Флориан Дениссон

Я их всех убил

Тебе, Лили, – где бы ты ни была, я знаю, где ты есть

Звезды мирового детектива

Florian Dennisson

LA LISTE

Copyright © Chambre Noire, 2020

First published in France by L’Oiseau Noir éditions, Sevrier

All rights reserved

Перевод с французского Риммы Генкиной

© Р. К. Генкина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

1

– Я их всех убил!

Тот, кто только что произнес эти слова, был очень худ, а его изможденное лицо, словно состоявшее лишь из впалых щек и кругов под глазами, таких больших, что самого лица за ними не было видно, свидетельствовало о нездоровом образе жизни.

Дежурный капрал нахмурил кустистые брови и инстинктивно опустил ладонь на табельное оружие.

Незнакомец двинулся внутрь помещения, и жандарм все крепче сжимал рукоять своего «зиг-зауэра».

Глаза странного посетителя были налиты кровью; изношенной до дыр и пожухлой одежды постыдился бы и бездомный. Выглядел он как нищий. Но по контрасту его черные волосы были гладко причесаны.

От едкого запаха капрал едва не попятился, когда странный субъект облокотился на крепкую деревянную перегородку, служившую приемной стойкой.

– Я их всех убил! – повторил он, на этот раз чуть тише.

Капрал, несмотря на молодость, успел уже всякого наглядеться. Случаи из жизни даже такой маленькой деревушки Верхней Савойи, как Силлинжи, о которых он рассказывал приятелям, ничем не уступали громким делам, имевшим место в злачных кварталах парижских предместий.

Однако тем первым весенним утром жандарм инстинктивно почувствовал, что эта новая история превзойдет все, что он знал прежде.

Нужно только сохранять хладнокровие и вести себя, как положено профессионалу.

По-прежнему держась за кобуру, он обратился к субъекту подчеркнуто нейтральным тоном:

– Не могли бы вы объяснить, в чем дело?

Глаза мужчины медленно закрылись, словно от облегчения, и он едва различимо снова завел свое:

– Я их всех убил…

Слова слетели с его губ, как предсмертный выдох, и капрал едва удержался, чтобы не поморщиться, когда его коснулось гнилостное дыхание. По-прежнему не веря своим ушам, он осторожно обогнул стойку, чтобы оказаться ближе к посетителю.

Каждое его движение было рассчитано до миллиметра, и он мертвой хваткой сжимал пистолет, готовый мгновенно выхватить оружие.

Но мужчина казался измученным, а его признание звучало, словно предсмертная исповедь.

– Я сейчас подойду к вам, – медленно и раздельно произнес жандарм, – а вы покажете мне свои руки – просто такова процедура.

Не успел он договорить, как незнакомец послушно и спокойно протянул ладони, подставив запястья.

Сцена выглядела все нелепее.

Капрал снова вгляделся в глаза странного посетителя и решил, что перед ним наркоман. Ни дать ни взять героинщик в полном кайфе, причем добавивший к ежедневной дозе кое-какие психотропы с галлюциногенным эффектом.

Когда руки мужчины были надежно скованы за спиной, жандарм велел ему следовать за собой.

Странная парочка двинулась в соседнюю комнату, стены которой были сплошь усеяны фотографиями и заметками. Дежурный жандарм сидел за рабочим столом, на котором громоздилась куча папок; он поднял голову, когда они проходили мимо, и лишь слегка вздернул брови, сведя реакцию к минимуму.

И только когда незнакомец занял место у соседнего стола, а коллега начал допрос, он соблаговолил проявить к делу толику интереса и развернулся к ним, скрипнув стулом.

– Объясните, кого вы убили?

Мужчина опустил голову; в жестком неоновом свете черты его лица выглядели резче, что придавало ему угрожающий вид. Он порывисто втянул в себя воздух и повторил чуть слышно:

– Я их всех убил.

– О’кей, – подхватил капрал, – но кого? Вы же не просто так сюда пришли, верно? Так расскажите.

В комнате воцарилось тягостное молчание.

Веки незнакомца медленно сомкнулись, и он, не поднимая головы, что-то пробормотал.

Все ту же фразу, в которой с момента своего появления не изменил ни слова.

Жандарм бросил быстрый взгляд на коллегу, тот беззвучно произнес: «Нарик». Потом, выждав несколько секунд, продолжил нарочито доброжелательным тоном:

– Я вас не тороплю, но вы должны все мне объяснить.

Мужчина поднял голову: его зрачки сузились, а взгляд остановился на блокноте, венчающем бардак на столе.

Он подбородком указал на ручку, и жандарм наконец-то понял:

– Вы предпочитаете писать? Вы правша?

Тот медленно кивнул.

Убедившись, что незнакомец спокоен и готов сотрудничать, капрал решил освободить ему руку, чтобы тот мог писать.

Почерк у него был неровный и дрожащий; закончив, он подтолкнул листок к жандарму.

На бумаге были написаны четыре имени. Список. Список из четырех человек.

– Это те люди, которых вы убили? – серьезным тоном спросил капрал.

– Я их всех убил, – снова затянул странный человек, и в уголке его глаза блеснула слеза.

2

Еще до того, как зазвонил будильник, около полудюжины кошек различных размеров и мастей вспрыгнули на кровать Максима Монсо, мяуканьем и дружеским мурлыканьем демонстрируя желание плотно перекусить. Рыжий лохматый кот подобрался к самому лицу и принялся вылизывать его шершавым языком.

Неприятное ощущение заставило Максима скривиться, и он сел в кровати, спугнув черную кошечку c хрупким, стройным тельцем.

– Ладно, ладно, сейчас покормлю.

Комната огласилась разноголосым пронзительным «мяу».

Максим выбрался из кровати и спустился по узкой деревянной лестнице на нижний этаж. Кошачья стая следовала за ним по пятам, и когда он открыл шкаф, чтобы достать оттуда большой мешок с сухим кормом, две кошки вспрыгнули на кухонный стол. Максим распределил дневной рацион, разложив корм почти равными порциями по разномастным мискам и чашкам, а затем выстроил их в ряд на полу.

Рот у него скривился в чуть заметной ухмылке, пока он наблюдал, как компания царапок – он даже не всем придумал имена – шумно набивает животы.

Он однозначно предпочитал общество животных человеческому и считал, что неблагодарность, в которой обвиняют – и, по его мнению, совершенно незаслуженно – котов, как минимум сравнима с той, что свойственна человеческим особям.

Максим взбежал по лестнице обратно в спальню и направился к своеобразной амбразуре в глубине комнаты, откуда открывался великолепный вид на озеро Анси. Там почти впритирку к стеклу был установлен телескоп, надежно закрепленный на треноге.

Зоркий наблюдатель обратил бы внимание на то, что странный угол, под которым была направлена труба, не позволяет всматриваться в небо и тем более в звезды.

Максим на несколько секунд приложился глазом к окуляру. На его лице мелькнула гримаса отвращения, будто пронеслась грозовая туча; потом он выпрямился и направился в ванную.

Наскоро проглотив завтрак, он потратил несколько минут, чтобы погладить задержавшихся в квартире кошек, прежде чем решился выйти из дому.

По Франции прошла волна холодов, накрывшая как раз этот район, и первый весенний день скорее напоминал начало зимы. Только переклички черных дроздов и прочих пернатых предвещали иное время года.

Максим двинулся к машине, под ногами поскрипывал гравий. Вдруг где-то за спиной раздался голос:

– Вы сегодня возвращаетесь на работу?

Маленькая старушка с морщинистым лицом и голубоватой сединой стояла у своего крыльца, согнувшись над палкой, надежно упертой в землю. На ней был зеленый фартук, пережиток иных времен, а из-за согбенной позы она выглядела куда беззащитнее, нежели была в действительности. Но стоило ей открыть рот, как ощущение хрупкости мгновенно рассеивалось.

Максим обернулся. Он хотел улыбнуться, но помешал тугой узел, с момента пробуждения стянувший внутренности.

– Простите за задержку, – сказал он, – но не беспокойтесь, вчера я перевел вам квартплату.

– Я не о том вас спрашивала, – ворчливо возразила она.

Он постарался придать лицу приветливое выражение:

– Да, верно, сегодня я снова приступаю к работе.

– Значит, вы меня покидаете? Таковы все мужчины! А я за эти недели привыкла к вашему присутствию.

– Но должен же я зарабатывать на жилье.

– Резонно, – признала она.

Максим помахал ей рукой и уже собрался продолжить путь, когда она снова заговорила:

– Кстати, ваш маленький приятель вернулся. Он так долбил в мое окно клювом, что чуть не разбил стекло!

– Ворон? – нахмурившись, уточнил Максим.

– Ворон, ворона, откуда мне знать! Но если вы станете опекать всю живность в округе, то скоро здесь будет настоящий зоопарк! Мало этих кошек…

Он с облегчением понял, что птица с поврежденными крыльями, которую он с таким упорством лечил, снова обрела способность летать, несмотря на пессимистичный прогноз ветеринаров. Максим целый месяц возился с этим вороном, кормил, ежедневно менял повязки, а тот в одно прекрасное утро исчез и больше не вернулся. Максим решил, что вылазка во внешний мир оказалась ему не по силам или же он стал добычей какого-то хищника. Но вот две недели спустя его летающий пациент вернулся требовать пищи.

– Он все еще здесь? – осведомился Максим, сделав ударение на последнем слове, уставив в землю указательный палец.

– О нет! Я вышла, и стоило мне поднять палку, как ваш дружок убрался подобру-поздорову.

Она изобразила Максиму эту сцену, но тот не повелся. Слова старухи-хозяйки противоречили бессознательным рефлексам, значение которых он мгновенно считывал в ее лице.

Как синерголог[1], совсем недавно получивший диплом, Максим был экспертом во всем, что касалось искусства расшифровывать невербальный язык. Приподнятая правая бровь означала, что говорящая пребывает в разладе с собственными высказываниями. Хотя на словах она выражала враждебность по отношению к ворону, лицевой тик, контролируемый подсознанием, свидетельствовал, что старуха не так уж недоброжелательно воспринимает птицу. Ее неприязнь основывалась скорее на местных народных поверьях (которые наделяли этих пернатых аурой вестников беды), чем на истинную антипатию.

– Хорошего вам дня, – заключил Максим.

Когда он сел за руль, ком в желудке начал давить еще сильнее, и он позволил себе помедлить и как следует продышаться, прежде чем тронуться с места.

За ветровым стеклом разворачивался зеленеющий пейзаж – цветущие деревья и поля с высокими травами; в зеркалах заднего вида вырисовывались контуры дальних гор. Пасторальная умиротворяющая картина, которая, однако, никак не помогала унять его тревогу в преддверии возвращения в бригаду.

Шестьдесят три дня и два часа. Максим скрупулезно подсчитал, сколько времени прошло с его ухода, как заключенный, выцарапывающий что-то на стенах камеры, чтобы не забыть.

Официально речь шла об отдыхе по причине эмоционального выгорания, но и он, и его тогдашний начальник знали, что это было скорее отстранение от должности, нежели отпуск по здоровью. Кстати, помимо Максима, только капитан Саже и аджюдан[2] Эмма Леруа оказались единственными, кто был в курсе истинных причин этого вынужденного простоя.

Вдоль широкой авеню, ведущей непосредственно в центр города, тянулись метров на четыреста казармы жандармерии Анси. Недавно начальство провело там косметический ремонт, и теперь фасады зданий, где размещалось около двухсот квартир, были перекрашены в более современные тона, чем те, в которые дома были покрашены в семидесятые годы.

Это вполне уместное обновление радовало глаз и делало вид казарм более привлекательным, слегка скрадывая суровость очертаний; однако, несмотря на все эти улучшения, опасения Максима не рассеивались.

Он хотел было припарковаться на привычном месте, но с огорчением увидел, что оно уже занято другой машиной. Сделал еще круг по стоянке, вновь проехав мимо помещения бригады: сквозь широкие застекленные проемы было видно, что внутри царит бурная деятельность. Сердце забилось чаще, он остановил наконец машину, закрыл глаза и начал делать дыхательные упражнения. Легкий приступ паники быстро прошел, и он решился вылезти из салона.

Накануне дама-психиатр – которую он обязан был посещать раз в неделю в течение всего периода отстранения от работы – дала ему зеленый свет, рекомендовав снова выйти на службу. С первого же визита она прописала ему транквилизаторы, однако он не стал их принимать и лишь в последние дни перед возвращением на службу, когда стресс стал труднопереносимым, начал глотать таблетки.

А коллеги-то предупреждены, что я сегодня приду? – внезапно подумал Максим, взбегая по ступенькам к главному входу в жандармерию. Эта мысль вызвала новый спазм в желудке, вынудив замедлить шаги и сделать глубокий вдох, прежде чем толкнуть тяжелую застекленную дверь. На лице у дежурного капрала, едва он узнал Максима Монсо, появилось радостное выражение. Все признаки искренности имеют место, проанализировал тот.

Молодая женщина с рыжевато-каштановыми волосами, собранными в косу на затылке, быстро прошла перед ним, потом внезапно обернулась. Ее небесно-голубые глаза вспыхнули, а на лице засияла широкая улыбка, отчего стала еще заметнее россыпь веснушек на скулах.

Эмма Леруа, наплевав на правила протокола, бросилась Максиму на шею.

Не очень привыкший к проявлению теплых чувств, он застыл, не зная, куда девать руки. К счастью, объятия продлились лишь несколько секунд. Эмма быстро опомнилась. Она заправила прядь волос обратно за ухо и сказала:

– Наконец-то вернулся, да, господин аджюдан?

Обычно она никогда так его не называла, – может, только в самые первые дни их знакомства, – но, за исключением официальных церемоний и иных совершенно особых обстоятельств, никто в бригаде не обращался к другому по званию. Максим воспринял это как попытку разрядить атмосферу. Попытка не удалась, но он оценил усилие и отстраненно хлопнул коллегу по плечу.

– Мы тут кое-что задумали, иди-ка сюда, – сказала она, делая знак следовать за ней.

Они прошли по просторной зоне открытой планировки – здесь был нервный узел всех расследований, проводимых их бригадой, – и Эмма помахала рукой, привлекая внимание присутствующих.

Максим узнал почти всех.

Чуть подальше, из-за стола, который был его собственным с момента перевода в отделение в Анси, встал высокий, атлетически сложенный блондин c угловатым лицом и бросил на него взгляд, как волк, оценивающий новичка в своей стае.

Эмма представила их друг другу:

– Максим, это младший лейтенант Борис Павловски: он заполнил пустоту, образовавшуюся после твоего ухода в отпуск.

Она подмигнула, и Максим протянул руку старшему по званию.

От Бориса веяло мускусным запахом лосьона после бритья; в дурманящей смеси ароматов смешивались и мужской одеколон, и дезодорант.

Мужчина, который злоупотребляет парфюмом, боится смерти, подумал Максим.

У него едва не закружилась голова, но следовало произвести хорошее впечатление на этого колосса, и он послал ему улыбку, постаравшись сделать ее как можно более приветливой.

Как Максим и предполагал, пожатие Бориса оказалось куда крепче, чем требовалось, и когда тот обратился к вновь прибывшему с парой приветственных слов, то откашлялся, двигая кадыком, что дипломированный синерголог без труда расшифровал. Этим рефлекторным движением младший лейтенант утверждал свое превосходство.

Сообщение принято.

После теплых дружеских приветствий, позволивших Максиму освоиться, все направились в комнату отдыха. Когда дверь открылась, он понял, в чем дело.

В глубине помещения на столе были расставлены бутылки с содовой, а над ними висел транспарант, на котором алыми буквами было написано: «С возвращением».

Букву «С» перерезала маленькая косая линия, что не ускользнуло от его внимания и возбудило любопытство.

Эмма тут же отследила взгляд коллеги, заметившего ошибку, сделала шаг к нему и прошептала на ухо:

– Я собиралась написать «Welcome back»[3], но мне дали понять, что мы не в твоих американских сериалах.

Он хмыкнул. И наконец-то почувствовал, как спадает внутреннее напряжение.

Рыжеволосая красавица подскочила к старшему сержанту Буабиду, который подобрался к буфету и подвинул к себе блюдо с птифурами.

– Эй! Не трогай! Это для Максима! Они вегетарианские! – воскликнула она.

– Именно – по крайней мере я могу быть уверен, что там нет свинины! – чавкая, ответил Ахмед.

Максим оценил знак внимания со стороны напарницы и мысленно улыбнулся. Ему постоянно приходилось бороться за то, чтобы коллеги смирились с его специфическим режимом питания. Мясо, рыба, яйца или молоко и вообще любые продукты, имеющие животное происхождение, были исключены. Причина, по которой он не ел ни бифштексов, ни омлетов, ни прочих суши, мало-помалу проложила тропку в умы даже самых отъявленных скептиков, но вот отказ от молочных продуктов – более того, от меда и даров моря – сопровождался шуточками и грубоватыми комментариями. А ведь этические принципы Максима были просты: ему была невыносима мысль, что любое существо из животного мира может пострадать ради его собственного удовольствия.

От принятых утром таблеток пересохло во рту, и он порадовался, наполнив стакан минералкой с газом, главное – успеть выпить, прежде чем его засыплют вопросами.

Но едва Максим сделал глоток, как в комнате раздался голос – который он узнал бы из тысячи – и вызвал у него легкую неприятную дрожь.

– Как ни жаль прерывать ваши танцульки, но через несколько минут к нам поступит задержанный, и дело, похоже, серьезное. Срочный брифинг. Жду всех на рабочих местах! – непререкаемым тоном объявила руководительница бригады.

В комнате появилась лейтенант Ассия Ларше, недавно назначенная на пост начальника следственной бригады города Анси. Испепелив Максима взглядом, она вышла так же стремительно, как и вошла.

Ему показалось, что сердце на мгновение замерло в груди, а по позвоночнику пробежала дрожь. Узел, стянувший желудок с момента, когда ему объявили дату возвращения на службу, явно был связан с этой женщиной.

Предшественник Ларше, капитан Анри Саже, после командировки по обмену опытом со шведской полицией ввел новую форму организации работы. Перегородки были снесены, а все кабинеты объединены в одно большое помещение, с тем чтобы создать единую синергетику и благоприятную среду. На сегодняшний день такие пространства – обычное дело во всем мире, но в восьмидесятые годы и тем паче в епархии такой престарелой ригористки, как национальная жандармерия, подобная инициатива была скорее новаторской и даже, по мнению некоторых, граничила с ересью.

Однако именно дух соревнования, порождаемый этаким свальным грехом, позволил успешно провести расследование таких громких и сложных дел, как дело Роберто Зукко[4] или сравнительно недавнее убийство семьи Флактиф[5].

Зайдя в помещение, Максим понял, что младшему лейтенанту Борису Павловски не только отдали его, Максима, стол, но, по всей видимости, тот занял и его место в тандеме с Эммой.

Свободным оставался единственный письменный стол, и Максим тотчас понял, что он предназначен ему.

Ассия Ларше не стала ждать, пока он усядется:

– Несколько часов назад в жандармерию деревни Силлинжи явился некий субъект и заявил, что убил несколько человек. Он не пожелал представиться, но составил список из четырех имен, который, по мнению выслушавшего его капрала, является перечислением жертв. В центральной базе его отпечатков не обнаружилось, результаты личного досмотра были скудными: автобусный билетик и что-то вроде визитки. Заместитель прокурора распорядился перевести задержанного к нам, его доставят через несколько минут. На данный момент мы не располагаем никакими данными, позволяющими проверить достоверность факта убийства, но ввиду серьезности заявления прокуратура незамедлительно назначит следователя.

Она сделала паузу и оглядела дисциплинированно внимающую ей аудиторию, тщательно избегая Максима.

А он невольно разглядывал ее, не упуская ни малейшей детали. Ее кожа имела чудесный карамельный оттенок, а изящный овал лица смягчал суровость, которую придавали ей густые гладкие черные волосы, стянутые на затылке в безукоризненный конский хвост. Ассия в брючном костюме, подчеркивавшем длинные ноги, казалась очень высокой. Без сомнения, ее появление в бригаде не могло не вызвать соперничества среди гетеросексуалов. Однако, изучая реакцию присутствующих, Максим отметил, что каждый ведет себя совершенно невозмутимо, словно полностью сосредоточившись на том, что она говорит. За эти два месяца Ассия действительно сумела утвердить свою власть, заключил он.

– Буабид и де Алмейда, вам в помощь придается Гора; на вас базовые сведения. Разошлите запросы. Леруа и Павловски, свяжитесь с местным отделением. У нас видеоконференция с заместителем прокурора меньше чем через час: постараемся к этому моменту собрать все, что сможем.

Она развернулась и исчезла в коридоре, ведущем к ее кабинету.

Внезапно все ощутили некоторую неловкость. Никто ничего не сказал, но иногда молчание красноречивее слов. Лейтенант Ларше не упомянула Максима, не приписала его ни к одной из групп, и этот факт ни от кого не ускользнул. Возможно, она, памятуя о причинах его длительного отсутствия, сочла, что пока еще слишком рано подключать его к столь серьезному делу? Или в этом сквозил оттенок личной вендетты?

Знакомый голос прервал ход его размышлений.

– Сожалею, что твой маленький «праздник возвращения» сорвался, – сказала Эмма, обозначив в воздухе кавычки.

– Не переживай.

– А ты по-прежнему разговорчив – вижу, что отпуск пошел тебе на пользу!

В иных обстоятельствах он с удовольствием послал бы ей в ответ легкую улыбку, но какие бы благие ни были намерения у подруги, толку не было – Максима не отпускало. Ком в желудке мало-помалу превращался в тугой узел гнева.

Эмма дружески положила ему руку на плечо и продолжила:

– У меня тут дело о краже скутеров, от которого я уже несколько недель на стену лезу. Могу его тебе подкинуть, если ты и твои таланты менталиста удостоят его своим вниманием, не возражаешь?

Она всегда его подкалывала на тему его увлечения синергологией и искусством расшифровки невербального языка. Для нее, как и для большинства коллег, ничто не могло сравниться с признательными показаниями или же со старыми добрыми неопровержимыми уликами. Во главе угла стояли ДНК-идентификация и информация, полученная из прослушки мобильных телефонов. Максим мог только приветствовать пришествие новых технологий, но по-прежнему воспринимал человека как очень непростое животное, требующее оценки себе подобных. Никакой компьютер, даже самый продвинутый, не мог прозондировать душу с той же точностью, что и человек, усвоивший соответствующие методы. Синергология и изучение так называемой невербальной коммуникации, по его мнению, были оружием не менее действенным, чем целая команда научно-технической полиции.

Поскольку он не ответил и вообще никак не отреагировал, она настойчиво повторила:

– Тебя это не привлекает? Знаешь…

– Эмма! – прервал ее из глубины помещения Борис Павловски своим зычным голосом. – Может, делом займемся, если не возражаешь?

Молодая женщина замерла, выражение ее лица изменилось. Она тихонько вздохнула и развернулась, собираясь направиться к своему рабочему месту.

Нервно обежав глазами новый стол, Максим, прежде чем она отошла, ухватил ее за запястье.

– Посмотри, не нашел ли случайно Павловски в ящиках мой кубик Рубика, ладно? – попросил он почти шепотом.

Она с нейтральным видом кивнула и продолжила движение.

В просторное помещение с потолка лился холодный неоновый свет, смешиваясь с непредсказуемым и изменчивым светом, проникающим сквозь широкие окна. Максим любил подолгу вглядываться в листву высоких платанов, выстроившихся по обеим сторонам авеню Ла-Плен, или в облака, которые словно цеплялись за хребты дальних гор, как пассажиры тонущего корабля. В этот первый день весны температура была экстремально низкой для этого времени года, горные вершины окутались снежной пеленой, что побуждало противников теории глобального потепления отпускать сомнительные шуточки. Человечество внесло разлад в свое природное окружение, но в глазах молодого человека зрелище оставалось великолепным.

Внезапно в поле его зрения возник фургончик жандармерии, въехавший на парковку.

Оттуда вышли два капрала. Обогнув машину, они помогли выбраться из задней двери высокому типу, грязному и неухоженному. Казалось, он не спал много дней. Больше всего он смахивал на бомжа, но одна деталь противоречила общей картине: этот тип был свежевыбрит.

Почти сразу к ним присоединилась лейтенант Ассия Ларше. Максим зафиксировал взгляд на их лицах и попытался читать по губам, стараясь на расстоянии вникнуть во все детали их разговора.

Ничего существенного из мимики и жестикуляции жандармов он не извлек, но, посмотрев на задержанного, который украдкой озирался по сторонам, сразу понял, что тот чего-то опасается. Мужчина стоял, сгорбившись, и вздрагивал от шума проезжающих по улице машин. Зрачки у него были расширены.

3

Мужчину поместили в «холодильник», самую странную камеру, пользовавшуюся печальной известностью среди членов следственной бригады. Камера находилась в конце плохо освещенного коридора, там всегда было дико холодно, а по бетонным стенам сочилась влага. Ходило множество теорий, объяснявших причины царящей там стужи. С точки зрения наиболее рассудительных, все дело было в микропротечках вмонтированной в перегородку старой канализационной трубы. С годами стены пропитались водой, так что помещение невозможно было протопить. Другие, менее рациональные, верили, что мрачной репутацией камера обязана осужденному на пожизненное заключение, который в этой самой камере покончил с собой, и теперь там обретается его призрак.

Сменяющиеся начальники ни разу не удосужились провести ни проверку, ни необходимые ремонтные работы. В конечном счете камера приносила практическую пользу – редко кто из обвиняемых не ломался, проведя там пару суток. Если новичок упорствовал, не желая назвать свое имя, можно было поспорить, что «холодильник» развяжет ему язык.

Скудные данные, связанные с этим необычным делом, были распределены между двумя следственными группами, и Буабид вместе с де Алмейдой и Гора уже трудились над накорябанным от руки списком. Четыре имени, четыре потенциальные жертвы. Жандармы понимали, что медлить нельзя.

Члены группы начали рассылку запросов относительно личности предполагаемых жертв. Ахмед, старший по званию, занялся поисками Колина Вассарда и Нины Грокис-Стейнер, в то время как де Алмейду и Патрику остались, соответственно, Харл Коммегерлин и Иони Превис.

Борис и Эмма, составлявшие группу А, решили немного подержать подследственного на холодке, прежде чем приступить к первому допросу. На данный момент они сосредоточились на билетике, найденном во время личного досмотра.

Молодая женщина проверила транспортные линии, проходящие через остановку рядом с бригадой в Силлинжи, где объявился субъект, и нашла только один маршрут. В сельских районах вокруг Анси общественный транспорт курсировал нечасто, куда реже, чем в центре города, и если подозреваемый оказался в отделении в 8:12, значит он приехал на автобусе номер 33, из которого вышел в 8:08.

Она оторвалась от стола и через всю комнату обратилась к группе Б:

– Парни, у меня кое-что для вас есть! Наш субчик наверняка ехал на тридцать третьем автобусе в направлении Ла-Бальм-де-Силлинжи. На том самом, который выходит из Мейте в семь тридцать восемь: вы уж сами свяжитесь с автобусной компанией, чтобы найти водителя, который работал на этом маршруте, лады?

Де Алмейда что-то чиркнул в блокноте, и вся троица откликнулась дружным громогласным «О’кей!».

Эмма развернулась на стуле и увидела Бориса, который разглядывал второй предмет, найденный в карманах незнакомца. Простой белый картонный прямоугольник, на котором красовался черный логотип: отпечатанная жирным шрифтом буква G в центре равнобедренного треугольника со сторонами, обозначенными тонкими линиями. Он махнул карточкой в сторону напарницы и молча пожал плечами. Вместо ответа она потрясла головой. С первого взгляда пиктограмму никто не опознал.

Со своего места за новым столом Максим смотрел на бурную деятельность коллег и чувствовал себя бесполезным, как обыватель, глазеющий на муравейник. Ощущение изолированности направило его мысли в новое русло, заставив вспомнить прежнего начальника, капитана Анри Саже. При нем подобное не могло иметь места; он бы никогда не исключил члена бригады из криминального расследования, тем более что речь шла о четверном убийстве. Но Ассия Ларше, сменившая его на этом посту буквально на следующее утро после того, как Максима отправили на вынужденный отдых, очевидно, имела на этот счет свое мнение.

Рано или поздно наступит момент, когда мне придется встретиться с ней взглядом, мелькнула у него тайная мысль.

Он снова оглядел свой стол, горы папок, и вторая попытка только усилила привкус горечи. Руки задрожали, и он пожалел, что потерял свой кубик Рубика: он неплохо помогал снять легкие приступы тревоги. Однако на протяжении последних шестидесяти трех дней и двух часов, когда пришлось временно забыть о работе, этой цветной головоломки было бы явно недостаточно.

Максим попытался отвлечься от химических костылей, которыми, по сути, являлись транквилизаторы, и сосредоточился на дыхании и ощущении прохлады в носовой перегородке. При каждом вдохе волна тревоги понемногу рассеивалась. Он сознательно оставил транквилизаторы в машине и категорически запретил себе принимать их на людях, даже в случае панической атаки.

– Думаю, наш типчик дозрел, тебе не кажется, Павловски? – неожиданно спросила Эмма.

Оторвавшись от монитора, Борис кивнул.

Оба жандарма одновременно встали.

«Холодильник» оправдал свою репутацию. Когда они открыли дверь камеры, незнакомец лежал, скорчившись в позе эмбриона, и дрожал всем телом. В отличие от прочих арестантов, испытавших на себе прелести этого особенного застенка, он не орал, требуя одеяло или чтобы его выпустили отсюда. Он оставался неподвижным и даже не отреагировал на появление Павловски.

Младший лейтенант мощным движением поднял его на ноги, мужчина уставился в пол и затянул свою литанию:

– Я их всех убил, я их всех убил!

– Ладно, ладно, вот и расскажите нам об этом, – отозвался высокий блондин.

Подозреваемый не оказал ни малейшего сопротивления и позволил надеть на себя наручники, а потом отвести в одно из помещений для допросов.

Эмма уселась напротив и долго его рассматривала. Ее напарник уже занимался настройкой оборудования, позволяющего вести запись беседы.

Она помахала листком с копией списка и выложила его на стол, прямо перед носом допрашиваемого.

– Эти люди, – начала она, указывая на список, – ты же их убил, верно?

– Погоди! – гаркнул Борис почти агрессивно.

Эмма вытаращила глаза от удивления и повернулась к нему.

– Сначала следует проверить, что веб-камера работает, – пояснил он, смягчив тон.

– Ну да, работает! Давай, начинаем, – нетерпеливо отозвалась она.

Борис перестал возиться с компьютером, и его лицо стало серьезным.

– Эмма, это важно. Если случится накладка с записью, ты прекрасно знаешь, что допрос потеряет всякую юридическую силу. Со мной такое уже было, баста, я не желаю повторения.

Молодая женщина на секунду задумалась и кивнула. Павловски понял, что она с ним согласна, и вернулся к своему занятию.

Через несколько секунд, закончив тестирование, он кивнул – мол, продолжай.

Молодая женщина вздохнула и повторила:

– Имена, которые ты написал, – это твои жертвы, верно?

Незнакомец глядел в пустоту, и его глаза бегали, словно внутри них мельтешили крошечные электрические разряды. Стоило раздаться чуть более громкому звуку, как он вздрагивал и поворачивался, точно боялся, что на него нападут сзади.

– Ты был один, когда совершил… это? – продолжила она.

Бормотание, снова эта проклятущая фраза, на которой он зациклился.

– Каким образом ты это сделал? Как ты их убил?

На все вопросы ответ оставался неизменным: «Я их всех убил».

Через несколько минут Борис нацарапал несколько слов на отрывном листке и протянул его Эмме.

«Мы из него ничего не вытянем. Вернем в „холодильник“?»

Она прочла записку и медленно опустила веки в знак согласия.

Неожиданно их подозреваемый вроде бы заинтересовался тем, что же затеяли копы, и опустил взгляд на бумагу.

Вдруг он откинул голову назад, черты лица исказились в гримасе ужаса. Он попытался поднять руку, чтобы закрыть объектив веб-камеры, но ему помешали наручники.

– Вы ведь заодно с Капитаном? – закричал он. – Так?! Вы с ним заодно! Скажите ему, что я их всех убил! Всех!

Глаза мужчины закатились, все тело свело судорогами. Эмма кинулась к нему, и ей пришлось навалиться всем весом, чтобы удержать его на стуле.

Павловски начал легко похлопывать незнакомца по щекам, чтобы привести в чувство.

Через несколько секунд странный тип наконец успокоился, и жандармы отправили его обратно в камеру. Там он улегся на пол в самом центре и снова свернулся в позе зародыша. И даже не попросил одеяла – защититься от холода. Он так и остался лежать с закрытыми глазами, дрожа как осиновый лист.

Вернувшись в рабочее помещение, где кипела бурная деятельность, Эмма и Борис подошли к Ахмеду и его следственной группе.

– Ну что? – спросил Буабид.

– Ничего, тип точно смахивает на торчка в разгар ломки, – ответила молодая женщина, заплетая свои длинные рыжие волосы в косу, что получилось у нее на удивление быстро. – А у вас?

– Тоже небогато. Мы как раз проверили все реабилитационные центры, больницы и приюты: ни фига. В центральной базе отпечатков тоже нет: он там не зарегистрирован. Через час пошлем капрала поговорить с водителем автобуса, в котором он ехал, но для быстроты уже с ним созвонились: мужика он помнит, а вот где тот сел – нет.

Младший лейтенант Павловски, появившийся в жандармерии всего два месяца назад, стоял чуть в стороне, сложив руки на груди.

– Может, камеры что-то зафиксировали? – бросил он своим почти механическим голосом.

– В автобусе? – с улыбкой откликнулся Буабид. – К сожалению, не в этом. Зато, – продолжил он, повернувшись к экрану своего компьютера, – я послал запросы в социальные службы, в бюро по выдаче пособий, в телефонную компанию и электросбыт: результаты должны скоро поступить.

– Хорошо, – заключила Эмма, – держи нас в курсе.

Пока они расходились по местам, она помахала Максиму, который в ответ лишь холодно и отстраненно наклонил голову.

Тогда она направилась к столу Бориса и начала лихорадочно рыться в ящиках под изумленным взглядом коллеги. Найдя наконец то, что искала, она большими шагами двинулась через комнату.

– Держи, – сказала она, громко хлопнув кубиком Рубика по столу бывшего напарника. – Может, хоть теперь перестанешь дуться?

Порыв воздуха, сопровождавший ее приближение, принес с собой сладковатый аромат ее духов с нотками ванили. Обоняние Максима немедленно сигнализировало о наличии нового запаха: он понял, что она сменила дезодорант.

Максим протянул руку, схватил головоломку и поднял глаза на Эмму.

– Вы продвигаетесь? – нейтральным тоном спросил он.

– Вообще-то, у меня все нормально, спасибо, что спросил. А как ты после этих двух месяцев? Чем занимался, съездил в отпуск?

Она и капитан Саже были единственными, не считая самого Максима, кто знал истинную причину его отстранения. Это так называемое нервное истощение было, в сущности, реальным срывом по полной программе. За общепринятым эвфемизмом «психическое выгорание» стояло давление общества, которое подминало и обгладывало души. Жандармы, как и все сотрудники сил охраны порядка, экстренных служб и служб спасения, находились в эпицентре этого коловращения. Именно они, угодив в «глаз бури», принимали на себя самые хлесткие удары наиболее низменных проявлений современной жизни. Требовалась немалая стойкость, чтобы выдержать этот наплыв все нарастающей жестокости людей, неспособных даже на минимальное сочувствие. Глубокая безнадежность пронизывала человечество, как агрессивный рак.

В отпуск Максим так и не поехал – хотя не отказался бы, – но дело было не только в этом, и Эмма с присущим ей цинизмом задела его за живое. Понятно, что она пыталась добиться от него какой-то реакции, но он сам не понимал, что творится в его душе.

– И как тебе новенький? – Максим резко сменил тему.

– Павловски? Отличный, суперправильный, иногда с перебором, но только это от него и требуется, так что меня устраивает.

– И как продвигается дело?

– Ага, наконец-то добрался до сути! – гаркнула она. – От души отлегло: я-то боялась, что ты станешь расспрашивать, как дела у меня! – Она подмигнула. – Этот тип просто гроб с музыкой… или, вернее, испорченная пластинка! Он без остановки твердит: «Я их всех убил», а мы представления не имеем, кто он такой. В жизни ничего подобного не видела! Четыре потенциальные жертвы, виновный сдался сам и во всем признался, но больше ничего не желает сказать.

– Как он держался во время допроса? Его лицо, взгляд…

– О нет, Макс! Только не надо этих «синергоштучек»! Говорю же, у нас ничего нет. По мне, так он просто нарик с навязчивыми галлюцинациями. Сам понимаешь, после столь серьезного признания у прокурорских выбора не было, кроме как поставить всех на уши; но, честно говоря, от силы через несколько часов нам придется закрыть дело.

В группе Ахмеда Буабида наметилось оживление. Он зычно окликнул Эмму, прервав их разговор с Максимом.

– Аджюдан Леруа! – Если речь шла о чем-то серьезном, в жандармерии Анси в соответствии с традицией переходили на официальный тон. – Пришел ответ на наши запросы, и нам прислали адрес одного человека из списка!

Лейтенант Ассия Ларше дала добро, и группа А, то есть Эмма и Борис Павловски, отправилась в Верье-дю-Лак, одну из самых благополучных и богатых коммун департамента.

Хлынул ледяной дождь, мощные струи заливали окрестные дома и бились в ветровое стекло их машины. Павловски приходилось постоянно протирать стекло тряпкой, чтобы сидевшая за рулем Эмма могла хоть что-то разглядеть.

Минут через двадцать они остановились перед большим зданием, нависающим над озером. Ненастье не красило эти места, но в нормальную погоду величественный вид, открывающийся на огромное водное пространство внизу и горные вершины на том берегу, наверняка приводил в восторг.

Компания, обслуживавшая электросеть, сообщила о наличии абонемента на имя Колина Вассарда. Квартира была небольшая, но, глянув на цены недвижимости в деревушке Верье-дю-Лак, шикарном предместье Анси, Эмма сразу подумала, что разыскиваемый ими мужчина наверняка на бедность не жаловался.

Когда они вошли в подъезд, включилось автоматическое освещение; они двинулись по коридору к квартире предполагаемой жертвы. На позолоченной табличке значилось «Колин А. Вассард».

Молодая женщина несколько раз нажала на звонок. Тишина.

– Господин Вассард? – прокричала она. – Это жандармерия, откройте, пожалуйста!

По-прежнему тихо.

Она достала служебное оружие и кивнула напарнику. Тот обошел соседние двери, стуча и звоня по нескольку раз, пока не появилась внушительная дама с метлой в руке.

– Здравствуйте, мадам, жандармерия, – автоматически представился Борис. – Вы знакомы с человеком, который живет здесь?

Он ткнул пальцем в направлении квартиры Колина Вассарда.

Она только робко пожала плечами.

– Господин Вассард! – снова прокричала Эмма еще громче. – Если вы не откроете, мы будем вынуждены взломать дверь!

Выждав еще минуту в тягостной тишине, Эмма, которую адреналин делал нетерпеливой, нагнулась и взялась за портативный таран, который они принесли с собой.

– Подожди! Нам нужен еще один понятой.

Рыжая красавица прекрасно знала правила, но, поскольку уже была на взводе, что-то раздраженно буркнула чисто по-мужски.

Павловски исчез в глубине коридора и вернулся через несколько минут вместе с пожилым мужчиной, которому явно было тяжело передвигаться.

Теперь, когда пара понятых у них была, Эмма, выкрикнув последнее предупреждение и не дождавшись ответа, выбила дверь.

С оружием наготове Борис с напарницей зашли внутрь квартиры того, чье имя вместе с тремя другими, выведенными дрожащим почерком, значилось в таинственном списке.

