняка знала, что белье после них чище точно не станет. Отбросив сомнения, я умылся, разделся, рухнул в застонавшую пружинами кровать и отключился едва ли не раньше, чем успел закрыть глаза.

Удивительно, но очнулся я довольно рано и полностью отдохнувшим. Проснулся сам, без побудки, рано. Как я понял, Автолыч встал немного раньше. Пока я лежал с закрытыми глазами и ловил флюиды хорошего настроения, он стучал рукомойником. Вода гулко капала в ведро под раковиной. Звуки не раздражали, спина блаженно молчала. Даже перегон на ней не отразился, хотя чудовищная эргономика кибитки и за полтыщи верст способна заставить ползать на четвереньках. Немного облегчала положение пластиковая бутылка, периодически запихиваемая под поясницу, но боль, хоть и немного ослабевшая, все равно обнимала спину и почти исчезала только после хорошей ночевки на относительно жесткой кровати. А тут состояние, даже после панцирной сетки, – словно и не шлепал в одну харю семь сотен верст. Всегда бы так!

С хозяйкой разговора не вышло. На все предложения как-то отблагодарить Лидия отвечала сурово поджатыми губами. Для нас не осталось ни единой лазейки: только раскланяться и тихо отвалить.

– Тогда мы вам сувениров московских привезем в следующий раз, – пообещал я.

Она вдруг вскинулась, словно я сказал нечто ужасное, и посмотрела мне прямо в глаза. У меня на миг все внутри выстужило, аж озноб пробежал.

– В следующий раз? Да, в следующий раз – привези, – кивнула Лидия, а затем посмотрела на Автолыча и отрицательно покачала головой. Сашка ссутулился и побледнел. У меня тоже всякое желание выяснять причину исчезло. Мы быстро попрощались, запрыгнули в машину и уехали. Хорошее настроение испарилось как и не было.

На объекте нас ждали ребята из техобслуги. Костик притаранил много очень вкусных булочек, которые напекла его супруга, Леха сотворил кофе. Душа оттаяла, отогрелась, и хоть все еще немного сопливела, к ней вернулся былой румянец.

– Слушайте, а ночевали вы где? – помешивая в стакане ложечкой спросил Костик.

– Да у местной тетеньки вашей какой-то. Недалеко тут живет. Пригрела.

Ребята тревожно переглянулись.

– У тетеньки, значит… – задумчиво покивал Костик.

– Лидия? В зеленом платье? Красивая такая? – уточнил Леха нахмурившись.

– Угу. Знаете ее?

– Ну, как сказать… Про нее тут знают все, но говорить как-то не принято.

– Она чего, колдунья, что ли? – хмыкнул я, разбавляя очередную ударную дозу кофейного порошка водой.

– Не колдунья, наверное, больше – местная легенда. К тому же никто в округе не общается с ней, в гости редко заходят. Те, кому довелось все же побывать у нее дома, – не жаждут у нее в гостях второй раз оказаться. Вот как-то так.

– Ну, легенда не легенда, а тетка-то хорошая – приютила. Зря на нее наезжаете. Кстати, живет тут рядом – меньше пяти минут езды, – Автолыч пожал плечами и закурил. – Что она тут плохого натворила, что вы так ее не жалуете?

Выглядел он спокойным, и если бы не вновь появившаяся бледность, я бы поверил в то, что ему просто интересно. Но напарник явно чего-то боялся.

– Неплохая, да, – Костик хмуро поглядел в чашку, словно там находились подсказки для ответов. – А она всегда кого-то… гхм… спасает, будто знает заранее, где чего случится, – кивнул он, залпом допил кофе и добавил: – Если что, попробуйте сами с ней поболтать. Тут никто не расскажет, только людей зря растревожите.

Что-то сладкая парочка местных явно не договаривала, но лишний раз пытать хозяев мне не позволяло воспитание. И так они хмурились и старались не встречаться с нами глазами.

– Ладно, давайте-ка делом займемся.

Через час я уже забыл и про Лидию, и про ее дом. Пока Автолыч протягивал гайки и искал утечки, мое внимание было сосредоточенно на параметрах регулирования. Я вперился в экран ноута и на время убыл в виртуальность.

Параметры отплясывали что-то дикое. Скорее всего, те, кто смонтировал оборудование, не потрудились настроить системы. Впрочем, наиболее вероятный вариант – не знали толком, как это делается. Не люблю я исправлять то, что не сам напортачил. Увы, но так уж несправедливо устроена жизнь: умникам приходится подтирать за дураками. Но это вовсе не значит, что дураки не нравятся работодателям. Очень даже нравятся. Иначе ничем не объяснишь то, что при равенстве в зарплатах тумаки достаются исключительно умникам.

Покончив с настройкой, я где-то с полчаса слушал, как хлопают пускатели компрессоров и вентиляторов. Давления и температуры устаканились и уже не подпрыгивали к аварийным значениям, что, собственно, и требовалось. Я захлопнул крышку компа и убрал его в рюкзак. Автолыч свои инструменты сложил уже давно и курил, потягивая кофе через затяжку. Похоже, они с Костиком травили друг другу какие-то байки. Леха же отвалил с нашими бумагами к начальнику. Это он правильно решил: и нас не задержит, и не искать потом шефа.

Мы курили, пили кофе и трепались о всякой всячине, старательно не касаясь в разговорах Лидии. Честно говоря, болтовня толком не клеилась. Так, у нас – у вас и производственные темы. Ну их к чертям. Боже, боже, как же мне хотелось все выяснить о таинственной даме! Обидно же, когда загадки остаются неразгаданными. Вот капелюшечка информации нужна, но ключевая. А ее нет. Тут бы задержаться, но надо выезжать, ибо всего в обрез. Как, впрочем, и всегда к концу командировки.

Закидав вещи в машину, мы пошли прощаться с ребятами. Костя отвел меня в сторону тихонько произнес:

– Вы там не принимайте близко к сердцу чего она наговорила.

– Да мне вроде бы и ничего, – я пожал плечами и помрачнел, когда вспомнил о бледном Автолыче.

– Вот я о том и говорю, – четко уловил изменение моего настроения Костик. – Забудь лучше. И удачи!

Мы пожали друг другу руки и отчалили. Впереди нас ждали почти восемь сотен верст зимней дороги и разные неприятности, которые уже наверняка приготовились возникнуть. Трасса, чего уж тут. И хорошее, и плохое смешано и тонким слоем нанесено поверх асфальта. Ехать можно. И даже получить кайф от поездки.