4

Борис и Эмма уехали уже больше часа назад, и Максим не мог усидеть на месте. Ему было велено привести в порядок старые бумаги – детское наказание в духе дедовщины, через которую он прошел в армии, когда был новобранцем. Он бы предпочел, чтобы его отправили чистить сортиры: по крайней мере, он бы оказался в средоточии самых низменных отправлений представителей своего вида.

Кубик Рубика занял его на несколько минут – он уже несколько раз его собрал, – но, глядя на суету коллег, он ощутил, что ему не терпится действовать.

Все прилипли к мониторам или к телефону. Никто не заметил, как он встал и направился к камерам предварительного заключения.

Если человеку, зашедшему впервые в здание бригады, оно могло показаться суровым, то это впечатление лишь усиливалось в отсеке для задержанных: бетонные стены не придавали тепла обстановке, а в конце мрачного, скудно освещенного коридора, как завершающий картину штрих, располагался «холодильник».

Шаги Максима отдавались гулким эхом от тяжелых металлических дверей; у последней он притормозил.

Медленно отодвинул заслонку глазка и приблизил лицо.

Незнакомец свернулся в клубок в центре камеры и никак не отреагировал. Но Максим с его обострившимся чутьем заметил слегка участившееся дыхание. Человек явно понял, что за ним наблюдают. В обычных обстоятельствах Максим мог различить в запахе пота ничтожные изменения, выдающие стресс или, чаще, страх. Он прижал нос к зазору в маленьком окошке, но пот, выделяемый апокринными железами[6] подозреваемого, был таким насыщенным, что любые попытки его проанализировать терпели крах. Этот тип наверняка не мылся уже несколько дней.

Эмма была права: скорее всего, это нарик, который в вызванном ломкой бреду вообразил, будто совершил убийства, чтобы кто-то обратил на него внимание и пришел на помощь. Однако интуиция подсказывала молодому человеку, что тут кроется что-то еще.

Если признания незнакомца – игра воображения, зачем же он зашел в этой игре так далеко, что сочинил список из четырех жертв? Слишком конкретный – не похоже на простое вранье.

Максим несколько долгих минут рассматривал подозреваемого. Ему бы так хотелось усесться напротив и задать несколько вопросов. С тех пор как он получил диплом по синергологии, любой, даже самый короткий разговор с жертвой, любой диалог или мимолетный жест воспринимались им совсем не так, как раньше. Он переориентировал вопросы, ловил мельчайшие реакции и анализировал каждое движение лицевых мышц или рук. Дьявол скрывается в деталях, даже самых незначительных. Однажды, принимая обычные свидетельские показания молодой женщины, чей муж разбился на мотоцикле, он заметил, что она слегка вздергивает правую бровь, стоило ей заговорить о погибшем супруге. На словах она описывала мужа как человека любящего и внимательного, в то время как невербальные знаки свидетельствовали об обратном. Ее речь не согласовывалась с тем, что она на самом деле думала. Максим решил разобраться и сфокусировал вопросы на поведении мужа. Всего через несколько минут несчастная вдова расплакалась и призналась, что благоверный ее бил.

Дьявол скрывается в деталях.

– Тебе холодно? Хочешь одеяло?

Голос жандарма разнесся в тишине «холодильника». Незнакомец забормотал что-то нечленораздельное. Жандарм напряг слух и понял.

– Я их всех убил, я их всех убил…

Казалось, бедолага беспрерывно повторяет эту фразу, как зловещую мантру, точно попал в адскую петлю, единственный выход из которой – смерть.

Ничего он тут не добьется. Тем более что его отстранили от расследования, а предполагаемый преступник валяется, как бомж, на ледяном цементе камеры. Максиму придется с этим смириться: тогдашний нервный срыв здорово ему навредил, теперь предстоит заново завоевывать всеобщее доверие, прежде чем он полностью вольется в работу бригады. Самым трудным будет грядущее столкновение с Ассией…

Дверь, ведущая в отсек камер, хлопнула с грохотом, от которого он вздрогнул. К нему быстро приближалась массивная тень. Это был Борис, уже издалека испепелявший Максима взглядом.

– Ты что здесь забыл? – рявкнул Павловски.

Максима поймали с поличным – можно сказать, схватили за руку в чужой сумке. Он стоял в конце безликого коридора, возле камеры с единственным задержанным. Никакие объяснения не сработают. Павловски сразу же заметил, что заслонка глазка отодвинута, и нахмурился.

– Тебе здесь делать нечего, Монсо!

Тот потупился и попытался молча исчезнуть, но на шум из кабинета вышла Ассия и теперь стояла в дверном проеме, широко расставив ноги, как Цербер, преграждающий дорогу в Аид.

– Что здесь происходит?

Сознательно избегая встречаться взглядом с Максимом, она обратилась к старшему по званию.

Борис пожал плечами и заявил самым спокойным голосом:

– Ничего, лейтенант, это наш задержанный бузит, – солгал он.

Максим застыл, опустив голову. Ларше выдержала паузу и спросила:

– Что дал обыск?

Светловолосый жандарм подошел ближе; Максим оказался зажат между ними как в тисках.

– Эксперты уже на месте и проводят осмотр: думаю, через несколько часов мы будем знать больше; на данный момент ничего нового. Квартира была практически пуста.

– Я только что говорила с заместителем прокурора, – сказала она. – Он приедет. Постарайтесь хоть что-то выжать из нашего подозреваемого или ускорьте поиск убедительных улик; чувствую, что это дело передадут полиции[7], если у нас к тому моменту ничего не будет.

Она развернулась и исчезла.

В ледяном молчании Борис обогнул коллегу и, поскольку коридор был слишком узким, чтобы они могли идти рядом, не натыкаясь друг на друга, слегка его толкнул. Отошел на несколько метров, потом развернулся и уставил на Максима обвиняющий палец.

– Не торчи здесь, понятно? – сухо бросил он.

Максим коротко кивнул в ответ и подождал, пока Павловски дойдет до кабинета, прежде чем решился двинуться с места.

Он по-прежнему задавался вопросом, почему младший лейтенант не разоблачил его перед начальницей. Может, зафиксировал его промах в уголке памяти, чтобы позже нанести ответный удар?

Максим прошел через помещение бригады, и никто не заметил его присутствия. Иногда ему казалось, что он превратился в неприкаянную душу, эктоплазму, взыскующую покоя на небесах. Конечно, он был не слишком говорлив и не слишком приветлив, но вполне трезво оценивал собственную натуру и знал, что может быть верным и преданным другом, если решит, что человек достоин его доверия. Он не участвовал по-настоящему в общественной жизни казармы, поскольку выбрал, пусть и за счет существенного сокращения своих доходов, проживание «у штатских», в отдалении от нервного узла бригады в Анси. Нельзя не признать, что корпоративный дух превращал жандармов в совершенно особую категорию среди сил охраны порядка, но, с его точки зрения, излишне тесное соседство и практически несуществующая личная жизнь не делали его как копа лучше – скорее наоборот. Ему необходимы были покой, одиночество, возможность разобраться с самим собой.

Только Эмме удавалось пробиться сквозь крепкий панцирь Максима Монсо, и он часто укорял себя за то, что иногда забывает: не считая Анри Саже, только она была его единственным другом.

Максим прошел мимо стола молодой женщины, и та послала ему улыбку.

– Что еще ты вытворил? – спросила она почти насмешливо.

– Я только хотел посмотреть вблизи, как выглядит наш подозреваемый, – пробормотал он.

– Говорю ж тебе, он торчок. Через полчаса, не больше, его начнет бить колотун и он станет умолять нас о дозе, – уверенно предсказала она.

– Его уже бьет колотун…

– А это «холодильник» действует. Подожди немного и сам увидишь!

Он поднял глаза и посмотрел на рабочий стол молодой женщины: отложенные в сторону досье, журнальчики с разными кроссвордами, фотография ее брата-близнеца, стакан, набитый ручками с изгрызенными колпачками, и экран ее компьютера, чье голубоватое свечение бросало необычный отсвет на ее золотистую шевелюру. Одна деталь привлекла его внимание. Она это заметила:

– На что ты так пялишься?

Зрачки бывшего напарника расширились, капли холодного пота уже стекали по спине. От адреналина, который распространялся по всему телу со скоростью участившегося сердцебиения, кружилась голова. Он боролся, стараясь не потерять сознание и не дать поглотить себя вихрю мерзких воспоминаний, которые похоронил в самой глубине сознания. Через минуту он нашел наконец силы выдавить несколько слов:

– Эмма, где это нашли?

– В кармане подозреваемого. У него было только это и автобусный билетик.

Максим застыл, словно загипнотизированный черным логотипом на белом фоне, отпечатанным на визитной карточке. Ему была слишком хорошо знакома эта отвратительная буква в обрамлении дьявольского треугольника: это был символ самых мрачных часов его жизни.

Было ли это простым совпадением или адресованным именно ему посланием, которое доставил странный субъект, твердящий свою извращенную мантру?

Молодая женщина, решив, что у коллеги, возможно, сейчас начнется паническая атака, крепко вцепилась в его плечо.

– Максим, ты в порядке?

Вместо ответа он покачал головой и схватил прозрачный пластиковый кармашек, в котором лежала визитка.

Не успела Эмма его остановить, он был уже далеко, перед дверью кабинета лейтенанта Ассии Ларше.

Пластиковый кармашек чуть не выскользнул из взмокшей руки; Максим сделал глубокий вдох и трижды постучал по деревянной панели.

– Войдите! – громко откликнулась Ассия.

Медленным, но решительным жестом Максим открыл дверь и оказался лицом к лицу с той, чьего взгляда избегал все утро.

Идеально гладкое, смуглое лицо Ассии хранило непроницаемое выражение, однако он заметил легкое подергивание век. Плохой знак.

Он нарушил молчание, начав спокойным голосом:

– Думаю, меня следует приписать к одной из групп, ведущих расследование.

Она, казалось, переварила эти его слова, потом уселась за письменный стол.

– Закрой дверь, если не возражаешь, – бросила она, небрежно махнув в сторону входа.

Он затворил дверь и подошел ближе. Ассия не давала ему разрешения сесть, так что он просто положил улику перед ней.

– У меня есть веские основания полагать, что я смогу получить сведения о нашем задержанном.

– Так передай их Павловски или Буабиду, – ответила она, не отводя своих черных глаз от его взгляда.

– Мне знаком этот логотип, я знаю, с кем может быть связан наш парень. У нас четыре потенциальные жертвы, действовать надо быстро. Позволь мне присоединиться к расследованию.

– И речи быть не может, – возразила она, не теряя хладнокровия. – Если тебе известны детали, способные продвинуть поиск, твой долг поделиться ими. Ты в курсе, чем рискуешь, если этого не сделаешь? Сегодня твой первый день в бригаде, постарайся его не испортить.

– Я должен участвовать в расследовании!

Его тон стал тверже, что не ускользнуло от Ассии, и лицо ее посуровело.

– Ты заявляешься этаким бодрячком и смеешь просить меня об одолжении? Максим, ты вернулся после нервного срыва, и я отказываюсь подключать тебя к столь важному делу, еще слишком рано. Если факты подтвердятся, то это крайне серьезно, у нас нет права на ошибку.

Он стиснул зубы, на лице резко обозначились скулы. Он медленно закрыл глаза и с трудом сглотнул.

– Это логотип секты, – снова заговорил он как можно спокойнее. – Секты, которая очень хорошо мне известна.

– Тогда отправляйся к Леруа или Павловски и расскажи им все, что знаешь: больше я ничего посоветовать тебе не могу.

Разговор прервался, зависнув в наэлектризованной тишине. Максим сжал пластиковый пакетик, потом, судорожно втянув воздух, произнес:

– Я прожил в этой секте десять лет, – к счастью, в четырнадцать меня оттуда вытащили. Там все меня знают. Подключи меня к следствию, это жизненно важно.

Если начальницу хоть немного взволновало упоминание о его прошлом, явно очень болезненном, то она ничем это не выдала. Ее тонкие черты лица остались словно высеченными из мрамора – темного мрамора.

– И почему ты считаешь, будто ты в этом деле компетентнее любого другого? – не сдавалась она.

– Они не станут говорить ни с кем… кроме меня.

Ассия Ларше несколько секунд раздумывала, потом вздохнула.

– В таком случае ты станешь работать с Павловски, – с явной неохотой сказала она, – и поступишь под его начало. Леруа присоединится к группе Буабида. А сейчас немедленно отправляйся к Борису и изложи все, что тебе известно.

Максим был не в силах выдавить благодарность – он не испытывал никакой радости оттого, что присоединился к расследованию. Напротив, это назначение открывало ящик Пандоры. Ему придется снова погрузиться в туманный мрак и столкнуться со старыми демонами. И рядом даже не будет Эммы, которая знала его лучше всех в бригаде и приносила успокоение одним своим присутствием. Неужели он сам запустил программу сошествия в ад?

5

В бригаде бурлила жизнь, а несмолкающий гул, похожий на дальний рокот океанских волн, еще спокойных перед бурей, иногда прерывался протестами в адрес тех, кто оставил открытой дверь центрального входа. Снаружи поднялся ветер, а столбик термометра пополз вниз к отметке минус пять. Было непривычно холодно, попросили включить отопление зданий казармы, но запросу предстояло пройти по всем административным излучинам, и, к несчастью, сработает он с большим запозданием, когда лето уже постучится в ворота города. Де Алмейда и Гора обсуждали смену полюсов Земли: наверняка они прочли несколько статей на сомнительных сайтах и в любом случае ничего в этом не понимали. Они довольствовались тем, что заглатывали предложенное им хлебово, и часто попадали впросак.

Когда в приотворенную дверь влетел порыв холодного воздуха, ближайшие к ней жандармы уже готовы были возмутиться, но осеклись, узнав Ассию Ларше.

В правой руке она держала досье, массивные часы на левом запястье подчеркивали ее хрупкость.

– У аджюдана Монсо имеется кое-что новое по текущему делу, – объявила она присутствующим. – Группы перестраиваются: Павловски и Монсо в группе А, Буабид и Леруа – группа Б, общая поддержка – Гора и де Алмейда в группе В.

Павловски и Максим переглянулись, а Эмма внутренне поздравила себя с тем, что оказалась не с ними. И в то же время ощутила легкую горечь, потому что Максим, ее всегдашний напарник, будет вести расследование параллельно с ее группой.

Она обожала Макса, воспринимая его скорее как старшая сестра. Брат Эммы умер много лет назад, и, хотя у ее коллеги не было ничего общего с тем веселым и обаятельным мальчишкой, каким был Люка, Эмма сумела различить в нем ту же чистоту души, которую считала уникальным даром.

Разумеется, у Максима был достаточно циничный взгляд на мир и куча разных маний, он обзавелся крепким, как сталь, панцирем и был не слишком разговорчив, но огромная уязвимость, которую он считал делом чести скрывать от окружающих, тронула ее. Хотя ее сердце могло воспылать только к представительницам женского пола, ей бы хотелось иметь такого друга, как Максим. С ним, конечно, совсем не просто, но она была готова бороться, чтобы доказать ему, что у мира есть светлые стороны.

Эмма посмотрела на Максима, который уже направился к столу Бориса, и с улыбкой пожала плечами. В ответ он выдал ухмылку, которая больше походила на гримасу боли. Она внутренне развеселилась.

Расслабься, Макс: с улыбками у тебя явно напряг, подумала она.

Борис молча покачал головой и вскинул брови, предоставив новому напарнику начать разговор. Увидев, что Максим не воспринял сигнал, он решил разбить лед:

– Похоже, у тебя появилась новая информация?

– Ты должен отвезти меня в дом первой жертвы, – ответил тот сухо, не оборачиваясь.

– Там криминалисты проводят осмотр, лучше пока проверить другие версии, так будет эффективнее, – бросил Борис, явно не в восторге от заявления Максима.

Тот двинулся к своему столу и схватил куртку, висевшую на спинке стула.

– Если хочешь, можем отправиться на моей машине, – сказал он.

Слегка обалдев от бесцеремонности, с которой тот обратился к старшему по званию, Борис вытаращил глаза и раздраженно засопел. Эмма, издалека наблюдавшая за сценой, подошла к нему и положила руку на плечо.

– Не принимай на свой счет, Монсо немного холоден, а главное, упрям. Методы у него довольно странные, но, уверяю, они дают результат.

Борис вопросительно глянул на молодую женщину.

– Вспомни о пользе сомнения, предоставь ему кредит доверия. Поезжайте туда. Я его знаю, ему необходимо начать свое расследование с нулевой отметки.

Павловски с недовольным вздохом смирился и последовал за Максимом.

– Машину возьмем мою, но поведешь ты, – обратился он к подчиненному, бросая ему ключи.

Вернувшись в Верье-дю-Лак, в квартиру Колина Вассарда, Борис и Максим облачились в белые цельнокроеные комбинезоны, шапочки и бахилы, чтобы не осложнять кропотливую работу криминалистов. Несколько знакомых приветливо окликнули Максима, и Павловски в очередной раз почувствовал себя чужаком в чужой стране, а нелепый костюм только усиливал это чувство. Когда же коллега достал из кармана повязку, похожую на те наглазники, которые выдают в самолетах, он тут же пожалел, что послушал Эмму. Для чего эта штука ему понадобилась?

– Ты должен провести меня по всем комнатам и описать мне их, – велел Максим спокойно, как будто в этом не было ничего особенного.

Агент, фотографировавший вход, навострил уши и, предчувствуя реакцию Павловски, попытался его успокоить:

– Вы в первый раз работаете с аджюданом Монсо? Не волнуйтесь, это выглядит странно, но получается чертовски эффективно.

Борис, загнанный в угол, скрипнул зубами. Теперь все смотрели на него, а он был не из тех, кто устраивает скандал прямо на месте преступления. Его совсем недавно перевели в этот регион, и он, можно сказать, влюбился в Анси, в его прозрачное озеро и величественные горы. Если цирковой номер Максима Монсо – это один из местных ритуалов, он не станет возражать – пока что, – но одно можно сказать с уверенностью: у него тоже имеются собственные методы и он твердо рассчитывает утвердить свой авторитет в бригаде, заставив с этими методами считаться.

Он медленно прикрыл глаза, словно успокаивая нервы, потом заставил себя положить обе ручищи на плечи Максима, чтобы его направлять.

– Так, – выдохнул он, – входной коридор ты, полагаю, видел, так что двинемся вглубь.

– А что слева? Похоже на какую-то пустоту.

– Тут небольшая лестница, ведущая в единственное помещение на нижнем этаже, в ванную, – ответил Борис самым невозмутимым тоном.

Как в тяжеловесном, неуклюжем балете, двое мужчин медленно двинулись к гостиной. Свет сюда проникал через три больших оконных проема. Бориса чуть ли не до глубины души тронуло зрелище озерной бирюзы, пробивающейся сквозь ветви огромных дубов, растущих в саду. Слева листву пронзала заостренная крыша старой башни, придавая пейзажу средневековый облик. Справа, на сколько хватало глаз, простирались холмы, поросшие изумрудной травой, подстриженной аккуратно, как на поле для гольфа. Пейзаж обрамляла длинная горная гряда – она напоминала прилегшего каменного колосса.

Техника визуализации, которой пользовался Максим, выглядела, конечно, нелепо, зато позволяла ему прочно запечатлеть в памяти место расследования. Прежде чем сделать зрительный снимок, он проникался запахами и звуками. Свое и без того уже достаточно развитое обоняние он ежедневно тренировал в предвидении ситуации, когда придется идентифицировать, классифицировать, а затем регистрировать все несущие запах молекулы, исходящие от места преступления. Все запахи архивируются в глубинах памяти; именно они вызывают из глубин детские воспоминания о завтраке в саду деревенского дома или же о минутах, проведенных на чердаке во время игры в прятки.

Впрочем, свет воспоминаний детства он сознательно загасил, в памяти остались только те, что касались мест, где были совершены зверские преступления.

Борис повел коллегу направо, вдоль стола, на котором выстроились в ряд четыре больших компьютерных экрана, что придавало комнате сходство с диспетчерской. Из-за повязки на глазах Максим их не увидел, но обоняние что-то подсказало ему. Он сделал осторожный шаг в ту сторону, где полстены занимала своеобразная барная стойка, потом нагнулся и опустил голову.

– Пахнет алкоголем. Виски?

Павловски рассмотрел бутылку с янтарной жидкостью и ответил:

– Вроде да.

– А сколько стаканов?

– Один.

Оба жандарма зафиксировали в уме информацию, и Борис уже собрался продолжить обход, но Максим снова нарушил молчание:

– Дай мне понюхать бутылку, пожалуйста.

Младший лейтенант потряс головой – все это было решительно смехотворно, – но просьбу выполнил.

Максим достал из кармана комбинезона и натянул латексные перчатки. Взял бутылку с виски, аккуратно открыл и вдохнул запах.

– Скотч. Хороший. Довольно старый.

Борис возвел глаза к потолку. У него было ощущение, что они только зря теряют время. К чему эти менталистские экзерсисы. Все можно прочесть на этикетке. Ну да, скотч, двадцатичетырехлетний «Балблэр».

Его напарник понюхал стакан и помолчал, словно роясь в памяти, чтобы извлечь различные оттенки ароматов.

– В этом стакане был виски, но есть следы и другого этилового запаха.

– Эксперты работают, все будет в их отчете, – вздохнул Борис, у которого кончалось терпение.

– Тогда продолжим.

На протяжении следующих минут они исследовали кухню и две спальни, не вызвавшие у Максима интереса; потом он зашел в комнату с закрытыми ставнями и скудной меблировкой.

Сильный запах ладана ударил ему в ноздри, и он замер, как охотничья собака, почуявшая дичь.

– Мы сейчас где? – спросил он тихо, словно боялся кого-то разбудить.

– Почти пустая комната таких же размеров, что и две другие спальни, – с отсутствующим видом сообщил Борис.

– Опиши мне ее.

– Тут почти ничего нет, в центре странный коврик, подставка для благовоний, в ней палочки, рядом колонка, подключенная к MP3-плееру, и что-то вроде низкого деревянного стола, на котором лежат колокол и колотушка.

Павловски сделал шаг в сторону, взял маленький молоточек и ударил по колоколу.

Пронзительная нота зазвенела в комнате, провисев в воздухе несколько секунд, и Максим согнулся пополам, словно от внезапной сокрушительной боли. Он закричал и тяжело упал на колени на плотное ковровое покрытие.

Борис нагнулся над ним.

– Ты нормально? – с тревогой спросил он.

Максим сорвал с глаз повязку и зажал ладонями уши, словно хрустальный звон, чье эхо уже заглохло, продолжал сверлить его барабанные перепонки.

Он раскачивался взад и вперед. Павловски в растерянности попятился.

Кто подсунул мне этого психа?

Не прошло и минуты, как Максим успокоился и встал. Он осмотрел коврик, потом колокол и наконец пробежался по трекам плеера.

– Это коврик-аппликатор, на нем колючки в форме цветов лотоса, – сказал он, поворачиваясь к Борису. – Здесь комната для медитации.

Павловски на мгновение оторопел. Всего несколько секунд назад его коллега бог весть почему корчился от боли, а теперь разговаривает как ни в чем не бывало. Или это тоже часть странного маскарада?

– Ты объяснишь, что с тобой случилось, или и дальше будешь прикидываться? – резко бросил он.

Максим сразу не ответил: подождал, не сводя глаз с Бориса, пока тихий ангел пролетит. Павловски едва не вздрогнул от озноба. В этих карих глазах словно сосредоточилась вся печаль мира, однако взгляд казался опустошенным, лишенным души.

– Не волнуйся, – успокоил его Максим. – Просто при звуке колокола всплыло дурное воспоминание.

Внезапно его брови изогнулись, а глаза расширились. Он вздернул подбородок, и Борису померещилась улыбка, скользнувшая в уголках губ.

– Запахло «Блюстар»[8] – коллеги явно что-то нашли.

В ванной на нижнем этаже среди многочисленных экспертов царило приглушенное возбуждение, не предвещавшее ничего хорошего. Один из них, одетый в такой же цельнокроеный комбинезон, что и оба жандарма, вынырнул из ультрафиолетового ореола; на какое-то мгновение сцена напомнила ремейк посредственного научно-фантастического фильма. Техник взбежал по лестнице и остановился перед Борисом и Максимом, которые только что спустились по лестнице.

– В ванной повсюду следы крови! Кто-то попытался их скрыть, все отчистив, но они совсем недавние.

Непосредственно после того, как лейтенанту Ларше было доложено о новых данных в расследовании, в отделение жандармерии прибыл лично заместитель прокурора Республики. Он наскоро удостоверился, что права задержанного соблюдаются, и дал разрешение на двадцать четыре часа содержания под стражей. Ввиду вероятного криминального характера дела и обнаружения следов крови на месте проживания одной из предполагаемых жертв он поручил курировать следствие судье Моллену.

Список был большим – четыре потенциальные жертвы, – что наводило на версию о серийном убийстве, а потому следовало поручить дело кому-то на уровне. Патрик Моллен был следственным судьей, который занимался самыми жестокими происшествиями в регионе. Дело семьи Флактиф, когда убийцей руководила чистая зависть, причем тела убитых были сожжены в лесу в близлежащих горах; бойня в Шевалине, где была расстреляна семья в их собственной машине, а также велосипедист, которому не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Тогда избежать жуткой смерти удалось только двум маленьким девочкам, скорчившимся за спинками сидений. А из более свежих— дело Нордаля Леландэ, еще не дошедшее до суда, но уже разраставшееся, как спрут.

Ассия вышла к подчиненным и торжественно объявила:

– Прокуратура только что назначила курировать следствие судью Моллена.

По комнате прокатилась волна голосов. Все поздравляли друг друга с решением зампрокурора, выбравшего идеальную кандидатуру для такого рода расследования. И действительно, судья обычно давал дознавателям карт-бланш, а сам вмешивался крайне редко, что предоставляло бригаде необходимую свободу и позволяло тщательно отрабатывать каждую версию.

Глава следственной бригады подождала, пока восстановится тишина, и продолжила:

– В ванной комнате Колина Вассарда найдены следы крови, их отправили на анализ. Я жду от вас максимальной сплоченности и быстроты действия: нам неизвестно, живы или нет указанные в списке люди. Возможно, наш подозреваемый держит их где-нибудь взаперти, возможно, у него есть один или несколько сообщников: нужна полная информация, и как можно скорее!

Эмма только что получила оцифрованные видеозаписи с камер, расположенных снаружи маленького жандармского участка в Силлинжи, куда по собственной воле явился незнакомец. На заднем плане, в верхнем правом углу кадра можно было ясно рассмотреть силуэт тощего мужчины, выходящего из автобуса. И найденный у него билетик это подтверждал. Но они не продвинулись ни на йоту.

Вдруг Ахмед оживился и повернулся к напарнице:

– Эмма, есть кое-что новенькое! Прямо шквал ответов на наши запросы, и теперь у меня есть все адреса из списка.

Она улыбнулась и, хорошенько оттолкнувшись ногой, подъехала в кресле к столу Буабида.

– Нина Грокис-Стейнер, – продолжил он, запнувшись на фамилии, – улица Сент-Клэр, дом шестнадцать, старый город. Потом Харл Коммегерлин, живет на улице Андре Терье в доме тринадцать, недалеко отсюда, и, наконец, Иони Превис, дом четыре, улица Птит-Пьер в Анси-лё-Вьё.

Молодая женщина приблизила лицо к экрану и нахмурилась. Всякий раз, когда она так делала, под скулой на ее левой щеке появлялась ямочка.

– Харл через Х? Не Карл? – удивилась она.

– Да, это странно; я тоже сначала подумал, что он сделал описку. То есть я хочу сказать: ты же видела этого субчика, у него явно мозги набекрень; ан нет, тот действительно Харл Коммегерлин. Через Х.

– В жизни такого не встречала, – пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к коллеге.

Она поблагодарила Ахмеда и направилась в кабинет Ассии, чтобы отчитаться по всей форме.

Получив разрешение войти, Эмма обвела взглядом помещение и отметила, что лейтенант Ларше по-прежнему не добавила в обстановку ничего своего. Она заступила на должность больше двух месяцев назад, а здесь не было ни единой детали, как-то связанной с ее личной жизнью. Она даже не постаралась как-то прикрыть следы множества рамок с фотографиями, которые ее предшественник Анри Саже развесил повсюду, стремясь увековечить путешествия, которые совершил за долгие годы.

Несколько секунд молодая женщина рассматривала начальницу. Та уткнулась носом в толстенное досье, содержание которого заставляло ее хмуриться. Эмма отметила, что Ассия не морщит лоб, и решила, что та крайне соблазнительна. Идеальный плод любви двух континентов, причем плод, в который Эмма охотно вгрызлась бы.

– Слушаю вас, – проговорила Ассия.

– У нас есть адреса, по которым проживают все, упомянутые в списке.

– Отлично, – бросила та, поднимая голову. – Распределите объекты между следственными группами и принесите мне как можно скорее отчет. Подержим нашего друга еще несколько часов на холодке, а потом ткнем его носом в улики, которые вы раздобудете.

– Да, если удастся найти что-нибудь конкретное.

– Само собой, аджюдан Леруа. – Ларше опустила голову и снова погрузилась в свои бумаги, что послужило для Эммы знаком завершения беседы.

6

Нина Грокис-Стейнер, второе имя из списка, жила в маленькой квартирке над популярной пиццерией в историческом центре Анси. Все вокруг было пропитано духом Средневековья, и, если абстрагироваться от нескольких деталей, напоминающих о сегодняшнем дне, легко было поверить в возвращение на несколько столетий назад: замки на холмах, вдалеке причудливые крыши старинных домов, тысячелетние камни мощеных улиц, лабиринт неглубоких каналов, из-за которых это место прозвали Альпийской Венецией.

Всякий раз, когда Эмма попадала в старый город, ее охватывала странная ностальгия по давно прошедшим временам, которых она не знала, но стоило закрыть глаза и хорошенько вслушаться, как она начинала различать цокот копыт лошадей, тянущих шаткие повозки по булыжникам улицы Сент-Клэр.

Ахмед связался с группой Павловски – Монсо, и те сообщили, что криминалисты уже спешно сворачивают оборудование. Если опасения подтвердятся, экспертов, вероятно, в самом скором времени опять призовут для сбора улик на новом месте.

Эмма раз за разом нажимала на звонок. Никто не откликался. Хлипкая деревянная дверь поддалась после первого же удара тарана, и дознаватели с оружием наготове быстро проникли внутрь квартиры. В ноздри ударил сильный запах пачулей. Эмма подумала, что Максим с его обонянием наверняка сумел бы определить мельчайшие оттенки. Ей не хватало его присутствия. До нервного срыва они с Максом были классной командой, и их не раз ставили в пример. Жилище Нины Грокис-Стейнер состояло из гостиной с открытой небольшой кухонькой и двух спален. Окно одной из них выходило на улицу, шум которой, едва смягченный обычным оконным стеклом, заполнял все пространство.

Постель с простынями из розового сатина, подушки в форме сердечек, ночной столик со стоящей на нем лампой и зеркальный шкаф. На первый взгляд в спальне не было ничего примечательного, а поиском неявных улик, вроде следов ДНК и отпечатков пальцев, займутся криминалисты.

А вот вторая спальня окунула жандармов в совсем другой мир, на тысячу километров отстоящий от образа благонравной девчушки из первой.

Вешалка на колесиках была заполнена десятками соблазнительных нарядов: платья из винила, латексные комбинезоны, рядом лежали пояс с подвязками, чулки в сеточку и прочая экипировка, со всей очевидностью предназначенная для удовлетворения любых фантазий. Кричаще-красная кровать отражалась в большом зеркале на потолке. Если бы у Эммы и Ахмеда еще оставались сомнения, выставленные напоказ на белом столике предметы развеяли бы их в один момент. Фаллоимитаторы различных размеров, форм и цветов теснились там, словно дожидаясь веселого часа.

Буабид прыснул, Эмма держалась невозмутимо. Она медленно подошла к прикроватной тумбочке, прикрепленной к кровати, и протянула руку к металлической коробочке с эмблемой старинной марки чая. Едва она подняла крышку, в голове у нее вспыхнул свет.

– Или ее соседка отличалась редкой сексуальной раскованностью, или наша Нина занимается проституцией на дому! – сказала она напарнику, указывая на пачку банкнот в коробке.

Вместо ответа он вытаращил глаза, словно пытаясь скрыть реакцию.

Продолжив обход квартиры, они нашли источник запаха ладана, пропитавшего все вокруг: между туалетом и ванной недалеко от входа была втиснута комнатушка, больше похожая на большой стенной шкаф.

Внутри заинтригованные дознаватели обнаружили коврик-аппликатор, колокол и портативную звуковую колонку.

– И для чего все это? – изумленно спросил Ахмед.

– Понятия не имею, – отозвалась Эмма.

Она нагнулась и дотронулась рукой до коврика.

– Ай! Черт, больно! Что еще за хрень? – вскрикнула она, и Ахмед вздрогнул.

– Похоже на мини-ковер факира, – предположил он.

– В любом случае не знаю, кто такая эта Нина Фигис-Стейнер, но что-то здесь нечисто, – сказала Эмма, выпрямившись.

– Ты так говоришь из-за «особой» комнаты? – спросил он, изобразив пальцами кавычки.

– Не только… – Она нахмурилась, сделав вид, что глубоко задумалась, потом продолжила: – Что-то здесь не стыкуется, и мне это не нравится. Интуиция…

– Знаешь, что я думаю об интуиции?

– Нет, но, чувствую, ты мне сейчас скажешь.

– Интуиция – это хорошо, но доказательства лучше. На интуитивных догадках дело не выстроишь, а уж тем более обвинение в убийстве.

– Вызовем экспертов, после узнаем больше, – заключила она.

Пока Эмма звонила по телефону, Ахмед быстро продолжил осмотр. На консоли в прихожей кое-что привлекло его внимание.

В глиняной чаше валялись несколько медных монеток, металлические заколки для волос и связка ключей. Брелок с широко известным фирменным знаком агентства по прокату автомобилей вдруг напомнил ему о сером кроссовере, припаркованном на стоянке позади старого дома. Вид наклейки «Rent а Car»[9] на заднем стекле впечатался в память, так как в тот момент Ахмед неожиданно сообразил, что должен был арендовать машину, чтобы поехать в отпуск с подругой, и, несмотря на обещание, так до сих пор и не собрался.

– Аджюдан Леруа, – окликнул он, глядя, как она сует в карман мобильник, – кажется, я знаю, где ее машина.

Он взял связку ключей и потряс ею, как детской погремушкой.

Эмма подошла, и на мгновение ему показалось, что она сейчас заберет у него ключи, но она двинулась дальше в прихожую.

Открыла единственный ящик столика и, порывшись, достала еще одну пачку банкнот, намного более тощую, чем в «особой» комнате, и черную записную книжку в кожаном переплете. С любопытством полистав, она поняла, что это ежедневник.

Каждый вторник был помечен буквой «Б».

Она просмотрела страницы в поиске других знаков, но быстро добралась до конца, то есть до адресной книжки, предназначенной для записи контактов. На букву Б значилось единственное имя, явно написанное той же рукой, и номер телефона.

Уже двадцать минут Борис и Максим ехали в направлении дома Иони Превиса, и в салоне машины раздавались только указания GPS. Электронный аппарат указывал адрес назначения: улица Птит-Пьер, дом 4, и время прибытия – через девять минут.

Максим смотрел на дома и встречных пешеходов, которые кутались в теплые куртки в этот первый весенний день. Борис сказал себе, что следующие девять минут станут самыми долгими в его жизни, но потом, рассудив, что рядом сидит коллега, с которым он познакомился всего несколько часов назад, решил нарушить молчание и заговорил в унисон с механическим голосом спутникового навигатора.

– Как получилось, что Ларше внезапно подключила тебя к расследованию? – проговорил он, и это прозвучало как обвинение.

Он еще не в курсе, подумал Максим, с чем себя и поздравил. Ответил, не отрывая глаз от дороги:

– Я убедил ее, что буду полезнее, распутывая ниточки этого дела, чем архивируя старые отчеты.

– Понятно, – буркнул Павловски, почесывая правый висок.

Решительно, ему подсунули самого жизнерадостного и общительного партнера. Но он не отчаивался, уверенный, что рано или поздно сможет разговорить любого и Монсо не станет исключением из правила.

– И что скажешь об этом деле? – поинтересовался Борис.

– Пока и говорить-то нечего. У нас еще недостаточно вводных, – ответил Максим так тихо, что едва расслышал за шумом мотора.

– А я вот думаю, что это наркоман в ломке, которому некуда идти, и он выдумал всю историю, чтобы мы с ним возились.

– А следы крови в квартире у Вассарда?

На этот раз он повернулся к Борису: вопрос вроде бы внезапно его заинтересовал.

– Знаешь, – начал младший лейтенант, – там, где я служил раньше, мне пришлось всякого насмотреться! Был у меня случай, когда лужа крови, обнаруженная в ванной, оказалась кровью барана, которого зарезали по случаю Курбан-байрама.

– Ни одна деталь в квартире Колина Вассарда не указывает, что он был мусульманином.

– Согласен. Никогда не видел такого пустого и безликого жилья. Я только хотел сказать, что, пока не получены результаты экспертизы, мы не можем принимать на веру слова этого типа.

Лицо молодого человека замкнулось, он отвернулся, снова уставившись на разворачивающийся перед ним пейзаж.

Дорога вилась между одинаковыми домами, различавшимися только цветочными композициями, которыми горожане пытались оживить свои балконы.

Несмотря на однотипные бетонные коробки, район не имел ничего общего с обычными предместьями. Зелень здесь проникала повсюду. Цветущие деревья подступали к жилым массивам, а горы – многовековые свидетели незапамятных времен – обеспечивали картине величественный задний план.

– Ваш пункт назначения находится справа, – произнес механический голос GPS.

Напарники вылезли из машины. Дружно хлопнули дверцы, и Борис ускорил шаг, опережая коллегу.

– Опять намерен пустить в ход свои штучки с завязанными глазами? – спросил он чуть ли не с тревогой.

Максим остановился и долго смотрел на своего непосредственного начальника. Казалось, прошла вечность.

– Понимаю, что тебе это может показаться странным, но таким образом мне удается прочно зафиксировать детали каждого расследования. Мне необходимо зарегистрировать запахи, расположение предметов, звуки, все те незначительные мелочи, в которых иногда и заключается особенность дела.

Павловски еще ни разу не слышал от него такой длинной речи. Он помолчал и пожал плечами. В конце концов, сказал он себе, вряд ли очевидцев нелепой пантомимы будет так уж много, и потом, к тому моменту, когда подоспеют криминалисты, цирковой номер Монсо уже закончится.

В квартире Иони Превиса было тихо, и после того, как Борис обзвонил все соседние квартиры, чтобы добыть двух понятых, копы взломали дверь.

Максим поправил повязку на глазах и сделал глубокий вдох. В замкнутом пространстве время от времени возникали колебания воздуха, вызванные движением тел двух мужчин, и в затхлости квартиры проступали ароматы восточных пряностей.

Младший лейтенант встал за спиной коллеги, положил мощные руки тому на плечи и стал его направлять, как в необычной игре в жмурки.

– Осмотр долго не продлится, тут всего одна комната, – сказал он.

– Проведи меня везде.

Светловолосый верзила подчинился, пообещав себе, что это в последний раз.

Они двинулись вдоль кухонного уголка, и Максим замедлил шаг. Чуть наклонился и заявил:

– Карри?

Борис бросил взгляд в раковину, где громоздились грязные миски, и открыл один из верхних шкафчиков.

– Пакетики с китайской лапшой… в соусе карри, – признал он. – Похоже, наш парень только это и ел, тут их как минимум полсотни.

Он проверил соседний шкаф и обнаружил, что он до самого верха забит картонными упаковками, на этот раз со сгущенным молоком.

Холодильник содержал внушительное количество банок с энергетическими напитками марки «Red Bull», что внесло завершающий штрих в портрет хозяина студии.

Они продолжили свое медленное продвижение, и Максим снова заметил:

– Пахнет по́том.

– Мы стоим у односпального матраса. Когда снимешь повязку, поймешь, что простыни этот тип менял не слишком часто.

Последнее слово Павловски отзвучало в комнате, после чего вновь воцарилось молчание.

Максим повернул голову влево и навострил уши. Что-то привлекло его внимание. Тихий, почти неразличимый звук, словно сливающийся с общим шумовым фоном.

– Это работает искусственная вентиляция? – спросил он.

– Что?

– Я слышу легкий звук вентилятора…

– Это, наверно, от компьютера позади нас, – кажется, он все еще включен.

Как и у первой жертвы, на письменном столе в глубине комнаты стоял системный блок, на котором пульсировал красный огонек, и два монитора.

Максим снял повязку и направился туда. Коротким движением пошевелил мышку, и компьютер с мягким гудением очнулся от сна. На главном экране появилась интернет-страница с выходом на незнакомый сайт Twitch.tv – судя по заставке, видеохостинг.

Учетная запись и пароль, сохраненные в памяти, заранее заполнили текстовые поля, и молодому человеку оставалось только щелкнуть по клавише входа.

Он вошел в пользовательский интерфейс, и ему было предложено головокружительное количество высветившихся видео. Псевдоним учетной записи – «YoniFortnite»[10] – подтверждал, что речь идет именно о разыскиваемом ими человеке.

– Превис… Иони… это какое имя? Греческое? – бросил Борис, чье лицо все время менялось в голубоватых отсветах.

– Да, скорее всего. Но фамилия, может, и английская.

Максим поводил курсором мыши по странице и щелкнул по одному из видео, выведя его во весь экран.

Перед ошеломленными взглядами жандармов прошли общие титры, потом появился человек. На нем были большие солнечные круглые очки, снабженные защитными боковыми шторками из кожи, похожие на те, которые обычно носят альпинисты. Нос и подбородок были скрыты черной банданой, белый узор на которой изображал нижнюю часть черепа.

Иони Превис, если под этим прикидом был именно он, говорил на камеру – в терминах, незнакомых копам, он описывал, что будет происходить в его видеоролике.

Насколько они поняли, им предстояло присутствовать на одном из сеансов его онлайн-игры, в котором он поставил новый рекорд по frags[11].

После короткого вступления пошли картинки игры, а изображение Иони, уменьшенное до маленького прямоугольника, переместилось в верхний правый угол экрана.

– Компом займутся эксперты и прочешут его вдоль и поперек; короче, я вызываю ребят, а мы отправляемся в бригаду, – сказал Борис.

Максим слушал его одним ухом и, заметив дверь, обернулся.

– Ты же сказал, что здесь одна комната, – бросил он, ткнув пальцем туда.

– Наверно, там ванная или туалет, – с отсутствующим видом отозвался Павловски.

Максим распахнул дверь, за которой обнаружилось выложенное кафелем помещение с ванной, унитазом и облупленной тумбой с раковиной.

От сильного запаха ладана он отпрянул, но увиденное подтолкнуло его вперед.

Расстеленный на полу коврик, идентичный тому, который был у Колина Вассарда, и в углу, тоже на полу, маленький колокол со своей колотушкой.

Несколько секунд спустя напарник последовал за ним.

– Тот же коврик-аппликатор! – выговорил Максим. – Эта ванная служила также комнатой для медитации.

Павловски указал на маленький предмет из черного пластика на душевом поддоне.

– А вот и подключенная звуковая колонка; все как у Вассарда, – хмурясь, сказал он.

Максим с задумчивым видом почесал затылок, словно уйдя в свои мысли, и Борис усомнился, слышал ли тот вообще его последние слова. Работа в паре с этим странным, вечно погруженным в себя типом представлялась все сложнее и сложнее. Но самому Борису оставалось только держаться, завоевывать доверие; вот когда, проявив максимум терпения, он приручит напарника, тогда и получит полный контроль над ситуацией. И со всеми этими пустопорожними эзотерическими методами будет покончено. Борис твердо надеялся, что ему удастся привнести немного порядка и дисциплины в работу этой службы, слишком долго предоставленной самой себе стараниями бывшего шефа.

Он посмотрел, как коллега вернулся к компьютеру, и покачал головой, возведя глаза к небу, оценив смехотворность картины: Максим, как натасканная на поиск трюфелей собака, склонился над столом и обнюхивал стоящие на нем предметы, будто надеялся найти ключ ко всем тайнам, проанализировав каждую несущую запах молекулу. Его взгляд задержался на полупустой банке с содовой, стоящей рядом с клавиатурой; прежде чем за нее взяться, он натянул латексную перчатку. Потом поднес банку к носу и повернулся к Павловски:

– Тот же запах, что от стакана виски у Вассарда. Очень легкий, но я практически уверен, что идентичный.

– И что ты думаешь? – невольно заинтересовавшись, спросил напарник.

– Ума не приложу – нужно подождать результатов экспертизы.

Короче, твои цирковые штучки немногого стоят, про себя заключил Павловски.

Его рассуждения были прерваны звонком мобильника.

Продолжая обход студии, Максим расслышал обрывки разговора Бориса с неизвестным собеседником.

– Очень хорошо, – сказал тот, давая отбой, и обратился к Максиму: – Есть кое-что новое!

– У группы Эммы?

– Да, у группы Буабида, – поправил тот. – Они нашли номер телефона в записной книжке одной из жертв и определили, кому он принадлежит. Парень вызван в бригаду, так что будет возможность все из него вытрясти.

– Предполагаемых жертв, – обронил молодой человек.

– Что? – поморщился Борис.

– Лица в том списке, возможно, еще живы; ты говоришь о них в прошедшем времени, словно уже похоронил.

– Но ведь наш неизвестный сказал, что он их всех убил, так?

– Мне показалось, или это ты говорил, что он типичный наркоман в ломке, который несет всякую чушь?

7

На пару Тома де Алмейда и Патрик Гора весили больше двухсот кило; два упитанных красавца, чьи личности были настолько же различны, насколько схоже телосложение. Де Алмейда, сын португальских эмигрантов, был большим любителем хорошей еды и вообще любых излишеств. Что до Гора, который вел курс дзюдо в клубе казармы, то его образ жизни определялся скорее спортом и здоровой физической активностью.

Как бы то ни было, стоило этим верзилам где-либо появиться, такой дуэт притягивал всеобщее внимание.

Павловски позвонил Гора и попросил дождаться их с Максимом, прежде чем проводить осмотр квартиры.

Припарковавшись у дома Харла Коммегерлина, два жандарма пытались убить время. Де Алмейда совершил налет на ближайшую кондитерскую и теперь поглощал булочки с заварным кремом с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. А Гора смотрел по мобильнику видео, в котором коуч по бодибилдингу восхвалял достоинства какой-то протеиновой добавки.

– А разве «Карл» пишется не через К? – выговорил Тома с полным ртом.

Патрик поднял голову и повернулся к напарнику.

– Вообще-то, да, но этого парня зовут Харл, – ответил он.

Де Алмейда запил последнюю булочку добрым глотком содовой и мотнул подбородком в сторону замедлявшей ход машины.

– Это, случайно, не Монсо с Павловски?

– Точно, они, – подтвердил Гора, чуть наклонившись в сторону, чтобы лучше рассмотреть.

– Перерыв закончен, – объявил Тома, смяв бумажный пакет с жирными пятнами и бросив его на пол машины к ногам Патрика.

Тот порадовался, что это не его автомобиль.

Дом номер тринадцать по улице Андре Терье нависал над входом всеми десятью этажами; фасад, заросший диким виноградом, придавал ему определенное очарование. Жандармы зашли в просторный вестибюль, чья лаконичная архитектура и декор не менялись со времени его постройки в шестидесятые годы, и поднялись на четвертый этаж.

Для Максима и Бориса было уже не внове, что никто не отозвался на их звонки и призывы, а потому дверь быстро взломали.

Внутри им в нос ударил затхлый запах. Похоже, квартиру не проветривали десятилетиями.

Предвосхищая просьбу напарника, Павловски с самым серьезным видом повернулся к нему.

– Максим, – спокойно произнес он, – сейчас нет времени на твои… методы. Нас четверо, быстро собираем первые данные, вызываем криминалистов и возвращаемся в бригаду. Часики тикают, а у нас практически ничего нет.

Ком в желудке молодого человека, прочно обосновавшийся там с самого утра, снова дал о себе знать. Он был разочарован, ему бы хотелось обследовать квартиру с закрытыми глазами, чтобы уловить все звуки и запахи, но Гора и де Алмейда, уже в латексных перчатках, перерывали комнаты, действуя, как пара слонов в посудной лавке.

Место производило унылое впечатление; везде было пусто, только у входа стояло старое, запыленное фортепиано, да в спальне был брошен наискосок с полным пренебрежением к законам симметрии пожелтевший матрас невнятного возраста.

Все стекла были заделаны самоклеящейся фольгой. Единственная приметная деталь квартиры обнаружилась в кухне, где на кафельном полу зеленоватых тонов возвышалась гора консервных банок из-под чечевицы по-провансальски.

В конечном счете Борис, возможно, был прав: этот обыск не принес бы ничего существенного. Скорее всего, в бригаде им найдется занятие поважнее.

На обратной дороге напарники не обменялись ни словом. Павловски сосредоточился на дороге, а Максим составлял в уме скудный перечень данных, которые им удалось раздобыть. Непонятно, что может сработать, когда он станет задавать вопросы неизвестному и постарается привести достаточно веские доводы, чтобы понаблюдать за его реакцией. На данный момент у него не было ничего или почти ничего.

И только когда они подъехали к зданию бригады, Максим решил нарушить молчание.

– Мне хотелось бы допросить нашего парня, оценить его и заставить защищаться, – заявил он.

– Так и сделаем, – отозвался Борис, на ходу поворачиваясь к собеседнику. – Эмма говорила мне, что ты в этом спец.

– Да, название моей специализации звучит немного помпезно: я синерголог.

Борис вскинул брови:

– И что за этим стоит?

– Наука о невербальном языке, – пояснил Максим.

– Как это – невербальный язык? – удивился Павловски.

– Ну да. Следует знать, что коммуникация между человеческими существами осуществляется не только на словах. Кстати, на долю речи приходится не более десяти процентов информации.

– А оставшиеся девяносто процентов – это что?

– Эмоции, бессознательные проявления, запахи, выброс гормонов, подергивание рук и лицевых мышц: существуют тысячи механизмов, которые приходят в действие в теле человеческого существа, когда оно общается с другим.

– О’кей, – согласился Павловски, хотя про себя подумал: полная чушь.

Для Бориса Павловски, родившегося в России в восьмидесятые годы, не существовало ничего более эффективного, чем осязаемые и неопровержимые улики. Он терпеть не мог псевдонаучных методов и шарлатанских выкрутасов. Даже при наличии крепкой доказательной базы виновных – по его мнению – далеко не всегда удавалось отправить в тюрьму. Поэтому он считал, что основывать расследование на нелепой версии означало стрелять себе в ногу.

Когда напарники зашли в помещение следственной бригады, коллеги из других опергрупп лишь кивнули им в знак приветствия, не отрываясь от работы.

Подойдя к Эмме, Максим спросил:

– Ну, что нового?

Сосредоточенно глядя на экран своего компьютера, молодая женщина лишь приподняла голову и, увидев друга, послала ему широкую улыбку:

– Странное дело… а у вас?

– Тоже все странно. Мы провели обыск у Колина Вассарда, Иони Превиса и Харла Коммегерлина; их квартиры почти пусты. И все же какая-то связь вроде есть: у двоих мы обнаружили что-то вроде уголка для медитации.

Она сдвинула брови, и в ее взгляде вспыхнул огонек.

– Поподробнее, – велела она.

– Специальный коврик, ладан, колокол и музыкальная аппаратура… видимо, чтобы крутить композиции для релаксации.

Рот рыжеволосой красотки округлился, глаза расширились. Полное впечатление, что она нашла под рождественской елкой коробку с подарком.

– Коврик с колючками?

– Да, – подтвердил Максим с обычной невозмутимостью.

– И эти предметы были у всех?

– У всех, кроме Харла Коммегерлина – его квартира выглядит куда страннее. Все окна залеплены фольгой, такая куча консервов, что обзавидуется любой выживальщик[12], но ни одного электроприбора.

Эмма машинально принялась заново заплетать свою косу, потом откашлялась и заговорила:

– Больше всего меня удивляет, что в наших базах на них почти ничего нет. Запросы мало что дали, только адреса и контракты на воду и электричество. Ни номеров страховок, ни договора с мобильным оператором: настоящие призраки!

Максим поморщился и задумчиво сказал:

– Возможно, они иностранцы и здесь снимали жилье для временного пребывания. Ты обратила внимание на их имена?

– Да, это многое бы объяснило…

– А в Интернете тоже ничего?

– Нет, а что?

– У Вассарда стояло серьезное компьютерное оборудование, у Превиса – мощный комп для онлайн-игр. Французы или нет, но они как минимум подключались к Интернету.

– В любом случае – под чужим именем, – заметила Эмма, возвращаясь к экрану.

– Мм… почему контракт на электричество оформлен на себя, а на Интернет нет?

Он задал вопрос практически самому себе, словно не ждал ответа от коллеги.

Внезапно члены бригады одновременно, хоть и не слишком дружно, встали, шум смолк. Вошла Ассия Ларше, и Максим снова почувствовал укол в сердце, словно каждый раз заново открывал ее для себя.

– У меня есть кое-что новое относительно нашего задержанного, – ни к кому конкретно не обращаясь, сообщила она. – Группы Павловски, Буабида и Гора, встречаемся в конференц-зале.

Поскольку речь явно пойдет о сведении воедино информации, полученной различными опергруппами, прежде чем последовать за лейтенантом, все принялись собирать свои личные заметки, досье и снимки.

Зал собраний, или конференц-зал, представлял собой помещение со сдвинутыми в центр столами и большой белой доской с полустертыми пометками маркеров; здесь же стоял компьютер с несколькими мониторами, а также проектором и вечно пустой кулер.

Стоило Максиму войти, и в голове мгновенно всплыло множество воспоминаний, связанных с Анри Саже, его бывшим шефом. Трудно подсчитать, сколько бесконечных часов они провели здесь, распутывая ниточки сложных дел. С приходом Ассии страница была перевернута. У коллег было два месяца, чтобы привыкнуть к ее методам, ему же придется усваивать все на ходу.

Когда все расселись, лейтенант Ларше, стоя у доски, начала свою речь:

– Эксперты только что подтвердили наличие следов крови во всех квартирах. Следы были зачищены и выявлены только благодаря «Блюстар». Однако те, которые обнаружились у Харла Коммегерлина, намного более ранние.

Она сделала паузу и обвела взглядом присутствующих. Дойдя до Максима, она, заморгав, поспешила переключиться на сидевшего рядом Бориса Павловски. Она смутилась, подумал Максим.

– Перед нами множество проблем, – снова заговорила Ассия, берясь за синий фломастер. – Прежде всего, личность задержанного.

Она написала на доске слово с вопросительным знаком и продолжила:

– Затем – где жертвы?

Похожим образом она выписала четыре имени, также снабдив каждое вопросительным знаком.

– И наконец, – заключила она, – когда мы выясним все это, займемся обстоятельствами преступлений и их мотивами. Прежде чем перейти к обсуждению, есть ли вопросы?

Эмма подняла руку, и Ассия сделала движение подбородком, давая разрешение говорить.

– Вы говорите, что следы крови, обнаруженные у Коммегерлина, более ранние, – известно ли насколько?

Лейтенант порылась в досье, лежащем перед ней на столе, и ответила:

– Следам у него несколько месяцев, от двух до десяти, в то время как найденные у Грокис-Стейнер, Превиса и Вассарда совсем свежие. От двадцати четырех до двадцати восьми часов согласно данным криминалистов.

Присутствующие притихли. Дело становилось все сложнее по мере того, как жандармы получали новые данные. Полное ощущение, что идешь на ощупь в тумане по краю пропасти.

– По-моему, – нарушила молчание Ассия, – самое важное – это отыскать этих людей.

Она дважды обвела список имен.

– Нам остается только одно: заставить заговорить нашего неизвестного, и пусть хотя бы расскажет, что он сделал с телами, – бросил Борис.

Его последние слова задели Максима за живое.

– Возможно, он их где-то держит, возможно, у него есть один или несколько сообщников? – подал голос он. – По-моему, пока у нас нет доказательств обратного, следует исходить из того, что жертвы по-прежнему живы.

– А как насчет крови? – возразил Павловски, поворачиваясь вправо, чтобы глянуть на коллегу.

– Не исключено, что он их только ранил.

– А его признания? Как быть с тем фактом, что он твердит всякому, кто готов его слушать, что он их всех убил?

Борис снова сглотнул и вскинул подбородок. Это явно указывало на стремление утвердить свое верховенство.

– Зачем человеку сдаваться силам правопорядка, признаваясь в четырех убийствах, и при этом скрывать свою личность? У меня складывается впечатление, что он чего-то боится. Не исключено, что он действует под давлением, – возможно, его заставили обвинить себя в убийствах.

Эта мысль, казалось, нашла отклик у коллег, потому что никто не стал спорить с Максимом.

– Ладно, – внезапно сказала Ассия. – Буабид, расскажите нам об обыске у Нины Грокис-Стейнер, а потом передадим слово младшему лейтенанту Павловски, который доложит о трех остальных.

Ахмед провел рукой по напомаженным волосам и встал.

– Мы с Эммой Леруа провели обыск у Нины Грокис-Стейнер, – начал он, на этот раз без запинки выговорив фамилию. – Мы обнаружили в квартире много денег наличными и комнату, которая кажется предназначенной исключительно для платных сексуальных услуг, – продолжил он со смущенной гримасой. – На мой взгляд, следует обратить внимание на факт проституции на дому. Мы также нашли арендованную машину, документы на которую оформило итальянское агентство. Я послал туда запрос, придется немного подождать, зато узнаем, на чье имя был зарегистрирован арендованный автомобиль. Наконец – и это намного конкретнее, – мы имеем данные некоего Брюно Коста, чей номер телефона значился в записной книжке, найденной в доме жертвы. Он должен появиться здесь завтра утром до работы. Вот, пожалуй, все.

– А предметы для медитации? – вмешалась Эмма.

Буабида это вроде бы выбило из колеи, он нахмурился.

– Коврик? – уточнил он, переводя на нее взгляд.

Она кивнула, предлагая ему продолжить.

– Ну да… уф… мы также нашли коврик с вделанными колючими кружочками, колокол, колотушку, ладан и Bluetooth-колонку… короче, нечто вроде набора для релаксации или медитации.

– Колючий коврик – это аппликатор! – выговорил де Алмейда своим густым голосом. – Мой хирург посоветовал мне его от люмбаго, это жутко больно.

Все лица повернулись к внушительных размеров жандарму, как бы ожидая пояснений.

– А чё такого? Может, у нее просто со спиной проблемы, и всего делов.

Никто не продолжил тему, и на несколько секунд опять повисло молчание. Несмотря на ворчливость и неотесанность, де Алмейда был хорошим копом. Никто не взъелся на него за вмешательство, потому что его замечание могло оказаться полезным.

Затем настала очередь Бориса. Светловолосый верзила поднялся одним плавным и четким движением. Поправив ворот рубашки, он заговорил:

– Можно многое сказать по поводу квартир Колина Вассарда, Харла Коммегерлина и Иони Превиса… и в то же время существенных данных маловато.

Его голос как будто понизился на несколько полутонов, словно из желания звучать торжественнее… или более властно, сказал себе Максим.

– У Вассарда ничего особенного, кроме пресловутого коврика, обнаруженного в комнате, предназначенной для медитации. У нас нет никаких сведений от фонда соцобеспечения или других социальных служб, но ввиду весьма высокой тамошней квартплаты можно сделать вывод, что финансово он обеспечен неплохо. Эксперты сейчас разбираются с его компьютером: он был запаролен, но разблокировка должна занять не более двадцати четырех часов.

Он медленно сглотнул и продолжил:

– То же самое у Превиса: мы не знаем, чем он зарабатывал на жизнь, но у нас есть ниточка. Он был ютубером, снимал геймплей и собирал значительное количество просмотров, так что с большой долей вероятности это обеспечивало ему хлеб насущный. Опять-таки, мы ждем подтверждения от экспертов. Что касается пространства для медитации, то в его ванной комнате были обнаружены те же предметы, что и у остальных. Однако у Коммегерлина все обстоит немного по-другому: никакого уголка для релаксации, никаких электроприборов, никакой электроники и вообще почти ничего. Алюминиевая фольга на оконных стеклах, будто он экранировался от магнитных волн: я уже такое видел.

Удостоверившись, что Павловски закончил, Ассия позволила себе вопрос:

– Итак, у нас есть очевидная связь между тремя жертвами из четырех. Кстати, вполне вероятно, что «уголок медитации», – она изобразила пальцами кавычки, – Коммегерлина находится в другом месте, которое мы еще не нашли. В таком случае их объединяет практика самоистязания… Скудно, конечно, но это след, которым не стоит пренебрегать.

– Возможно, они ходили в один центр йоги или принадлежали к какой-нибудь секте, – заметил де Алмейда.

Секта. Слово было произнесено. Максим внутренне вздрогнул, надеясь, что этого никто не заметил.

Внезапно Ассия бросила на него пристальный взгляд. Он понял, что она намеревалась что-то сказать, но воздержалась.

Максим понимал, что ему придется столкнуться со своим прошлым, он это знал. Увильнуть не удастся, но, словно желая отвлечься и дать себе воображаемую отсрочку, он сказал, вроде ни к кому не обращаясь, что хотел бы допросить неизвестного и посмотреть, как тот будет реагировать на первые данные, которые им удалось собрать.

– Ну так вперед, Монсо, допроси! – прогремела Ассия Ларше, давая знак, что собрание закончено.

8

Задержанный по-прежнему лежал в центре камеры, свернувшись калачиком. Борис и Максим принесли питье и еду и, выждав, пока он перекусит, отвели в один из кабинетов для допросов.

Перед тем как все разошлись, Эмма мимоходом поделилась с Максимом информацией, весьма его заинтересовавшей: при первом разговоре этот тип упомянул о некоем Капитане – тогда это вызвало у него приступ паники и он отключился.

По своему обыкновению, прежде чем приступить к работе, младший лейтенант Павловски удостоверился, что аппаратура в порядке.

Максим устроился напротив неизвестного и принялся его разглядывать. Несмотря на глубокие тени под глазами, черты его лица были тонкими, волосы, доходившие почти до плеч, гладкими и чистыми, а сам он был свежевыбрит. Пребывание в «холодильнике» явно не пошло ему на пользу: тело то и дело сводило судорогой, а на лбу начали проступать капельки пота. Он вел себя послушно и спокойно подчинялся, хотя украдкой озирался при малейшем движении или неожиданном звуке.

Кто же он, человек, обвинивший себя в четырех кровавых преступлениях и не желающий ничего к этому добавить?

Борис включил запись, и Максим долгие секунды вглядывался в человека, прежде чем задать первый вопрос:

– Ты готов рассказать нам чуть больше?

Тот опустил голову, как собака, привыкшая к строгим наказаниям.

– Мы проверили имена, которые ты нам дал, – они настоящие, мы начинаем тебе верить. Ты действительно убил этих четверых?

– Я их всех убил, я их всех убил, – прошептал тот, скорчившись и обхватив себя руками.

Теперь капли пота стекали с него все быстрее, падая на стол.

– Как мне тебя называть? – продолжил настаивать Монсо. – Если мы хотим поговорить, ты должен хотя бы сказать мне свое имя. Меня зовут Максим.

Субъект даже не моргнул, словно вопрос жандарма затерялся в лимбах его больного мозга.

Однако временами гримаса боли искажала его лицо, и оно на несколько секунд кривилось.

Слишком много внешних факторов создавало помехи для расшифровки его невербального языка, и молодой синерголог начал терять терпение – как и Борис, который воспользовался моментом заминки, чтобы ринуться в образовавшуюся брешь:

– Колин Вассард – как вы с ним познакомились? И с Ниной Грокис-Стейнер?

Человек его не слушал – он, стиснув зубы, держался за живот.

– Вы больны или что? – холодно спросил Павловски. – Слишком быстро все съели? Если вас тошнит, скажите сразу.

Вместо ответа неизвестный приглушенно заворчал; в уголках его рта появилась пена.

Дознаватели беспомощно переглянулись.

– Вам плохо? – забеспокоился Максим, протягивая руку, чтобы схватить задержанного за плечо.

Рубашка была мокрой. Максим отвел руку, посмотрел, как задержанный корчится от боли на стуле, но остался невозмутим. Подозреваемый напоминал ему насекомое, бьющееся на поверхности воды, прежде чем пойти ко дну.

Борис тоже вдруг встревожился: что-то здесь решительно не клеилось.

– Это Капитан тебя послал? – сделал попытку Максим.

Упоминание этого имени, казалось, только усилило муки задержанного, как если бы жандарм еще сильнее сжал тиски, сдавливающие все его существо.

Неожиданно безымянный человек испустил долгий звериный вопль, отразившийся от стен. Казалось, абсолютное зло выедает его изнутри. Тело начали сводить все более сильные конвульсии; последняя судорога отбросила его назад, стул опрокинулся, наручники резко остановили инерцию движения, и он упал на пол в такой противоестественной позе, что стал похож на лишенную костей марионетку.

Оба напарника кинулись к неизвестному, которого непрерывно бил колотун.

Максим приложил руку к его лбу – тот пылал.

– Похоже, у него жар, – сказал он коллеге.

– Я вызываю «скорую», – рыкнул Борис, хватаясь за мобильник.

Лежащий человек снова начал корчиться, и его вырвало остатками едва переваренной еды.

Сидя в неудобных креслах приемного покоя больницы Анси, Борис и Максим коротали время каждый на свой манер. Русский бродил в своем мобильнике по Сети, разыскивая статьи о рыбалке в преддверии скорого отпуска, а его коллега заканчивал уже в одиннадцатый раз собирать свой кубик Рубика. Щелканье пластика начало раздражать Павловски. Максим выбрал кубик 4×4×4, крупнее и сложнее оригинала, имеющего всего три ряда, – чтобы собрать этот, приходилось поломать голову, поскольку следовало исключить многие варианты перестановок, которые он уже выучил наизусть.

В глубине холла открылись створки распашных дверей с окошками-иллюминаторами, пропуская молодого интерна в бледно-зеленом хирургическом халате. В одной руке он держал пачку рентгеновских снимков, в другой – авторучку. Напарники убрали свои игрушки и дружно встали.

– Здравствуйте, господа, – сказал интерн таким торжественным тоном, что Максим было решил, что сейчас тот отдаст им воинскую честь. – Пациент, которого вы к нам доставили, был в очень плохом состоянии. Температура под сорок и сильное воспаление.

Борис вскинул брови, Максим остался невозмутим.

– И пациент не облегчил нам задачу, – продолжил интерн. – Он ничего не хотел говорить. Но после нескольких минут осмотра мы поняли причину.

Интерн сделал несколько шагов вперед, встал под потолочным светильником, состоящим из четырех белых неоновых трубок – все, как ни удивительно, работали, – и помахал одним из снимков.

Резкий больничный свет проникал сквозь полупрозрачный пластик, выявляя все секреты внутренностей их неизвестного. Можно было различить часть грудной клетки, а под грудной костью смутную массу, почти призрачную, – наверное, желудок.

В одной из секций желудка просматривался предмет, чьи четко очерченные контуры были прекрасно всем известны. Подобная вещь не могла оказаться в таком месте случайно, и на памяти интерна – пусть даже возраст последнего не предполагал многолетнего опыта – такого случая еще не бывало.

По неясной причине в утробе этого странного типа оказался… ключ.

Ключ от тайны? – спросил себя Максим.

– Мы сделали промывание желудка, потом пришлось срочно прибегнуть к хирургическому вмешательству, чтобы извлечь ключ, – пояснил парень в зеленой робе.

– Вы его сохранили? – спросил синерголог.

– Разумеется, – ответил интерн. – Ключ был вымыт и опечатан; побудьте здесь, я сейчас заберу его у медсестры.

Он уже готов был исчезнуть в коридоре, но обернулся:

– Э-э… вы хотите взять рентгеновские снимки?

– Достаточно будет ключа, – распорядился Павловски не терпящим возражений тоном.

Распашные створки еще покачивались туда-сюда несколько секунд после того, как интерн умчался, оставив копов посреди приемного покоя. Время зависло. До возвращения интерна ни один не сказал ни слова.

– Вот этот ключ. – Интерн протянул им пластиковый пакетик.

– Хорошо, спасибо. А где наш субъект? – спросил Борис.

– В послеоперационной палате, приходит в себя после наркоза.

– Наши коллеги подъедут и подождут, пока он очнется; потом надо будет переместить его в отдельную палату. Они вам все объяснят.

– Договорились, – снова откликнулся будущий врач торжественным тоном.

– И еще одно: когда он сможет покинуть больницу?

– Всего через несколько часов, как после аппендэктомии.

– Ладно, большое спасибо.

Парочка попрощалась с интерном и направилась к выходу.

Запахи эфира и профессиональных моющих средств навели Максима на скверные воспоминания. Он терпеть не мог больниц, но, как ни спешил покинуть это отвратительное здание, замедлил шаг и наконец остановился.

– Будьте добры, – окликнул он интерна, когда тот уже готов был раствориться в чреве отделения хирургии.

– Да?

– Вы ведь делали ему анализ крови, верно?

– Да, анестезиолог потребовал перед операцией.

– Что-то можете сказать?

– Ничего. Не то чтобы по всем показателям он отличался прекрасным здоровьем, но ничего внушающего тревогу.

– Ни следа наркотиков, психотропов?

– Ничего подобного, господин агент, – неловко ответил интерн.

Максим повернулся, не поблагодарив, и поспешил наружу.

Когда оба жандарма усаживались в машину, он позволил себе замечание:

– Версия про нарика приказала долго жить.

При звуке голоса коллеги Борис удивленно распахнул глаза.

– Под наркотой или без, вряд ли кто-то станет проглатывать ключ? – ответил он, хлопая вышеозначенным предметом по центральному подлокотнику.

Коллега взял пакетик и начал сквозь пластик рассматривать ключ под всеми углами.

– Осталось найти, что он открывает, – прошептал он.

9

В окнах следственной бригады развертывалась грандиозная сцена. Ливень омыл кроны деревьев, сгибавшихся под порывами ветра, вдали солнце переваливалось через гору. В небе между двумя угольно-черными грозными тучами в переливчатых красках сумерек проступал светлеющий горизонт, возвращавший надежду на ясную погоду.

Если бы не собачий холод, после работы многие отправились бы расслабиться в бары и ресторанчики на берегу озера. Но первый день весны уже опускал занавес в наэлектризованной грозовой атмосфере, не сулившей ничего хорошего. Когда же схлынет эта волна холода?

Последние часы оказались богаты событиями, которые предстояло обдумать, а потому Ассия пришла к выводу, что работа опергрупп будет эффективнее, если дать всем как следует выспаться. Она назначила общий сбор на рассвете, жандармы распрощались и потянулись в казарму.

Только Максим направился к парковке, меряя медленными шагами блестящий асфальт. Запах после дождя мгновенно воскресил в памяти давние воспоминания. Конечно, его детство было иным, чем у большинства людей; но он сумел выстроить собственный мир. Еще совсем маленьким он полюбил природу и животных, и всякий раз, когда ему разрешали выйти наружу, он придумывал множество волнующих приключений среди высоких трав, покрытых мхом скал и зарослей молодого орешника.

Щелкнув пультом, он отпер свою машину, и тут знакомый голос, окликнувший его издалека, заставил его вздрогнуть. Внутренности завязались в узел; Максим машинально потянулся к упаковке с транквилизатором, валявшейся среди россыпи желтых монеток в отделении для мелочей.

– Ты не сможешь вечно меня избегать.

Это была Ассия.

Голос у нее был ледяной. И все же Максим отметил, что она первой решила вскрыть нарыв.

Весь день они вели себя как незнакомцы. Но теперь он не мог отступать.

– Не тут, Ассия, не вот так, посреди паркинга, – ответил он почти смущенно.

– Ладно. Тогда пригласи меня что-нибудь выпить.

Это прозвучало как приказ. В конце концов, лейтенант Ларше была старшей по званию.

Он подчинился и открыл ей дверцу с пассажирской стороны. Потом обошел машину и забрался внутрь.

Красавица-мулатка, в которой боролись ярость и жалость, пристально следила за каждым его движением. А он всматривался в какую-то точку на горизонте, словно запретив себе любой с ней контакт. Максим Монсо во всем своем великолепии, неспособный вести себя как прочие люди.

Машина двинулась меж мокрых платанов по улице вдоль озера. Черная туча заволокла небо, снова зарядил дождь. В напряженной тишине к рокоту мотора добавилось мерное шуршание дворников по ветровому стеклу.

– Стой, вон там «Мажестик»! – вдруг воскликнула Ассия, указывая на перекресток.

Максим молча кивнул и свернул на парковку.

Прежде чем выйти из машины, он бросил взгляд на спасительные лекарства и медленно прикрыл глаза. Несколько секунд сосредоточенно дышал, потом последовал за Ассией, которая уже бежала к кафе под дождем.

Худшего места для встречи выбрать было невозможно. Холодное пространство было оформлено в серо-коричневых тонах, которыми так любят козырять провинциальные рестораны и бары, уверенные, что престиж их заведения повысится, если выбрать колорит, восхваляемый в телепередачах по дизайну.

Официант предложил им занять столик в углу. Ни серые банкетки по бокам, ни слишком яркое освещение не добавляли залу привлекательности.

– По-прежнему никакого алкоголя? – усаживаясь, спросила Ассия.

Он кивнул.

– Принесите мне спритц[13], пожалуйста, – сказала она молоденькому официанту.

– А для мсье?

– Перье.

Она взглянула на Максима и прочла в его лице только страдание и подавленность. Тени под запавшими глазами, заострившиеся скулы; кажется, он немного похудел. Все такой же бледный, и черные как смоль волосы лишь подчеркивали это.

Минуты нанизывались на тягучую нить вечности. Официант наконец-то принес напитки, и Ассия поднесла к губам свой коктейль.

– Два месяца, Макс: ты хоть представляешь себе, что такое два месяца без всяких вестей?

Он стиснул стакан, едва не раздавив. Сделал глубокий вдох, пытаясь подавить стресс, и ответил:

– Ассия, мне было совсем скверно. Я ничего не имел против тебя.

– Я была бы рядом, если бы ты захотел, – сказала она, поднимая глаза к небу. – Ни звонка, ни сообщения. Ты же мог сказать мне: «Послушай, Ассия, мне плохо, я не хочу ни с кем говорить». Я бы поняла. Но молчание, Макс, – это хуже всего. Я даже подумала, что ты умер.

– Мне очень жаль, – проговорил он. – Со мной всегда сложно, ты же знаешь, и всегда знала.

Она сделала большой глоток. За эти месяцы в застенках ее сердца накопилось многое, что она хотела бы ему сказать, – а еще много гнева.

– Чем я заслужила, чтобы ты вот так вычеркнул меня из своей жизни?

– Это не имеет никакого отношения к тебе.

– «Это не из-за тебя, а из-за меня», так?

Он сделал долгую паузу, прежде чем ответить:

– Да, что-то вроде. Мне было плохо, я действительно не хотел ни с кем говорить и думал связаться с тобой, но знаешь, как это бывает: чем дольше тянешь, тем труднее себя превозмочь. И попадаешь в порочный круг.

– К тому же ты был в курсе, что меня назначили в следственную бригаду Анси. И ты исчез за день до того, как я приехала. Признайся, было из-за чего забеспокоиться, не правда ли?

– Это просто несчастное стечение обстоятельств…

– Знаю, Максим, я просмотрела твое досье. – Она не дала ему договорить. – Такое впечатление, что перед уходом на пенсию Саже тебя прикрыл. Уверена, что его рапорт не отразил и половины фактов.

– Ты хочешь узнать, что на самом деле произошло? Ты для этого меня сюда привела?

Новый глоток коктейля. В стакане больше не осталось оранжевого содержимого, на дне болтались ледышки и долька какого-то цитруса. Ассия покрутила стакан и сделала знак бармену повторить заказ.

Потом села прямее. И снова посмотрела в глаза Максу:

– Каким же ты бываешь недоумком, охренеть можно. Плевать я хотела на то, что тогда произошло! Я только хочу знать, почему ты бросил меня, даже ничего не объяснив.

Неожиданно у него расширились глаза.

– Я… я тебя не бросал, Ассия.

Брови мулатки взмыли вверх двумя идеальными дугами. На ее лице отразилось почти веселое изумление.

– Ты исчез с радаров на два месяца, не удостоив меня ни единым словом: как, интересно, это называется? Ты очень умен, Максим, так что не строй из себя клоуна!

Он выдержал удар и смочил пересохшие губы глоточком газированной воды.

– Ладно, я облажался, – робко признал он чуть ли не шепотом. – Ты же знаешь: заговорить, открыться, выразить свои чувства – это все не по мне. Эмма постоянно твердит, что я вырос в волчьей стае.

– И без сомнения, она права, – улыбнулась Ассия, пока ей подавали второй коктейль.

– Я просто-напросто съехал с катушек, и, знаешь, мне было не так-то легко прийти в себя.

Наконец-то его скорлупа треснула, и она различила в нем наивную искренность, которая ее растрогала. Этот мужчина был настоящей загадкой, но в душе она чувствовала, что, несмотря на все его недостатки и закрытость, перед ней крайне ранимый, доброжелательно настроенный человек.

Она положила руку на его ладонь ласковым жестом, который он принял с покаянной улыбкой.

– Если ты меня не бросал, то чего же ты хочешь? – мягко спросила она.

Он сделал несколько вдохов и заставил себя дышать с опорой на диафрагму, как при медитации.

В уголке его глаза блеснула слеза. Она никогда не видела, чтобы он плакал.

– Чего я хочу, Ассия? Я хочу избавиться от боли, которая выворачивает мне внутренности, от постоянного ощущения невыносимости жизни, которое сжирает меня, стоит мне бросить отстраненный взгляд на этот мир, от печали, которая заполняет мои дни и изничтожает ночи, когда я думаю о том, что представляет собой человек по своей сути: существо глубоко эгоистичное, которое прикидывается, воображая себя Богом, и уничтожает все во имя Его. Мое собственное небо всегда пасмурно, и малейшие проблески заставляют опасаться лжи, всегда предвещающей еще худшее. Но когда смотрю в твои глаза, Ассия, я почти забываю об этом.

Слова Максима запали ей в самое сердце, пульс участился. Она знала, что подобные слова, исходящие от столь замкнутого человека, – это нечто редкое. И запечатлела каждое слово в памяти, особенно последние.

– Вот поэтому ты и стал копом, – спокойно сказала она, накрыв его ладонь и другой рукой. – Ты здесь, чтобы постараться хоть немного исправить этот мир…

– Ну да, повязка на деревянной ноге… – цинично отозвался он.

Рядом шумно рассаживалась компания молодежи, но Максим и Ассия словно создали собственный пузырек тишины.

– И что нам теперь делать? – спросила она наконец.

Он смотрел на нее и думал, как она красива. Она всегда казалась ему привлекательной, с того самого момента, когда он приметил ее в глубине аудитории в первый же день обучения на курсе синергологии. Он пришел туда, чтобы получить диплом, она – чтобы написать отчет об этой новой дисциплине и понять, можно ли в будущем включить данный курс как отдельную специальность в программу подготовки национальной жандармерии.

На ее идеальном лице не было и следа стигматов проходящего времени: белоснежная улыбка контрастировала с темной кожей, а исполненные тайны черные глаза походили на две ониксовые сферы, словно глядящие на этот мир с момента его зарождения. Тогда он просто потерял голову. Кстати, в конце того первого дня ему пришлось попросить у Ассии ее конспекты, поскольку он начисто забыл, что следует что-то записывать.