Выбирались мы из Яра немного кружным путем. В последней попытке разгадать феномен Лидии я напряг Автолыча, чтобы тот вспомнил дорогу к ее дому. Но оказалось, что даже такой дальнобойный зубр иногда что-то забывает. Автолыч не вспомнил путь. Я-то, понятно, не помнил его вообще, как не запоминаю любую дорогу из-за вывиха в мозгах.

К слову, меня всегда донимал вопрос с блужданием. Не припомню, как с этим делом обстояло в детстве, но к моменту обретения автомобиля я уверенно плутал в трех соснах. Дорогу забываю едва ли не быстрее, чем проеду. Раза с третьего что-то в голове откладывается. Но чаще – с пятого. Поэтому карты и атласы в моей машине натыканы в каждом кармашке. На трассах легче: в командировках за навигацию отвечает Автолыч.

В Яре способности напарника дали сбой: дом мы так и не нашли. Мне кажется – к лучшему. Автолыч Лидию побаивался, как мне показалось. Зато пока кружили – наткнулись на приличного вида заправку и залили пару десятков литров. Лучше потом добьем до полного у Глазова, а то можно нарваться на такую бодягу, что ехать замаешься – движок звенеть будет при каждом нажатии на газ. Я прикинул было на тему заехать и поздороваться с Лидией, но передумал. Все равно задержаться не удастся, так зачем травить ей и себе душу мимолетной встречей?

До Ижевска добрались быстро, хотя едва и не вляпались на хорошую сумму. Есть там интересное местечко на подлете. Дорога без виражей, но с горки на горку. Как тут удержаться и не прибавить газку? Знак «Шестьдесят» зевнул – за сотню вышел. Вылетаю из-за очередного холма, а там соловей-разбойник с радаром уже кого-то потрошит и знак за поворотом вижу. Наверняка и здесь стоял. Тормозить бесполезно – скорость хорошая, прибавляю газу. Тактика сработала, гаишник пушку даже вскинуть не успел, когда я мимо пролетел. Стрелять в зад он не стал – нет смысла. Да я тут же и отторомозился, стал примерным, держу чуть не полтинник. Хотя на посту перед городом меня все же тормознули и попытались развести, но не уверенно. Отбрыкался. Документы их тоже смутили. Вместо свидетельства о регистрации – простыня ПТС. Пришлось объяснять, что посеяли. Кто встречался с ментами, тот в курсе, что в общении с ними не стоит вдаваться в подробности насчет криминальной подоплеки. Сразу уцепятся, потребуют справки. А сказал, что потеряли, – отпустили.

Перед Алнашами я сплоховал. Там знак запрета обгона висел, а передо мной какое-то чадящее железное чудовище, бывшее некогда ижевским «москвичом», тюхает. Скорость – километров тридцать от силы. Я беру его ходом и влетаю четко в объятия ментов. И угораздило же их там встать именно сейчас. Но когда рядом затормозил ржавый металлолом и двое крепких, коротко стриженых чуваков радостно согласились стать свидетелями, то я сообразил, что угодил в ментовскую подставу. Козлы выцыганили четвертной за решение вопроса на месте, развернули корыто в обратный путь и принялись поджидать следующую жертву.

На душе стало гадостно от осознания, что я какой-то подножный корм для разного рода мерзавцев в форме. Автолыч словно прочитал мои мысли и сказал:

– Они стригут нас, их стригут начальство. И так все вверх по цепочке и ползет.

– Да понятно, – отвечаю и тяну из пачки сигарету. – Противно просто. Да и с деньгами не слишком здорово.

– Тут да.

Прикуриваю. На душе стало чуть легче от осознания, что в стране не мне одному хреново. Потом мысленно черчу склон пирамиды, по которому поднимаются деньги, и представляю сумму в самом конце. Впечатляет! Такой там золотой вал должен быть, что и не перелезешь. Но что удивительно – никакой зависти не испытываю. Так, досаду. Все равно этой шобле не насладиться деньгами. Нет у них фантазии, да и с возможностями туго. Ну, замки-яхты-самолеты, коллекции картин. Так не для красоты же! Они в ней разбираются как свинья в апельсинах. Для престижа, для вложения этих самых денег. А что еще? Общение со своим кругом, с горсткой таких же унылых снобов. Скукотища. Не буду кривить душой: от хорошей суммы бы не отказался, но со времен торговли на Тушинском радиорынке я знаю, чего не хочу получить. ОЧЕНЬ хорошую сумму. Если попытаться вычертить кривульки, то можно заметить, как с точки «много денег» радость от капитала превращается в проблему, а прибыль едва покрывает расходы. Появляются обязательства, партнеры, недруги и шаловливые ручки… Все силы тогда уходят на сбережение капитала и, что тоже случается нередко, собственной жизни. Удовлетворение и азарт исчезают, а их место занимает страх. Он ласково обнимает за плечи нувориша и шепчет разные веселости на ушко, от которых черный холодок по спине пробегает. Короче, поменьше – лучше, я это точно знаю.

Мамадышский пост проскочили без остановок – повезло. Но на казанском тормознули. Мент буквально вцепился в простыню ПТСа и придирчиво обнюхал там каждую закорючку. Он понимал, что едущим из командировки москвичам дорого полосатую палку не продашь, но с паршивой овцы, как говорится. Спасли, как ни странно, цыгане. Самые настоящие кочевники тюхали на разновеликих чадящих иномарках с непонятными номерами неизвестных стран. Ушатанные в хлам кемперы внушали страх. Как водится, цыган не остановили. Когда идет их колонна, менты всегда делают вид, что так и должно быть. Остановить табор и проверить документы никто не решается. Здесь ровно то же самое произошло. Поглядев в след цыганам, наш потрошитель скривился, сунул бумаги мне в руку и махнул рукой:

– Проезжай!

Я залез в машину и вдруг понял, что отчаянно, до самых пяток завидую цыганам. Их сплоченности, готовности постоять друг за друга. Свободный народ, спокойно плюющий на законы и правила, живущий вне системы. Вместе они – сила. И не разбить их ничем. Да, есть обратная сторона, но она видна только тем, кто смотрит со стороны. Бедность и грязь видим только мы. Те, кто считает себя цивилизованными. Но жизнь цыган на порядок лучше, ибо она совсем иная.

Снова плачу за разбитый мост. Лучше он выглядеть не стал, а рытвина на выезде стала как будто глубже. Бригаду по производству ям они там набирают, что ли? Ехать раз от раза все труднее, того и гляди колеса потеряешь.

В Исаково случилось чудо-чудное: нас не обобрали на посту! Вот спустились с горы, а нас не остановили. Проезжая мимо, мельком глянул направо. Мне показалось, что там ментов многовато толчется. Или пересменка какая, или вообще проверка – не знаю, а только стоящий с палкой гаишник тоскливо проводил нас оловянными глазами. Что ж, неплохо! Будем считать, что компенсация за Удмуртию. Значит, денежек на ночевку все же хватит.

Переезд в Тюрлеме открыт, никого нет. В темноте никто лишний раз здесь не остановится, хоть золотые браслеты раздавай. Да и тетеньки с носками и платками не станут рисковать. Микрорынок закрыт до рассвета.

По Чувашии едется куда легче, чем по Татарстану. Машин мало, постов мало. Не припоминаю, чтоб ночью тут подставы устраивали. Засады днем только случаются, да и те, как правило, в известных местах. И вообще, по эту сторону Чебоксар не так активно обирают. Вот когда со стороны Москвы тюхаешь – держи ухо востро.

Но все в мире меняется, и чаще – не в лучшую сторону. К своему немалому изумлению, за Янзакасами натыкаюсь-таки на засаду. И ехал же по знакам, и ночь на дворе, а вот поди ж ты – остановили! Вылезаю из машины, иду к лениво помахивающему палкой улыбчивому кренделю. Нравится ментам, когда водила с уважением на всех четырех поспешает к их эцилопскому начальничеству. Идиотизм же, если вдуматься! А если у меня ствол под курткой? Они же со своими АКСУ и дернуться не успеют, сразу остывать начнут. И при этом мой арсенал пополнится парой автоматов. Воистину, кровью писаны правила для дорожной полиции. Недаром во всем цивилизованном мире ты должен спокойно ждать, покуда к машине не подойдет полицейский. А вылезешь – могут и пристрелить. Но русская специфика иная. Начальники мнят себя бессмертными, а как истинные члены семьи Маклаудов подчеркивают свое величие нарушениями правил собственной же безопасности. Безусловно, и я рискую. Черт их знает, кто там в патрульной машине дежурить может? Но мой риск заведомо меньше. Зачем кому-то мочить закончивших работу командировочных, возвращающихся черт его знает откуда, да еще и на простеньком авто? Среди бандюков дураков нет за гроши подставляться. Идиоты давно на кладбищах лежат, по тринадцать штук на дюжину.

– Быстро едем, смотрю, – гаишник забирает у меня из рук протянутые документы, но даже и не смотрит в них – просто держит.

– Так я ж ниже нормы держал. И знака никакого, опять же.

– Ну, мы ж всегда его можем поставить, правда? – на круглой морде расплывается улыбка, как жир на воде. – Вот хотя бы до того поворота?

– Легко, – соглашаюсь я, ибо и вправду могут. – И какой там знак стоял?

– Пусть будет «Шестьдесят», – благородно кивает ряшкой блюститель.

– Согласен, – киваю я, ибо «Шестьдесят» куда дешевле, чем «Сорок».

– Тогда с тебя по рублю за каждый сверху. Тридцатку, короче.

– Да столько в Исаково не берут! Давай пополам.

– Давай, – быстро соглашается мент.

Протягиваю чирик.

– Ну ты делишь! – изумленно воззрился на меня гаишник. – В школе плохо учился?

– Отличником не был, – виновато развожу руками.

– Тридцать пополам – пятнашка, – терпеливо разъясняет он, но кивает. – Ладно, давай чирик.

– И сколько раз меня еще остановят? – спрашиваю, забирая документы.

– Ты куда мчишься-то? – вопросом на вопрос ответил гаишник.

– Домой, в Москву, – и добавляю: – Но в Чебоксарах заночуем.

– Да больше нет никого до самых Чебоксар.

– Спасибо!

Мент в ответ машет рукой. Вали, мол. И правда, никого больше мы не встретили. Тишь да гладь да божья благодать. На въездном посту даже притулупленного гаишника у барьерчика со знаком «Стоп» не наблюдалось, хотя я все равно послушно зафиксировал остановку. Не зря, наверное: за окошком будочки мелькнуло лицо, однако никто не вышел. Лень выползать на мороз, подозреваю. А может, те патрульные в команде чебоксарского поста и числятся. Попробуй по маловразумительной скороговорке узнать, что за чувак перед тобой, и выяснить, к чему его подразделение относится. Может быть, это вообще какая-то команда для мойки знаков или картографирования выбоин. Черт их разберет.

Не остановили – и ладно. Знакомым маршрутом мы двинули к гостинице «Чувашия». На глаза мне попался подсвеченный плакат с плавящимся от счастья чуваком, сфотографированным на фоне симпатичных построек и зелени. «Это мой город! Это любимый город!». Я тут же вспомнил анекдот, что мне рассказывали местные ребята по поводу данной социальной рекламы: «Идет чувак с подбитым глазом, вытирает рукавом кровь, льющуюся из носа, и бормочет: “Это мой город! Это любимый город! Только район плохой”».

Тихо посмеиваюсь. После длинных перегонов все эмоции становятся простыми, чистыми, обнаженными, как нервы зуба после сверления. Ужасно неудобно. Иногда банальнейшая история или воспоминание могут вызвать смех, огорчение чуть не до слез, а то и мощную волну ненависти.

– Ты чего? – Автолыч подозрительно смотрит на меня.

– Да все нормально, – смех уже улетучился, будто ничего и не было. – Так, вспомнилось.

– Это хорошо. Главное, чтоб ничего мерещится не начало, – предупреждает он. – А то самое время для видений.

– Ты про что? – спрашиваю.

– Бывает такое с устатку. Идешь по трассе, и вдруг тень перед носом мелькает. Бьешь по тормозам, а там и нет ничего.

Я не удивлен. На самом деле наблюдал такую штуку не раз. И кстати, вот совсем недавно, где-то перед Цивильском тоже чуть не тормознул в пол, еле удержался. Думаю, немало аварий происходит из-за подобных глюков. Слышал я рассказы и про невесть как возникшего посреди дороги человека. Случалось, что видели, как птица огромная пикировала в ветровое стекло. Но из видений чаще всего возникают собаки. Такая она, трасса. Почти кошмар техноцентра, связующая бездна. Львы, тигры, медведи… А и правда, кто знает, что такое вообще в головах творится? Может быть, и нет никакой деятельности там особой, а только работа по приему-передаче и поддержка функций организма с милостивого разрешения ноосферы? Мотаю головой, распихивая разные безумные идеи по углам памяти. Они могут пригодиться. Для чего? А вдруг книги начну писать. Вздыхаю, закуриваю и полезно размышляю на тему: какая только хрень в голову не лезет по ночной поре, да с устатку.

Подруливаем к гостинице. У стойки тетка хоть и сонная, но вполне адекватная. Выделяет нам ключ от двухместной кельи. Берем номер с удобствами на этаже, ибо денег почти ноль. Без душа пережить ночевку можно, а вот трассу без горючки не одолеть.