Рядом с ней он чувствовал себя особенно уязвимым, и при каждой их встрече ему хотелось, чтобы она защищала его, как выпавшего из гнезда птенца.

Здесь, в этой старомодной кафешке, в обстановке столь же холодной, как и погода, Максима охватили те же чувства, что и несколько месяцев назад. Ему хотелось бы кинуться в ее объятия и все забыть: самого себя, это расследование, этот мир…

Ассия послала ему обворожительную улыбку. Два коктейля ослабили напряжение: она сложила оружие.

– Идем, – с томным вздохом проговорила она.

Она встала и взяла его за руку, потянув к выходу. Он подчинился, не протестуя, как дрейфующий без руля и ветрил корабль, избавленный от беды горящим на горизонте маяком, что пронзает ночь своим спасительным светом.

Возвращение в казарму, возвращение в мир бригады, дисциплинированный и отлаженный. Но оба они забыли и про свою работу, и про дело, которое держало их в напряжении с самого утра. Они незаметно проскользнули в здание, предназначенное для офицерского состава, и зашли в квартиру Ассии.

Несколько картонок все еще стояли на полу со дня переезда. Наглядная иллюстрация жизни на службе у государства: их судьба – вечно пребывать в пути, лишь урывками уделяя малую толику времени на личную жизнь, как если бы от них полностью зависело равновесие мира – баланс между добром и злом.

Они начали избавляться от одежды еще на пути от входной двери к спальне, добавляя новый беспорядок к старому, разбрасывая рубашки, брюки и белье.

Они занялись любовью, словно в последний раз. Максим упивался запахом Ассии, сладкой смесью ванили и карамели. Даже ее пот с легким мускусным ароматом пьянил его, и только в это мгновение он понял, как ему не хватало ее тела, прильнувшего к его собственному.

Обнаженные любовники в экстазе замерли на несколько минут среди скомканных простыней.

Ассия повернулась, забралась на Максима, чтобы вытянуться на нем. Он почувствовал, как ее лобок трется о его живот, открыл глаза и прямо перед ним оказалось лицо его красавицы, чьи пухлые, манящие губы томились в ожидании совсем близко от его собственных.

– Заночуешь здесь? – нежно спросила она.

Максим незаметно поморщился.

– Жаль, но я не могу, – отозвался он, вспомнив о кошачьей стае, которую кормил каждое утро. – В следующий раз с удовольствием.

Ассия предвидела отрицательный ответ, но не смогла скрыть разочарования.

Он медленно погладил ее по щеке, несколько секунд влюбленно смотрел ей в глаза, потом мягко отстранился и начал одеваться.

– Предупреждаю, следующего раза не будет, – бросила она, – если только мы не отправимся к тебе.

Волна паники едва не заставила его дрогнуть. Он никому и никогда не позволял вторгнуться в его частную жизнь. Но никто и никогда не проникал так глубоко в его сердце, как Ассия: все бывает впервые.

Поскольку он молчал, она продолжила:

– Ты отдаешь себе отчет, что мы встречаемся уже несколько месяцев, а я еще ни разу у тебя не была?

– Мы виделись в Париже…

– И все равно ты однажды провел выходные у меня. Мог бы предложить ответный визит.

– Ты помнишь, как эти «выходные» закончились? – спросил он, изобразив в воздухе кавычки.

Она пожала плечами:

– Ну и пусть. Но, по крайней мере, ты видел, где я тогда жила.

– Мне пора, – заключил он.

Максим бесшумно направился к выходу, Ассия натянула на себя одеяло и повернулась на бок.

Сгустившаяся ночь придавала городу тревожный вид. Ледяные порывы ветра взметали прошлогоднюю листву. У Максима возникло ощущение, что он так и не выбрался из сезона увядания, а погода только доказывала его правоту.

Он дошел до своей машины и схватился за тюбик с транквилизатором. Проглотил таблетку, не запивая, и та болезненно застряла у него в горле.

Минут двадцать он ехал по пустым улицам, безнадежно окутанным мраком. То тут, то там фонари прорывали тьму угрюмым светом, оставаясь единственными свидетелями этой маленькой победы над сумраком. Химия подействовала, и он расслабился. Его зрачки расширились, и он почувствовал сильное желание кое-куда заехать, прежде чем вернуться к себе.

Он любил ночь, и она отвечала ему взаимностью.

Печальный туман поднимался над озером, рассеиваясь над окрестными деревнями. Максим подумал, что обстоятельства ему благоприятствуют: под дымчатым благосклонным покровом он мог проскользнуть, не рискуя, что его увидят и осудят.

В нежилой зоне не так уж далеко от центра города Максим припарковал машину позади здания промышленного вида, черный фасад которого освещался красными неоновыми трубками; флюоресцирующие буквы складывались в надпись «Gravity Zero»[14].

На скудно освещенной улице, где он оставил автомобиль, слышались низкие вибрирующие звуки, доносящиеся из клуба.

Путь посторонним преграждала металлическая дверь, но, когда открылась смотровая щель, в которой показались зеленые глаза с огромными накладными ресницами, дверь немедленно распахнулась.

Женственный взгляд на самом деле принадлежал здоровенному чернокожему мужику на две головы выше Максима: мускулистые руки, длинное красное платье с блестками, парик того же цвета в стиле Мэрилин Монро – в общем, американский баскетболист, вырядившийся как танцовщица кабаре.

– Ба, дорогуша, давненько тебя не было! – низким голосом воскликнул он.

Поскольку жандарм молчал, ряженый баскетболист продолжил:

– Поучаствуешь или только полюбуешься?

Вместо ответа Максим взял одну из масок, выложенных на стойке, и прошел, отодвинув тяжелую портьеру черного бархата.

Гремела музыка, непрерывно мигали стробоскопы; ему пришлось замедлить шаг, чтобы приноровиться к этой звуковой и визуальной атаке. Обоняние тоже подверглось атаке: запах электронных сигарет с ментолом, алкоголь, латекс, каучук, свечной воск и смазка.

Мимо него, почти касаясь, скользили ночные существа, полумужчины, полуженщины, передвигающиеся на четвереньках рабы, тела с татуировками и пирсингом в самых невероятных местах. Здесь все было призвано удовлетворить самые постыдные фантазии, предаться практикам, на которые косо смотрело общество; но здесь никто никого не судил и не осуждал, все были свободны и податливы.

Максим сделал глубокий вдох и наконец-то проникся окружающей атмосферой. Он не показывался здесь с того момента, как был отправлен в вынужденный отпуск, и, судя по охватившей его приятной расслабленности, этой обстановки ему не хватало.

Подчиняясь единственно телесной памяти, он, похоже, двигался как автомат. Миновав два коридора, он оказался перед обитой дверью, открыл ее и проскользнул в комнату.

Освещение было совсем слабым, он с трудом различал, есть ли кто-нибудь внутри.

Максим вытянул руку и откинул занавес, за которым скрывалось прямоугольное окно, выходящее в новое пространство. Зеркальное стекло – таких же размеров, как и то, что использовалось в кабинетах для допроса и наблюдения, – отделяло его от зрелища по другую сторону.

Там разыгрывалась сцена, которую сочли бы предосудительной блюстители строгой морали; но участники – все совершеннолетние и вменяемые, – вопреки всем условностям, явно получали удовольствие.

Мужчина среднего возраста, руки и ноги которого были прикованы кандалами, подставлял свое тело стройной, атлетического сложения молодой женщине, и та входила в него с помощью страпона, в то время как человек, чей пол невозможно было определить из-за надетого на него цельнокроеного латексного комбинезона, хлестал его по гениталиям кожаной плеткой.

Но Максим пришел сюда не за этим. Понаблюдав несколько минут за необычной сценой, он почувствовал, что чье-то горячее дыхание коснулось его шеи. По телу прокатилась темная волна.

– Наконец-то ты вернулся, – голос мог принадлежать и мужчине, и женщине.

Словно сработал условный рефлекс, Максим тут же разделся, оставив только маску, уже столько лет гарантировавшую ему анонимность, и растянулся на полу.

Существо неопределенного пола, с длинными гладкими черными волосами и затянутой в алый винил грудью, начало мягко топтать его спину. Головокружительной высоты шпильки лаковых лодочек на платформе, того же кровавого цвета, что и белье, погружались в кожу молодого человека, давя мускулы и сухожилия, зажимая нервы и буравя плоть.

Боль помогала ему воссоединиться с миром, которого он больше не понимал, и в едва переносимом страдании ему порой удавалось получить ответ на свои вопросы.

10

Брюно Коста сдержал слово. Он по доброй воле явился в отделение жандармерии Анси. Капрал любезно предложил ему кофе в ожидании, пока освободятся Борис и Максим, но тот отказался.

Это был маленький, робкий человечек с сальными каштановыми волосами и лоснящимся лицом. Он держался замкнуто и, казалось, готов был в любой момент спрятаться в невидимый панцирь. Он беспрерывно вертелся на стуле, стараясь при этом стать как можно незаметнее. Пытаясь оглядеться, он до упора косил влево и вправо глазами, как очумевший хамелеон.

Когда Борис басом окликнул его, Брюно чуть не подпрыгнул.

– Господин Коста? – повторил тот, становясь перед ним. – Пожалуйста, пройдите с нами.

На лбу у человечка тотчас выступила испарина, он покорно последовал за жандармами в кабинет для допроса.

Максим протянул руку, указывая ему на стул.

Губы обвисли, веки слегка напряжены, глаза чуть вытаращены, брови приподняты: Коста явно испытывал страх. От него несло дешевым парфюмом – попытка преодолеть болезненный страх смерти.

Синерголог не спускал глаз с рук и лица допрашиваемого, подстерегая мельчайшие знаки. Этот тип был открытой книгой.

Когда зачитывали его данные, он украдкой почесал мочку левого уха – бессознательное подтверждение, что речь идет именно о нем.

– Говорит ли вам о чем-нибудь имя Нины Грокис-Стейнер?

– Нет, ни о чем не говорит, – робко ответил тот.

Его зрачки на мгновение расширились, он опустил руки на колени – очевидно, солгал.

– Вы уверены, что ее не знаете? Возможно, не по фамилии, а просто как Нину? – упорствовал Павловски.

При повторном упоминании этого имени Брюно почесал верхнюю губу – лук Купидона.

– Нет, я не знаю никакой Нины, – категорически заявил он.

Борис шевельнулся на своем стуле и вздохнул, прежде чем продолжить:

– Господин Коста, в нашем распоряжении имеются сведения, позволяющие утверждать, что вы знакомы с некой Ниной Грокис-Стейнер.

И снова человечек скользнул указательным пальцем по philtrum – желобку между верхней губой и носом – и почесал его основание. Сомнений больше не оставалось: между ним и девушкой существовали некие сексуальные отношения. Если Нина была проституткой, в чем уверена вся бригада, установить эту связь можно в два счета.

Брюно также неоднократно отводил лицо влево, потупившись. Субъект безотчетно выражал стыд.

Максиму не потребовалось много времени, чтобы набросать эмоциональный и коммуникативный профиль этого человека, что позволило ему взять допрос в свои руки.

– Господин Коста, – начал он спокойно и доброжелательно, – я буду играть с вами в открытую. У нас есть все основания полагать, что с Ниной произошло нечто серьезное. Нам неизвестно, где она, и мы пытаемся сделать все возможное, чтобы ее отыскать. Мне совершенно неинтересно знать, чем она занималась в жизни и чем с ней занимались вы.

Он сделал паузу, чтобы понаблюдать, какой эффект произвела его тирада. Черты лица допрашиваемого начали медленно расслабляться, его руки перестали судорожно сжиматься: мало-помалу он проникался к ним доверием.

– Если Нина спала с вами за деньги, это не наша проблема, вы здесь не из-за этого. Но мы считаем, что вы располагаете сведениями, жизненно важными для нашего расследования.

Снова молчание. Максим продолжил:

– Вы же клиент Нины, господин Коста?

Брюно наполнил легкие воздухом и поднял голову.

– Да, – ответил он дрожащим голосом. – Но это не то, что вы думаете, мы не… ну… это не сексуальное.

– П-пэшница?[15] – тут же уточнил Максим, сознательно употребив жаргонный термин, который был в ходу на сайтах онлайн-проституции.

– Да, именно.

Сам того не ведая, Брюно Коста только что сообщил им новую деталь, которую Максим поспешил использовать.

– Какой сайт?

– А?

– Ты же наверняка нашел Нину на эскорт-сайте, верно?

Стоило ему подцепить рыбку, и синерголог сразу переходил на «ты», что приносило двойную пользу: ставило его на одну доску с собеседником, а главное – усиливало давление. Мужчина утер блестевший лоб.

– Э-э-э… да.

– Ну так дай нам адрес, пожалуйста.

Коста сделал вид, что роется в памяти, чтобы вспомнить интернет-сайт, на который заходил по многу раз в неделю на протяжении долгих лет.

– Хм… escort-models.com.

Борис чиркнул адрес в блокноте и в свой черед взял слово:

– И на этом сайте можно найти Нину?

– Да, – сказал Брюно, опустив глаза.

– Когда вы видели Нину в последний раз?

– В тот вторник.

Максим вспомнил о ежедневнике, найденном у девушки, и букву Б, отмеченную на странице каждого вторника. Весь язык тела допрашиваемого доказывал, что тот говорит правду, но жандарм заметил, что Брюно непроизвольно косится влево, а его веки трусливо приспущены. Что-то здесь не стыковалось.

Два долгих часа напарники разделывали Брюно Коста под орех. Все важное для расследования он выложил еще в самом начале, и по ходу допроса все, что удавалось из него извлечь, становилось банальнее и банальнее.

В конечном счете ничего особо нового они не узнали. Ничего, что позволяло бы отыскать Нину Грокис-Стейнер живой или мертвой. Брюно признал: она была проституткой и он каждый вторник отправлялся к ней. Она вроде бы никогда сама не ездила по клиентам, а он из этих ее клиентов никого не знал. Иногда они ужинали в пиццерии прямо внизу, что, безусловно, подтвердят служащие заведения.

Отпустив клиента, Павловски и Максим присоединились к общей бригадной коловерти. Эмма, зажав под мышкой выпуск головоломок, подошла к ним, расплывшись в улыбке:

– Ну, чего нового?

– Ничего особенного, – ответил Борис, – но кое-что надо проверить.

Он прошел к своему рабочему месту и открыл поисковик.

Максим обратился к молодой женщине с несвойственным ему обычно сарказмом:

– А у тебя ничего новенького не появилось, или ты вся в своих кроссвордах?

– Кто б говорил! – дружески огрызнулась она. – Я ж молчу, когда ты каждые пять минут теребишь свой кубик Рубика! И представь себе, мы немало нарыли, дело движется. Сейчас будет брифинг в комнате для отдыха.

Он кивнул и подошел к Борису. На экране его компьютера высветилась веб-страница, указанная клиентом Нины Грокис-Стейнер.

По обеим сторонам открытого в навигаторе окна мельтешила реклама сайтов знакомств с сомнительной игрой слов, а в центре десятки фотографий полуодетых девушек вели конкурентную борьбу на этом цифровом рынке похоти.

У каждой девушки имелась своя страничка, где значились ее антропометрический данные и условия встреч – на дому или в отеле, – а также короткий приветственный текст, адресованный непосредственно будущему клиенту, и цена за полчаса. Все предельно ясно.

В верхней части сайта Борис увидел ключевые слова, на которые следовало кликнуть, чтобы провести сортировку различных профилей. Очевидно, мужчины, пользовавшиеся услугами этой новой разновидности проституток, не могли уделять много времени тщательному осмотру каждого товара на рынке секса. Можно было выбрать по видам сексуальных услуг, по размеру груди, по цвету кожи: настоящий каталог, полный и подробный.

На отдельном вкладыше справа сверху открывался список городов – следовало лишь поставить флажок у нужного. Он щелкнул по Анси, страница обновилась. Число результатов резко уменьшилось. Теперь предлагалось всего пятнадцать девушек. Это давало представление о масштабе спроса и предложения в их маленьком спокойном округе.

Фотографии, одна откровеннее другой, дефилировали под завороженными взглядами копов, но ни малейшего следа Нины Грокис-Стейнер не обнаруживалось.

Павловски начал снова, на этот раз медленнее: он изучал каждый профиль, вчитывался в каждую фразу приветствия, но ничто даже в малой степени не соответствовало тому немногому, что было известно об исчезнувшей проститутке.

– Мы даже не представляем, как она выглядит, – проворчал он. – Сдается мне, она вполне может оказаться среди этих пятнадцати девиц, а мы ее просто не узнаем.

– У каждого профиля есть мейл и номер телефона, – неожиданно высказалась Эмма. – Что будем делать – посадим команду и свяжемся с каждой под видом клиентов?

И, словно звезды выстроились в нужном порядке, как раз в этот момент Тома де Алмейда нес мимо их группы свое грузное тело и с присущей ему пресловутой деликатностью разродился комментарием.

– Делаете закупки на вечер? – сальным голосом осведомился он.

– Как ты вовремя, – откликнулся Борис, оборачиваясь. – Вам с Гора следует как можно скорее связаться с тем типом, которого мы недавно допрашивали, и выяснить, не является ли одна из этих девиц Ниной Грокис-Стейнер. А чтобы не терять времени, начните сразу с ними созваниваться и просите, чтобы они приняли вас на дому. Если та, которую мы ищем, убрала свой профиль с сайта, возможно, другие девушки ее знают или о чем-то слышали.

Глаза жандарма расширились, – казалось, он еле сдержал ухмылку.

– Будет сделано, – заверил он.

Пока их тяжеловесный коллега записывал адрес сайта, лицо Максима посмурнело.

– Коста не все нам сказал, – пробормотал он.

– Почему? Потому что мы не можем ее найти? – спросил Павловски. – Возможно, убийца сам озаботился тем, чтобы стереть следы эскорт-услуг своей жертвы.

– Да, не исключено, но я по-прежнему уверен, что он от нас что-то скрыл. Его голова постоянно склонялась налево, руки вцеплялись в стол, а пальцы ног упирались в пол. Он старался минимизировать реакцию, но это было сильнее его: подсознательное в нем срабатывало быстрее мозга. Он чего-то боялся или стыдился.

– Назначать свидания на проституточьем сайте – это само по себе довольно стыдно, тебе не кажется? – не преминула встрять Эмма.

– Я не высказываю оценочных суждений, – спокойно возразил Максим. – Я только знаю, что он нам не все сказал…

– Но ведь это ты у нас специалист по таким случаям? Неужели тебе не удалось его расколоть? – бросила она, подмигнув.

Внезапно он отошел к своему столу. Озадаченные коллеги увидели, как он взял со стола пластиковый пакетик и медленно направился обратно к ним.

– Давайте пока отложим поиски на сайте. Есть кое-что куда более срочное.

Он выложил перед ними ключ, который недолгое время пребывал в желудке неизвестного.

– Мы должны во что бы то ни стало узнать, что он открывает! – непререкаемым тоном заявил он.

11

Сидя в одиночестве за рабочим столом, Максим чувствовал, как щупальца тревоги расползаются по телу, словно смертельный яд. Он смежил веки. Его накрыла туча геометрических картинок, и на каждой был логотип, отпечатанный на картонном прямоугольнике. Треугольник и буква G, выписанная черной тушью – такой же черной, как и воспоминания, вызванные этим гибельным символом.

Ассия согласилась подключить его к расследованию именно из-за этой важной улики, символа, принадлежавшего секте, которую он хорошо знал. Если их подследственный был как-то с этой сектой связан, следовало, не теряя времени, отрабатывать этот след. Но Максим оттягивал момент, когда придется поделиться информацией с Борисом. Он прекрасно понимал, что коллега потребует немедленно отправиться на место, а после всего, через что ему пришлось пройти за последние два месяца, жандарм безусловно был не готов пережить подобное испытание.

Вспомнив о транквилизаторе, он порадовался, что в очередной раз оставил его в машине. Тихо задышал, сосредоточившись на потоке прохладного воздуха, естественно входящего в легкие и выходящего, так что ему не приходилось прилагать никаких усилий. Это простое дыхательное движение очень походило на аллегорию той борьбы, которую он вел всю свою жизнь: сражение за то, чтобы присоединиться к миру живых, к миру людей.

Он никогда не мог объяснить себе, почему ощущает родство скорее с животным царством, чем с себе подобными. Он всячески избегал этой темы на еженедельных сеансах у психиатра из опасения, как бы она не выявила в нем недостаток эмпатии, что скорее сближало его с убийцами. С его точки зрения, природа совершенна, а вот человек оказался вырожденцем, ошибкой системы, песчинкой в механизме, который в остальных отношениях прекрасно функционировал. Он полагал, что выбрал – пусть и бессознательно – свою профессию именно затем, чтобы исправить дарвиновскую аномалию, коей является человечество. Копы, конечно же, думали, что делают мир лучше; но ему, Максиму, было достаточно делать его не столь скверным.

Хаотичный ход его размышлений был неожиданно прерван знакомым голосом Ассии. Несмотря на проведенную вместе ночь, она лишь бросила на него беглый взгляд.

– Встречаемся на брифинге, но прежде доставьте мне удовольствие, зайдите в комнату отдыха. Вас ждет завтрак!

Раздались довольные замечания и смех, после чего все переместились в комнату отдыха.

Со вчерашнего дня там ничего не изменилось. На столах в глубине была разложена закуска, а транспарант «С возвращением» по-прежнему смирно ждал, когда на него изволят обратить внимание. Дело, которое не давало покоя бригаде последние двадцать четыре часа, мобилизовало весь наличный состав, и ни у кого не было времени зайти в эту комнату. Ассия пришла на рассвете, одновременно с уборщиками, и специально велела оставить все как есть. Бросив украдкой взгляд на плакат, поздравляющий Максима с возвращением, она вспомнила о прошедшей ночи. Почувствовала мгновенный укол в сердце и спросила себя, что с этим типом не так. Но в густом тумане расследования, которым занималась бригада, к несчастью, не оставалось места для персональных романтических переживаний.

Жандармы набросились на еду, как стая голодных гиен, разве что не урча. Максим заметил несколько птифуров, соответствующих его диете, и направился к буфету. Проклятый ком, залегший в желудке с момента возвращения в бригаду, отбивал аппетит, поэтому ел он через силу, чтобы не отличаться от остальных и отдать должное Эмме, которая проявила внимание, предусмотрев вегетарианский вариант.

Старший сержант Буабид, поклевавший веганские закуски исключительно ради очистки совести, возвысил голос, перекрикивая общий гам, и объявил:

– Этим утром поступила куча данных по результату обысков! Заканчивайте спокойно завтрак, а сразу после я с вами поговорю.

Максим повернулся к Эмме и недоуменно пожал плечами. Она подошла поближе, запивая бутерброд яблочным соком.

– Придется отрабатывать новые следы. У нас немало данных. И это явный перебор, если хочешь знать мое мнение. Расследование расползается во все стороны, невозможно понять, что к чему.

– Криминалисты что-нибудь нарыли? – свойственным ему нейтральным тоном спросил он.

– Сначала поешь нормально; увидимся на брифинге сразу после завтрака. И попей чего-нибудь сладкого, ты совсем бледный!

Перекусив на скорую руку, члены группы, привлеченные к расследованию – к делу «списка», как они его окрестили, – перешли в соседнюю комнату. Тома де Алмейда захватил с собой провизию и выложил на один из столов.

– Угощайтесь, если кто еще не наелся, – радушно предложил он.

Эмма не обратила внимания на его слова и, когда все расселись, встала перед собравшимися на то самое место, которое накануне занимала Ассия. Максим обвел всех взглядом и понял, что Ассии здесь нет.

– Так, – рявкнула рыжая красотка, – мне нужно многое сказать, поэтому попрошу полного внимания! Мы с Ахмедом подготовили сводное досье, перешлем всем по мейлу; но для начала вот то, что нам сейчас известно.

Она направилась к белой доске и добавила свои записи к тем, которые сделала начальница.

– Прежде всего, Колин Вассард. Экспертиза его компьютера и обзор его общения в Интернете свидетельствуют, что он был трейдером. И по всей видимости, очень успешным, если судить по тем суммам, которые он зарабатывал в месяц. У него несколько счетов на бирже у различных американских брокеров, а вся полученная прибыль переводилась в банк с английским IBAN[16]. Пока что этот номер не соответствует ничему имеющемуся в наших базах данных, но специалисты отрабатывают след. Что касается его квартиры, она вроде бы принадлежит риелторскому агентству «CCI», зарегистрированному в Люксембурге; но и в этом случае имеет место сложное финансовое обеспечение. Множество юридических лиц с долевым участием, но на данный момент ни одного физического лица. И ни единого имени. И вот что странно: то же риелтерское агентство является владельцем квартир всех людей из списка…

По комнате прокатился удивленный шум.

– Мы вычислили машину, припаркованную на стоянке дома Нины Грокис-Стейнер, – продолжила Эмма, – ключи от которой были найдены в ее квартире. Этот городской кроссовер был сдан в аренду итальянской лизинговой компанией с весьма красноречивым названием: КАV Trading. Не нужно быть гением, чтобы уловить связь с нашим трейдером: Колин А. Вассард.

– Это для тебя просто, ты ведь целыми днями анаграммы составляешь! – подал голос де Алмейда, чтобы разрядить атмосферу.

Молодая женщина отреагировала на его слова кривой усмешкой. Она позволила всем на несколько секунд расслабиться, затем продолжила:

– Если поверить заявлениям Брюно Коста, Нина Грокис-Стейнер была онлайн-проституткой. Был ли Вассард одним из ее клиентов? Более чем вероятно. Он ли ранил Нину в ее квартире? Отвел ли ее к себе, чтобы закончить дело? Если так, то почему бросил свою машину на ее парковке? Мы должны попытаться восстановить хронологию событий, если хотим как-то с этим разобраться.

Она отпила глоток сока, чтобы прочистить горло, и завершила выступление:

– Что касается Иони Превиса, он, скорее всего, зарабатывает на жизнь, записывая видео очень популярной онлайн-игры Fortnite. И здесь опять-таки отмечаются серьезные доходы: он входит в десятку лучших геймеров Европы; у него миллионы просмотров и, соответственно, десятки тысяч поступлений в евро. Все полученные деньги переводились на счет, зарегистрированный в Ирландии, и держу пари, что его IBAN не соответствует ничему известному нашим службам.

Переваривая услышанное, Максим почесал висок.

– А имеются рабочие записи его видео? – спросил он. – Черновые картинки, которые он использовал, должны оставаться на его жестком диске, верно?

Эмма поняла, куда клонит друг:

– Да, сотни часов, распределенных по множеству дисков, и догадайся что? Ни единого раза Превис не показывается без своей маски и очков. Он ведет себя крайне осторожно и всегда появляется в этом прикиде.

Максим кивнул и продолжил:

– А результаты анализа бутылки с виски у Вассарда?

– Я как раз собиралась об этом сказать! – воскликнула Эмма. – Следы ГГБ[17] в микродозировке.

– То есть?

– То есть этого количества недостаточно, чтобы применить его, например, как наркотик для изнасилования.

Внезапно Борис Павловски решил вставить слово.

– А что с этими «уголками для медитации»? – поинтересовался он, изобразив пальцами кавычки.

– Ничего особенного, кроме того факта, что все исчезнувшие использовали одни и те же предметы. В MP3-плеере всего несколько аудиофайлов, но экспертиза обнаружила там только белый шум.

Максим выпрямился на стуле и вытянул шею вперед, как животное, почуявшее опасность.

– А можно прослушать эти записи? – спросил он.

– Э-э… да. Все у специалистов, но я могу попросить копию.

Она опустила голову и пролистала несколько страниц досье.

– Теперь о Коммегерлине. Он-то и заставил нас больше всего попотеть, но у сержанта Буабида классное чутье. Ахмед просто провел поиск в Сети, и на нескольких сайтах всплыло это имя. Он числится композитором на многих платформах классической музыки. Мы послушали: не в моем вкусе.

Раздалось несколько смешков, и она продолжила:

– Мы решили заодно проверить по агентствам, охраняющим авторские права, и нашли каталог его произведений в SACEM[18]. До Жан-Жака Гольдмана[19] ему далеко, но в конечном счете за месяц у него все же набегало несколько сотен евро.

– Чем и объясняется обстановка его квартиры, – заметил де Алмейда.

У Максима сразу встал перед глазами пожелтевший матрас, унылые пустые комнаты и куча пустых консервных банок, громоздившихся на кухне.

Молодая женщина сделала паузу и оглядела аудиторию, ожидая возможных вопросов, но собравшиеся хранили молчание.

– Хорошо, господа, это все, что мы имеем на данный момент; следующие двадцать четыре часа станут решающими!

У Максима сложилось впечатление, что утренний брифинг не преследовал иной цели, кроме как погрузить дознавателей в еще более густой туман. Он лихорадочно крутил свой кубик Рубика. Борис с решительным видом подошел к его столу. Отодвинул кучу папок, чтобы водрузить на столешницу свое седалище. Этот атлет с солдатскими рублеными чертами лица теперь нависал над Максимом своей корпулентной фигурой, в энный раз приняв доминирующую позу, что не ускользнуло от внимания коллеги.

– Ты правда унюхал ГГБ в бутылке с виски? – В его голосе звучало сомнение.

Максим отложил кубик, две стороны которого были уже собраны, и, вздохнув, заметил:

– Мой нюх не так развит, как у собаки, у которой он иногда в тысячу раз перекрывает возможности человека, но я много тренировался. Я действительно различил этиловый запах, отличный от привычного запаха виски, и все. Но это вполне могло оказаться особенностью процесса производства самого алкоголя.

– Но оказалось ГГБ…

– Я не в силах конкурировать с лабораторными анализами, это я тебе точно говорю, – ответил Максим с натянутой улыбкой.

– Ты вроде бы намного превосходишь всех остальных оперативников, в том числе меня; но мне бы хотелось, чтобы ты все же поделился со мной своими впечатлениями.

Максим так и не понял, был ли это приказ, или разговор оставался дружеским.

– Откровенно говоря, не думаю, чтобы я вас опережал, я цепляюсь за детали, на которые натыкаюсь.

– Уточни, – сказал Борис, наклоняясь, словно не хотел упустить ни слова.

– У меня возник вопрос, не является ли наш неизвестный в конечном счете жертвой. Возможно, он был как-то связан с четырьмя остальными, но что-то пошло не так, и он остался единственным выжившим.

– Он много раз повторил, что он их всех убил. Зачем в таком случае добровольно сдаваться правоохранительным органам и представать в роли палача?

– Ему страшно, он совершенно утратил чувство реальности. Возможно, его заставили объявить себя виновным или же он просто бежит от чего-то или от кого-то и чувствует себя вне опасности здесь, в окружении копов.

– А почему он не желает назвать себя?

– По тем же причинам. Он защищается тем, что скрывает от нас все, что касается его лично. Ключ, который он проглотил, тоже способ скрыть то, что он знает об этой истории. Если найдем, что́ этот ключ открывает, – сильно продвинемся.

Павловски, скривившись, почесал затылок.

– А что, на твой взгляд, связывает людей из списка?

Он задал вопрос так, как если бы уже знал ответ.

– Единственные общие моменты, которые я вижу, – это предметы для медитации и тот факт, что у всех исчезнувших один и тот же домовладелец.

– И что все они в той или иной степени фантомы. Их имена не фигурируют практически нигде, кроме самого списка, а это как минимум необычно.

И вдруг Максима словно озарило. Что могло послужить причиной подобной анонимности? Потребность в защите? Но от чего?

Он вскочил со словами:

– Необходимо во что бы то ни стало отработать все, что связано с агентством недвижимости! Тогда мы узнаем, на чьем поле играем.

– Как это – на чьем поле играем? – нахмурившись, недопонял напарник.

– А кто, по-твоему, мог бы организовать подобный уход с радаров и расселить четверых, а возможно, и пятерых человек, если наш неизвестный относится к той же группе?

Борис тоже поднялся, и глаза у него расширились.

– Что? Разведка? Армейские?

– Если копнем достаточно глубоко, а в результате уткнемся в стену или, хуже того, в обозначение «секретная информация», по крайней мере, будем знать, с чем имеем дело.

Младший лейтенант на несколько секунд озадаченно застыл, потом опустил глаза на визитку, лежащую в центре стола.

– А у меня другая идея, – заявил он, указывая обвиняющим перстом на картонный прямоугольник. – Я хочу, чтобы мы прежде всего отработали этот след. Тебе знаком этот логотип?

Максим почувствовал леденящий холод неизбежности. Он не мог ни солгать старшему по званию, ни чинить препятствия уголовному расследованию.

– Это сокращенное обозначение одной секты, Дети Гайи[20], – пробормотал он.

Лицо коллеги осталось непроницаемым, словно ответ он знал заранее.

– А где она, эта секта? Здесь, в городе?

Тревога сдавила горло молодого человека, и ему пришлось переждать несколько секунд, прежде чем ответить:

– В нескольких минутах от жандармерии, если на машине.

Павловски отошел к своему столу, бросил беглый взгляд в окно и, увидев, что автомобили на стоянке стынут в леденящей мороси, снял куртку со спинки стула и направился к выходу.

– Идем прогуляемся! – бросил он своим низким голосом.

Но поскольку Максим застыл как соляной столб, Борис повернулся к нему и добавил уже громче:

– Немедленно!

Ящик Пандоры вот-вот распахнется…

12

Со вчерашнего дня температура понизилась еще больше, из печных труб у домов вдоль дороги поднимались столбы дыма, выписывая тяжелые завитки в тусклом, затянутом грозовыми тучами небе. На рокот мотора накладывался шум обогревателя, поставленного из-за погоды на максимум. Борис вел машину быстрее обычного, и по мере того как приближался пункт назначения, Максим все глубже вжимался в кресло; внутренности его терзала острая боль. Старший по званию воспользовался своей властью, и ему пришлось повиноваться. Он даже не успел подойти к своей машине и забрать транквилизатор.

– Можешь в общих чертах обрисовать эту секту? – спросил Павловски, нарушив относительную тишину в салоне. – Тут, кажется, небольшая пробка, есть время поговорить.

– Это не секта в прямом смысле слова, – пробормотал Максим сквозь стиснутые зубы.

– С тобой все в порядке? – спросил старший, встревоженно поворачиваясь к нему.

– Неважно себя чувствую, но это пройдет: легкая паническая атака.

Максим отвел взгляд, закрыл глаза и представил свой кубик Рубика. Он мысленно изучал его, прикидывая различные варианты, как сложить головоломку, используя минимум манипуляций. Пульс немного замедлился, судорожное дыхание стало спокойнее.

– Сама секта, – начал он, – называется Дети Гайи, но сейчас мы едем в один из их филиалов. Он основывает свою деятельность на тех же принципах, но держится немного особняком. Логотип на карточке, найденной у нашего неизвестного, принадлежит одному из их центров поддержки.

Борис несколько секунд ждал продолжения, потом бросил:

– Поподробнее.

Максим приоткрыл окно и сделал несколько глубоких вдохов. Ледяной воздух снаружи принес облегчение.

– Треугольник с буквой G в середине – это центр для зависимых. Нечто вроде группы Анонимных Алкоголиков, если тебе так понятнее. Секта использует его как форпост, чтобы рекрутировать новых членов. Для тех, кто приходит к ним, нуждаясь в поддержке, все бесплатно – они полностью берут тебя под крыло. В дальнейшем те, кто послабее духом, заканчивают в рядах Детей Гайи.

– Наш неизвестный, возможно, у них побывал – я же говорил, что он торчок.

Новая волна жара.

– Не исключено, – сказал Максим, пытаясь справиться с панической атакой.

На лицо Бориса легла тень.

– Ты уверен, что тебе лучше?

– Езжай дальше… там посмотрим…

У Павловски была еще куча вопросов, но он решил пока оставить напарника в покое. Похоже, упоминание об этой секте будило в Максиме болезненные воспоминания, и по мере приближения к цели он впадал во все больший ступор.

Они съехали с главного шоссе, идущего вдоль озера, и оказались в зеленом туннеле, образованном рядами деревьев, которые, склоняясь, словно приветствовали машину. Опавшие листья тучей разлетались из-под колес. Дорога теперь вилась по полям. Когда они миновали первую ограду – там, где в топкую почву были вбиты два деревянных столба с выгравированной на каждом буквой G, – Максима затошнило. Горло сжалось, удары сердца отдавались в висках, желудок сводило спазмами.

Черный «форд» замедлил ход, приближаясь к будке со шлагбаумом. Охранник переминался с ноги на ногу и дышал в ладони, пытаясь хоть немного согреться, Павловски опустил стекло и обратился к парню:

– Здравствуйте, мы из следственной бригады Анси и хотели бы поговорить с кем-нибудь из руководителей.

Он помахал карточкой, найденной у подозреваемого. Сторож сложил ладони ковшиком и снова подул, прежде чем заговорить.

– Это в шале справа. Припаркуйтесь там возле, я вызову к вам кого-нибудь, – сказал он самым спокойным тоном.

Борис почти удивился любезности, с какой их приняли, и не заметил, до какой степени плохо его пассажиру. На лбу у того проступили крупные капли холодного пота, нижняя челюсть лихорадочно подергивалась.

Когда машина припарковалась на стоянке перед деревянным зданием, Максим поспешно высунулся из салона, и его вырвало на гравий.

Павловски метнулся к бардачку и выхватил оттуда упаковку бумажных носовых платков. Его напарник смежил веки в знак признательности.

Через несколько секунд из шале вышла пожилая женщина. На ней был серый шерстяной свитер грубой вязки и потертые брюки. Седые волосы были наспех собраны на затылке в пучок. С первого взгляда Борис не смог определить ее возраст. Почти ангельское лицо казалось нежным, будто у девочки-подростка, но скверная одежда изрядно старила ее.

Стоило Максиму глянуть на нее, как он резко выпрямился и захлопнул дверцу. В его глазах читался ужас.

Женщина улыбнулась и скрестила руки на груди.

– Я… Я не могу, Борис… Мне очень жаль, иди без меня, – залепетал он, задыхаясь.

Павловски заворчал, выбираясь из машины.

Максим уткнулся лицом в ладони. Сбившееся дыхание и пульсация крови в голове не позволили ему расслышать разговор. Он развел пальцы и увидел, как Павловски показал свое удостоверение, а потом визитку, которая и привела их сюда. Последовали покачивания головой и сокрушенные улыбки. Женщина по-прежнему держала руки скрещенными на груди – верный знак, что слова жандарма не возымели никакого эффекта. Как всегда с этими людьми, да и вообще с любыми религиозными адептами, диалог зашел в тупик, подумал Максим. Как заставить услышать что-либо человека, который верит в некое высшее существо, в искупление после смерти, в незримую руку, ведающую всем? На месте Бориса он плюнул бы ей в лицо. Его терпимость заканчивалась там, где начинались догмы. Даже при самых благих намерениях в мире и несмотря на медовые речи о всеобщем братстве, верующие явно испытывали чувство превосходства над неверующими. Во все времена были и есть те, кто считает себя носителями истины, и те, кто остается слеп, причем гармония между ними невозможна, в этом Максим был уверен. И это подтверждалось его шрамами.

Женщина вдруг затрясла головой и стала отступать к своему логову, пятясь, как самка богомола, как еще не насытившаяся черная вдова.

Гравий заскрипел под шагами взбешенного Павловски.

– Они не желают разговаривать ни с кем, кроме тебя! – взревел он, едва открыв дверцу.

Максим представил, что ему придется проникнуть внутрь этого проклятого места и общаться с адептами секты, и эта перспектива подействовала, подобно кинжалу, медленно входящему в плоть.

– Исключено! – выкрикнул он.

– Похоже, тебе лучше? Чтобы оспаривать приказ, силы у тебя есть!

– Ты приказываешь мне пойти поговорить с ними? – спросил Максим, нахмурившись.

Борис рассвирепел. Он шумно выдохнул.