Швыряю барахло в шкаф и падаю в койку, зажав в зубах очередную сигарету. Достаю телефон – он разряжен. Забыл я про него напрочь, что изредка, но случается, ибо не привык я к мобильнику. Со станций-то можно по межгороду трепаться сутками, вот и забросил аппарат. Ставлю «моторолу» на зарядку. Стыдно перед Никой, тянет набрать номер. Но ночью звонить тоже не здорово. Она привыкла, что связь держим со стационарных точек, а в дороге почти и не созваниваемся. Служебный телефон для служебных надобностей, как мне внушили шефы. Ладно, утром отзвонюсь.

Курю, пока Автолыч ходит умываться. Когда все вокруг тебя чуть покачивается, то покурить в лежачем положении – кайфовое ощущение. Понимаешь, что начинается отдых.

Открываю форточку, смотрю в окно. Там видно здание станции, и на самом верхнем балконе стоят в два этажа четыре конденсаторных блока. Наша самая первая совместная с Автолычем работа вполне жужжит на всю катушку. Нет, я не вижу, как крутятся вентиляторы, но на блоках не лежит снег, которого полно на крыше и подоконниках. Это значит, что ящики теплые, что фреон конденсируется внутри. Приятно же, черт, увидеть дело рук своих. В такие моменты хочется крикнуть:

– Эй, Бог, я тебя хорошо понимаю!

Но не верю я во все эти сказки про царствие небесное. Подобную ерунду лучше оставить тем, кто боится смерти. Или слишком уж наломал дров в своей жизни. Такие хмыри пачками деньги церкви сдают, чтоб отмазали от грехов. Или церкви строят. Страх перед необходимостью отвечать перед высшим судом. Глупость редкая. В жизни все определяет случай. Будь иначе, то бандиты никогда бы не видели удачи и не умирали бы от старости в роскошных дворцах. «Ты не всемогущий бог. Ты черный бог. Проклинаю тебя, бог разбойников, их покровитель и душа!» Лучше булгаковского Левия Матвея и не скажешь. Но то, что чувствует творец, превративший груду мертвой материи во что-то способное функционировать, противостоять энтропии, я понимаю отлично.

Вернулся Автолыч, бросил полотенце на стул и достал сумку.

– Оп-ля! – движением фокусника он достает из недр баула пару бутылок пива и торжественно ставит их на тумбочку.

Когда и где он их успел купить – не важно, сейчас напиток очень к месту. Без дозы алкоголя я буду ехать практически весь сон. Так не отдохнуть. Без выпивки потребуется пара дней, а мне завтра наяву весь день сидеть за рулем. Молодчина, что прихватил пиво. Самое то сейчас. Нет, а чего я удивляюсь? Автолыч чуть не в два раза старше и с огромным опытом трассового бытия. Он знает, а не угадывает.

– Блин! – я искренне восхищаюсь, хотя понял причину.

Тут другое: эмоции чуть притупились, но все еще оголенные.

– Я сейчас! – хватаю полотенце и уматываю в душевую.

Удержаться от помывки не получилось. Я хоть и брезгливо отношусь к местам общего пользования, но без душа иногда труднее лечь, чем с грибком на ногах. Быстро смываю с себя пот, страх, усталость и дыхание смерти. Все с водой уходит в канализацию. Вот теперь я полностью к приему пива, сигареты и сна.

Первый же глоток мягко пихнул меня в затылок. Номер перестал раскачиваться и зафиксировался в пространстве. Мы синхронизировались с ним. А где-то с половины бутылки путь до Москвы не кажется очередным утомительным этапом, а становится дорогой к дому – самым желанным отрезком пути за все время командировки.

«Хорошо, что есть на свете это счастье – путь домой!» – пели «Земляне».

Правда, я вспоминаю не совсем эту песню, а ее переделанную версию. Армейская, дембельская. Как там?

Вновь сигнал ночной тревоги поднимает всех в ружье,

Только мы уже в дороге – отслужили мы свое.

Ведь не зря для нас по части вышел дембельский приказ,

Ах, какое ж это счастье – увольнение в запас!

Наверно, не самый лучший вариант переделки, но ведь сочинители и не претендовали на эстрадную славу. Для души же писалось, для себя, для своих. На самом деле, дембельскую радость и грусть невероятно трудно облечь в подходящие слова. И дело не в том, что основной язык армии – матерный, просто для целого куска абсолютно инопланетной жизни трудно подбираются даже символы. Наверное, потому-то спустя годы и уцелели в памяти только то четверостишие да первая строка: «Ваши письма, словно птицы, к нам спешат издалека».

Понятный визуальный ряд – он для нормальной жизни, и запоминаются именно те строки, что отзываются здесь и сейчас. А ведь пока казарменный дух окончательно не выветрился, я отлично помнил песню целиком. Но тогда много армейских глупостей продолжали тянуть меня по инерции. Ведь зачем-то бегал ранью-рань в Петровском парке, хотя откосить от утренней зарядки считалось в армии делом чести? Вот такие вывихи сознания. Теперь, конечно, не бегаю: и парк далеко, и неохота. Бегать – удел клерков. На объектах так наломаешься за день, что становится не до борьбы с гиподинамией. И все же жаль, что песня забылась, точнее – большая ее часть.

Я не помню, как отключился. Последние действия мог разве что предположить по некоторым утренним наблюдениям. Скорее всего, вырубился после того, как покурил, ибо в пустой бутылке лежал окурок, но как он туда попал – ни единой подсказочки от памяти. Видимо, в какой-то момент «пошел жидкарем», если на сленге выражаться. В буквальном переводе это означает, что фреон на входе в компрессор по какой-то причине в пар не превратился, а устремился в рабочую полость жидкостью. А жидкость не сжимаема. Компрессору остается только захлебываться. Если не прочихается – то превратится в кучу металлолома. Тут примерно так же. Когда по какой-то причине сил быть в норме не осталось, то плывешь – «идешь жидкарем». Вот и выключаешься из реальности. А просыпаешься только утром. Или не просыпаешься.

Автолыч еще похрапывал. Прихватив полотенце и мыльно-рыльное снаряжение, я пошел отстаивать коротенькую очередь из таких же ранних пташек. Точнее, пташек было всего две, и одна из них как раз впархивала в санузел, сменяя вышедшего. Минут через пять за мной встал Автолыч, а разбойничьего вида кавказец проскользнул в освободившуюся комнатку.

– Доброе утро! – поприветствовал меня сияющий Автолыч.

– Доброе!

– Выспался?

Я на миг задумался, прислушиваясь к себе. В принципе – да, выспался, но с большим удовольствием передал бы руль напарнику и подрых на пассажирском сиденье. К сожалению, в списке возможностей такой вариант отсутствовал, как и тот, чтоб еще денек провести в гостинице. Впереди чуть меньше семи сотен верст. Что ж, я все же больше готов стегать в одну харю, нежели не готов. А значит – выспался.

– Ага, выдрыхся! – утвердительно киваю.

– Хорошо!

Автолыч, безусловно, заметил паузу, но вида не подал. Значит, последит за мной, чтоб если начну клевать носом – разбудить.

Дверь открылась, и тщательно выбритый кавказец вышел из санузла. Вот совсем ведь другой человек! Не разбойник уже, а вполне себе даже интеллигент. Он кивнул, что освободил место, я так же вежливо поблагодарил, заперся и проделал весь утренний ритуал. Нет, не очень весь: морды лица бритвой касаться не стал – оставил для дома. Как-то стремновато скрести себя в не самом чистом помещении. Ко всему, я обрастаю гораздо медленнее, нежели тот южанин, и потому щетину могу позволить себе носить пару дней, не опасаясь, что какой-нибудь обожатель идей Ломброзо настучит на меня правоохранителям.

Выехали мы удачно. Народ только начал просыпаться. Когда кибитка перевалила через все мосты и выбралась на трассу, я вспомнил, что снова забыл поздороваться со своим другом, работавшим на станции. Ну, если на чистоту, то и не забывал, просто старательно себе пудрил мозги, будто забыл. Не хотелось здесь задерживаться – манила трасса. Ее голос подобен зову голодного вампира, как он описан в книгах. Такому призыву невозможно противостоять, он подгоняет и отсекает все лишние мысли. И вот уже азартно давишь на газ, выходишь на обгон, оттормаживаешь, играешь в кошки-мышки с гаишниками, уворачиваешься от аварий. Все-все сторонние желания тихо сохнут в сторонке вместе с совестью, чтобы потом накинуться и разрывать душу. Все потом, все потом, все потом…

На выездном чувашском посту нас тормозят. Вылезаю. Гаишник тыкает палкой в сторону вагончика.

– Иди туда.

Причину спрашивать бесполезно, и не за чем, в сущности. И так все понятно. Вхожу. Там уже сидит бедолага с самым разнесчастным и виноватым видом. Наверное, это его белый жигуленок стоит по ту сторону на обочине. Водила что-то блеет про трезвость, хмурый мент пишет протокол. Ко мне подходит другой гаишник и сует по нос дно, отрезанное от пластиковой бутылки.

– Дыхни.

Как же надоело одно и то же! И почему у здешних ментов фантазия такая скудная? Хоть бы мочу нюхали на предмет курения анаши – все прикольней. Пожимаю плечами и выдыхаю в пластик все, что собрали за время пути легкие. Мент внимательно нюхает «алкометр», а меня почему-то начинает подташнивать. Вредная и противная же у парня работа. Нюхать чужое дыхание целый день – меня бы вырвало, честное слово.

– Пил вчера? – полуутвердительно спрашивает гаишник.

– Нет, – отвечаю твердо, не собираясь вдаваться в подробности.

– Пахнет же! – врет мент, как сивый мерин.

Что ж, теперь все нормуль. Понимая, что этот козел пытается взять меня на пушку, я однообразно отбрехиваюсь.

– Мне вообще пить нельзя. Желудок, вот… – сообщаю я трагическим тоном, тыкая себя пальцем в брюхо.

Кстати, не так уж и вру. После дембельского восемьдесят девятого, который мы встретили одеколоном «Гигиенический», разлитым по мыльницам, я не могу пить ничего крепче обычного вина. Все, что содержит больше пятнадцати процентов спиртяги, шустро убегает тем же путем обратно, да еще прихватив закусь. И устойчивое же отвращение получилось! Не проходит оно с годами, хотя иногда я очень жалею, что не могу нажраться.

– Вообще-вообще? – у мента в недоверчивых оловянистых глазах намек на сочувствие разве что не мелькает.

– Абсолютно, – делаю совсем мрачное лицо и киваю головой.

– Езжай, – он сует мне документы и со вздохом машет рукой, словно выпихивает из вагончика вслед за мной и проблемы с желудком.

Иду к двери, мельком глянув на другого водилу. Тому уже целиком лист протокола накатали. Мужик, похоже, конкретно не прошел проверку на пластиковом «алкотестере». Как такое возможно-то? Тогда бы он кривым в хлам должен был быть. Вероятнее всего – простачок попался на уловку. Теперь его не выпустят, пока не выпотрошат. И мне не жалко мужичка, если честно, ни капли сочувствия. Если человек верит, что менты бывают хорошими и честными, что они следят за соблюдением правил и справедливы, то пусть оплачивает эту веру. Любой представитель власти заботится в первую очередь о своем кармане, твои интересы ему абсолютно безразличны. Аксиома. Лучше об этом знать, чем платить.

Тюхаем дальше. Представляю, что сейчас творится на спуске к мосту через Суру, и морщусь. Но, к счастью, обошлось. Дорожная служба отработала нормально: все присыпали песком. Переваливаем на другую сторону. Еще немного, и закончится «чужбина». Начнется Россия, Нижегородская область.

На въездном посту нас тормозят. Вылезаю. Гаишник быстро окинул взглядом салон и попросил документы. В том числе и на машину. Протягиваю синюю простыню. Тот смотрит то на ПТС, то на меня.

– А свидетельство где? – гаишник глядит в упор, словно решает, к какой стенке поставить.

– Потеряли, – развожу руками и умильно хлопаю ресницами. – Нам вот прислали ПТС.

– Угу, – кивает мент головой. – Капот дерни.

Послушно лезу в салон, дергаю рычажок. Откидываю крышку. Гаишник смотрит то на табличку с номером, то в лист.

– Номер кузова-то у вас не совпадает.

– Как?!

Мое сердце садануло изнутри по ребрам и вроде бы даже на миг остановилось.

Мент склонился над моторным отсеком и почти сразу выпрямился.

– Номер двигателя тоже не совпадает.

Поняв: что-то не так, из машины выбрался Автолыч. Я одним единственным словом обрисовал возникшую ситуацию. Он побледнел.

– Откуда едете? – старлей зачем-то проглядел лист паспорта техсредства с другой стороны, будто там могли найтись сведения о нашем маршруте.

– С Екатеринбурга. Из командировки возвращаемся.

– Ясно, – кивнул он с таким видом, словно подтвердились самые его худшие подозрения. – Багажник откройте.

Я открыл. Поглядев на наш груз инструментов, он немного постоял и спросил:

– У вас на фирме есть еще такой автомобиль?

– Да, у нас две одинаковых машины.