– Послушай, Максим, мы ведем уголовное расследование, на кону четыре потенциальные жертвы, у нас нет времени на твои духовные метания. Если ты не в состоянии выполнять свою работу, я немедленно попрошу Ларше отстранить тебя от дела.

Он запустил руку в карман куртки и вытащил мобильник.

Кровь у Максима кипела – он был не в состоянии расшифровать, не блефует ли тот.

Он протянул руку, останавливая Бориса, и уже спокойнее сказал:

– Погоди.

Борис опустил мобильник и посмотрел ему прямо в глаза, как бы ожидая объяснений.

Коллега молча выдержал его взгляд, поэтому Павловски решил прервать затянувшуюся паузу:

– Я не понимаю, почему Ларше включила тебя в мою опергруппу, ты явно не тянешь!

Максим прикусил щеку, чтобы сфокусироваться на боли. Медный вкус крови быстро распространился во рту.

Единственная причина, по которой Ассия снизошла к его просьбе и подключила его к делу, заключалась в том, что только он имел возможность проникнуть в лоно Детей Гайи. Если она узнает, что он даже не смог заставить себя вылезти из машины, то мигом отправит обратно к психиатру и в долгосрочный отпуск.

Рана снова открылась, но путей отступления больше не было. Собственные внутренности напоминали ему, что никто, кроме него, не сможет разобраться в этой запутанной ситуации.

На глазах у теряющего терпение Бориса Максим быстро проделал несколько дыхательных упражнений.

– Ладно. Дай мне минутку, чтобы собраться с мыслями, – сказал он. – Есть что-нибудь попить?

Павловски наклонился и запустил руку за спинку водительского сиденья. Вытащил фляжку и протянул Максиму:

– Свежесть не гарантирую, но это вода.

– Не имеет значения. Спасибо.

Максим отпил несколько глотков и уставился невидящими глазами в ветровое стекло. Он старался привести голову в порядок, не пытаясь бороться с наплывом посторонних мыслей, а позволяя им проскальзывать мимо, как унесенным ветром облакам. Когда туман немного рассеялся, Максим смирился.

– Идем, – пробормотал он, открывая дверцу.

Из-за того что он резко встал на ноги, давление у него упало, вынудив схватиться за плечо напарника. Помотав головой, Максим отогнал витающих вокруг демонов и медленным шагом двинулся ко входу в шале.

Когда женщина открыла перед ними дверь, он так сильно сжал кулаки, что побелели костяшки. Она послала ему широкую улыбку. Он не был с ней знаком, но она, очевидно, знала, кто он.

– Пройдемте в большой зал, – пригласила она голосом проповедника. – Там нам удобнее будет поговорить, и потом, вы сможете увидеть, где проходят наши сеансы.

Она открыла двери с круглыми ручками, распахнув обе створки. Перед ними простиралась огромная комната; исходящий из потолка столб света озарял ее центр мощным лучом, образуя широкий круг. Десятки стульев, расставленных вокруг этого ореола, как единственного источника света, еженедельно принимали людей, явившихся рассказать о своих горестях и услышать слово истины.

Словно в заранее продуманной мизансцене, женщина уселась и развела руки, приглашая гостей последовать ее примеру. Борис опустился на указанное место, и Максим, несмотря на отчаянное внутреннее сопротивление, поступил так же.

Движением подбородка он призвал напарника приступить к военным действиям. Он полагал, что выполнил свою часть договора тем, что помог проникнуть в логово дьявола, и теперь предоставил право говорить другому.

– Мадам, – начал младший лейтенант, в то время как женщина не спускала глаз с Максима, – дело, которое мы в данный момент расследуем, частично касается этого человека.

Он достал снимок их неизвестного и протянул ей.

– Он вам знаком? – продолжил он.

Она порылась в одном из карманов и достала оттуда очки с заляпанными стеклами и сломанной дужкой. Рассмотрела тонкие угловатые черты задержанного и сразу же заявила:

– Да, конечно. Он несколько раз приходил сюда.

Жандармы обменялись быстрым взглядом. Впервые за последние двадцать четыре часа их медленного продвижения в почти полной темноте вдали засветился маленький огонек. Мираж? Ловушка?

– Вам известно его имя? У вас есть адрес, по которому его можно найти? – спросил Борис голосом чуть ли не нежным, словно держал в руках очень хрупкий предмет, который может разрушиться от лишнего звука.

– Здесь все анонимны, это священное правило, – последовал немедленный ответ.

Максим следил за каждым ее движением, даже за едва заметными переменами в лице, и был уверен, что она сказала правду.

Маяк в ночи потух.

Павловски не желал признать поражение и продолжил настаивать:

– Может, вы вспомните хоть что-то, какую-нибудь деталь, способную навести на след? Машину, на которой он приезжал? Был ли с ним кто-то? С кем он разговаривал?

Женщина покачала головой:

– Я ничего такого не знаю, и даже если бы знала, то, как я вам только что объяснила, никогда не предала бы доверие одного из наших гостей.

– Мадам, – отозвался Борис жестче, – при всем уважении, речь идет об уголовном расследовании. Вас не связывает профессиональная тайна, но даже в этом случае мне достаточно щелкнуть пальцами, чтобы вас задержали в отделении на двадцать четыре часа для обстоятельного допроса.

Она нахмурилась, в уголках глаз образовались гневные морщинки. В полутьме огромного зала женщина теперь внушала тревогу. Роли поменялись, и она в раздражении резко поднялась с места.

– Вы не у себя, и уж тем более вам здесь не рады! – выплюнула она, как рептилия, извергающая свой яд. – Мы живем по своим правилам, а не по вашим!

Вдруг ее лицо разгладилось, а в уголках губ зазмеилась улыбка.

– Теперь моя очередь кое-что у вас выяснить. Знаете ли вы этих людей?

Ее последние слова еще гулко отдавались в пустом зале, когда в глубине помещения медленно распахнулась дверь, которую жандармы раньше не заметили, и оттуда хлынули лучи желтого света.

В ослепительном ореоле показались мужчина и женщина. Они держались за руки, подобно двум замершим привидениям.

Максим встретился с ними взглядом, его зрачки расширились, и он почувствовал, будто падает с верхнего этажа высотки. Сердце, бешено заколотившись, ухнуло в пустоту, словно пытаясь в последнем усилии вырваться из когтей уготованной ему судьбы.

С налившимися кровью глазами он вскочил, ухватил за спинку свой стул и запустил им через всю комнату в стоящую вдали пару. Седеющая женщина рефлекторно отшатнулась, словно пытаясь защититься, а Борис, пораженный его реакцией, застыл на месте.

Максим испустил животный крик, от которого, казалось, дрогнули стены. Не успело еще замереть эхо, как он уже мчался к выходу.

Павловски в ярости опомнился и попытался догнать напарника. Безуспешно. Выскочив из шале, он обнаружил, что тот опустился на колени и его снова выворачивает наизнанку.

Глядя, как напарник корчится на гравии, Борис и представить себе не мог, в чем истинная причина этого приступа дурноты. Там, в глубине зала, Максим только что увидел своих родителей.

13

С каждым километром, отдалявшим внедорожник от владений Детей Гайи, боль, терзавшая внутренности Максима, стихала. Он задышал свободнее, пульс снова вошел в норму, а рассудок мало-помалу высвобождался из того тумана, в котором пребывал последние часы.

Что до Бориса, он клокотал от негодования, стиснув зубы и вцепившись в руль. Машину он вел в агрессивной манере, и его пассажира бросало вправо-влево на каждом повороте. Однако молчание коллеги стало жутко действовать ему на нервы, и через несколько минут он не выдержал.

– Может, объяснишь? – на удивление спокойным голосом сказал он.

Затишье перед бурей, подумал Максим.

Прежде чем заговорить, он промочил пересохшее горло глотком из фляжки Бориса. У жидкости был металлический привкус, похожий на привкус крови.

– Это сложно… подобные места и люди… я их с трудом переношу.

– Да, это я уже заметил! Что на тебя нашло? Ты уничтожил единственный реальный след, который у нас был!

– Эта женщина ничего не знала.

– Опять твоя хрень «синер-не-разбери-что»?

Максим еще не видел, чтобы он так выходил из себя, но вспомнил, что знаком с Павловски всего два дня.

– Она ничего не знала, – повторил он тихо, даже вроде бы не обращаясь к Борису.

Под колесами машины бежал асфальт, а Максим, казалось, уставился в какую-то точку вдали, в пустоте. Футболка под толстовкой с капюшоном промокла от пота, и его уже била дрожь.

– Как бы то ни было, после учиненного тобой скандала их двери для нас закрыты. Вернуться мы сможем только с постановлением прокурора. Но будет слишком поздно. – Русский переключил передачу на подъеме. – Мне не остается ничего другого, как отметить это происшествие в рапорте.

– Поступай, как должен, – пожал плечами напарник.

Когда дорога выровнялась, Павловски, не раздумывая, газанул. Перед ними уходила вдаль прямая линия шоссе, и он часто с грозным видом косился на Максима. Тот не обращал внимания.

– Так вот почему тебя отстранили, верно? Ты по какой-то причине слетел с катушек и начал швыряться…

– Красный! – прервал его Максим.

Борис ударил по тормозам, и «форд» резко остановился в визге шин, скребущих асфальт.

Долю секунды спустя машину сотряс новый толчок. Сзади в них врезался автомобиль.

Павловски стремительно выскочил из кроссовера и заорал на рассеянного водителя:

– А повнимательней нельзя было?!

– Но вы же резко затормозили! – ощетинился тот.

– Вы обязаны контролировать свою машину: безопасное расстояние не зря придумано! К тому же я остановился на красный!

Павловски наклонился, рассматривая повреждения, и напряжение немного спало. Вторая машина лишь чуть помяла задний бампер его объемистого «форда». Никакого повода для переживаний. Что до другой машины, у нее чуть деформировалась решетка радиатора – тоже не трагедия.

На какое-то мгновение у Максима мелькнула мысль принять участие в пререканиях, но он быстро одумался и просто опустил стекло, чтобы следить на расстоянии.

– Что будем делать? – спросил второй водитель.

– Как это – что будем делать? Ничего не будем, – отозвался Борис совершенно спокойно. – Нарушили вы, с моей машиной все в порядке; сожалею о вашей, но разбирайтесь сами с вашей страховой.

– Вы ведь это не серьезно? Вы ехали на большой скорости и неожиданно ударили по тормозам! К тому же ваш большой внедорожник перекрывал мне обзор, и я не мог заметить, что светофор переключился на красный.

– Советую перечитать правила дорожного движения, – бросил Павловски, огибая свою машину.

– Я швейцарец, и у нас решительно разные взгляды на подобные вещи!

В крайнем раздражении жандарм обернулся и сунул тому под нос свое удостоверение, слегка распахнув куртку, чтобы стала видна кобура с «зиг-зауэром».

– Послушайте, похоже, вам не повезло. Мы во Франции, и здесь закон – это мы!

Лицо швейцарца омрачилось, он отступил на шаг. Бросил последний взгляд на свой помятый радиатор и раздосадованно пожал плечами. Под инквизиторским взглядом Бориса он молча сел за руль. Нет сомнений, что, когда авто тронется, французская жандармерия услышит много нелестного в свой адрес.

Светофор переключился на зеленый, и Павловски нажал на педаль газа; он заметил, что поведение Максима изменилось. Тот уже не растекался на сиденье, как после инцидента, а сидел выпрямившись, и казалось, был во власти глубоких раздумий.

– Возможно, я нащупал новый след, давай быстрее в бригаду! – бросил он.

Старший по званию хотел было задать вопрос, но напарник уже схватился за мобильник.

– Добрый день, это аджюдан Монсо из жандармерии Анси; к вам вчера после полудня доставили пациента и… А! Ладно, очень хорошо, спасибо.

На несколько секунд в салоне кроссовера снова повисла тишина, потом Максим опять заговорил:

– Да, здравствуйте, это аджюдан Монсо, мы вчера виделись. Да. О’кей. И когда он встанет на ноги?.. Понятно, спасибо.

Он дал отбой и повернулся к коллеге.

– Заберем его сегодня после полудня, – объявил он, блестя глазами.

Гнев, переполнявший Павловски, слегка рассеялся, отчасти благодаря недавней перепалке. Было ясно, что Максим не станет отвечать на вопросы, а поскольку напарник, похоже, вернулся с того света, Борис решил ему подыграть. Однако и речи не могло быть о том, чтобы предать забвению печальное происшествие и обрыв главной нити расследования. Нет, он заставит заплатить за все позже. Слишком недавний перевод в бригаду Анси вынуждал его пока занимать наблюдательную позицию, он всячески старался освоиться в бригаде; но придет час – и все увидят истинное лицо младшего лейтенанта Павловски.

У Максима была раздражающая привычка изъясняться недомолвками и делиться своими соображениями только в самом крайнем случае, словно он опасался, что, стоит открыть рот, его интуитивные прозрения улетучатся.

С Борисом на запятках он быстрым шагом двинулся в помещение бригады, толчком распахнув обе створки двери, как ковбой, входящий в салун.

Он устремился к Ахмеду, прервав его разговор с Эммой:

– Ты послал отпечатки нашего подозреваемого в CIR?[21]

Вместо коллеги ответила Эмма:

– А! Объявился наконец? Я тебе звонила раз двадцать!

– Я был занят, – отмахнулся он небрежным жестом.

– Бедняга, ты выглядишь как позавчерашний труп.

Максим проигнорировал ее замечание и повернулся к Буабиду, повторив вопрос.

– Да-да, – ответил Ахмед, – послали и в FAED[22], и в CIR.

– И?

– И ничего. Он нигде не значится.

Максим хлопнул кулаком по столу и двинулся к Борису, уже сидящему за компьютером.

– Наш неизвестный в европейской базе данных не значится! – заявил он. – А если он швейцарец?

– Это вне шенгенской зоны: необходимо сделать запрос и послать его отпечатки местным властям, – откликнулся тот тоном университетского профессора.

– Сколько времени займет такой запрос?

– По меньшей мере неделю, нужен международный ордер. Обычно такого рода штуки тянутся довольно долго.

Максим выругался.

– Исключено! Через двадцать четыре часа наш парень окажется на свободе, – проворчал он сквозь зубы.

– Вот поэтому мы должны пошевеливаться и немедленно нарыть что-то конкретное! – согласился Борис.

Коллега развернулся и склонился над его столом с почти угрожающим видом.

– Ты же прекрасно знаешь, что через двадцать четыре часа прокурор прикажет его отпустить. Нет тела – нет жертвы. Нет жертвы – нет преступления! Нам недолго осталось его держать, а если он попросит адвоката, про все его псевдопризнания можно забыть.

В глубине души Павловски не мог не признать, что напарник прав, но необходимо соблюдать процедуру, а по мнению Бориса, расследования часто проваливают именно такие, как Максим, импульсивные и нетерпеливые. Ответ на запрос, направленный швейцарским властям, придет в лучшем случае через неделю, но верно и то, что в отсутствие весомых улик прокуратура прикажет отпустить задержанного уже завтра утром. Однако с учетом потенциальной серьезности преступления его поместят под надзор, и, если парни из бригады хорошо выполнят свою работу, обычная слежка выявит место его проживания. А если в результате запроса швейцарцы что-то откопают, подозреваемого немедленно повяжут и вернут в жандармерию.

У Максима был иной взгляд на систему в целом. С его точки зрения, подозреваемый на свободе представлял собой угрозу для общественного порядка и возможность рецидива, а это было недопустимо. Он слышал множество историй – а некоторые и сам пережил, – о том, как медлительность колес правосудия поощряла преступников.

Эмма, постоянно прислушивавшаяся к своему драгоценному коллеге, встала и подошла к ним.

– Возможно, у меня имеется решение вашей проблемы, – вмешалась она. – Одна из моих бывших работает в женевской полиции, и мы по-прежнему в прекрасных отношениях.

Борис вытаращил глаза. Одна-единственная фраза поведала ему и о любовных пристрастиях рыжеволосой коллеги, и о том, что следует навсегда распроститься с надеждой добиться от нее взаимности.

Максим выдавил улыбку.

– Думаешь, ты сможешь передать ей отпечатки, чтобы она пробила их по своей базе? – спросил он чуть ли не медовым голосом.

Павловски вскочил со стула и навис над молодой женщиной.

– А как же соблюдение процедуры? – прорычал он.

– А мы и не собираемся ее нарушать, Борис, – пояснил напарник. – Со своей стороны составим запрос и отправим его; но тем временем Эмма воспользуется своими связями и слегка нам поспособствует.

– Это грозит отстранением; если какой-нибудь адвокат сунет свой нос и докопается до нарушения, нам всем мало не покажется.

Эмма заговорила тем самым нежным голоском, который обычно приберегала исключительно для своих возлюбленных:

– Младший лейтенант Павловски, я просто попрошу об услуге свою знакомую. Если кто и рискует отстранением, то это она. Иногда следует немного подстегнуть судьбу.

Он вздохнул и взвесил ее замечание. Стоит ли противиться, писать рапорт, рискуя восстановить против себя всю бригаду? Еще слишком рано бить наотмашь, он не должен лажануться так близко от цели. У него еще будет время мало-помалу утвердить свою власть.

– Леруа, Монсо, – заявил он, поочередно наставив палец на каждого, – никто ничего не видел и не слышал, ясно? Сообщите мне, если появится что-то новое; в ином случае я больше не хочу слышать об этой истории.

Молодая женщина расплылась в улыбке, Максим кивнул. Наконец они отошли, тихо переговариваясь.

Русский вернулся к своему компьютеру и удостоверился, что никто за ним не наблюдает, а потом запустил поиск. Он напечатал «Максим Монсо», и на экране появились ссылки на десяток газетных статей.

А теперь кто кого, подумал он.

14

Де Алмейда, Гора, Буабид и Максим – все члены опергрупп, за исключением Бориса, – набились в комнату для допросов и собрались вокруг единственного стола. В центре этого стола лежал ключ, проглоченный неизвестным, по-прежнему в пластиковом пакетике. Второй раз за несколько минут Тома де Алмейда взял его, поднес к глазам и повертел в пальцах, как ювелир, рассматривающий драгоценный камень.

Металлический предмет не походил на современный ключ – скорее он напоминал предмет из прошлого столетия. Его конфигурация отличалась от современных стандартов, и можно было различить маленькую нашлепку, почти совсем стертую патиной времени. Однако под лупой еще считывалась крошечная часть какой-то гравировки.

Эмма и Патрик пришли к единому мнению: они считали, что рисунок изображал герб. У де Алмейды никакого мнения не было, а Максим и Ахмед склонялись к тому, что там была дата или что-то вроде серийного номера.

– Хватит уже его теребить! – бросила Эмма, отбирая ключ у Тома.

– Я все не могу понять, как этот тип умудрился его проглотить? – отозвался тот.

Она состроила изумленную гримасу:

– Тебе ли спрашивать, как он смог это слопать?

Раздались смешки, и она тут же пожалела о вырвавшейся шутке; но когда де Алмейда после короткого раздумья разразился звучным смехом, похлопав себя по тугому животу, она расслабилась.

– Вопрос в другом: зачем он сожрал этот ключ? – высказался Буабид.

Максим почесал правый висок и ответил:

– Видимо, подумал, что это лучший способ его спрятать. А значит, кто-то его ищет. Но что этот ключ открывает? Вот это и есть настоящий вопрос.

– Старинную дверь, причем тяжелую, если представить, какая должна быть замочная скважина, – заключила Эмма.

– Хоть и сомнительная, но подсказка: можно исключить все сейфы и прочие двери с современными замками, – добавил Максим.

– Осталось опубликовать объявление: «Найден старинный ключ, ждем предложений», – бросил де Алмейда.

Все посмеялись, кроме Максима, который, казалось, на лету ухватил в шутке коллеги подступы к потенциальному следу.

– Тома попал в точку, – прервал он смех, удивив всех, а в первую очередь автора шутки. – Я вспомнил одного адвоката, который использовал социальные сети, запостив фотографию пробки, предназначение которой ему необходимо было узнать, чтобы снять обвинение со своего клиента.

– И получилось? – спросил де Алмейда, внезапно сосредоточившись на деле.

– Да, пост разошелся по тысячам персональных страниц, и в конце концов предмет опознали.

– Что ты предлагаешь? – заинтересовалась Эмма.

– У твиттер-аккаунта национальной жандармерии больше четырехсот тысяч подписчиков: я уверен, что, если правильно сформулировать вопрос и приложить фотографию в хорошем разрешении, это может подсказать нам разгадку.

– А еще приведет журналистов, – заявил Ахмед.

– Сопутствующий ущерб, – отмахнулся Максим.

Павловски терпеливо ждал в кабинете Ассии. Та вернулась, держа в руках маленький дополнительный обогреватель.

– Извините, но мне совершенно необходимо было это раздобыть! Общее отопление так и не подключили, несмотря на мои неоднократные просьбы, а здесь, честно говоря, слишком холодно, – заявила она.

– Знаю я их: там, наверху, они тянут с подключением в надежде, что теплые деньки скоро вернутся. Тогда они здорово сэкономят.

– Думаю, вы совершенно правы, – хмыкнула она. – Но просто не верится, что сейчас весна! Стоит выглянуть наружу, и полное впечатление, что там вечная осень.

– Это долго не продлится, зато потом будем жаловаться на жару!

Ассия помолчала, отдавая должное стоицизму подчиненного. Потом спросила:

– Вы хотели меня видеть?

Он позволил себе потянуть несколько секунд, прежде чем ответить. И осознал, что впервые с перевода в бригаду разглядывает черты лица начальницы. Хотя обычно темнокожие женщины не слишком его привлекали, он вынужден был признать: в Ассии Ларше было что-то особенное, и с течением времени он постепенно оценил ее неоспоримое очарование. Было ли это ответной реакцией на внезапное признание рыжей красотки Эммы? В любом случае сам факт, что его шансы завоевать ее симпатию в одну секунду улетучились, безусловно усиливал притягательность Ассии.

Борис откашлялся и наклонился к столу:

– Для расследования, которое держит нас всех в напряжении, мне требуется доступ к архивам бригады.

Ассия нахмурилась:

– Но он у вас уже есть, или я ошибаюсь?

– Оказалось, что некоторым отчетам присвоен второй уровень допуска, и дать разрешение с ними ознакомиться можете только вы.

Она повернула голову к монитору и пошевелила мышкой. Не сводя глаз с изображений на экране, она продолжила:

– Должна признаться, я не в курсе, что здесь практикуется нечто подобное. Как вам известно, я получила это назначение всего за несколько дней до вас, – улыбнулась она.

Голубоватые отсветы светящейся панели бросали на ее задумчивое лицо движущиеся тени. Она повернула голову к собеседнику, ее летящие брови по-прежнему образовывали букву V.

– Вы полагаете, что какой-то старый протокол может иметь отношение к текущему делу?

– Именно так, лейтенант: очень похоже, что наш неизвестный как-то связан с сектой под названием Дети Гайи, и ваш предшественник, капитан Саже, вроде бы пометил некоторые касающиеся их отчеты грифом особой конфиденциальности.

Уже второй раз с ней заговаривали об этой истории с сектой. Сначала Максим, который использовал свое знакомство с сектой как аргумент, чтобы подключиться к расследованию, а теперь Павловски, который почуял нечто странное в манипуляциях Анри Саже.

Ассия знала, что ее предшественник и Максим были тесно связаны – хотя каким образом и по какой причине, она не представляла, – и, если младший лейтенант может помочь ей пролить свет на тайны Максима и в то же время продвинуть расследование, она не видела никаких препятствий к тому, чтобы снять гриф секретности.

В несколько кликов она дала ему допуск к досье.

– Сделано! – с широкой улыбкой возгласила Ассия.

Борис в ответ тоже осклабился. Когда он выходил из кабинета, у него аж желудок свело от нетерпения. Он спешил узнать, что именно хотел скрыть бывший начальник бригады.

Бросив курить, Эмма превратила привычные перекуры в мозговые паузы (так она их называла), и горе тому, кто посмел бы обратиться к ней с любым вопросом, пока она сидела, уткнувшись в сборник кроссвордов. Всем прочим головоломкам она предпочитала анаграммы, благодаря которым умудрялась ненадолго отключаться даже в шумном офисе. В свое время ее перекур длился шесть минут – она провела хронометраж, – и те же шесть минут она отводила теперь новому ритуалу.

Приложение в ее мобильнике, выдав изображение электронных песочных часов, издало мелодичный звук, а секунду спустя аппарат завибрировал.

Нелли, ее прежняя женевская подружка, прислала сообщение.

Лицо Эммы осветилось, и она помчалась к столу Максима.

– Бинго! – вскричала она. – В швейцарских базах есть его отпечатки: скоро мы узнаем, кто такой этот наш неизвестный!

Монсо бросил свой кубик Рубика.

– Она послала мне по мейлу сканы всего, что нашла, – добавила Эмма.

Торопясь сообщить новость напарнику, Максим окликнул его через все пространство:

– Борис! Дело того стоило!

– К вопросу о том, что сколько стоит, – встряла Эмма. – Я задолжала ей кабак за услугу. И будь так добр, раскошелься: в Швейцарии цены охренеть!

Минут через десять у стола Эммы столпилась вся бригада.

Она открыла свою электронную почту, щелкнула по последнему письму и вывела на экран все вложения. Теперь они смогут узнать, кто не давал им покоя вот уже больше двадцати четырех часов.

15

Кристоф Корню.

Отныне у неизвестного было имя. А также возраст: тридцать лет. И еще уголовное досье, поскольку пять лет назад он схлопотал трешку.

– Бинго! – снова воскликнула Эмма. Она повела мышкой вверх, на следующее вложение, и кликнула. – И за что же тебя упекли на три года? – прошептала она.

Нападение с холодным оружием на улице в Невшателе, трое легкораненых, один тяжело. Но эти три года, положенные по приговору, осужденный провел не в тюрьме: суд вынес решение о принудительном помещении его в специализированное учреждение с обязательным ежегодным освидетельствованием.

Борис, склонившийся над компьютером Эммы, теперь выпрямился и запустил руку в свои золотистые волосы.

– Все по местам! Ищем все, что есть во Франции на Кристофа Корню! – пророкотал он. – Эмма, поройся в досье, найди лечебницу, где его держали, и отправь запросы с портретом нашего парня в различные районные учреждения.

Она обернулась, нахмурившись:

– Мы уже отработали все следы, со стороны психиатрии ничего нет… во всяком случае, во Франции.

– Тогда будем шерстить повсюду и найдем все, что только можно найти на Кристофа Корню по эту сторону границы, – повторил Павловски.

Они с Максимом бодрой рысцой разбежались по рабочим местам. Законный срок содержания под стражей таял, как снег на солнце, и действовать следовало быстро.

В помещении следственной бригады установилась относительная тишина, иногда нарушаемая мягкими щелчками клавиатуры. А пока копы, подключенные к делу, рассылали запросы по всем французским административным учреждениям, сам Борис изображал из себя одинокого рейнджера. Как загнанный волк, он непрерывно озирался, дабы удостовериться, что информация, всплывающая на его мониторе, не выдает истинной цели его поисков.

Светловолосый жандарм перебирал различные протоколы и следственные отчеты, заархивированные в электронной памяти. Он использовал ключевые слова «Дети Гайи», чтобы выудить нужное из кучи файлов, заполонивших экран.

Курсор мышки превратился в песочные часы, которые принялись вращаться вокруг собственной оси. Несколько секунд ожидания – и возник результат: полученному запросу соответствовал единственный файл, и подписан он был капитаном Анри Саже.

Боль в желудке с каждым шагом усиливалась. Те несколько миллиграммов морфина, которые ему впрыснули много часов назад, уже давно перестали действовать.

Он еще этого не знал, но его молчание утратило смысл. Теперь, когда выяснилось его настоящее имя, Кристоф Корню перестал быть неизвестным.

Двое жандармов явились в больничную палату, надели на него наручники и велели следовать за ними.

Когда все трое вышли из старого здания больницы, в лицо им хлестнул холод и отвратительный мелкий дождь: тысячи капель наносили им кинжальные уколы.

В отделении Анси подследственного приняли Максим и Эмма. Выждав, пока он вылезет из фургончика, они провели его в камеру. Кристоф Корню вернулся в «холодильник».

– Добро пожаловать домой, – бросил Максим Монсо, поворачивая ключ в замке.

Задержанный вытаращил глаза, его зрачки расширились. Рот искривился, а из горла вырвался звериный крик. Крик, леденящий кровь. Крик ужаса. Он бросился на тяжелую стальную дверь и начал об нее биться.

Дверь содрогалась от грохота, Эмма и Максим, нахмурившись, переглянулись.

Кристоф Корню раз за разом повторял одно и то же:

– Отправьте меня в тюрьму! Я их всех убил!

Максим отодвинул заслонку глазка и пристально посмотрел на задержанного. Глаза у того налились кровью, по лбу струился пот. Максим в свой черед заорал так громко, что перекрыл жалобные вопли:

– Кристоф Корню!

Человек отступил от двери, напряженно глядя на Максима. Казалось, услышав собственное имя, он испытал шок, но по мере того, как он отходил вглубь камеры, уголки его губ все сильнее кривились.

Он покрутился и скорчился, вжимаясь в левый угол, – казалось, он пытается вдавиться в стену.

Максим вопросительно посмотрел на Эмму, которая только пожала плечами. Он уже собрался закрыть окошко, но тут различил, что Кристоф шепчет новую мантру.

Максим напряг слух и наконец разобрал:

– Только не Капитан, только не Капитан…

Прибытие Кристофа Корню привлекло внимание почти всех членов бригады, поэтому Павловски смог спокойно ознакомиться с отчетом Анри Саже, не рискуя, что его побеспокоит чей-то нескромный взгляд.

Документ датировался девяносто восьмым годом, то есть прошло более двадцати лет. Борис понимал, как ему повезло: архивы начала девяностых еще не были оцифрованы, и он, скорее всего, никогда не отыскал бы нужную бумагу.

Анри Саже присвоил этому досье второй уровень конфиденциальности, но не предусмотрел хитрого маневра, позволившего Борису получить ответ на свои вопросы.

Его лихорадило, как ребенка, который боится, что его застукают с коробкой конфет. Глаза бегали по экрану, некоторые абзацы пришлось перечитывать дважды.

В отчете кратко описывалась масштабная операция по проведению обыска в самом сердце владений Детей Гайи – там, где они с Максимом побывали несколько часов назад. Полицейский рейд стал результатом многомесячного расследования мошеннических действий секты.

Официально зарегистрированная как ассоциация, созданная в соответствии с законом 1901 года, данная секта на протяжении десятков лет не декларировала доходы, перечисленные на несколько счетов в Швейцарии, скрывая таким образом колоссальные средства. Были изъяты тысячи бухгалтерских документов и все компьютеры различных бюро, а более двадцати человек вызваны в следственную бригаду для допроса.

Насколько Борис смог понять из этого документа, речь шла о темных финансовых транзакциях секты, что позволило налоговым органам возбудить иск и привлечь жандармерию с целью проведения обыска.

Следующая часть досье состояла из сотен страниц показаний. Павловски посмотрел на часы и огляделся. За столами Эммы и Максима никого не было, а остальные дознаватели, похоже, с головой ушли в работу. Он прикинул, что у него остается всего несколько минут. Не имея возможности внимательно изучить протоколы допросов, он решил проглядеть список членов секты, которые попали в поле зрения следственной бригады.

Одно из имен привлекло его внимание – и он понял, почему капитан Анри Саже решил наложить на это досье гриф секретности.

Двадцать лет назад, в 1998 году, на допрос в жандармерию была вызвана некая Мартина Монсо. Мартина Монсо, урожденная Саже.

16

Младший лейтенант Павловски перевел компьютер в спящий режим, как только заметил тень коллеги, неспешным шагом направляющегося к его столу. Максим с обычным непроницаемым выражением лица доложил:

– Наш человек отдыхает на холодке, Эмма дала мне адрес больничного комплекса, где его содержали. До истечения срока задержания осталось всего несколько часов, – может, заскочим по-быстрому?

Его вопрос скрывал завуалированный приказ, что вызвало раздражение Бориса, которому не очень нравилось, когда какой-то жандарм, находящийся у него в подчинении, указывал ему, что делать. Но с самого прибытия в бригаду он научился скрывать свою истинную натуру и казаться уступчивым.

– Это где? – спросил он, не поднимая глаз.

– В Швейцарии, недалеко от Женевы, всего минутах в двадцати отсюда.

Ответ, казалось, не устроил Бориса, он нахмурился. Максим читал его лицо, как открытую книгу. Он со вздохом устроился на стуле рядом и мягко сказал:

– Это единственный реальный след, который у нас есть.

– Единственный, который остался, – проворчал Павловски.

Максим несколько секунд помолчал, потом продолжил:

– Ты считаешь, что я провалил наш последний выезд, но уверяю тебя, на этот раз все обстоит иначе. У нас есть имя нашего парня, и мы знаем, откуда он; мы в двух шагах от серьезного прорыва в расследовании. Нужно только съездить в Швейцарию, задать несколько вопросов, и если мы что-то учуем, то запросим отдельное требование[23].

Борис покачал головой.

– Это больница, общественное место, нам там чинить препятствий не будут, – не сдавался Максим.

Павловски на мгновение прикрыл веки, оценивая ситуацию. У него накопилось немало вопросов, касающихся прошлого Максима, и он подумал, что поездка в машине может оказаться удобным случаем их задать.

– Тогда едем вдвоем. И возьмем твою машину, – бросил он, неожиданно согласившись.

Дождь прекратился, но небо оставалось темным и грозным. Столбик термометра стоял так низко, что, смирившись, они плотнее запахнули зимние куртки. Глядя, как порывы ветра гонят перед машиной опавшую листву, Максим спросил себя, придет ли когда-нибудь лето.

На протяжении первых десяти минут поездки, пока в салоне не установилась приемлемая температура, напарники молчали. Один сосредоточился на дороге, другой уткнулся в смартфон, просматривая социальные сети в поисках ответа на вопрос о таинственном ключе.

Фотография была опубликована пару часов назад, и, прочтя несколько весьма оскорбительных комментариев в адрес сил охраны правопорядка, бесполезных подсказок или совершенно неуместных монологов, Борис закрыл экран, убрал телефон в карман и повернулся к водителю: пришла пора поговорить.

– Мартина Монсо, – внезапно бросил он. – Тебе это имя о чем-то говорит?

Максим судорожно сжал руль. Борис отчасти удивился, что нанесенный им удар не отправил машину в кювет.

Максим, собравшись с силами, чтобы его ответ прозвучал как можно нейтральнее, сказал:

– Она моя мать.

Это русский уже знал, но ему хотелось добиться большего.

– Что ее связывает с Детьми Гайи? – спросил он, плюнув на любую тактичность.

– Она много лет адепт секты, – тут же признал напарник.

– Так Ларше поэтому подключила тебя к моей опергруппе?

На светофоре машина свернула направо, а затем двинулась вдоль озера. Струи ливня ударили в ветровое стекло, и Максим, словно загипнотизированный навязчивым ритмом дворников, сметающих капли дождя, долгое время молчал, прежде чем заставил себя выложить все начистоту:

– Мои родители вступили в секту Детей Гайи больше тридцати лет назад, и та пара, которую ты там увидел, когда… – он прокашлялся, – я сорвался, – это были они.

Павловски ощутил удар, но не подал виду. Он помолчал, давая собеседнику время продолжить, но тот замкнулся в привычном молчании.

– Ты сказал, больше тридцати лет; а ты – где ты был все это время?

Максим на мгновение отвел глаза от дороги и посмотрел на него:

– В секте прошло все мое детство.

Высокий блондин прикинул, о чем еще можно спросить, не рискуя оттолкнуть коллегу. Он начал диалог с весьма прохладной ноты, но теперь, когда тот приоткрылся, следовало построить беседу так, чтобы Максим продолжил говорить без опаски.

– А какова цель у этой… хм… секты?

– Та же, что у любой другой: обогатиться за счет доверчивых людей.

– И что она предлагает взамен?

– Сближение человека и Бога. Нужно избавиться от всех материальных благ и общаться с природой, чтобы стать ближе к Создателю. И прочая хрень в том же духе.

– А ты, как ты…

– Я испытываю глубокое уважение к природе, – сухо прервал его Максим. – Но ни на грош не верю в эту теорию и думаю, что секта опасна. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как я покинул Детей Гайи, и я никоим образом не стану препятствовать ее уничтожению, если ты видишь проблему в этом.

Задетый за живое, Борис помотал головой:

– Я не вижу никакой проблемы в том, что ты поневоле попал в эту секту. Мне просто хочется знать, с кем я работаю, вот и все. Это дело явно связано с Детьми Гайи, и вполне нормально, что я навел кое-какие справки.

– Теперь ты все знаешь, – бросил Максим.

– Принято к сведению, – ответил второй, подумав про себя: как бы не так.

Поколебавшись, он решил не упоминать, что девичья фамилия его матери, Саже, такая же, как и у бывшего руководителя следственной бригады. Простое совпадение или все намного сложнее? Но, вспомнив о приступе Максима во время их визита во владения Детей Гайи, Павловски подумал, что вполне может отложить этот разговор на потом.

Он протянул руку и настроил автомагнитолу на непрерывную новостную волну, потом прибавил громкость, чтобы радио заглушило рокот мотора.

Его напарник с облегчением выдохнул: допрос окончен.

Серый пейзаж за окном окончательно утратил краски. Горы вдали вспарывали горизонт резными пиками, а холмистые пастбища, казавшиеся еще более унылыми под однотонным небом, растянулись на несколько десятков километров, а потом уступили место городской застройке.

На въезде в Женеву над местом слияния двух рек, Роны и Арва, возвышался психиатрический центр «Сен-Жан». Если смотреть с дороги, два потока двух совершенно разных оттенков зеленого – тот, что слева, был изумрудным и ярким, а другой, справа, отдавал коричневым – смешивались, как краски на палитре художника.

Здание впечатляло своими размерами, а еще суровым обветшалым видом. Максим спросил себя, почему большинство психиатрических лечебниц производят мрачное, угнетающее впечатление, которое, с его точки зрения, прямо противоречит принципам хорошего самочувствия пациентов – лиц с ослабленной психикой.

Уже на подъезде напарники поняли, что лес, окружавший заведение, на самом деле приусадебный парк, пересеченный покрытой гравием аллеей, огибающей здание.

На въезде дорогу им преградили автоматизированные ворота из кованого металла. Слева в маленькой сторожке, сложенной из старых серых камней, обретался молодой парень-охранник, намного больше поглощенный тем, что происходило на экране у него над головой, чем ситуацией снаружи.

Максим дважды нажал на клаксон, и охранник засуетился. Надел каскетку с козырьком, похожую на те, что носит морская жандармерия, и пошел навстречу дознавателям.

– Время посещений закончилось; сожалею, но вам придется вернуться завтра, – проговорил он, пока Максим опускал стекло.

Тот достал из внутреннего кармана удостоверение и помахал им перед носом привратника.

– Мы из французской жандармерии, приехали переговорить с директором, – заявил он не допускающим возражений тоном.

– Э-э-э… с директрисой, вы хотите сказать? – пролепетал сторож, явно под впечатлением.

– Именно. Мы довольно долго до вас добирались, и было бы очень любезно с вашей стороны позволить нам побыстрее отправиться обратно.

– О’кей, все понял, уже открываю.

Створки ворот неожиданно распахнулись, и машина медленно двинулась по аллее ко входу.

Гравий скрипел под колесами автомобиля, и, прежде чем Максим закрыл окно, в салон проник знакомый лесной запах. Перед внутренним взором вспыхнули обрывки детских воспоминаний. Он снова увидел себя почти голым в сумеречном лесу – он лежит на перегное в позе эмбриона, чтобы сохранить то малое тепло, что выделяло его тело. Так происходило раз в неделю. Они постились весь день и спали под открытым небом в чем мать родила; только детям разрешалось оставить на себе белье. Таким образом адепты секты воздавали должное природе, а значит, Богу.