– Похоже, когда ставили на учет их – перепутали номера. Приедете – переставьте, – он протянул мне права и ПТС. – Езжайте.

Я обалдело принял из его рук документы и некоторое время с недоумением смотрел на гаишника. Наконец дар речи вернулся.

– Спасибо! – у меня все еще не получалось поверить в то, что нас просто так отпускают. – А дальше нам как ехать?

– Не знаю, – гаишник неопределенно пожал плечами и отвернулся.

Автолыч потянул меня за рукав и тихо сказал:

– Поехали.

Он был прав: нависать не стоило. Во всей этой глобальной непрухе с машиной нам чуточку повезло, и надо этим пользоваться, пока мент не передумал. С тяжелым сердцем выруливаю на трассу. Впереди еще немало километров, а у нас уже кончается все: силы, деньги, удача. Впрочем, последнее с нами произошедшее можно характеризовать как удачу и неудачу одновременно. Кроме потраченных нервов и знания того, что мы снова едем без документов, никаких проблем мы не схлопотали. Вот интересно, совершил ли старлей должностное преступление или там проступок какой, отпустив нас восвояси? Скорее да, чем нет. Неужто ему нас стало по-человечески жаль? Я прикинул и пришел к выводу, что вряд ли. Тут, скорее, не хотелось ему даром тратить драгоценное время. Все равно денег с нас не стрясти, а за время оформления проедет масса более лакомых кусков.

Кстово проскочили довольно быстро, хотя я тщательно соблюдал все правила, чтоб не нарваться еще на какого-нибудь внимательного мента: третьего снаряда в ту же воронку нам, боюсь, уже не пережить.

Через Нижний традиционно ползли. Мост, это который с трамвайной линией, прошли быстро, а потом встряли в какую-то капитальную грузовую пробку и тащились в ней до самого выезда, пока не выбрались на строящийся постнижегородский автобан.

Давно пора было заняться. Глупо получается: город производит автомобили, а сам не может построить для них дороги. Хотя кто ж в России обращает внимания на такие мелочи? Нет, вроде бы что-то к лучшему меняется. Губернатор тут развернулся не на шутку. Явно мечтает догнать и перегнать.

Автобан пока коротенький, да к тому же знаки населенных пунктов тут беленькие. А для меня это значит строгие шестьдесят. Поэтому первую треть пути почти все время ковыляю за грузовой колонной. Так и не нарушишь, и на глаза гаишникам попадешься в последний момент, когда уже и палкой не успеть махнуть.

Раздражает и усыпляет этот ритм, очень хочется всех обогнать, но деваться некуда. Кибитка, считай, почти без документов, а в карманах куда больше воздуха, чем хотелось бы. Хорошо, что потом будет длинный перегон до границы с Владимирской областью. Он почти без населенных пунктов и гаишников. Подкрепиться только – и полетим.

Всякие тошниловки вдоль трассы стоят плотненько. Останавливаемся у более-менее приличной забегаловки. Приличная – это рядом с которой стоят приличные легковушки и ни одного дальнобоя. В тех местах, где питаются водилы грузовиков, еда, как правило, дешевая и, соответственно, не лучшего качества. Мы на мели, но экономия на желудке очень дорого обходится. Уже проверено, повторения не хочется.

У приглянувшейся харчевни торчал черный замызганный БМВ-пятерка с московскими номерами и местный «паджеро». Входим и делаем традиционный для командировки заказ: по порции шашлыка и по чашке кофе. Платим вперед. Правила такие на трассе везде – сперва платишь.

– Два шашлыка! – рявкает куда-то себе за спину дородная тетка, стоящая за прилавком.

Буквально через пару минут повар с шампурами в руках проносится мимо и размещает их рядышком с другими такими же. Мы закуриваем и осматриваемся. Ничего так, приличненько весьма. Вагоночка лакированная, столы не замызганные.

Из-за задернутых штор слышится непрерывный мат и время от времени ржание. Мужские и женские голоса с региональным налетом. Наверное, гуляет содержимое «паджеро». Через столик от нас два каких-то толстомордых святых чина наворачивают шашлычок. Завешанные бороденками то ли попики, то ли монахи выглядят несколько помятыми. Эти наверняка земляки. Попье часто мотается по этой трассе, и вряд ли ради душеспасительных бесед.

Смотрю на них и размышляю, что, наверное, в здравом уме и твердой памяти никогда бы не пошел в попы. Провайдеры божьи давно ничего не могут, ибо связь с боссом потеряли безвозвратно. То есть с тем же успехом можно поставить за что-нибудь свечку, например, в банке, если охранники не выпрут. Кто бы что ни говорил, но церковь – это корпорация. А все корпорации одинаковы и требуют от своих служащих абсолютного подчинения, иначе карьеры не видать. Мне же кажутся одинаково глупыми как слепое подчинение, так и карьерный рост, в каком бы учреждении это ни культивировалось. Все это заставляет терять себя, свою жизнь. И потому я могу разве что пожалеть этих слуг господних, пусть и путешествуют они в комфортном БМВ. У них нет ни единого шанса вырваться на свободу.

Опять размышляю, насколько я атеист. Наверное, не совсем, ибо недолюбливаю ту силу, что вечно отнимает у меня самое дорогое. Умей эти чернорясники что-нибудь еще, кроме инкассации, я бы хорошо заплатил, чтоб они попросили у Бога для меня только одно – не мешай! Да, у меня только одна просьба к нему, все остальное я могу сделать сам.

– Автолыч, а ты верующий? – я мотнул головой в сторону братвы в черном.

– Как сказать… – он неопределенно пожал плечами. – Когда все летит к чертям, когда отказали тормоза или вот застопорили нас на посту – вроде как да. Все равно ничего не остается, кроме как молиться. Выходит, верующий.

– А в церковь молиться ходишь? – задал я вопрос, что называется, в лоб.

– Был несколько раз, – уклонился он от прямого ответа. – Обычай вроде как. Пасха там, то, се.

– Угу, – кивнул я. – Понятно.

Наш шашлык принесли, когда попики напялили свои колпаки и пошли к двери. Я с интересом проследил их маршрут. Да, не ошибся, бородачи залезли в БМВ. Машина резко стартанула, сходу влилась в поток и растаяла в ранних зимних сумерках. Забавно жизнь у них проходит. Ради чего? Я полил тарелку с дымящимися на ней кусочками мяса кетчупом, стиснул в руках шанцевый инструмент и принялся за еду.

Когда набьешь живот, то пить кофе через затяжку – штука, может быть, и вредная, но очень расслабляющая. Как бы то ни было, шашлык протестов не выказывал. К сожалению, все рано или поздно заканчивается, а я уже так пригрелся здесь, что даже приготовился расщедриться еще на чашку кофе. Но бумажек в кармане нащупалось почти столько же, сколько в декабре листьев на березе, и я отказался от продолжения банкета.

Автолыч кряхтя поднялся.

– Ты все?

Он-то кофе выпил залпом, словно стакан водки осушил.

– Ща, – я затушил окурок и проглотил последние капли из чашки. – Идем!

На улице стемнело. В машине уже поселился холод, дико воняющий табачным перегаром. Ничего, сейчас исправим. Ключ на старт! Но знакомого кхеканья стартера не случилось, только сиротливо щелкало реле.

– Что за черт?

Я снова повернул ключ и снова услышал щелчок.

Судя по лампочкам на приборной панели – с аккумулятором все в порядке. Я озадачено поглядел на напарника.

– Стартер сдох, – спокойно объявил диагноз Сашка. – Давай толкать.

Я выбрался из машины и уперся в стойку, Автолыч ушел к багажнику.

– Раз-два!

Мы налегли. Кибитка покатилась к дороге. Я запрыгнул на сиденье, воткнул вторую передачу. Машина дернулась – движок схватил. Сцепление, тормоз, нейтралка. Мотор послушно затарахтел на холостых. Запыхавшийся Автолыч плюхнулся на пассажирское сиденье.

– Вот только физкультуры после еды мне недоставало!

– Угу. Для полного счастья – самое то.

Включив фары, я вывел нашу строптивую железяку на крейсерскую скорость.

– С чего он сдох-то?

– Да кто ж его разберет, – пожал плечами напарник. – Щетки могли кончиться или контакты на реле пригорели. Варианты, как говорится, есть, но мне кажется, как-то уж больно рано стартеру помирать. В любом случае, теперь главное – не глушить.

– Это-то я уже сообразил…

Мы оставались удивительно спокойны. Ну и что, что ко всем неприятностям добавилась еще одна? Да и хрен с ней. Я уже слишком устал переживать из-за всего, что с нами за командировку приключилось. Просто очередная досадная мелочь, которую надо учесть. Примерно через четыре сотни верст мне это будет абсолютно безразлично. В моей тачке уж точно стартер работает, а если вдруг не работает, то на такси доеду, а машину оставлю на дворе у напарника. И дома у Автолыча всяко денежка найдется – выручит на поездку.

Проскочили Нижегородскую область довольно шустро, но за мостом уткнулись в длинную колонну – ходом не обойдешь. Да и повороты там закрытые, села, знаки, засады… Короче, началась Владимирская область. Ползем. Грязная каша из-под колес фургона лепит в стекло, а щетки тщательно ее размазывают. Тащимся через Гороховец совсем медленно. Отмечаю про себя, что нет встречки. Если ее так же не будет и дальше, то есть шанс сделать колонну и вырваться на простор.

Ближе к выезду из города отпускаю переднего дальнобоя подальше. Фар встречки не видать. Врубаю третью, быстро разгоняюсь и внимательно слежу за той полосой, чтоб если кто появится – тормознуть. Все чисто. Врубаю четвертую, давлю газ. На девяноста выхожу на обгон. Фуры теперь ползут гораздо медленней меня. Сто. Даже если сейчас кто-то возникнет на встречной полосе – успею нырнуть. Продолжаю вминать педаль в пол. Сто десять. Пролетаю мимо головного дальнобоя и плавно ухожу вправо. Все, маневр закончен, дорога впереди свободна. Далеко ли, близко ли – выясним позже. Кошусь на напарника. Я всегда на него поглядываю, ибо все еще ощущаю себя его учеником. Автолыч молчит, но видно по лицу, что доволен. Значит, все сделано правильно. Плюсик от профи мне очень даже приятен.

Движемся спокойно, ритмично. Миновали Владимир и осторожненько одолели Лакинск. Надо сказать, то еще местечко для легкого расставания с деньгами. Нарываемся в Петушках. Нет, не нарываемся – занимаемся благотворительностью. Пара непонятных ментов, даже не относящихся к гаишной мафии, тихонько сшибает пятерки с каждой иногородней проезжающей машины. Причем стоят эти уроды в сторону Москвы. Логика понятна: никто из тех, кому надо попасть побыстрее в Москву, не станет лишний раз бодаться с местными козлами на их территории. Дешевле отдать пятерку. Отдаем, хотя зубы у меня в этот момент заметно скрипнули. Горючки хватить должно, но от всего капитала осталось сорок рублей. На пять меньше, чем было до въезда в Петушки эти гребанные.

Еду дальше с подпорченным настроением и думаю в том числе и о том, что Венечке Ерофееву наших приключений хватило бы еще на две поэмы. Да и трасса от электрички отличается тем, что разные грани жизни лупят по колесам едва не каждую минуту. Выбирай по вкусу и облекай в стихотворную форму. Жаль, нет у меня особых талантов по написанию шедевров. И не кончал ничего такого литературного, и в союзах не состоял, и друзей-родственников у меня в таких чужедальних высях нет. В общем, не по тем я гайкам спец, иначе сдох бы от разочарования и безнадеги, что не печатают.

Счастливо миновали Киржач, перевалили мост через одноименную реку и въехали в Московскую область. Сразу как-то легче стало, спокойней, но расслабляться нельзя. На подлете к дому народу гробанулось куда больше, чем по пути в чужедальние края. А все потому, что расслабляются. Типа, прибыли почти. Очень опасная штука – вера в родные стены. Вспоминаю фильм «Плата за страх», сжимаю зубы и гашу приступ радостной расслабухи. Помогает. Через минуту я снова больше на трассе, чем на пути к дому.

Дико хочется пить, но все пусто. Последнюю минералку пришлось вылить в бачок омывателя, чтобы хоть изредка видеть дорогу. Сдурил, конечно. Надо было водички в той харчевне набрать. Ведь понятно, что когда ниже нуля слегка угадывается, то на дороге каша неминучая ждет. И грязь эту щетки не в силах оттереть хоть убейся. Когда плохо видно габариты впереди идущей фуры, то даже гололед вспоминаешь хайвеем. Об обгонах, во всяком случае, можно забыть.

К посту подходим в колонне таких же замарашек. Номера я загодя протер, чтоб видно издалека было и никто не прикопался. Менты равнодушно смотрят на проезжающие машины, выцепляя фуры и подозрительные иногородние легковушки. Тут мы свои. Когда проезжаем постом, еще и морду делаю увесистым кирпичом, как положено коренному уроженцу столицы. В принципе, здесь не так уж и страшно встать. Всегда есть шанс добраться, взять документы и вернуться за машиной. Разве что возиться не хочется.