Он потряс головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Не то чтобы именно эти воспоминания были плохими – если он что и любил, то именно тесное общение с природой, – но все остальное, что вращалось вокруг тех моментов, представляло собой чистый кошмар.

– С тобой все в порядке? – спросил Борис, нарушив молчание.

– Да-да, не беспокойся, – тихо ответил Максим.

Младший лейтенант Павловски нахмурился и вышел из машины. Поднял глаза, любуясь скульптурами по обеим сторонам фронтона: маленькие каменные ангелы словно наблюдали за главным входом.

Слева за стойкой информации сидела женщина с азиатскими чертами лица – ее миндалевидные глаза были затенены экстравагантными очками. Она сразу окликнула их.

– Здравствуйте, господа, чем могу помочь? К сожалению, посещения уже…

– Мы здесь не для этого, – прервал ее Максим. – Мы приехали поговорить с вашей директрисой.

Дежурная на несколько секунд замерла, и Борис воспользовался этим, чтобы вмешаться в разговор.

– Мы из французской жандармерии, – уточнил он, хлопая своей карточкой по стеклянной стойке.

Молодая женщина и глазом не моргнула, просто сняла трубку со стоящего рядом телефона. Когда через несколько секунд ожидания на том конце провода ответили, она сказала:

– Мадам Дюванель, тут два жандарма желают вас видеть.

И повесила трубку.

– Госпожа директриса будет здесь через несколько секунд, соблаговолите подождать.

Она поправила очки и вперила глаза в столешницу, больше не обращая внимания на посетителей.

Максим обернулся, думая увидеть кресла, но заметил, что в приемном покое нет никакой мебели, кроме стойки информации.

Коридор длиной в несколько метров вел к стеклянной раздвижной автоматической двери – единственному хрупкому, полупрозрачному заслону, отделявшему мир тех, кто пребывает в здравом уме, от мира пациентов психиатрической клиники.

Не прошло и минуты, как перед напарниками предстала мадам Дюванель. Она была в строгой черной юбке и пышной блузке, такой же ослепительно-белоснежной, как и ее улыбка, демонстрирующая идеальные зубы. Тонкое лицо с правильными чертами и очень сдержанным макияжем делало ее моложе, что не вполне соответствовало должности, но эбеновые глаза и длинные прямые каштановые волосы восстанавливали равновесие, придавая ей суровый вид. Хотя красота – понятие субъективное, Максим нашел ее красивой и элегантной и сказал себе, что немногие мужчины остались бы равнодушными. Начиная с Бориса, который первым протянул ей руку, а его чуть согнувшиеся колени указывали на то, что он готов подчиниться ее власти.

– Следуйте за мной, – бросила она нейтральным тоном, не предвещающим особого успеха их визиту.

Каблуки директрисы цокали по плиткам бесчисленных коридоров, по которым они шли к ее кабинету. Множество раз ей пришлось открывать тамбуры магнитной картой.

Максим обшаривал взглядом эту продезинфицированную белизну, напоминавшую ему о сеансах психиатра. Поначалу он представлял себе уютный кабинет с располагающей обстановкой и удобным диваном, но их еженедельные встречи проходили в больнице Анси, в психиатрическом отделении, где дежурила его врач. Здесь стоял тот же запах, вызывающий неприятное ощущение нездоровья и потери контроля над своей жизнью. Человек попадает в такое место точно не для того, чтобы отпраздновать свой социальный успех.

Наконец процессия добралась до кабинета директрисы, и та указала жандармам на стулья. Она подождала, пока они сядут, а затем тоже устроилась в комфортабельном кожаном черном кресле.

– Чем могу вам помочь? – В ее голосе сквозило чуть заметное раздражение.

– Это обычный рабочий визит, мадам Дюванель, – приветливо заговорил Борис. – Мы хотели бы задать несколько вопросов и надолго вас не задержим.

Он завершил свою речь обольстительной улыбкой, которая явно прошла мимо цели.

– У вас есть ордер?

На лицо Павловски легла тень. Раз уж она очевидно осталась равнодушна к его чарам, он с удовольствием разъяснил бы ей, что ордера существуют только в американских детективных сериалах и французское законодательство предоставляет жандармерии куда большую свободу действий, чем она может вообразить; но он также осознавал, что они ступают на скользкую почву, и не хотел упустить единственный реальный след, которым они располагали.

– Мадам Дюванель, – повторил он спокойно, – мы занимаемся очень важным уголовным расследованием, и сюда нас привело прошлое нашего подозреваемого. Нам лишь хотелось бы получить некоторую информацию, и, как я уже сказал, мы исчезнем так же быстро, как и появились.

Она скрестила руки на груди и поудобнее устроилась в кресле. Два признака, которые немедленно включили сигналы тревоги в голове Максима: она заняла позицию отказа от любого сотрудничества. Он заметил, что каждый раз, когда Борис произносил ее имя, директриса проводила большим пальцем по фаланге левого безымянного. Бессознательное, незаметное прикосновение к тому месту, где она должна была носить обручальное кольцо. Полоска незагорелой кожи у основания пальца подтверждала, что еще совсем недавно кольцо было на месте. Застали ли они эту женщину в разгар развода? Принадлежала ли фамилия Дюванель мужу, с которым она сейчас расходилась? Следовало немедленно исправлять положение: их беседа стремительно неслась ко дну.

– Мадам, – мягко вступил он, – в нашем отделении в Анси содержится под стражей некий Кристоф Корню. Швейцарская полиция передала нам его досье, в котором указывается, что он провел три года в вашем заведении.

Она вздохнула и развернулась в кресле к своему компьютеру. Положила обе руки на клавиатуру, потом остановилась.

– Мне известен порядок действий, господа, но меня удерживает профессиональная тайна: я не обязана ничего вам сообщать.

Ее невербальный язык противоречил ее же словам. Плечи развернуты, брови изогнуты и приподняты: тело говорило о желании помочь двум копам, но разум диктовал свои правила, веля использовать последнее средство давления как способ самоутвердиться в статусе директрисы и не позволить умалить свою власть, слишком быстро уступив чужой воле.

Синерголог усмотрел в этом брешь, в которую и устремился.

– Подозреваемый, о котором идет речь, признался в четырех убийствах, так что дело серьезное. Он больше ничего не желает говорить, и единственный реальный след ведет в ваше учреждение.

Он сознательно занял подчиненную позицию, подчеркивая тот факт, что она – их последняя надежда. Такой образ действий льстил тщеславию молодой женщины: теперь она ощущала в своих руках бразды правления, поскольку могла стать ключевой фигурой в уголовном расследовании.

Она принялась что-то набирать на клавиатуре. Ввела имя Кристофа Корню в базу данных больницы и, прочтя высветившуюся на экране информацию, не сдержала удивления:

– Ваш человек действительно находился здесь, но это было лет пять назад! К сожалению, я тогда еще не возглавляла это учреждение, а следовательно, затрудняюсь предоставить вам какие-либо сведения.

Она обращалась исключительно к Максиму, тщательно избегая встречаться взглядом с Павловски. Жандарм это быстро заметил, и это ранило эго альфа-самца. Медовый тон коллеги привел его в раздражение, и он вмешался.

– В таком случае назовите того или тех, кто работал здесь в означенное время, – сухо высказался он.

Она напряглась, молча поискала поддержки в глазах молодого человека, потом снова повернулась к экрану, не взглянув в сторону Бориса.

Ему надоел этот цирк.

– Мадам Дюванель, речь идет о важном расследовании; не чините препятствий, прошу вас, – бросил он, наклоняясь вперед, чтобы приблизить свое лицо к лицу молодой женщины.

– Я согласна сотрудничать и готова сказать вам все, что знаю, но я не могу назвать имена коллег вот так, без их согласия, – ответила она, покачивая головой.

Он сжал кулак и поиграл желваками.

– Мадам Дюванель, мы содержим под стражей подозреваемого, признавшегося, что совершил несколько преступлений, однако нам ничего о нем не известно, кроме того факта, что он был отправлен сюда по приговору суда. Закон предусматривает определенный срок задержания по признакам очевидности преступления и позволяет нам использовать в этот период все имеющиеся в нашем распоряжении средства с целью выявления истины. Именно для этого мы сюда и прибыли, поэтому, пожалуйста, постарайтесь оказать содействие.

Максим вгляделся в лицо директрисы и проанализировал ее мимику: она внутренне сжалась и теперь закроется, как устрица. Из-за неверного подхода старшего группы пойдет насмарку весь их замысел, но ведь не может быть и речи о том, чтобы поставить его на место в ее присутствии.

– Мадам, – умиротворяюще заговорил он, – мой коллега пытается вам сказать, что наше время на исходе, так что, если мы уедем от вас без дополнительной информации, наш подозреваемый рискует быть выпущенным на свободу и… совершить рецидив.

Она прикрыла веки, словно взвешивая в уме за и против, потом снова покачала головой, и ее прямые волосы мягко колыхнулись, подобно изящным шелковым занавесям скользнув по тонким плечам.

– Вернитесь вместе с представителем швейцарской полиции, и я скажу вам все, что вы желаете знать.

Она закончила фразу, скрестив руки на груди. Максим понял, что они больше ничего из нее не вытянут, вопрос закрыт.

Если во Франции период установления факта преступления в условиях очевидности действительно давал жандармам почти полную свободу в проведении расследования, то в такой стране, как Швейцария, не подписавшей шенгенских соглашений, дело обстояло совершенно иначе. Мадам Дюванель была права: оба копа должны были явиться в сопровождении местных агентов.

Он решительно поднялся и сделал знак Борису, что им пора уходить. Кулак младшего лейтенанта оставался сжатым, и костяшки совсем побелели.

– Хорошо, в таком случае нет смысла вас больше задерживать.

Лицо директрисы осветилось, она едва удержалась от улыбки. Такой исход беседы ей льстил, она выиграла эту битву и поздравляла себя с тем, что сохранила власть, которую обеспечивал ее пост.

– Я провожу вас, господа.

Она встала из-за стола. Павловски, стиснув зубы, грозно смотрел на нее. Она послала последний взгляд Максиму, чем окончательно разъярила его спутника.

Борис решил, что она специально поигрывает бедрами, как бы бросая вызов. Автоматическая дверь открылась, и мадам Дюванель протянула руку, приглашая посетителей выйти в вестибюль. Ее собственный путь заканчивался здесь.

Девица в приемной с равнодушным видом на несколько секунд подняла на них глаза и снова уткнулась в свой экран. Стеклянные створки закрылись за директрисой, и напарники оказались нос к носу со своими отраженными двойниками. На их лицах читалось поражение.

Спеша побыстрее с этим покончить, русский ускорил шаг. Что же касалось Максима, он любовался старым каменным сводом и медленно двинулся к выходу, разглядывая картины, украшавшие стены приемного покоя.

Написанные маслом парусники на фоне бушующего моря, помещенные под стекло фотоснимки: корабли, лодки, гавань на закате… Рядом с входной дверью, около которой переминался Борис, висел портрет мужчины.

Максим спокойно подошел, рассмотрел изображение, потом наклонился к плашке под портретом. Его глаза внезапно расширились, и он торопливо махнул рукой напарнику.

Заинтригованный, Борис тоже подошел. Максим указал на табличку:

– Смотри.

Напарники прочли каллиграфически выписанные тушью слова, подтвердившие, что в конечном счете они примчались сюда не зря.

Название картины звучало совершенно недвусмысленно: «Доктор Луи Беккер, прозванный Капитаном».

17

– Ты все еще не закончила свой «перекур», – констатировал Буабид, изобразив пальцами кавычки.

Эмма отложила сборник головоломок, потом ручку и бросила разочарованный взгляд на коллегу:

– Чего тебе надо, Ахмед?

– Есть что-то новое про ключ? – спросил он.

– Этим занимается де Алмейда – он просматривает все комментарии под нашей публикацией. Увидишь, сколько там оскорблений, – сдуреть можно.

Буабид пожал плечами, и на лице его появилась ухмылка.

– Люди не любят копов, это всем известно. По мне, так лучше пусть злобно тявкают, чем стреляют, – добавил он.

– А по мне, так лучше ни того ни другого. И на мой взгляд, это очень серьезно, когда люди безнаказанно проявляют подобную агрессивность, хоть и на словах.

– Интернет, – вздохнул Ахмед. – Худшее соседствует с лучшим.

– У меня такое ощущение, что я натыкаюсь только на худшее, – не унималась она. – Позволяя нести любую хрень, мы культивируем в людях ненависть, и позже это приводит к катастрофическим результатам.

Жандарм наклонился, чтобы завязать шнурок, потом выпрямился.

– Уж я-то знаю, Эмма: должен тебе напомнить, что я араб, который служит в правоохранительных органах, – заявил он с кривой ухмылкой.

– А я тебе напомню, что я женщина. И этого достаточно, – отозвалась она.

Ее напарник взвесил всю горечь этого высказывания и кивнул в знак сочувствия.

На несколько секунд повисло молчание, потом Эмма заговорила:

– А что у тебя? Нашлось что-то на сайтах эскорта, среди профессионалок?

Он покачал головой:

– Nada[24]. Те немногие, с кем удалось связаться, более или менее друг друга знают, но никто никогда не слышал о Нине Грокис-Стейнер. К тому же без фотографии, которую можно было бы предъявить, опрос ничего не дал.

– Максим думает, что тот тип, Брюно Коста, сказал не все. Он хотел бы снова его допросить.

– Что? Он хочет снова его вызвать? – удивился Буабид.

Она кивнула.

– Хотя у нас нет ничего нового? Это будет непросто, Эмма.

– Я с тобой согласна: если он хочет еще раз поговорить с парнем, пусть сам выкручивается. Но я по-прежнему уверена, что с этой Ниной что-то неладно.

– Женская интуиция?

Она сделала ему страшные глаза, он захохотал.

– Я просто подколол тебя, сестра! – сказал он, задирая руки.

С легкой усмешкой она схватила со стола ластик и запустила им в коллегу.

– Тебе что, без меня сестер не хватает? Ладно, катись работать, лодырь!

Ахмед отошел, а Эмма почувствовала, как по затылку пробежал холодок. Ее женская интуиция, как пошло выразился Буабид, часто проявлялась именно в такой форме. Она тоже была уверена, что Брюно Коста что-то от них утаил и за мерзостью его отношений с Ниной скрывается какая-то важная деталь.

Она подошла к столу Бориса и взяла отчет об обыске у escort girl[25]. Эмма сама на этом обыске присутствовала, но ей хотелось глянуть свежим глазом. Криминалисты зафиксировали мельчайшие детали, и она вчитывалась в отчет, мысленно осматривая квартиру. Этой продвинутой технике ее обучил Максим.

Следовало уравновесить дыхание, сосредоточиться на ощущениях, которые при этом возникают, чтобы создать некую пустоту в мыслях, и наложить на нее ментальные образы соответствующей обстановки. Иногда это легче достигалось с помощью запахов или звуков, оставшихся в памяти при первом посещении. Она десятки раз видела, как ее друг брал при обыске какой-нибудь предмет и обнюхивал его под приглушенные смешки коллег.

К сожалению, в голове Эммы не отпечатались никакие особые звуки или запахи из дома Нины; зато в памяти была еще свежа конфигурация комнат. Она прикрыла веки и сконцентрировалась. Полный перечень предметов, наличествовавших у предполагаемой жертвы, стал огромным подспорьем в этом упражнении по визуализации.

Она снова увидела себя рядом с Ахмедом и отправилась в виртуальный тур по квартире. Как и во время обыска, она закончила ванной, где с помощью «Блюстар» были обнаружены потеки крови, которые кто-то пытался замыть. Она мысленно несколько раз обошла помещение. Снова увидела цветочный узор на душевой занавеске, на которой не хватало одного колечка, электрическую зубную щетку на бортике раковины, зубную пасту в держателе в форме слона, плетеную корзину для грязного белья, флаконы с шампунями и кремами для тела на душевом поддоне, маленький белый шкафчик с ящиком, где лежала косметика, утюжок для волос, фен и ватные палочки. Она мысленно снова открыла ящичек и осмотрела содержимое. Несколько тюбиков губной помады разных цветов, блеск для губ, утюжок для волос, фен той же марки и коробочка с ватными палочками. Фен… Ватные палочки… Она чувствовала, что здесь что-то не так и она вот-вот поймет, что именно, ее веки затрепетали от напряженной сосредоточенности.

Вдруг она распахнула глаза и расплылась в улыбке.

Кое-что у Нины Грокис-Стейнер – особенно в ее ванной комнате – выпадало из обычного ряда, и эта деталь, пусть вроде бы совсем незначительная, полностью меняла расклад.

Дрожащими руками она схватила мобильник и набрала номер друга.

На автостраде в направлении Анси Максим вел машину быстрее положенного, превышая скорость как минимум на десяток километров. Дождь прекратился, но небо по-прежнему не желало пропускать ни единого лучика солнца.

– Думаешь, этот Беккер как-то связан с нашим подозреваемым? – спросил Борис, по-прежнему пребывавший в недоумении после визита в психиатрическую лечебницу.

Не сводя глаз с дороги, напарник ответил ему со всей решительностью:

– Когда ты в первый раз вместе с Эммой допрашивал Корню, он ведь упомянул какого-то «капитана», так?

– Возможно, это совпадение.

– Ну и что? Поищем, что у нас есть на Луи Беккера, и выясним.

– А по-моему, это потеря времени, я бы сосредоточился на других следах, – заявил Павловски.

– Каких именно?

– Возникла у меня одна теория. Я тебе раньше о ней не говорил, не хватало кое-каких деталей, но теперь все отчасти прояснилось.

В Максиме пробудилось любопытство, но он молчал.

– Ты не проголодался? – вдруг спросил Борис. – У меня во рту с утра маковой росинки не было: хочешь, заедем перекусить и я заодно все тебе расскажу?

Тон младшего лейтенанта был на удивление сердечным, и Максим несколько долгих секунд раздумывал над его предложением.

– Я обещал сегодня пообедать со старым другом. Жаль, но твоей теории придется подождать, пока я вернусь в бригаду.

Павловски скривился:

– Уже почти три часа.

– Именно, и я уже очень опаздываю.

Съезд с автострады приближался, а Борис все никак не мог разобраться в собственных мыслях. Неуловимый Максим давал ему немало пищи для размышлений, он даже затруднялся сказать, чем сам был занят большую часть времени – попытками понять это загадочное существо или следствием, которое они вели. Как бы то ни было, он по-прежнему был убежден в существовании связи между этим делом и напарником, и ему не терпелось пообщаться с Максимом лицом к лицу, чтобы рассказать о своих последних открытиях.

Когда за платанами показались здания казарм Анси, Максим нарушил молчание:

– Я тебя высажу у парковки, ладно? Мне правда пора. Я через час вернусь.

При других обстоятельствах Павловски никогда бы не позволил жандарму, находящемуся в его подчинении, заниматься собственными делами в разгар расследования; но в данном случае приходилось идти на уступки, чтобы завоевать его доверие. Пусть отправляется обедать в середине дня. Сколь веревочке ни виться, конец неизбежен.

18

После того как Борис вышел из машины, Максим развернулся и, как только оказался вне поля зрения коллеги, схватил тюбик с транквилизатором и проглотил таблетку, оцарапавшую горло. Почувствовал, как пилюля скользит вниз, до самого желудка.

Пока светофор горел красным, он откинулся на подголовник и закрыл глаза. Под веками плясали тени, и он ощущал, как замедляется биение сердца.

Через несколько секунд сзади загудели машины, и он вздрогнул, вынырнув из раздумий. Включил первую передачу и тронулся с места.

Через десяток километров дорога поднялась на перевал и снова запетляла. Ранняя зелень вела дуэль с чернотой неба. Никакого жилья в окрестностях, лишь деревья до самого горизонта. Только первоцветы у подножия дубов, каштанов и лиственниц привносили нотку надежды в это угрюмое окружение.

На повороте две колеи, заполненные дождевой водой, – очевидно, след трактора – свидетельствовали, что в этой глубинке все же есть люди.

Максим проехал мимо деревянного щита, указывающего направление к альпийскому ресторану, хорошо известному гурманам и туристам. Потратив несколько евро, здесь можно было продегустировать местные блюда в типично савойской обстановке, со спартанским комфортом, но теплым приемом.

Машина затормозила перед покрытой гравием дорожкой, мягко сбегающей к прелестному, типично деревенскому шале, крыша которого обоими скатами касалась земли. Дерево фасада и балкона казалось доисторическим, и только черепица из плитняка блестела как новенькая.

Стоило открыть дверцу, и в салон машины ворвался холод, ледяными касаниями напомнив, что на высоте температура понижается еще на несколько градусов. Запах горечавки, цветущей в углу запущенного сада, вызвал счастливые воспоминания юности. Рефлекторно Максим глянул на ржавый портик, где когда-то красовалось изображение трапеции и весов, и почувствовал легкий укол в сердце. В обычное время его гиперчувствительность вызвала бы ощущение кома в горле и непреодолимое желание заплакать, но благодаря химическому присутствию в крови транквилизаторов дурнота оказалась легкой и мимолетной.

Подойдя ко входу, он нажал на звонок и подождал несколько секунд. Короткая красная занавеска за окошечком в центре деревянной двери отодвинулась, и он увидел улыбку Анри Саже.

– Мне чуть было не пришлось ждать![26] – воскликнул он с порога, протягивая к Максиму руки.

Мебели внутри было совсем мало: заставленные книгами полки занимали практически все стены. Множество низковольтных лампочек давали оранжевый свет, теплый и приветливый. Старый паркет поскрипывал под ногами. Мужчины направились в большую комнату, где шахматная доска, казалось, терпеливо дожидалась, когда ее удостоят вниманием.

Максим склонился над расставленными фигурами и оглядел позиции пешек.

– Ты так больше и не играл? – удивился он.

Анри, вынося из кухни дымящийся чайник и пару чашек, воскликнул:

– Я ждал тебя! Хотел, чтобы ты своими глазами посмотрел, что я тебе готовлю: ручаюсь, ты ночь спать не будешь.

Он разразился утробным смехом; Максим ограничился сдержанной улыбкой.

– Хочешь чаю?

– Как всегда, тот малоизвестный сорт, который ты откопал уж не знаю где?

– Тот самый! – гордо объявил Саже. – «Ледяное объятие»: чай с мятой из Поднебесной.

– Давай «Ледяное объятие», хотя к нынешней погоде это не слишком подходит.

– Хочешь поглядеть на игру мастера? – спросил Анри, указывая на шахматную доску.

– Может, чуть позже, – ответил Максим, почесывая макушку, и немедленно пожалел об этом жесте, явно выдававшем затруднение.

Саже нахмурился:

– У тебя все в порядке? Возвращение в бригаду прошло хорошо?

От капитана Саже ничего нельзя было скрыть: он не обучался синергологии, однако по-прежнему оставался тонким наблюдателем, а еще психологом с обостренной чувствительностью.

Максим подул на свой чай и отозвался:

– Все нормально. У нас сейчас одно необычное дело…

Анри вылез из кресла и вернулся на кухню.

– Пока не забыл: я кое-что оставил тебе от обеда. Надеюсь, ты не в обиде, что я поел без тебя. Полента с грибами и соевый стейк. Ни масла, ни сметаны.

Благодаря транквилизаторам Максим чувствовал себя словно обернутым в вату, и голод, терзавший его желудок несколько часов назад, совершенно исчез.

– Я захвачу это потом с собой, – ответил он.

И снова лицо бывшего капитана омрачилось. Он медленно вернулся, паркет заскрипел. Устроившись в потертом бархатном кресле, он внимательно глянул на гостя:

– Ты сказал, необычное дело?

Максим отпил еще несколько глотков и сосредоточился на ощущении тепла, стекающего по горлу.

– Вчера в отделение недалеко от Анси заявился странный тип и уведомил всех, что убил четырех человек. Не желал ни назвать свое имя, ни объяснить, почему это сделал, только выдал список из четырех жертв.

Саже вытаращил глаза и поудобнее устроился в кресле.

– И мы никак не можем вытянуть из него на допросах хоть что-то; естественно, мы начали поиск по именам из списка и поехали к ним на дом. А там новая странность… У всех четырех жертв в домах обнаружились следы замытой крови, но никаких тел.

– И кто они по жизни?

– Трейдер, escort girl, профессиональный ютубер и композитор.

– Нестандартный набор, – заметил Анри, почесывая свежевыбритую щеку. – Их что-то между собой связывает?

Максим вздохнул и поднял голову. Его взгляд прошелся по сотням книг, заполнявшим большой книжный шкаф в глубине комнаты. В основном детективы, но были и старые авторы, литературная классика. На несколько секунд он забылся, убаюканный транквилизатором, потом встряхнулся.

– Коврик с колючками в форме лотоса, колокол для медитации…

Услышав это, Анри Саже напрягся, но заметил, что гость еще не закончил.

– Это не все, – сказал тот, с трудом сглотнув. – Среди немногих личных вещей подозреваемого нашли визитную карточку с логотипом Детей Гайи.

Бывший капитан вскочил с кресла. Максим слышал, как тот ворчит, расхаживая по комнате и взмахивая сжатым кулаком. Наконец Анри подошел к окну, откуда открывался вид на долину, и всмотрелся в горизонт, очевидно стараясь успокоиться.

– Твою мать… все по новой, – как заведенный повторял он, прислонившись лбом к оконной раме. Потом взял себя в руки и повернулся к гостю. – Это они его послали? Как этот тип оказался в следственной бригаде?

– Он сам явился в отделение в Силлинжи, и они сразу перекинули задержанного к нам.

Анри нахмурился и с встревоженным лицом подошел вплотную к Максиму:

– Покажи мне его физиономию!

Жандарм достал мобильник и полистал. Нашел досье и предъявил фото подозреваемого.

– Его зовут Кристоф Корню, он швейцарец.

Саже прищурился и наклонился к смартфону:

– Наркоман?

– Он принимал участие в сеансах программы Детей Гайи для наркозависимых. По всей видимости, у него психическое расстройство: он провел три года в психиатрической клинике после того, как кидался с ножом на прохожих.

– Как давно это было? – все с тем же напряжением в голосе спросил Анри.

– Пять лет назад.

Отставного капитана новая информация вдруг вроде бы успокоила, черты его лица расслабились, он снова уселся и отхлебнул чая.

– Расскажи-ка мне о жертвах.

– Нам известно немногое. Они почти призраки. В страховых компаниях ничего, в фонде соцобеспечения ничего, только контракт на электричество и пока не идентифицированные банковские счета.

– А телефония? – спросил Анри, в котором пробудились рефлексы дознавателя.

– Ни одного мобильника ни в одной из квартир. Кстати, все четыре арендованы в одном и том же агентстве недвижимости.

Его собеседник удивленно раскрыл и глаза, и рот.

– А вот это странно… – Он почесал макушку сквозь седые волосы и продолжил: – Ты помнишь их имена?

Хотя Максим знал их наизусть, он все-таки сверился с записью в мобильнике.

– Колин Вассард, трейдер; Нина Грокис-Стейнер, эскорт-девица; потом Харл (через Х) Коммегерлин, скорее всего композитор, и Иони Превис, который делал ролики про то, как играет в очень популярную онлайн-игру.

Кустистые брови Анри, такие же седые, как и его шевелюра, сошлись в хмурой гримасе.

Поскольку он молчал, Максим спросил:

– Тебе это что-то говорит?

Тот покачал головой, словно освобождаясь от дурного сна.

– Нет, абсолютно ничего. Я имею в виду имена.

Но Максим достаточно его изучил. Он знал: когда тот смотрит куда-то вдаль, в пустоту, и делает долгие паузы между словами, это означает, что у него в голове вертится какая-то идея. Еще новичком жандарм очень многому научился, работая с Анри Саже, и в самых сложных расследованиях узнавал все больше о своем менторе, его образе мыслей и подходе к работе. Теперь тот был явно встревожен, что не предвещало ничего хорошего.

– Но?.. – подтолкнул он хозяина.

– Но образ действий мне кое-что напоминает. Говоришь, запросы ничего не дали?

– Во всяком случае, ничего существенного. По страховкам и пособиям ноль данных: пособия обычно запрашивают мигранты, но все четверо не имеют с ними ничего общего.

– Короче, в результате о них ничего не известно, никакой информации, верно? И никаких фото?

Максим покачал головой.

Анри откинулся на спинку кресла, потирая лицо.

– Я тебя знаю. Когда ты так себя ведешь, значит ты о чем-то думаешь.

– Разумеется, я о чем-то думаю, все о чем-то думают! – отозвался Анри и в завершение своей сентенции подмигнул. Потом вздохнул, плечи его приподнялись. – Разве вы еще не сталкивались с закрытой информацией?

– То есть? Засекреченной спецслужбами? – спросил заинтригованный Максим.

– Именно. Твои жертвы очень напоминают призраков, а призраков, кроме как в детских сказках, можно найти только в делах, связанных с защитой свидетелей.

В голове у молодого дознавателя внезапно распахнулась дверь, открывая доступ к новым версиям. Слишком потрясенный возможностью связи этого расследования с сектой, в которой прошли его ранние годы, он почти не рассматривал иные возможности.

– С чего ты это взял? – поинтересовался он.

– Не знаю, интуиция, – ответил Анри, постукивая себя по носу указательным пальцем. – Имена какие-то странные, не находишь? И потом, это ведь ненормально, что вам не удалось ничего нарыть.

– И возможно, именно поэтому их квартиры принадлежат одному и тому же агентству недвижимости.

– Наверняка их поселили, кормили и зачищали следы за счет налогоплательщиков.

С озадаченным видом Максим скривился, что сделало его лицо более мрачным, почти гневным. Он медленно качнул головой и заметил:

– У меня не такой большой опыт, как у тебя, и все же мне кажется, что это перебор. Какой судебный процесс оправдал бы подобную трату средств?

– А кто говорит о судебном процессе? Речь вполне может идти о текущем расследовании, – возразил бывший капитан.

– Какое расследование? Политическое? Наркотрафик? Откуда должны исходить приказы? А главное, средства?

– Не исключено, что из контрразведки. У меня есть старый друг в тамошней верхушке – если хочешь, могу ему позвонить. Он мне ничего не скажет, но, если я объясню, в чем дело, он, по крайней мере, намекнет в общих чертах, возможен ли подобный расклад.

– В таком случае я перешлю тебе досье по мейлу.

Смартфон Максима внезапно завибрировал. На экране высветилось имя Эммы. Он перевел мобильник в беззвучный режим и убрал в карман.

– Ты не ответишь на вызов? – удивился Анри.

– Я опаздываю уже на много часов, но все же не буду терять время на телефон, когда мы с тобой не виделись два месяца.

– Тогда я приберегу свой роковой удар до следующего раза, – улыбнулся тот.

– У меня такое ощущение, что эта партия никогда не закончится.

– Если ты будешь играть раз в два месяца, до финала мы, ясное дело, не доберемся! – согласился Анри, дружески хлопая молодого человека по плечу.

Намек на почти шестидесятидневное отсутствие Максима неожиданно смутил Анри. Он помолчал и, чтобы повисшая пауза не испортила столь редкий момент дружеского общения, снова наполнил чашку гостя.

Тот посмотрел на завитки пара, поднимающиеся над зеленоватой жидкостью, и обратился к бывшему начальнику:

– Спасибо за все, что ты сделал. Я знаю, что все два месяца не показывался и у меня не было случая поблагодарить тебя, но спасибо.

– Не за что, Макс.

– Я очень сожалею, что поставил тебя в неловкое положение. – Он отпил глоток обжигающей жидкости и продолжил: – Я действительно слетел с катушек, Анри. Эта история просто свела меня с ума, – смущенно признался он.

– Знаю, знаю. Не майся, я понял, почему ты сорвался, и сделал так, чтобы твое личное дело не пострадало. Времена переменились: раньше такой фокус не прошел бы.

Максим снова прошептал еле слышное «спасибо», попытавшись улыбнуться.

Анри Саже поднялся и направился на кухню с чайником. Максим извлек из кармана мобильник и бросил взгляд на сообщения: шесть пропущенных звонков, и все от Эммы. Легкая дрожь беспокойства прошла по затылку: он почувствовал, что в бригаде что-то произошло.

Анри снова показался в дверях, и гость взглянул на него с видом ребенка, которого застукали на какой-то проказе.

– Эмма все время пытается со мной связаться.

– Так перезвони ей, можешь меня не стесняться.

Он несколько раз моргнул, и Максим мгновенно удостоверился, что легкий призвук разочарования, который он уловил в голосе хозяина, ему не послышался.

Выходя из комнаты и стараясь сдержать нетерпение, он набрал номер коллеги. Едва раздался первый гудок, она ответила.

– Наконец-то, где тебя носит? – завопила она.

– Так ты разговариваешь с товарищем по работе, – попытался он разрядить атмосферу. – Что случилось?

– Кажется, я знаю, кто такая Нина Грокис-Стейнер!

19

В кабинете Ассии воняло горелым пластиком. Запах шел от маленького обогревателя, которым она обзавелась в ожидании, пока в здании снова включат отопление. Внезапно всплыли воспоминания о ее родной Гваделупе. Она увидела, как они с братьями возвращаются из школы в последний учебный день перед рождественскими каникулами в удушливой влажности Пуэнт-а-Питр. Ассия улыбнулась при мысли, что несколькими годами позже, день в день, она впервые в жизни свела знакомство со снегом, когда белая пелена в кои-то веки затянула крыши и улицы Парижа и пригородов. Дорожное движение внезапно замедлилось, а от хлесткого холода прохожие морщили носы и поднимали воротник. Ассия тогда застыла посреди мостовой, в шуме гудков и движущихся машин, закинув голову назад, высунув язык. Хлопья мягко таяли на ее лице. Это было одно из самых прекрасных воспоминаний о континентальной Франции.

Она досадовала, что привыкла ко всему этому и в конце концов переняла манеру вечно ныть, которую приписывала – не без издевки – жителям метрополии. Наверное, именно это в конечном счете и есть настоящая интеграция.

Она бросила взгляд на пышущий жаром обогреватель и подумала в свое оправдание, что в этом году начало весны и впрямь ненормально холодное. Утренний метеопрогноз сулил, что в ближайшие дни может выпасть снег.

Ассия ушла в свои мысли, блуждая между картинами непогоды и смутными воспоминаниями детства, а потом вдруг всплыло лицо Максима. Ею овладели смешанные чувства. Она представила, как сейчас они с Борисом едут куда-то, и сразу же вспомнила о просьбе, с которой обратился к ней русский. У нее не было времени разобраться в этой истории с закрытыми досье, и она дала Павловски – старшему после нее по званию в бригаде – полный допуск ко всем досье.

В ней взыграло любопытство, она пошевелила мышью, чтобы разбудить спящий компьютер, и начала поиск всех архивов, которым был присвоен второй уровень безопасности.

Процессор издал электронный стрекот, и результат поиска вызвал у нее еще больший интерес. Это ограничение касалось только одного досье, и Ассия поспешила его открыть.

Файл содержал протокол обыска во владениях Детей Гайи и различные показания, полученные во время допросов. Внимательно прочесть весь объем времени не было, поэтому она просмотрела несколько десятков страниц, пообещав себе все распечатать и подробно ознакомиться, когда появится возможность. Эти факты, хотя и тридцатилетней давности, были связаны с историей Максима, что и вызвало ее беспокойство.

После этого она решила снова изучить отчет, составленный по поводу его внезапного отпуска. По мнению капитана Анри Саже, тогда возглавлявшего бригаду, Максим с излишней эмоциональностью воспринял жалобу об изнасиловании, поданную девушкой, едва достигшей совершеннолетия, которая набралась духу прийти в жандармерию, когда после акта прошло уже очень много времени. По официальной версии, тот факт, что подозреваемого очень скоро выпустили за отсутствием убедительных доказательств, привел аджюдана Монсо в замешательство, и у него случился беспрецедентный срыв. Членам бригады пришлось совместными усилиями его нейтрализовать. После этого капитан Саже предложил Максиму некоторое время отдохнуть, и тот согласился. Вышестоящее начальство потребовало подключить психолога.

Все детали отчета были слишком хорошо, по мнению Ассии, прилажены друг к другу. Она не стала бы утверждать, что до тонкости изучила Максима, но что-то ей подсказывало, что, если судить по этому досье, он проявил необычную покорность. Не всякий может укротить аджюдана Монсо! Даже если Максим воспринимал Анри Саже как своего учителя и, вполне возможно, умудрялся усмирять свои порывы в присутствии капитана, ей с трудом верилось, что в досье отражена вся правда. Вероятно, существует и другая версия этой истории, и она твердо намеревалась докопаться до истины.

Ассия взяла мобильник и набрала сообщение Максиму:

«Сегодня вечером? У тебя?»

Несмотря на знаки вопроса, просьба звучала как приказ.

Застегнув куртку до самого верха, Борис пересек парковку, направляясь в помещение бригады. Его внушительная фигура, рост и гордая поступь придавали ему вид идеального служаки.

Кивнув коллегам, он, не снимая куртки, направился к своему столу, отпер маленьким ключом ящик и вытащил пачку бумаг.

Под взглядами присутствующих, которые исподтишка посматривали на него, не понимая, что он задумал, Борис двинулся по лабиринту коридоров и закрылся в одном из кабинетов для допроса. Пустой желудок взывал о помощи, и он пожалел, что не остановился у пиццерии напротив и не взял еду навынос. Готовили они средне, зато с одиннадцати утра и до полуночи нон-стоп. Если голод все же всерьез напомнит о себе, придется попросить капрала сгонять за пиццей.

Он устроился на стуле, скрипнувшем под его весом. Хлопнул по столу пачкой листов формата А4 и сосредоточился.

В тишине, время от времени нарушаемой потрескиванием неоновой лампы, он читал и перечитывал, иногда по три или четыре раза, различные части досье, помеченного грифом второго уровня секретности. Отныне у него имелось формальное доказательство: имя Максима Монсо нигде не фигурировало, и это было более чем странно.

Напарник признался ему, что провел в секте Детей Гайи долгие годы. Во время масштабной операции и предельно тщательного обыска члены семьи Монсо были внесены в список адептов секты. Мартина, его мать, Фредерик, отец, и Элоди, сестра, юная девушка, которой тогда едва исполнилось восемнадцать. Но ни следа Максима. Как такое возможно? Рапорт был датирован 1998 годом, ему тогда было не больше пятнадцати лет: каким же образом его не оказалось на месте, если все остальные там присутствовали? Оставалась вероятность, что его вырвали из рук секты и передали в приемную семью еще до описываемых фактов, но это как-то не вязалось с общей картиной.

Он вздохнул и поднял глаза к потолку, словно надеясь прочесть там ответ. Долгие минуты просидел неподвижно, и внезапно у него родилась идея.

Решительным движением он достал из внутреннего кармана смартфон и активировал веб-браузер. Набрал в поиске секту Дети Гайи и уточнил, что нужны результаты по региону Анси за девяностые годы.

Уголок его рта изогнулся в удовлетворенной ухмылке, когда он наткнулся на файл с недвусмысленным названием danger-sectes.org[27]. Там содержался внушительный перечень сект и сектантских движений, существовавших в те времена во Франции, причем некоторые действовали до сих пор.

В крайней правой колонке названия сект были рассортированы в алфавитном порядке. Борис щелкнул по «Дети Гайи», и перед ним открылся кладезь информации.

Работа была проделана колоссальная и тщательная: вырезки из газет почти за тридцать лет, свидетельства раскаявшихся адептов, а иногда даже фотокопированные и пронумерованные страницы следственного дела. Борис проигнорировал последний факт, который являлся правонарушением, заключающимся в разглашении тайны следствия, но на сегодняшний день, учитывая всемогущество СМИ и стремление к славе некоторых должностных лиц, этим вряд ли кого удивишь.

Он просматривал материалы, перескакивая от файла к файлу, как пчела перелетает с цветка на цветок, собирая пыльцу, и его внимание очень быстро привлекло одно дело начала двухтысячных, непосредственно связанное с сектой.