А ближе к дому время течет совсем по иным законам. Удивительно, но отсчет идет быстрее, а не медленней. Просто вспышками все происходит, эпизодами. Вроде бы и движешься медленно, и стрелки часов замерли, а раз – и уже стоим на светофоре в Кузнецах. И до Павловского Посада далеко-близко. Миг, и в городе уже.

Резкая трель звонка сбивает с толку. Совсем я про мобильник забыл. Нашариваю куртку и достаю трубу. Я ее давно запихал подальше, еще пока через Татарстан тюхали. Тамошние менты – любители кибитку обшарить. Нашли бы телефон и точно содрали б деньги. Пусть у нас и есть документы, и даже доверенность на аппарат, но с мобилой же только богатеи катаются. Пришлось бы оплачивать своей ночевкой. Ну, короче, вылетело у меня из головы про телефон, и все.

На экранчике определился домашний номер. Наверняка Ника звонит.

– Да!

– Привет! Вы куда пропали?

Она говорит спокойно, даже весело, но я слышу шуршание хвоста уползающей темной тревоги.

– Мы уже тут по Подмосковью ползем. Если все нормально, скоро на Егорьевку свернем.

– Хорошо!

Голос уже звучит веселее.

– Ты позвони Наталье, успокой. Надеюсь, скоро будем.

Я суеверен и никогда не утверждаю того, в чем быть уверенным нельзя. Иначе можно сглазить.

– Позвоню! Осторожней там будьте!

Слышу, что Ника совсем успокоилась, ждет.

– Постараемся.

Машинально отмечаю, что уместились с разговором в минуту. Вспоминаю, что здесь уже и роуминга-то нет. Таймер в башке сработал автоматом.

Уже довольно поздно, но движение в Подмосковье все еще не угомонилось. Аккуратно проходим Павлов Посад. Снова провал на перегоне, и время вроде бы застыло, но через мгновение долетаем до перекрестка. Менты на посту работают, но сегодня ловят тех, кто идет со стороны Москвы. Да и то не всем постом торчат на дороге, а только один гаврик палкой машет. Может быть, замерзли, набрали квоту, и лень им теперь идти на другую сторону – не знаю.

Вижу, что гаишник все время посматривает в сторону моста, а на поворот – только краем глаза. Осторожно выворачиваем на Егорьевское шоссе. Мент даже не дернулся, скосился только и снова уставился на мост.

От поста до Малаховки рукой подать. Дорога знакомая. К слову, это была первая в моей жизни дорога, которую я преодолел за рулем собственного автомобиля. Было дело, купил машину в Раменском, осенью девяносто третьего. И даже запомнил день покупки своего москвича «сорокового», цвета «коррида». Девятое октября. Стоял странный день странной осени. С утра было градусов семь тепла, а когда мы с предыдущим хозяином сумели-таки оживить движок и я выехал на дорогу – температура опустилась до минус шести. В день покупки машины наступила холодная зима девяносто третьего.

Мост, еще мост, поворот в районе кладбища, мы на месте. Наталья уже ждет нас у распахнутых ворот. Загоняю кибитку во двор, ставлю на место и глушу движок. Все, путь окончен. И вдруг осознаю до боли, до ломоты в суставах, до кровавой пелены в глазах, что ненавижу все эти убийственные поездки. Достала меня тяжелая и неблагодарная работа. И что напарник мой – средоточие безалаберности и пороков. До печенок своих понимаю, что я неудачник и жизнь моя беспросветно глупа. Хочется бить руль ладонями, садануть ногой по панели…

Знакомое состояние. Накатило, оттопталось на душе и испарилось. Не бесследно – на самом деле, это просто первый приступ.

– Привет, скитальцы! – улыбается Наталья.

– Привет, привет!

Я искренне рад ее видеть.

Автолыч коротко обнимает супругу, достает баулы. Я достаю свои, беру у Натальи ключи от моей тачки и закидываю все в багажник. Замечаю вокруг машины валик слежавшегося снега, но на самом автомобиле его нет. Значит, Наталья чистила.

– Пойдем кофе пить, – махает рукой на дом Автолыч.

Отказываться бесполезно – традиция. Начинаем путь и заканчиваем за столом с кофе. Ну, я с кофе, а Автолыч с рюмашкой. Там же слушаем новости-сплетни от его жены. Я могу только удивляться, каким образом их узнает Наталья. Да еще в таком невероятном количестве. Когда откланиваюсь, то уже всех люблю. Так выглядит второй приступ. Наступает после того, как забухтел мотор в моей машине и отогрелся салон. Прощаемся, я выруливаю со двора.

Домой подруливаю, когда начинается снег. Расстегиваю цепочку, перекрывающую от посторонних мое местечко у дома, и с пробуксовкой въезжаю на мерзлую землю. Ника разгребла снег. Прибыл. Закуриваю, поворачиваю ключ и вырубаю движок. Почти с минуту сижу в тишине и курю, глядя на кружащийся в свете фонаря легкий снежок. Чувствую приближение третьего приступа и гляжу с тоской в окно. Его нельзя избежать – только пережить.

– Я больше никогда никуда не поеду! – шепчу я куда-то в ночь, впиваясь ногтями в пластик баранки. – Никогда. Пусть все идет к чертям собачьим!

На глаза наворачиваются слезы, и пейзаж перед носом расплывается. Сминаю рукой окурок и с остервенением пихаю его пепельницу. Уголек оставил темное пятнышко, под которым зреет ожог.

Боль приводит меня в чувство. Вылезаю из машины, резко хлопаю дверью, достаю из багажника вещи и бабахаю крышкой так, что кузов слегка приседает от удара. Жму кнопку сигнализации.

– Тюи! – отвечает машина и готовится спать.

В лифте знакомые, прожженные сигаретами кнопки и своеобычная вонь общественного сортира. Сумку и рюкзак на пол здесь ставить категорически не рекомендуется. Те, кто в курсе, неукоснительно соблюдают правило.

На площадке встречает Ника. Она в халатике. Глаза светятся радостью. Я целую ее, и мы идем домой. Впереди у нас бутылка вина и длинная ночь до самого полудня. Я все знаю наперед. Даже то, что через неделю буду с тоской и нежностью вспоминать трассу.

Послесловие

Весной я улетел в Екатеринбург на пусконаладку оборудования. Один. И больше никогда не видел своего напарника живым. Не прошли даром последние наши передряги – у него отказало сердце. Ему было сорок восемь лет. Я прилетел на похороны, но так до конца и не поверил, что Сашки больше нет. В гробу лежал труп другого человека, хотя и немного похожего на моего жизнерадостного напарника. Наверное, он ушел в рейс. Доброго пути тебе, дружище!

Content

Вася Неторопливый
Островок Вневременье