Говоря по существу, общину обвиняли в использовании определенной сложной методики вовлечения в секту новых адептов, которая сводилась к тому, что их прежняя жизнь «исчезала». Для неофитов создавалась новая личность, им предоставлялось новое временное жилье, и постепенно все следы их прошлого тщательно стирались. Те, у кого была работа, договаривались о полюбовном расторжении контракта – с помощью адвокатов, которые оплачивались напрямую сектой, – и переводили свое пособие по безработице на определенный счет в Швейцарии, принадлежащий подставной фирме тех же Детей Гайи. Туда же отправлялись все накопления и портфели акций, если таковые имелись.

Павловски сразу заметил общие черты с результатами их расследования. Все четыре жертвы из списка, составленного Кристофом Корню, жили как бы вне стандартных общественных рамок, причем в домах, находящихся в ведении одного и того же агентства недвижимости, и точно так же деньги, которые зарабатывали некоторые из них – например, Вассард или Превис, – переправлялись на теневые счета. То есть modus operandi, а проще говоря, образ действий, был схожий. Следовало немедленно предупредить опергруппы Буабида и де Алмейды, сообщив им об этом открытии. Однако как все это связано с Максимом Монсо? Борис был глубоко убежден, что это дело имеет какое-то отношение – прямое или косвенное – к таинственному прошлому напарника. Конечно, было бы отлично, если бы коллеги смогли отработать этот новый след, никак не засвечиваясь, но на Эмму тут полагаться не приходилось: она точно не удержится и все расскажет другу.

Если русский решит действовать в одиночку, у него почти не останется свободы маневра, тем более что он намеревался держать аджюдана Монсо как можно ближе к себе и внимательно отслеживать все его действия и поползновения.

Павловски отправил найденный сайт в избранное и сгреб разбросанные бумаги. Он решил, что этой информацией ни с кем делиться не будет. Он сам отработает след Детей Гайи, оставаясь рядом с главным подозреваемым, а когда узнает достаточно, отправится к Ассии Ларше и изложит все, что сумеет обнаружить.

Конечно, такой удар ниже пояса неизбежно вызовет враждебность со стороны других членов бригады, но дело слишком серьезное: возможно, в эту минуту четыре жертвы находятся между жизнью и смертью, и не исключено, что в этом замешан коп. Расследование не может нормально продвигаться. Следует избавиться от помехи, а то и от вредителя, чтобы выстроить все заново на здоровой основе.

От звонка мобильника он вздрогнул, а когда увидел высветившееся имя, невольно подумал, что сам дьявол читает в его мыслях. Звонил Максим.

– Да? – ответил Павловски.

– Ты где? Я уже в бригаде, Эмма кое-что нашла.

20

– Ну наконец-то! – воскликнула Эмма, откладывая сэндвич.

Максим окинул помещение взглядом и состроил удивленное лицо.

– А где Борис? – бросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Тебе его уже не хватает? – отозвалась рыжая красотка, вызвав смешки.

– Я здесь!

Младший лейтенант Павловски только что воздвигся в дверях, подобно злому духу. Казалось, голоса зазвучали глуше, как если бы в зале неожиданно появился король и застал придворных за обсуждением заговора.

Максим подождал, когда напарник подойдет к нему, и направился к столу Эммы, которая, судя по всему, устроила перекус на пару с Ахмедом. Максим в очередной раз отметил, что копы почему-то никогда не едят в положенное время. У него по-прежнему с самого утра и крошки во рту не было, а его обед, аккуратно упакованный в пластиковые лотки, благополучно дожидался его на переднем сиденье машины.

С замкнутым властным лицом Борис не позволил отвлекаться на разговоры, а сразу перешел к делу:

– У тебя, я так понял, что-то новое, Леруа?

Все отметили это обращение, но Эмма и бровью не повела – напротив, расплылась в широкой улыбке и объявила:

– Именно!

Она вскочила, торопливо смела крошки со столешницы, завернула остатки сэндвича в фольгу и схватила распечатанные листки.

– Посмотрите, – бросила она, машинально обращаясь к другу, хотя объяснений ждал Павловски, – я десятки раз читала и перечитывала протокол обыска, что-то там не сходилось. Уже когда мы с Ахмедом работали на месте, в доме Нины Грокис-Стейнер, у меня возникло ощущение, будто чего-то не хватает.

Она протянула коллегам досье и ткнула в один из абзацев.

– Здесь описание обстановки и перечень всех найденных в квартире предметов. Не буду говорить загадками, но могу вас заверить, что никакая женщина там не жила.

На лицах напарников отразилось любопытство. Павловски, по своему обыкновению, чувства скрывал, но едва заметного подрагивания его лица Эмме хватило, чтобы понять, какой интерес вызвали ее слова.

– С чего ты так решила? – нетерпеливо спросил русский.

– Во всей квартире, а главное, в ванной не нашлось того, в чем нуждается любая женщина раз в месяц.

Максим нахмурился:

– Средства гигиены?

– Ну да, тампоны, прокладки, что угодно, – подтвердила она. – Должна сказать, что женщины всегда держат это дома, у партнера, в сумочке и в доме родителей! Но там не было ни прокладок, ни болеутоляющих, ни единой таблетки. Или эта Нина еще не достигла половой зрелости, или тут что-то другое, но, на мой взгляд, это странно.

Мужская часть бригады осмысливала услышанное. На несколько секунд повисла тишина, и первым ее нарушил Борис:

– Установлено, что эта женщина проститутка; возможно, квартира в центре города была просто местом для встреч. Она там только «работала», если позволите так выразиться. И сомневаюсь, что она появлялась там в свои больные дни.

«Больные дни», чего только не наслушаешься! – подумала Эмма. Но замечание Павловски заставило ее поколебаться: а вдруг она промахнулась?

Максим взял досье. С отсутствующим видом он отошел в сторону и медленным шагом, как зомби, двинулся к своему столу под изумленными взглядами обоих коллег.

Он опустился на стул, положил листки перед собой и протянул руку за кубиком Рубика. Его пальцы машинально крутили головоломку, цветные квадратики мелькали перед глазами. Он так привык изучать различные комбинации, что руки двигались на автопилоте, что позволяло освободить голову, отвлечься от сумятицы посторонних мыслей и сосредоточиться на главном.

А если Эмма действительно нащупала что-то важное? По какой причине женщина не держит у себя в доме средств гигиены, чтобы поберечь белье в случае менструации? Возможных ответов было бесчисленное множество, как и совпадений: не все обязательно укладывалось в непреложную логику, часто самые простые объяснения оказывались ближе всего к истине. Может, у Нины Грокис-Стейнер в тот день закончились прокладки? Разве это не самый очевидный ответ?

Белая сторона кубика была собрана, и он уже собрался перейти к цветному ободу, как вдруг хлопнул по столу левой ладонью. Потом отложил игрушку и запустил браузер.

Борис бросил на Эмму недовольный взгляд, та в ответ только пожала плечами, давая понять, что за все эти годы привыкла к странному поведению их коллеги.

– Может, скажешь нам, что ты делаешь? – проворчал Павловски, едва сдерживая раздражение.

– Кажется, у меня идея, – тихо ответил тот. – Идите сюда.

Борис неохотно повиновался, Эмма с возбужденно блестящими глазами последовала за ним. Она чувствовала, что навела друга на след, как в старые добрые времена, когда они составляли идеальную пару дознавателей.

Максим не стал ждать, пока двое других к нему присоединятся, и ввел в поисковик название сайта эскорта. Навел курсор в фильтре на название «Анси» и кликнул. Количество возможностей прекрасно провести время в хорошей компании резко сократилось, и для очистки совести он снова проверил список профилей. Все тот же, и никакой Нины.

Пока он обшаривал глазами экран, взгляд остановился на трех флажках в шапке страницы. По умолчанию поиск производился в том, где было указано «Девушки». Следующий флажок предназначался для клиентов, предпочитающих связь с мужчинами, но Максима заинтересовала третья отсылка. Он навел курсор на текст, который изменил цвет, став голубоватым.

Он только что кликнул на «Транс&Травл».

В этой весьма специфической области предложение сводилось всего в трем профилям. Он вывел их на экран, и внимание дознавателей сразу привлек один из них. Всплыло не оставляющее сомнений имя: Нина ГС.

На фото была женщина в фетишистском костюме монашки и с заблюренным лицом.

– Что еще за бред? – растерянно бросил Павловски.

– Эмма права, – ответил Максим. – Нина Грокис-Стейнер мужчина.

Борису стоило неимоверных усилий смириться с подобной информацией, а демонстрируемые на экране снимки отнюдь не способствовали приведению мыслей в порядок. Нина выглядела точь-в-точь как красивая женщина, высокая и стройная, даже похожая на манекенщицу. Длинные точеные ноги, босоножки на каблуках, гибкое тело, которое облегающий костюм обтягивал, как вторая кожа. Конечно, лицо ее было скрыто размытым пятном, но изящество ее сложения и то, с какой женственностью она позировала, приводило в недоумение.

– Я же почувствовал, что Коста от нас что-то скрывает, – сказал молодой синерголог. – И его поза, и жесты выражали стыд, но, когда он наконец признал, что пользовался услугами эскорт-девицы, я на это и списал его смущение. Однако у него были более постыдные причины…

Эмма наклонилась над столом, просмотрела все пять фото профиля, выпрямилась и ругнулась:

– Мало того что вам, мужикам, больше платят, так еще из вас получаются чертовски классные бабы! Это просто несправедливо.

В смятении Борис, похоже, не оценил юмора и по-прежнему не отрывался от экрана. Что до Максима, у него это расследование давно отбило всякое желание шутить.

– По-вашему, это только дурацкое переодевание или?.. – выдавил Павловски.

– То есть имеется у него еще эта штуковина или нет? – прервала его рыжая красотка. – Знаешь, можешь говорить прямо.

Он запустил руку в свою золотистую шевелюру. Эмма продолжила:

– В целом, если она… э-э-э, он… проходит гормональную терапию и твердо намерен сменить пол, то это транс, то есть трансгендер; но если это просто мужик, который для собственного удовольствия рядится девицей, хоть и очень клевой, должна признать, что это трансвестит, а в просторечии – фембой.

Выслушав объяснение молодой женщины, Павловски проворчал:

– Спасибо, Леруа, я пока еще могу отличить одно от другого. Ладно, а конкретно что это для нас меняет?

– На самом деле ничего особенного, – признал Максим, неожиданно прервав свой обет молчания. – Зато у нас есть дополнительная информация: номер телефона.

Он снова прокрутил страницы профиля Нины и вернулся к первой.

– Погоди! – вскричала Эмма, устремляясь грудью вперед. – Вернись к предпоследнему снимку.

Он, недоумевая, послушался.

– Можешь увеличить? – спросила она.

Он щелкнул два раза и внезапно понял, что` именно она заметила.

Холодное лезвие тревоги вошло в его внутренности, пульс участился.

– Вон там, – сказала Эмма, указывая в угол картинки. – Видите?

К несчастью, Максим видел даже слишком хорошо. Он не обратил внимания на детали, и, хотя интуиция подсказывала ему, что в обстановке, выбранной Ниной для фотосессии, есть что-то знакомое, он подсознательно закрыл на это глаза. Однако ничто не могло ускользнуть от тренированного глаза Эммы Леруа.

– На стене в глубине видно название места, где делались снимки. В «Гравити Зеро»! Это недалеко отсюда, в нежилой зоне, – победно заявила она.

«Гравити Зеро». При одном упоминании волна дурноты прошла по телу молодого человека, начавшись с затылка и распространившись до кончиков пальцев.

– И что это за место? – поинтересовался Борис.

– Клуб, его посещают и свингеры, и садомазо: несколько лет назад у нас был туда рейд, – уточнила Эмма. – Ничего по-настоящему серьезного: патрон вроде в порядке, ну, немного легкой наркоты, как во всех ночных заведениях.

– Зато мы получили интересный след, уже неплохо, – бросил Павловски. – Вы с Буабидом отправляйтесь туда и поспрашивайте. Хотя лица не различить, распечатайте и посмотрите, – может, кто ее узнает. И еще я хочу выяснить, когда проходила эта фотосъемка.

Максим, до того онемевший и застывший, как соляной столб, внутренне вздрогнул, когда русский положил ему руку на плечо.

– А мы заедем к Коста, – продолжил тот, – и вытрясем из него душу. Он нам солгал, и мне нужна уверенность, что он не скрывает еще что-нибудь.

Выйдя из помещения бригады, Максим увидел Ассию. От нежного взгляда, который она ему бросила, пусть и мимолетного, у него слегка кольнуло сердце. В ответ он робко помахал ей, но так незаметно, что даже не был уверен, что она заметила его жест.

Снаружи мрачная погода подействовала на жандарма как гнетущая, все нестерпимее давящая тяжесть. У него вдруг возникло ощущение, что на грудь навалилось немереное бремя. Борис был уже далеко, садился в свою машину, но Максим, задыхаясь, был вынужден остановиться на полдороге. Все вокруг зашаталось, накатила дурнота. У него подогнулись колени, и он наклонился вперед, положив руки на бедра, словно готовясь поклониться некоему богу прямо посреди парковки.

Возможно, Ассия была права, считая, что ему еще слишком рано возвращаться в бригаду. Его мучило неприятное чувство, будто это дело швырнуло его в пасть гигантского монстра и теперь тот заглатывает его, медленно перемалывая. Сначала Дети Гайи, потом его родители, а теперь единственное место, где он чувствовал себя свободно: «Гравити Зеро». Тяжелый темный туман сгущался над ним, стая голодных стервятников только и поджидала малейшего признака слабости, чтобы наброситься и удушить.

Ледяной порыв ветра хлестнул ему в лицо и немного привел в себя. Он ощутил неожиданную потребность вернуться к машине и захватить лекарства. Сможет ли он целый день обходиться без них?

Он присоединился к нетерпеливо поджидающему его Борису, и тот рванул с места, не успел Максим захлопнуть дверцу. GPS на приборном щитке направлял их к супермаркету в центре города – где работал Брюно Коста.

Всю дорогу Павловски молчал, что полностью устраивало его напарника, который только ждал, когда подействует таблетка. Время от времени он с облегчением посматривал на время прибытия. Когда они добрались до места, тяжесть в груди практически исчезла. Он понимал, что не очень в форме, чтобы провести беседу с Коста, но еще вполне способен расшифровать значение двигательных реакций субъекта, не привыкшего к допросам – в отличие от преступников, регулярно попадающих в лапы жандармерии.

Супермаркет находился в сверхсовременном торговом центре, который вырос, подобно бородавке, в самом сердце средневековой исторической застройки Анси. Конструкция из стекла и металла вмещала около двадцати торговых точек, располагавшихся по обе стороны центрального прохода, по примеру американских моллов. Из чисто практических соображений во внутренностях города вырыли гигантский паркинг, принимавший с каждым днем все больше покупателей, съезжавшихся из окрестных коммун.

Двое мужчин решительным шагом пробирались среди праздношатающихся посетителей, и Максим на мгновение задумался, не выглядят ли они как копы. Он глянул на напарника, и вопрос отпал сам собой. С его ростом метр девяносто девять сантиметров Борис, конечно же, не мог пройти незамеченным, а его армейская стрижка никого не могла ввести в заблуждение.

Войдя в супермаркет, они огляделись. Брюно Коста говорил, что он кассир, и им предстояло выяснить, где его рабочее место.

Борис кивнул Максиму, приглашая следовать за собой. Он двинулся по проходу к цели, по дороге прихватив бутылку минеральной воды.

Как два дисциплинированных клиента, они отстояли очередь в кассу номер восемь, и когда маленькая старушка с хозяйственной сумкой на колесиках оплатила свои покупки, транспортная лента пришла в движение, доставив пластиковую бутылку к Коста, который не поднял глаз.

– Здравствуйте, – машинально сказал он тонким голоском.

– Здравствуй, Брюно, – ответил Павловски.

Услышав свое имя, кассир вскинул голову, и Максим заметил, как мгновенно расширились его зрачки. Прилив адреналина обострил все его чувства.

– Вам ведь позволено делать перерывы? – спросил русский, как раз когда Коста поднес товар к сканеру, издавшему характерный электронный звук.

– Э-э-э… то есть как? – растерянно выдавил тот.

– То есть нам нужно с тобой поговорить, – вмешался Максим. – Мы решили, что удобнее это сделать во время твоего перерыва, незачем при всех надевать на тебя наручники и тащить в участок.

Брюно Коста, казалось, начал распадаться на части; лоб его уже лоснился от пота. Он опустил глаза и нажал кнопку. Горящая лампочка над подходом к кассе сменила зеленый цвет на красный, он встал. Выбрался из-за движущейся ленты и, обернувшись, прошептал:

– Идите за мной.

Напарников устраивало его явное стремление не привлекать внимания, и они двинулись следом, сохраняя приличную дистанцию.

Дойдя до двери, по цвету сливавшейся со стенами магазина, Коста приложил свой бейджик к магнитному замку, и тот открылся. Кассир с встревоженным видом пригласил их войти.

– У меня право всего на пятнадцать минут каждые два часа, – смущенно пояснил он, прежде чем завести их в комнату, очевидно служившую местом отдыха персонала.

– Этого нам будет вполне достаточно… если вы окажете содействие, – заверил Борис, движением руки предлагая тому присесть.

– Я… я не понимаю, чего вы от меня ждете? – залепетал Коста.

– Что ты скажешь нам правду, – ответил Максим.

Он отметил, что собеседник, садясь, принял позу торможения, уперся носками в пол, так что ноги образовали петлю вторичной ретроактивности, в противовес видимой части тела, находившейся в атоническом состоянии. Синерголог мгновенно понял, что их собеседник делает вид, что расслаблен, в то время как внутренне тело его мучительно напряжено.

– Брюно, нам не хватает кое-каких деталей, – начал он. – Ты должен все рассказать о Нине.

Он тотчас заметил короткие рывки глаз в сторону, что безусловно указывало на утаивание информации. В когнитивном плане это означало, что допрашиваемый визуализировал то, что желал бы скрыть. Оба копа знали, о чем идет речь, но хотели услышать это из уст Брюно.

Тот продолжал молчать как бы с отсутствующим видом. Микроскопические пятнышки на щеках зудели, отчего его лицо периодически подергивалось в нервном тике.

– Мы искали Нину повсюду, в том числе заходили на сайт, который ты нам указал, но ничего не нашли. Как ты это объяснишь?

– Не знаю, может, она убрала свой профиль, – развел руками Брюно Коста.

Теперь Максим был уверен, что тот пребывает в состоянии активного фокусирования: верхняя часть туловища и лицо пытались ввести в заблуждение, но напряжение его было почти осязаемым. Он стыдился того, что должен рассказать жандармам, стыдился самого себя. Его тайна была раскрыта, сработал рефлекс ребенка, вызванного родителями на разборку.

– Брюно, – спокойно продолжил Максим, – тебя выдают твои собственные жесты. Ты в курсе, что все, сказанное тобой, останется совершенно конфиденциальным? Никто не имеет права нарушать закон, защищающий личную жизнь, улавливаешь?

Кассир кивнул, и жандарм заметил, что его ступни опустились на пол. Он усилил давление.

– Мы повсюду разыскиваем Нину Грокис-Стейнер в рамках уголовного расследования, и, согласись, если мы хотим ее отыскать, то должны располагать полной информацией. Факты серьезные, мы должны во что бы то ни стало довести это дело до конца. Поверь, нам глубоко плевать, чем ты занимаешься в своей интимной жизни. Пока ты не совершаешь ничего противозаконного, это не наша проблема. Мы просто хотим, чтобы ты все нам рассказал о Нине, лады? Всё.

Коста вздохнул и утер рукавом форменной рубашки стекавший по лицу пот. Выражение его лица изменилось, и Борис поневоле высоко оценил психологический подход коллеги. Перед ними сейчас сидел совершенно другой собеседник.

– Нина не совсем… хм, не настоящая женщина.

Максим медленно прикрыл веки на манер кошки, и Коста понял, что может продолжать.

– Я не знаю, это ли вы хотели выяснить. И не думал, что это так уж важно. Но мы не занимались… короче, я никогда…

– Да плевать нам на это! – прервал его Павловски. – Ваши фантазии и сексуальные мании не являются предметом нашего расследования.

От повышенного тона Коста мигом съежился, и Максим стиснул зубы. Напарник был совершенно несовместим с его собственными методами допроса, и на мгновение он горько пожалел, что их тандем с Эммой распался. В подобных ситуациях эта грубоватая на вид забияка оказывалась идеальной партнершей.

– А вы знали, – продолжил Павловски, – настоящее имя этой Нины?

– Э-э… я всегда называл ее так.

– Что нам важно, господин Коста, так это выяснить ее истинное гражданское состояние.

Маленький человечек нахмурился.

– По вашему мнению, она находилась в переходном периоде?

– Я не понимаю, – пробормотал тот, сморщив лицо.

Максим хотел вмешаться, но рисковал еще больше обескуражить собеседника. Запугивающий тон, к которому прибегнул Борис, точно не подходил для общения с таким уязвимым существом, как Брюно Коста, но Максиму удалось заставить его открыться, и теперь коллеге оставалось только закончить работу на свой манер – результат так или иначе будет получен.

– Была ли Нина оперирована? Проходила ли курс лечения? – загремел Павловски.

– Гм, нет, – ответил Коста, опуская взгляд и сцепив под столом пальцы. – Это не был… скажем, скорее он был двуполым и женственным, любил одеваться в женское платье и…

– И вы так и не узнали его имя? – оборвал его Борис. – Я хочу сказать, мужское имя.

Тот покачал головой.

Он не лгал.

Максим, как опытный синерголог, мог поручиться: больше ничего из Брюно Коста им вытянуть не удастся.

21

Вернувшись в бригаду, Борис созвал всех в конференц-зал.

На белой доске были написаны все те же вопросы, и Максим констатировал, что на нынешней стадии расследования они так и не получили ни одного ответа.

Младший лейтенант Павловски казался еще более нервным, чем обычно, и к тому же еще более властным. По удивленным взглядам коллег Максим понял, что они тоже таким его еще не видели.

Борис не стал ждать, когда все рассядутся, и сразу начал:

– В конечном счете выяснилось, что все наши четыре жертвы мужского пола. Несколько минут назад мы с аджюданом Монсо получили этому подтверждение. У меня на данный счет возникло несколько теорий, и мне бы хотелось их обсудить, чтобы максимально ускорить темп расследования этого загадочного дела.

Шум передвигаемых по полу стульев заглушил его голос, поэтому он после краткой паузы продолжил:

– Прежде всего, у нас имеется профиль нашего подозреваемого, Кристофа Корню, который некоторое время содержался в психиатрической клинике в Швейцарии, – насильственные действия с применением холодного оружия. У меня есть все основания полагать, что он взялся за старое уже здесь, и его жертвами стали четыре лица, список которых он составил. Над этим делом витает тень секты Дети Гайи, и я бы хотел, чтобы мы тщательно изучили их методы привлечения новых членов. Необходимо понять, какие законы они могли нарушить.

Услышав название секты, Максим подумал, что сейчас все собравшиеся обернутся к нему. К счастью, никто не шелохнулся. Благодаря транквилизаторам он был словно обернут в вату, но, по всей видимости, против его параноидальных страхов таблетки были бессильны.

– Несколько лет назад этой секте уже был вынесен обвинительный приговор за злоупотребление доверием и финансовые правонарушения. Тогда был выявлен ее modus operandi, который, я уверен, кое-что вам напомнит. Секта помогала новым адептам сменить личность, проведя несколько месяцев как бы в отпуске на лоне природы, а потом исчезнуть и укрыться в одном из принадлежащих ей владений. Руководители продумывали все до мелочей, они умудрялись убедить новообращенных перевести все свои сбережения на практически неотслеживаемые счета в Швейцарии. Леруа, ты же говорила о счетах с неизвестным IBAN, не так ли?

– Совершенно верно, – тут же откликнулась она. – Гора и де Алмейда работают над этим.

Она коротко мотнула подбородком в сторону двух дородных жандармов.

Тома заговорил первым.

– Мы только что получили более детальную информацию по этому поводу, – заявил он, слегка выпятив грудь.

Он раскрыл блокнотик в обложке из искусственной кожи и пролистал несколько страниц.

– IBAN того счета, на который трейдер Колин… э-э-э… Вассард переводил деньги, на самом деле швейцарский, и причина, по которой он не соответствовал ничему, что содержится в наших базах данных, заключается в том, что это необанк[28], то есть интернет-банк, под названием Revolut.

Заинтригованные этим открытием, собравшиеся завороженно слушали.

– На самом деле, – продолжил де Алмейда, – Revolut – изначально английский банк, но он снабжает своих клиентов различными IBAN. Он имеет партнеров во многих странах и предлагает номера счетов, которые позволяют получать деньги в соответствующей валюте, что весьма практично. И все это бесплатно! – с улыбкой подчеркнул он. Он выдержал несколько секунд и продолжил, гордый произведенным эффектом: – И вот тут начинается самое интересное. Другой идентифицированный нами IBAN, принадлежащий ютуберу (он использовал его для перевода денег), был ирландским, но оказалось, что на самом деле это тот же счет, что у Вассарда, только у них два разных номера!

Стальной кулак внезапно скрутил внутренности Максима. Выводы напрашивались сами собой: тиски сомкнутся на секте. А значит, и на нем.

Осмыслив выступление Тома, Павловски резюмировал:

– Значит, у нас четыре исчезнувших типа, которые жили в четырех квартирах, принадлежавших одному и тому же агентству недвижимости, а теперь появляется один и тот же бенефициар их денег. Найдите мне владельцев агентства и счетов и хотя бы крошечную деталь, которая могла бы связать их с сектой; я немедленно извещу следователя Моллена, чтобы получить ордер на обыск.

Как в девяносто восьмом году, подумал Борис, пристально глядя на Максима.

– А как продвигается история с ключом? – Он переключился на другую тему.

– Все еще роемся в комментах. По-прежнему пусто, но интерес публики вроде бы распространяется, как лесной пожар, – ответил Патрик Гора.

Русский удовлетворенно кивнул и заявил:

– Мне еще нужно послать кого-нибудь в этот клуб садомазо, «Гравити Зеро».

Он отступил на шаг, разведя руки. Максим заметил ухмылку, на которую неопытный наблюдатель не обратил бы внимания: Борис явно что-то задумал.

– Давайте-ка перетасуем карты. Де Алмейда и Гора, продолжайте свои изыскания и постарайтесь получить максимум сведений об этом банковском счете; не оставляйте попыток идентифицировать ключ. Буабид, ты будешь им помогать, но сосредоточься на секте. И вытащи из шкафа все их скелеты! Монсо и Леруа, по окончании собрания отправляйтесь в «Гравити Зеро».

Молодая женщина сдержала улыбку, но исподтишка легонько пихнула друга локтем.

Опасение, что персонал ночного клуба может его узнать, совершенно парализовало Максима. Но, по крайней мере, он отправится туда с Эммой.

Над ним вновь нависла черная туча, а к горлу подступила мерзкая дурнота. За этой напускной любезностью Павловски явно что-то кроется. Борис останется один и сможет вести собственное расследование, что отнюдь не успокаивало молодого жандарма.

– Как в старые добрые времена! – заявила Эмма, садясь в автомобиль.

Максим схватил свои таблетки, а потом поспешно убрал тюбик в бардачок.

– Аджюдан Монсо, сохраняйте невозмутимость! – шутливо продолжила Эмма.

Он повернулся к ней и послал улыбку – настоящую.

Тот факт, что Борис собрался исполнить соло, очень его беспокоил, но все же радость, которую доставляло ему общество давнишней напарницы, перевешивала. Умная и проницательная Эмма знала, когда стоит оставить Максима в покое, а когда поговорить. Она с уважением относилась к его странностям, и это, с его точки зрения, было ее величайшим достоинством.

Пока машина выезжала на улицу, идущую вдоль парковки, Эмма ввела адрес «Гравити Зеро» в бортовой навигатор. Прежде чем она запустила поиск, Максим накрыл руку молодой женщины своей и медленно отвел от экрана.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Мы не поедем в «Гравити», – решительно сказал он.

– Как это?

Он порылся в кармане и достал мобильник, резко вывернув руль, чтобы выровнять машину.

– Эй! Смотри на дорогу! – закричала она.

– Зайди в «мои заметки» и открой первый адрес.

– Что, «Доктор Луи Беккер»?

Он кивнул.

– Это в Швейцарии? – нахмурилась она.

– Не совсем, – загадочно ответил он.

– Я еще с ума не сошла! Красное знамя с белым крестом – это ведь Швейцария?

– И тем не менее мы остаемся на французской территории.

– И какой у тебя план? Или он построил свой домик в аккурат на границе, так что гостиная у него во Франции, а спальня в Швейцарии?

– Почти. Сама увидишь.

Эмма прекрасно знала и этот его тон, и этот взгляд, в данный момент устремленный за горизонт: он больше не ответит ни на один вопрос. Иногда она спрашивала себя, придуривается он или действительно знает, что делает.

Она достала свой мобильник и запустила игровое приложение. Те двадцать минут, что отделяли их от места назначения, позволят ей сыграть пару партий.

Слева от шоссе текла Рона, и они могли рассмотреть вкрапления домов, рассеянных в необъятности зеленых лугов, типичных для здешних мест. Близость швейцарской границы обусловила взлет цен на жилье, и стоимость квадратного метра в этом районе могла сравниться с самыми престижными кварталами столицы. Некая аномалия цен на недвижимость объяснялась единственно внезапным вздорожанием швейцарского франка лет десять назад. Отныне затерянные в безлюдной местности фермерские дома моментально улетали по цене золота, а местные уроженцы практически не имели возможности здесь поселиться, если только не работали в Швейцарии.

Машина проехала мимо соединяющего две страны металлического моста, перекинутого через реку, разделенную воображаемой линией границы.

Максим замедлил ход и свернул направо, на грунтовую дорогу, спускающуюся к берегу. Внизу они увидели пристань, и Эмма поняла, что хотел сказать друг.

Судно было пришвартовано к бетонной дамбе. На мостике одетый в плотную морскую синюю куртку мужчина старательно скреб деревянные плашки палубного настила жесткой щеткой раздвижной швабры.

Жилище было не такое длинное, как баржи, покачивавшиеся на спокойной речной глади по обе стороны яхты, но по площади вполне годилось для парочки, а то и маленькой семьи.

– Доктор Беккер? – окликнул Максим достаточно громко, чтобы перекрыть шум ветра.

Мужчина со взъерошенными волосами и неряшливой бородой быстро обернулся и прищурился, вглядываясь в посетителей.

Он опустил свою швабру и приложил ладонь козырьком ко лбу.

– Кто его спрашивает? – спросил он, явно недовольный, что его оторвали от дела.

Обычно Максим никогда громко не объявлял, что он коп, прибывший с дружеским визитом: ему было прекрасно известно, как люди на это реагируют, независимо от того, имеется у них причина опасаться или нет.

Не ответив, он двинулся к суденышку, Эмма следом, гравий поскрипывал под ногами.

– Мы из жандармерии Анси, – негромко произнес он. – Нам только нужно задать вам несколько вопросов.

Лицо Беккера омрачилось, он сложил руки на груди, чуть откинувшись назад. Не обязательно быть синергологом, чтобы понять, что здесь им не рады, но Максим расшифровал еще несколько знаков, позволивших ему быстро набросать профиль персонажа. В досье указывалось, что Беккер – известный психиатр, значительно продвинувший медицинские исследования в избранной им области и не единожды получавший почетные награды. Совершенно очевидно, что доктор не привык оказываться в подчиненном положении и, по мнению Максима, именно поэтому некомфортно почувствовал себя сейчас.

Монсо, тонкий манипулятор, избрал мягкую тактику.

– Это по поводу одного из ваших пациентов, обычное расследование. Вы не обязаны встречаться с нами, и мы поднимемся на борт только с вашего разрешения. Капитан вы, – с улыбкой добавил он.

Лицо Луи Беккера расслабилось, он опустил руки, указав им на сходни у носовой части суденышка.

– Держитесь за поручни, там очень скользко.

Обстановка в кают-компании была приятной, а лакированное дерево придавало атмосфере теплоту. Лодка легко покачивалась, только когда рядом проходили лодки и катера, – тогда чуть-чуть колебался язык маленькой рынды над входом.

Угловая банкетка с кокетливыми темно-синими шелковистыми подушками полукругом охватывала стол, сделанный из той же древесины каштана, что стены и потолок.

– Садитесь, я приготовлю кофе, – сказал Беккер.

Он пригнулся и протиснулся в соседнее помещение, куда вел низкий и узкий проход.

Эмма обвела кают-компанию взглядом, в душе спрашивая себя, смогла бы она жить в подобном месте. А Максим уже завидовал образу жизни хозяина, идеально подходящему для любителя одиночества.

Вскоре вернулся доктор с металлическим подносом, на котором стояли френч-пресс и три большие чашки с морским узором.

– Вы находитесь на борту яхты «Супер Ван Крафт» семьдесят седьмого года, которую я восстанавливал восемь лет, – гордо объявил он. – Это все, что у меня осталось после довольно сложного развода. В любом случае моя бывшая жена всегда терпеть не могла эту посудину.

Подчеркнутая приветливость полностью противоречила жесткому лицу и изначально ледяному приему: Максим пришел к выводу, что вряд ли доктора навещает много народу, а потому хозяин скорее рад принять у себя визитеров. Насколько он мог заметить, внутренние помещения яхты были чистыми и тщательно прибранными, что свидетельствовало о скрупулезности и о развитом уважении к другим и к самому себе.

Максим поднес чашку к лицу и вдохнул испарения, исходящие от горячего напитка. Приятный запах свежемолотого кофе мягко проник в ноздри и вызвал мгновенное ощущение удовольствия. Он попробовал кофе и восхитился. Экстрагирование – наверняка произведенное при идеальной температуре, на несколько градусов ниже кипения – и время настаивания указывали со всей очевидностью на выработанное годами мастерство.

Он воздержался от благодарностей Капитану за кофе, поскольку намеревался, даже если разговор окажется вполне любезным, сохранить легкое превосходство над собеседником. Максим и Эмма представляли закон, и не следовало упускать это из виду.

– У нас содержится некий Кристоф Корню, и из его досье следует, что он некоторое время пребывал в психиатрической клинике, директором которой вы тогда были, – начал он, нарушая молчание, уютно воцарившееся в кают-компании под плеск волн о корпус судна.

При упоминании этого имени Луи Беккер отпил еще глоток дымящейся жидкости. Бессознательное желание потянуть время, чтобы подготовить ответ.

– Больница «Сен-Жан» – одно из моих детищ, – не спеша ответил он.

Максим отметил слово. «Детище». Так мог сказать художник об одном из своих произведений.

– Я создал этот лечебный центр в начале двухтысячных годов; там применялись весьма передовые, даже на сегодняшний день, протоколы.

– А Кристоф Корню? – вернул его к главной теме жандарм.

– Я очень хорошо его помню, – сказал тот, почесывая густую бороду, в которой проглядывали серебряные нити. – Он провел несколько лет в том отделении, которое было предназначено для помещенных в клинику по решению суда, – кстати, это отделение закрыто, – и наши врачи, и я сам провели замечательную работу с этим пациентом. Но раз вы здесь, я полагаю, что наметились пределы примененной к нему терапии или же она себя исчерпала.

– Как вы думаете, почему он оказался у нас?

Новый глоток кофе.

– Он поступил в «Сен-Жан», чтобы отбыть там срок заключения, на который был осужден вследствие печальных обстоятельств. Его параноидальный бред спровоцировал нападение с холодным оружием на прохожих. Я не могу утверждать, что он совершенно излечился к моменту выписки, но могу вас заверить, что при сочетании соответствующего медикаментозного лечения и постоянного наблюдения он не должен был представлять никакой опасности. Мне было бы очень неприятно сегодня узнать, что он снова кого-то ранил.

– Именно это нам и хотелось бы выяснить.

Доктор Беккер нахмурился:

– Боюсь, я не совсем вас понял.

Максим повернулся к Эмме, ища ее одобрения. Та молча прикрыла веки.

– Он по собственной воле явился в жандармерию и обвинил себя в убийстве четырех человек. Мы активно их разыскиваем.

Как правило, детали расследования никогда не раскрываются допрашиваемому, что обеспечивает представителю властей игру на опережение. Но в данном конкретном случае и ввиду странности этого дела Максим решил, что имеет смысл посвятить психиатра в подробности.

Когда их хозяин понял, что факты крайне серьезны, на лице его отразилась искренняя печаль, а с губ сорвалось еле слышное ругательство.

– Проблема, доктор, – продолжил жандарм, – заключается в том, что мы почти ничего о нем не знаем, а часики тикают. Мы еще надеемся, что предполагаемые жертвы живы и нам удастся отыскать этих людей, но сведений, на которые мы можем опереться, пока совсем немного.

Беккер поглубже уселся на обитую искусственной кожей банкетку и спросил:

– Он все еще задержан?

– Да, – хмуро подтвердил Максим. – И законный срок задержания подходит к концу, через несколько часов его выпустят.

– Расскажите мне немного о нем. Как он? Как себя ведет?

– Почти ничего не говорит. Только твердит без конца одну и ту же фразу: «Я их всех убил». И больше ничего.

Беккер нахмурился и вроде бы не принял заявление бывшего пациента за чистую монету.

– Странно, вы недавно сказали: «Капитан вы», сделав ударение на первом слове. Вы наверняка опасались, что я не позволю вам подняться на борт, но использовали прозвище, которое мне когда-то дали. Если оно вам знакомо, значит Кристоф был не так уже неразговорчив.

Максим понял, что имеет дело с равным противником. Как в шахматной партии, доктор двинул фигуру и начал игру; но это была ловушка, и жандарму предстояло определить, насколько продуманная.

Он помолчал. Вмешалась Эмма:

– А с чего вы взяли, что мы боялись вашего отказа?

– Дорогая мадам…

– Аджюдан Леруа, – перебила его она.

– Госпожа аджюдан, – продолжил он.

– Просто аджюдан или аджюдан Леруа, – снова прервала его она.

– Аджюдан Леруа, – поправился доктор, не выказывая ни малейшего смущения, – я гражданин Швейцарии, и мой адрес также значится в этой прекрасной стране. Я предполагаю, что ваш коллега, присутствующий здесь, хорошо проделал свою работу и узнал, прежде чем явиться сюда, что яхта, на борту которой мы находимся, пришвартована у другого берега Роны, с французской стороны. Все это из-за ремонтных работ, кстати затянувшихся, в моем обычном порту приписки. Он также знает, что на ведение расследования в Швейцарии требуется разрешение судьи и местных властей; но тот факт, что я сейчас во Франции, предоставляет ему некоторую свободу. Технически он совершает ошибку, и я принимаю вас здесь исключительно по моей доброй воле.

Эмма испепелила Максима взглядом. Больше всего она не выносила, когда Максим тихушничал и не раскрывал карты. Хорошо ж она теперь выглядит!

– Будет достаточно, если вы расскажете нам все, что вам известно о Кристофе Корню, – посуровевшим голосом сказала она. – Полагаю, вам знакомо выражение «воспрепятствование отправлению правосудия»?

Он поднял руки в знак капитуляции:

– Без паники, аджюдан Леруа: если вы здесь, то потому, что я расположен вам помочь. Но, к несчастью, я не в состоянии сказать вам что-то большее о Кристофе. Если вы утверждаете, что он твердит эту фразу, значит у него явный приступ безумия. Он правда ничего больше не сказал? Даже не назвал себя?

Максим прищурился:

– Нет. Эта фраза повторялась раз за разом, и единственной дополнительной деталью, которую он произнес, было ваше прозвище.

– При каких обстоятельствах он его назвал?

– Полагаю, в припадке.

– На ваш взгляд, это был приступ паранойи?

– Можно и так назвать, – кивнул жандарм.

– Каким образом вы установили его личность?

– Вообще-то, вопросы здесь задаем мы, господин Беккер, – раздраженно прервала его Эмма.

– Доктор Беккер.

В кабине повисло тягостное молчание. Заморосил легкий дождик, покрыв мелкими капельками многочисленные окна, шедшие по всем сторонам помещения.

Максим чувствовал, как его коллега все сильнее напрягалась при каждом ответе психиатра, и решил снова взять разговор в свои руки:

– В каком году ваш пациент вышел из клиники «Сен-Жан»?

Тот сделал вид, что задумался, возведя глаза к потолку и медленно почесывая бороду. Лгать он не умел.

– Мм… пять лет назад, кажется.

– А вы его видели после того, как он вышел?

– Лично я – нет. Мой брак был уже на последнем издыхании, и я ушел с поста директора этого заведения вскоре после того, как истек срок заключения этого пациента. Однако Кристоф был обязан оставаться под наблюдением и ежегодно проходить психиатрическое обследование.

Максим, сидевший на банкетке, выпрямился и подхватил:

– А кто должен был оценивать его состояние, вы?

– Ха-ха, нет! – засмеялся тот. – Полагаю, судья назначил эксперта-психиатра или что-то в этом роде. Советую вам отправиться в «Сен-Жан», они сумеют лучше, чем я, ответить на интересующие вас вопросы. Хотите, дам их координаты и предупрежу о вашем визите, если вам это поможет?

Жандарм покачал головой, опустил глаза на экран своего мобильника и встал.

Эмма, слегка удивившись, последовала его примеру.

– Спасибо, но не стоит, – сказал Максим.

Доктор Беккер тоже поднялся.

– Хорошо. Позвольте в таком случае вас проводить.

Он пошел впереди гостей и поднялся по ступенькам, ведущим на мостик. Хлесткий порыв ветра взлохматил его волосы и заставил прикрыть глаза. Затем он посторонился, пропуская их к сходням, связывающим яхту с берегом.

Когда они уже были на полдороге к машине Максима, доктор Беккер их окликнул:

– Надеюсь, вы найдете этих людей… и живыми!

Его голос затерялся в рокоте реки.

– Что на тебя нашло? – спросила молодая женщина, когда напарник захлопнул наконец дверцу. – Он еще даже не начал все выкладывать, как ты вскочил – и фьють! Поставил точку в разговоре.

– Мы бы больше ничего нового от него не узнали.

– Тебе это твоя синергология подсказала? – сыронизировала она.

– Нас ждет кое-что более срочное, – ответил он не терпящим возражений тоном.

– Правда? И можно узнать, что именно?

– Обнаружилось происхождение ключа. Мне пришла эсэмэска от Павловски, – бросил он, включая задний ход.

22

В конечном счете желудок одержал победу. Когда все коллеги покинули помещение бригады, Борис позволил себе сделать перерыв и перекусить.

Он смаковал пиццу с пепперони, которая с первого куска показалась ему самой вкусной на свете. У него сразу мелькнула мысль о Максиме с его модным режимом питания, и он едва не посочувствовал напарнику. Мимо того проходили такие радости жизни, как сыр и мясо. Неудивительно, что он бледный как смерть и вид у него вечно подавленный.

Он отпил глоток газированной воды и глянул на часы. Придется поторопиться, если он хочет вернуться в бригаду на итоговый брифинг и успеть к приезду прокурора Республики. В отсутствие весомых улик прокурор только переговорит с подозреваемым и отпустит его. Если бы имелось хоть малейшее подозрение, что Корню – радикальный исламист, его содержание под стражей было бы волшебным образом продлено на дополнительные сорок восемь часов. Но Кристоф Корню не бормотал «Аллах акбар», и дознавателям не удалось нащупать ни малейшего намека на возможный теракт.

Насытившись, Борис перешел на другую сторону улицы и сел в машину. Безуспешно попытался отыскать в бардачке зубочистку, потом включил мотор. Приборная доска показывала температуру снаружи – четыре градуса. А ему талдычат о глобальном потеплении!

Пока он минут двадцать добирался до деревянного дома, стоявшего близ горной деревушки в окрестностях Анси, в голове у него раз за разом прокручивался сценарий следующего этапа его собственного расследования. Из печной трубы подымался белый дым, и стоило выйти из машины, как он понял почему. Воздух здесь был ледяным.

Он подошел к входной двери, вытер свои грубые башмаки о старый коврик и нажал на звонок.

Мужчина ниже его всего на несколько сантиметров открыл дверь. Несмотря на возраст, он выглядел как атлет, не утративший формы, – под серым свитером бугрились мышцы.

– Здравствуйте, – сказал мужчина.

– Господин капитан, – приветствовал его Павловски, отдав по-военному честь. – Вы ведь Анри Саже?

– Он самый.

– Я младший лейтенант Борис Павловски, – представился тот, дружески протягивая руку.

Анри пожал ее, но не двинулся с места, по-прежнему стоя в дверном проеме.

– Я работаю в следственной бригаде Анси, и, если вы не возражаете, мне бы хотелось задать вам несколько вопросов касательно одного дела, которое нам необходимо распутать.

Анри, нахмурив серебристые брови, сказал:

– Не вижу, чем могу вам помочь.

– Мое расследование привело меня к необходимости изучить связи с другими, давними, делами, которые находились в вашем ведении, и я подумал, что выиграю массу времени, придя поговорить с вами напрямую.

Лицо капитана Саже оставалось напряженным, но он позволил гостю войти. В гостиную он его не пустил, предпочтя беседовать в прихожей: там стояли журнальный столик и два низких кресла, где он устраивался почитать в разгар зимы, когда большую часть дня гостиную заливало слишком яркое солнце.

– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на одно из кресел.

Борис послушно сел, и хозяин через несколько секунд последовал его примеру. Он молчал, выжидая, чтобы гость объяснил причину своего визита.

Тот откашлялся и начал:

– Интересующим меня событиям больше двадцати лет. Это было в девяносто восьмом году.

Анри напрягся. Упоминание о том особенном годе отзывалось в нем специфическим образом, словно «девяносто восьмой» каленым железом впечатался во все клетки тела. Он не знал, что́ жандарм собирается сказать, но предчувствовал, что ему не понравится то, что предстоит услышать.

– Видите ли, – продолжил Павловски, – у нас сейчас содержится под стражей странный субъект, который отказывается назвать себя, однако он назвал четырех людей, которых он, по его словам, убил. Мы нашли при нем нечто вроде визитной карточки, отсылающей к секте под названием Дети Гайи.

Хозяин дома внутренне содрогнулся, но ничем себя не выдал: он знал, что посетитель внимательно следит за малейшей его реакцией.

Борис выдержал паузу и продолжил:

– Объяснить, почему я вас потревожил, довольно просто. Я обнаружил в архивах следственной бригады протоколы старого дела, в рамках которого вы со своей командой провели обыск во владениях этой секты. Отчет мне показался скупым на детали, но, возможно, таково было требование времени.

– Что вы имеете в виду под «скупым на детали»? – самым нейтральным тоном поинтересовался Анри.

– Скажем так: у меня сложилось впечатление, что там недостает некоторых важных фактов… Можно у вас попросить что-нибудь попить, пожалуйста? Похоже, мой недавний обед был слишком пересолен.

Удивившись неожиданной просьбе, Саже поднялся и предложил жандарму стакан воды, на что тот охотно согласился. Эта короткая передышка позволит ему привести в порядок мысли и взять себя в руки. Ему очень не нравилось то, какой оборот принимал разговор. К чему ворошить прошлое?..

Когда он вернулся, русский стоял, заложив руки за спину, и разглядывал фотографии в рамках, расставленные на дубовом комоде. Анри протянул ему стакан и снова сел.

– Большое спасибо!

С медлительностью, выдававшей, что он считает себя хозяином положения, гость сделал два больших глотка и поставил стакан на столик.

– Как я вам уже сказал, человек, которого мы держим под стражей, не желает говорить, и если мы не найдем убедительных улик, то его отпустят, а мы пока не особо продвинулись. Мы думаем, что жертвы, которых он назвал, могут быть еще живы, и время ценно, как никогда.

– Я внимательно вас слушаю, но, к сожалению, совершенно не понимаю, чем могу помочь, – заявил Саже.

– Вам знаком аджюдан Монсо?

Слово прозвучало. Саже готов был поспорить на все свое имущество, что этот дознаватель, слишком вежливый, чтобы быть искренним, явился сюда расспросить о Максиме.

Он сглотнул, потом осклабился.

– Разумеется, он около десяти лет служил под моим началом, – заметил он по-прежнему с непроницаемым лицом.

– Хорошо, – спокойно кивнул Борис. – Я читал и перечитывал отчет о том пресловутом обыске во владениях Детей Гайи, и вот что не дает мне покоя. Я знаю, что он жил в этой секте, когда был ребенком, но его имя нигде не упоминается, в то время как и его родители, и даже сестра подверглись допросу.

Старый жандарм не дрогнул. Его ум игрока в шахматы анализировал удары, нанесенные собеседником. Отставной капитан надежно прикрыл свои тылы, и, прежде чем уйти на пенсию, законопатил все следы, ведущие к Детям Гайи. Поскольку визитер представился младшим лейтенантом, значит у него не было возможности ознакомиться с наиболее деликатными протоколами того расследования. Им был присвоен высший уровень конфиденциальности, и младший лейтенант не мог иметь к ним доступ.

Анри представления не имел, каким образом его гость добыл эту информацию, и решил, что тот просто берет его на пушку, чтобы выведать истину.

– Это давнее дело, – заметил он, – и мы тогда допросили больше пятидесяти человек: вряд ли стоит доверять моим воспоминаниям.

– Вы ведь были в курсе, что аджюдан Монсо жил в этой секте, – надеюсь, я не сообщил вам ничего нового?

Снисходительный тон русского начал действовать Анри на нервы, но он стоически сдержался.

– Да, я был в курсе.

– Но вы не помните, почему он отсутствовал во время обыска в девяносто восьмом году?

– Знаете, у этой секты есть земли и поселения по всей Франции и даже за границей. У них специфические методы: они посылают своих адептов пожить среди дикой природы, чтобы те оставались наедине с самими собой и приблизились к Богу. Возможно, в тот день Максима, как и других, не оказалось на месте.

– Да, вполне возможно, – нахмурившись, бросил Павловски.

Он снова выдержал паузу, глядя Саже прямо в глаза. Кровь у отставного капитана потихоньку закипала, но он сохранял невозмутимый вид.

Выждав долгую минуту, Анри поднялся и потер ладони.

– Что ж, – заключил он, – если у вас нет других вопросов, то на этот вечер у меня намечено много дел. Сожалею, что ничем не смог вам помочь, но если я что-нибудь припомню, то обязательно вам сообщу.

Борис тоже встал и порылся в кармане куртки.

– Если решите со мной связаться, – сказал он, протягивая визитку.

– Я свяжусь с бригадой, не беспокойтесь, – отозвался пожилой хозяин, отводя руку.

Высокий блондин наклонился и жестом, который очень походил на вызов, положил визитку на стол, рядом со стаканом воды.

Саже открыл дверь, впустив в дом холодный воздух.

Его гость двинулся наружу, но остановился рядом с хозяином.

– Имя Мартины Саже вам о чем-нибудь говорит? – прошептал он.

Во взгляде Анри вспыхнул огонь ненависти, он яростно стиснул зубы. Он дал незваному гостю несколько секунд на то, чтобы исчезнуть, но, поскольку тот неподвижно стоял на пороге, явно ожидая какой-нибудь реакции, хладнокровие хозяину изменило.

Он так стремительно протянул правую руку, что Павловски не успел понять, что сейчас будет. Мощная лапа бывшего жандарма уже сжимала горло русского.

Саже отклонился всем телом влево, прижав противника к стене. Эффект неожиданности обеспечил ему преимущество в схватке, иначе перевес был бы на стороне более молодого. Анри перенес весь свой вес вперед, сдавливая трахею Бориса, и приблизил губы к его раздувающемуся лицу.

– Слушай меня хорошенько, мудло, – проговорил он, выплевывая каждое слово. – У меня за плечами сорок лет службы, я руководил бригадой, в которой ты сейчас, и одним щелчком пальцев могу отправить тебя в самую глухую задницу Франции заниматься попавшими под колеса собаками. То, что ты ищешь, не там, куда ты суешь свой нос. Забудь этот след и переключись на что-нибудь другое.

Он ослабил хватку и отступил с налитыми кровью глазами. Борис смог наконец вздохнуть и сделал большой глоток кислорода. Утер кулаком струйку слюны, потекшую из уголка рта, и покинул шале под убийственным взглядом старика.

Уже из машины он услышал, как захлопнулась дверь. Он повернул зеркальце заднего вида, чтобы глянуть на собственное отражение, и помассировал шею. Порылся в карманах куртки, достал оттуда помятую фотографию и бросил ее на пассажирское сиденье.

На снимке Анри Саже, на тридцать лет моложе, обнимал улыбающуюся молодую женщину, которая держала за руку ребенка. Мальчику было года два, не больше, и, несмотря на десятилетия, отделяющие сегодняшний день от момента, когда было сделано фото, Павловски без труда узнал Максима.

Сходство между Мартиной Саже и Анри тоже не оставляло сомнений: они были братом и сестрой.

Максим и Эмма устремились в помещение бригады, заставив распашные двери вращаться с такой силой, что поднятый ветер смел несколько листков с ближайшего письменного стола.

Оба жандарма заметили, что народ толпится у рабочего места Гора, и направились туда.

– Ну что? – спросил Максим.

Патрик Гора ткнул указательным пальцем в экран компьютера и объявил:

– Один из пользователей Интернета кое-что нашел.

– И что выяснилось?

– Выгравированные на ключе изображения – на самом деле гербы, – объявил Патрик. – Говоря точнее, гербы дворянского рода из Ментоны. Пользователь, поделившийся этой информацией, вроде бы подросток, отец которого арендует складской бокс у подножия замка Монтротье. Представляете, где это?

Все закивали. Это средневековое сооружение напоминало скорее мощную крепость, чем классический замок, каким его обычно представляют, – с башенками, зубцами и подъемным мостом. Замок возвышался на холме Монтротье и был открыт для посещений круглый год.

– Паренек узнал некоторые геральдические знаки, – продолжил Гора, кликнув на страницу Интернета, где высветилось изображение герба семьи из Ментоны. – Львиная лапа и кусок ленты, вот здесь.

Он поднял прозрачный пакетик, в котором лежал ключ, и указал пальцем на зоны, о которых шла речь.

Максим обвел помещение взглядом и нахмурился:

– А где Борис?

Гора и де Алмейда пожали плечами.

– Думаю, он вышел перекусить, – ответил Ахмед. – И пока не вернулся.

В желудке жандарма снова образовался колючий ком. Мысль, что напарник мог продолжить вести расследование без него, очень его беспокоила.

– Не важно, – бросила Эмма. – Давай, Патрик, продолжай.

– Как я выяснил, бывшие конюшни замка действительно были переделаны под складские помещения. Думаю, что ассоциация, в чьем ведении находится это национальное достояние, нуждается в деньгах для поддержания и реставрации здания, вот они несколько лет назад и нашли выход из положения.

– Так чего мы стоим? – бросил Максим тоном, прозвучавшим почти как сигнал тревоги. – Скорее в замок!

– Но… мы ждали приказа, – начал оправдываться Гора.

Максим вышел из круга коллег, собравшихся у компьютера, и поспешил к кабинету Ассии.

Он постучал в дверь и через несколько секунд получил разрешение войти.

Она увидела его лицо, и сердце у нее сжалось. В ней боролись противоречивые чувства: поведение Максима после их вчерашней близости выводило ее из себя, однако не следовало забывать, что идет серьезное расследование и сердечные истории не должны влиять на здравость суждений.

Возбуждение Максима указывало, что возникли какие-то новые обстоятельства; она отбросила посторонние мысли и приготовилась внимательно его выслушать.

– Лейтенант Ларше, мы определили происхождение ключа, проглоченного Корню, и хотели бы получить разрешение немедленно туда отправиться, – заявил он демонстративно официальным тоном.

Ассия озадаченно вскинула бровь:

– Павловски не с вами?

– Ответ отрицательный.

– Тогда отправляйтесь. Я постараюсь к вам присоединиться, – сказала она, снимая трубку стационарного телефона.

– Сначала нужно направить «скорую» и спасателей к конюшням замка Монтротье.

– Что? – переспросила она, округлив от удивления губы.

– Ключ открывает складское помещение: возможно, наши четыре жертвы там внутри!

Глаза Ассии расширились. Она повесила трубку и сняла ее снова, чтобы набрать номера срочных служб.

23

Фургончик жандармерии ждал Максима в нескольких метрах от входа в бригаду. Гора за рулем, Эмма на пассажирском сиденье и сзади де Алмейда, с трудом нагнувшийся, чтобы толкнуть раздвижную дверь и впустить коллегу.

Максим впрыгнул внутрь, и Патрик нажал на газ. Как только машина выехала с парковки, Эмма включила двухтактную сирену, и команда дознавателей ринулась на опасной скорости к пункту назначения, пролетая на красный свет и пренебрегая правилом «помеха справа».

Максим выхватил мобильник и набрал номер Бориса. После двух гудков тот откликнулся.

– Ты где? – спросил Максим, вообще-то не интересуясь ответом. – Мы на всех парах выдвинулись к замку Монтротье: обнаружилось, для чего нужен ключ.

– Уже еду! – бросил Павловски.

И дал отбой.

Сидящий рядом Тома разглядывал Максима, как зверя за решеткой в клетке зоопарка.

– С тобой все в порядке?

Лоб молодого человека блестел от пота, сердце стучало слишком быстро. При каждом вираже у него кружилась голова, и он с трудом сглатывал, чтобы побороть рвотный позыв. Таблетки, которые он глотал в рекордном темпе со вчерашнего дня, плохо сочетались с недоеданием и нехваткой углеводов. Накатывающий волнами страх, что они приедут слишком поздно и обнаружат в помещении склада четыре трупа, вызывал панические атаки.

Мотор ревел, Гора энергично переключал передачи, движение на дороге упорядочивалось, освобождая им проезд. У них ушло больше четверти часа, чтобы добраться до подножия холма Монтротье и увидеть строение с устремленной к небу башней, словно бросающей им вызов.

Эмма ткнула пальцем в направлении старых амбаров, где когда-то содержались господские лошади. На современного вида щите висело объявление о сдаче в аренду складских боксов и номер соответствующего телефона, отпечатанное синей краской, оно диссонировало с древностью исторического памятника.

Фургончик свернул направо, на грунтовую дорогу, и подъехал к складу. На центральный проход выходили двенадцать боксов, по шесть с каждой стороны. В глубине двое мужчин выгружали содержимое грузовичка, не обращая особого внимания на шумное прибытие жандармов.

Максим выскочил из машины и мелкой трусцой подбежал к первому боксу. Несколько раз со всей силы ударил по тяжелой деревянной двери. Грохот раскатился по всему зданию, как звон колокола.

– Откройте, это жандармерия! – закричал он.

Пока Гора примерял ключ к замку, Максим метнулся на противоположную сторону и снова прокричал свое предупреждение. Грузчики прервали работу и обратили к жандармам удивленные лица. Эмма уже шла к ним, чтобы собрать первые свидетельские показания.

У третьего бокса, по виду более нового, была металлическая дверь с современным замком, очевидно не соответствующим их ключу. Ключ не подошел и к замку четвертого бокса.

Кровь Максима густела, и он чувствовал, как тело наливается тяжестью, будто сила гравитации росла по мере того, как он продвигался вглубь здания. Все его чувства обострились, он судорожно прислушивался в надежде уловить хоть малейший признак присутствия жертв Кристофа Корню.

Гора вставил тяжелый ключ в замочную скважину бокса номер пять, и последовавший металлический щелчок вызвал вздох облегчения у жандармов. Они сгрудились у входа, Максим достал оружие.

В тревожном молчании он кивнул Патрику.

Дверь распахнулась, за ней царила чернота комнаты без окон, и в ноздри молодому человеку ударил запах. Смесь лакированного дерева, затхлости и пыли.

Эмма достала из кобуры свой «зиг-зауэр», одновременно другой рукой поднимая фонарик. Напарник взглядом спросил ее о готовности, и она кивнула.

Вытянув руки вперед и чуть согнув ноги, он медленно двинулся внутрь складского бокса; Эмма отслеживала каждый его шаг.

Луч белого света высветил непонятное нагромождение в глубине помещения.

Максим пошарил ладонью по ближайшей стене. Кончики пальцев нащупали пластиковую выпуклость, и он сразу понял ее назначение.

Четыре длинных неоновых светильника вспыхнули на потолке с характерным звуком. Один из них несколько секунд помигал, потом выровнялся.

Освещенный белым хирургическим светом, бокс предъявил дознавателям свое содержимое. Треть пространства занимала груда разных предметов почти в человеческий рост. Пыльные разноцветные чехлы скрывали от глаз то, что лежало под ними.

В голове жандарма раз за разом вспышками высвечивался образ Кристофа Корню. В памяти всплывало его изможденное лицо, черные непроницаемые глаза и отстраненность, от которой стыла кровь. Этот псих рискнул проглотить большой металлический ключ, пытаясь скрыть это место от своих тюремщиков: почему?

Максим понадеялся немедленно получить первые ответы. Возможно, истина скрывалась под этими старыми брезентовыми кожухами. Он взялся за угол одного из них и резко дернул, держа пистолет как никогда твердо.

Поднялось облачко пыли, и когда оно рассеялось, жандармы поняли, что именно лежало перед ними.

Разная мебель – обеденный и письменный столы, стулья и музыкальные инструменты. К левой стене были прислонены два гитарных футляра, длинная клавиатура с пожелтевшими клавишами пылилась на белом комоде современного вида. Целых три объемистых ящика комода были забиты свернутыми проводами и микрофонами в коробках.

Максим в раздражении сдернул другой кожух и обнаружил контрабас, несколько колонок, а также микшерный пульт, небрежно поставленный набок.

Он присел на корточки и оглядел остальные вещи, наваленные до самой задней стены. Нагромождение стульев, вешалок и досок, которое не имело никакого смысла.

Какого черта их подозреваемому понадобилось глотать ключ, чтобы скрыть этот бокс?

Скрип шин по щебню возвестил о прибытии Бориса Павловски.

Раздосадованный Максим вышел из бокса, предоставив коллегам заняться начальным сбором данных.

– Ну что? – бросил Борис, вылезая из машины.

– Ни черта, – ответил он, нервно крутя головой.

Павловски неспешно приблизился:

– Как это?

– Ничего особенного. Всякая мебель, музыкальные инструменты, стулья… ни хрена, короче, – заключил Максим с насупленным видом.

Борис заметил, что тот сжимает кулаки: судя по всему, последние события глубоко его задели. Возможно, слишком глубоко.

– Музыкальные инструменты? Очень может быть, что это вещи… как там его?

– Коммегерлина?

– Точно, нашего пресловутого Харла через Х. Это объяснило бы, почему его квартира была почти пуста.

Аджюдан Монсо нахмурился, вид у него стал удивленный. Он не очень понимал, куда клонит русский.

– По-твоему, он его убил, перевез сюда все его личные вещи, а потом проглотил ключ? – недоуменно спросил он.

– А почему бы нет? – отозвался Павловски. – Ответ наверняка находится в этом боксе.

Он, конечно, говорил дело. Но разочарованный Максим, казалось, внезапно потерял интерес к расследованию.

Он-то надеялся найти этих четверых живыми, однако опасался, что в этом мрачном и пыльном месте они обнаружат четыре трупа; исходом этого зловещего варианта стало бы немедленное заключение Кристофа Корню в тюрьму, а в самом скором времени – обвинение в убийствах. Однако Борис был прав, жандармы следственной бригады в конце концов обнаружили, что именно открывал ключ, и даже если, на взгляд Максима, найденные в боксе улики выглядели более чем скромно, наверняка там находилось нечто важное, если уж подозреваемый так хотел это скрыть.

Максим взял себя в руки и вернулся к коллегам. Достал из пластиковой коробки, которую де Алмейда поставил у входа в бокс, пару синих латексных перчаток.

Внутри Эмма уже разложила найденные в боксе предметы так, чтобы их можно было как следует рассмотреть. Пока Павловски внимательно оглядывал находки, Максим начал открывать новые ящики и опустошать полки, ожидая прибытия криминалистов.

Через несколько минут он приступил к исследованию шкафчика для ванной комнаты и увидел внутри обувную коробку. Он поставил ее на пол, присел на корточки и снял крышку. Внутри обнаружился завернутый в фольгу некий прямоугольный предмет, размером с кирпич.

Заинтригованный, Максим развернул тонкую обертку, и все увидели четыре мобильника одной и той же модели, сложенные вместе и перехваченные широкой резиновой лентой.

– Бинго! – воскликнула Эмма, сорвав у него это слово с языка.

Солнце проиграло бой: свет неумолимо слабел с наступлением фронта плотных туч. С приближением сумерек резко похолодало.

В бригаде Ассия отвела экспертам и их оборудованию самый большой кабинет. В помещении расположились два молодых энергичных жандарма.

Мониторы залили комнату голубоватым свечением, компьютеры мягко жужжали, ожидая, пока их насытят достаточным количеством данных для расшифровки. Зная, сколько времени займет подобная операция, два предусмотрительных криминалиста прихватили с собой кофеварку и поспешили ее включить.

Первый, надев антистатические перчатки, взял один из найденных в боксе телефонов и включил. Коллега последовал его примеру, и, устроившись каждый перед своим экраном, они запустили сверхпродвинутую программу декодирования с целью разблокировать сим-карты.

Эта программа после каждой попытки заставляла кэш-память смартфона обновляться, с тем чтобы убедить аппарат, будто ПИН-код вводится впервые. Оставалось только возобновлять операцию максимум 9998 раз, и результат был гарантирован. И все же экспертов удивило, что уже первая попытка оказалась удачной.

Едва они запустили программу, как раздался легкий хрустальный звон, сигнализировавший, что ключ разблокировки найден.

Ноль, ноль, ноль, ноль.

Два киберспециалиста понимающе усмехнулись.

Тот, кто был повыше, включил два оставшихся мобильника. Даже не подсоединяя их к своему компьютеру, он ввел серию из четырех нулей, и телефоны тут же разблокировались.

Большинство людей не дают себе труда сменить ПИН-код и оставляют заводской. Второй чаще всего используемый набор цифр – один, два, три, четыре, и программа была настроена так, что эти две комбинации вводились в первую очередь.

Память каждого аппарата была отсканирована и полностью скопирована на жесткие диски. Программа-эмулятор[29] позволяла осуществлять навигацию на экране компьютера как на экранах телефонов.

Первая верификация: журнал входящих звонков. Внимание дознавателей сразу же привлекло необычное обстоятельство: звонки с одного и того же телефонного номера на все четыре аппарата, в этот же день, несколькими часами раньше. Старший по званию агент отметил информацию и продолжил изучение памяти смартфонов. Ни единого фото и очень мало контактов в адресной книге.

Столкнувшись с таким хилым уловом, они решили, что их работа подходит к концу, и позвали членов бригады, чтобы поделиться первыми выводами.

Борис вошел в кабинет первым, за ним Максим, Эмма и Ахмед. Команда жандармов собралась почти в полном составе, только Гора и де Алмейда вместе с экспертами остались в замке Монтротье.

Компьютерщик подождал, пока все рассядутся, и удостоверился, что всем хорошо видно экран.

– Вот наши первые заключения. Прежде всего следует отметить один и тот же телефонный номер, с которого им поочередно поступали вызовы за очень короткий интервал времени. Первый звонок в пятнадцать тридцать семь, второй и третий в пятнадцать тридцать восемь и, наконец, последний в пятнадцать тридцать девять.

– Известно, кто им звонил? – спросил Максим.

– Номер не зарегистрирован ни на одном из терминалов.

– Если кто-то хотел связаться с этими четырьмя мобильниками, значит звонивший знал их владельцев, – сделал вывод он.

– Вот этот номер, сделайте запрос, – сказал агент, протягивая листок бумаги. – Затем еще одна странность: в памяти телефонов нет ни одной фотографии и почти ни одного входящего звонка. Мы еще несколько часов будем вести поиск, чтобы проверить, нет ли скрытых или закодированных папок на втором уровне, но на данный момент это все, что мы имеем.

– А можно ли выяснить, кому принадлежат мобильники? – спросила Эмма.

– Сим-карты соответствуют предоплаченному абонементу: тут мало шансов нарыть еще хоть что-то, – пояснил айтишник.

Максим подошел ближе к столу и указал на одну из картинок на мониторе:

– Это экраны их телефонов?

– Именно. Мы скопировали все данные, и эта программа имитирует навигацию по их мобильникам.

– А вот на этом домашнем экране, тут, – продолжил Максим, делая еще шаг вперед, – можно кликнуть на приложения?

– Разумеется.

Синерголог поднес палец к красной иконке, представляющей собой упрощенную графику: кривые, изображающие взлеты и падения.

– Щелкните сюда, пожалуйста.

Агент так и сделал, открыв новую папку с приложениями.

– Посмотрите, это же биржевые сайты с котировками акций. Руку даю на отсечение, что это мобила трейдера, Колина Вассарда.

Эмма и Борис неожиданно заинтересовались и склонились к экрану.

– А можно посмотреть и другие, будьте так добры? – попросил Максим, приходивший во все большее возбуждение.

Вместо ответа эксперт вывел на монитор во весь экран скопированные картинки экранов трех оставшихся телефонов.

Жандарм окинул взглядом цветные иконки, выстроившиеся перед его глазами, и остановился на одной из них.

– Вот эта! Приложение Twitch! Видеоплатформа, где обретался Иони Превис.

Кибердознаватель позволил себе заметить:

– А вон там приложение для видеомонтажа на смартфоне.

– Отлично, – вдруг высказалась Эмма. – Легко предположить, что этот точно принадлежит Превису. А что расскажут два остальных?

– На мой взгляд, немногое, там будет только детализация счетов и локализация телефонов, – бросил Максим. – Я только хотел получить подтверждение, что эти аппараты действительно принадлежали жертвам, которых мы ищем.

– Недобрый знак, – выдохнул Борис.

– Почему? – не понял он.

– Мы все надеялись найти наших четверых исчезнувших живыми в этом складском боксе… а теперь возвращаемся на исходную позицию. Даже тел нет.

– Как раз это снова дает надежду! Разошлем запросы относительно всех номеров, и прежде всего касательно того, кто звонил по четырем мобильникам сегодня после полудня.

Один из агентов вмешался:

– Телефонный индекс указывает, что номер швейцарский, если это может навести вас на след.

Внезапно Максим застыл. Он бросил последний взгляд на телефонный номер, зафиксировав его в уме, и выскочил из комнаты.

24

В бригаде начали поглядывать на часы – верный знак, что рабочий день слишком затянулся. Снаружи густая тьма уже накрыла дальние горы, как тяжелая нефтяная волна.

Запросы обо всех телефонных номерах были разосланы, но ввиду позднего часа результаты будут получены только завтра утром, и то в лучшем случае. Слишком поздно, чтобы помешать Кристофу Корню выйти на свободу.

Эмма подошла к своему столу и оглядела кучу разбросанных исчерканных бумаг. Решила немного навести порядок, чтобы завтра с чувством удовлетворения явиться на убранное рабочее место. Разложила свои заметки, поставила ручки с изгрызенными колпачками в стаканчик и вдруг задержалась на фотокопии списка, написанного рукой подозреваемого.

Она села, положила листок перед собой и сосредоточилась на четырех коряво написанных именах. С самого начала что-то здесь не давало ей покоя, но в суматохе расследования она не прислушалась к собственной интуиции.

Максим увидел, как она трет виски.

– Ты вся в раздумьях… – сказал он.

Эмма потрясла головой и подняла взгляд на товарища.

– Мне не дает покоя одна штука, – призналась она.

– Что, в этом списке?

– Ну да. У меня поперек горла стоит этот Харл через Х.

– Со мной тоже такое было поначалу. Я подумал, что парень просто ошибся в написании имени, но нет, даже в его договоре с авторским обществом значится именно так.

– В том-то и дело: сам факт, что у него творческая профессия, наводит на размышления. У меня смутное ощущение, что это псевдоним.

– Вполне возможно, с композиторами такое сплошь и рядом, – согласился Максим.

– А если это псевдоним, у него наверняка была причина писать Карла через Х.

– Ну, это же ты у нас специалист по игре слов, – бросил он, ткнув в журнальчик, валяющийся поверх груды документов.

– А если так… – пробормотала она, больше не слушая друга.

Эмма схватила ручку и чистый лист, выписала большими буквами полное имя, делая промежутки.

ХАРЛКОММЕГЕРЛИН

Обратившись к своему опыту решения анаграмм, она использовала метод, который оттачивала годами. Единственное имя, которое она смогла извлечь из различного сочетания букв, было «Ромен», но затем у нее осталось всего три гласные и явный перебор согласных, чтобы образовать фамилию, какой бы странной она ни была.

Потратив десяток минут и исчеркав пару страниц, она решила начать с чистого листа.

Эмма прищурилась и отстранилась от текста, словно издалека приглядываясь к загадке. Ей показалось, что в буквах содержится некий намек, причем намек на что-то, связанное с музыкой. Где же ей уже встречалось похожее слово?

Тогда через поиск она вышла на сайт кроссвордов, которым часто пользовалась. В пустом поле, ожидавшем заполнения, она набрала «композитор». Как только она ввела запрос, открылся список возможных имен, распределенных по количеству составляющих их букв. Она несколько раз пробежала его глазами, но не обнаружила ничего подходящего.

Внезапно в голове у нее замерцал огонек. Она вернулась к поиску и написала «швейцарский композитор». С легким покалыванием в затылке нажала «ввод».

Во всю ширину страницы разноцветной лентой выстроились портреты музыкантов. Она начала прокручивать их направо, чувствуя, как по всему телу пробегает холодок озноба. Увидев одно из имен, она широко раскрыла глаза и схватилась за ручку.

Карло Хеммерлинг, композитор родом из кантона Во, большую часть жизни прожил в Лозанне. В голове всплыло смутное воспоминание. Еще учась в коллеже, она по совету своего преподавателя музыки записалась в хор. Единственная причина, по которой она была согласна на протяжении полугода жертвовать несколько часов в неделю, заключалась в том, что Оливия, девушка, чья красота ее завораживала, тоже пела в этом хоре. Автором одного из номеров, который они репетировали целых полгода, и был этот композитор.

Ее охватило то же возбуждение, какое она чувствовала, когда была близка к разгадке ребуса, над которым билась несколько часов.

Пройдя тем же путем в обратном порядке, она написала имя и фамилию музыканта заглавными буквами, после чего составила из них искомое: Харл Коммегерлин. Все идеально сходилось. Бинго!

Пока небольшая группа жандармов в глубине помещения готовилась отправиться по домам, а сам Борис уже натягивал толстую куртку, она громогласно заявила:

– Я нашла!

Максим обернулся к ней первым. Он узнал этот особый тон – взвивающийся до верхних нот, – каким говорила его партнерша, когда ей удавалось добиться успеха. Павловски отреагировал лишь на несколько секунд позже. Как волки, подбирающиеся к добыче, они двинулись к ней неслышными шагами, словно опасаясь спугнуть.

Дойдя наконец до стола Эммы, они склонились над десятками исписанных страниц со множеством помарок; в самом низу одного из листков торопливо и победно были жирно обведены два слова.

– Харл Коммегерлин – это анаграмма Карло Хеммерлинга! – возгласила она, привлекая внимание всех присутствующих. Посмотрела в их недоуменные лица и уточнила: – Это швейцарский композитор!

Ей не терпелось проверить свою теорию, и она снова сосредоточилась на списке имен. Инстинктивно выбрала то, которое, на ее взгляд, легче всего поддавалось расшифровке. Иони Превис. И действительно, имя видеооператора было таким необычным, что молодой женщине было проще начать с него. В отличие от остальных, букв тут было значительно меньше.

Под ошеломленными взглядами товарищей по команде Эмма воспроизвела ту же операцию. Она выписала буквы имени жертвы:

ИОНИПРЕВИС

Одна интуитивная находка повлекла за собой другую, она впечатала в поисковик «список ютуберов», и, когда высветились результаты, ее сердце бешено забилось. Поиск выдал колонку из пары десятков имен, ее взгляд немедленно остановился на первом же: Сиприен, имя самого известного во Франции веб-оператора. Ее живой ум сразу уловил некоторые совпадения с написанием имени Иони Превиса.

Она быстро переставила буквы в имени жертвы и с легкостью образовала имя Сиприена, но у нее образовался остаток из трех букв – О, В, И, – что не предвещало ничего хорошего.

Для очистки совести она открыла в «Википедии» страничку знаменитого ютубера и внезапно расплылась в улыбке. Полное имя звезды Интернета было Сиприен Иов, а его румынские корни объясняли необычность этого имени.

Итак, Эмма получила доказательство того, что Иони Превис тоже всего лишь псевдоним. Оба раза за основу псевдонимов брались имена личностей, известных в той области деятельности, которую избрала жертва.

– Я продолжу? – гордо спросила она у двух жандармов.

Оба молча закивали, и рыжая красотка вернулась к работе:

– Остаются Нина Грокис-Стейнер и Колин Вассард.

– Погугли «знаменитый трейдер», – бросил Максим с явной дрожью возбуждения в голосе.

Среди различных Жеромов Кервьелей, Томов Хейсов и прочих Уорренов Баффеттов[30] выплыла ссылка на заметку о десяти лучших трейдерах всех времен. Держа в голове несколько наименее часто используемых во французском букв, Эмма взглядом эксперта окинула имена в почетном списке. Одно из них привлекло ее внимание, а именно автора книги с многозначительным названием «Как я выиграл на бирже $ 2 000 000»: Николас Дарвас.

Она быстро выстроила анаграмму, но одна буква А осталась лишней. Это показалось ей странным, и она поделилась сомнением с остальными.

– Это же ненормально, – нахмурилась она.

– Что? – вмешался напряженно ожидающий Борис.

– У меня одно А лишнее…

– А это важно? – уточнил он.

– Зачем составлять анаграмму чьего-то имени и при этом убирать или добавлять буквы? Бессмыслица какая-то.

Максим выпрямился, словно получил электрический разряд.

– Я знаю! – вскричал он. – На табличках на почтовом ящике и на двери значилось: Колин А. Вассард! Вот оно, твое А!

Эмма вернула ему широкую улыбку.

– Ну, кто кого, Нина! – весело бросила она.

Потом отвела глаза от экрана и застыла, будто сраженная неизвестным недугом.

– Что такое? – спросил друг.

– Не буду же я перерывать список известных проституток, – покачала головой она.

Он прищурился и посоветовал:

– Попробуй «знаменитых трансгендеров»!

Не совсем уверенно она запустила поиск.

Первый результат предлагал редакционную статью одного из самых солидных изданий, посвященную вошедшим в историю трансгендерным индивидуумам. Некоторые случаи уходили в прошлое аж на триста пятьдесят лет, как, например, история аббата де Шуази, который в 1672 году превратился в мадам де Санси. Борис и Максим пробегали глазами информацию, пока Эмма прокручивала текст. Она пропустила интересные эпизоды эпохи Людовика XV, потом историю жизни танцовщицы кабаре в «безумные годы»[31], чтобы наконец остановиться на первой всемирно известной личности, которая прошла через операцию по смене пола. Некая американская актриса, родившаяся в двадцатые годы, по имени Кристина Йоргенсен.

Эмма сделала быстрый подсчет: количество букв в именах одинаковое. По ее мнению, здесь не было места случайным совпадениям, и она со впечатляющей быстротой убедилась, что Нина Грокис-Стейнер – это анаграмма знаменитой жительницы Нью-Йорка.

– Соответствует, – заключила она.

– Браво, Эмма! – поздравил ее друг без особого энтузиазма в голосе.

– Что тебе не нравится? – спросила она, уловив его разочарование.

– Ничего. Это хорошо, Эмма, но мы совсем не продвинулись. Анаграммы только доказывают, что истинная личность жертв по-прежнему нам неизвестна.

– Ты прав, – огорчилась она. – Теперь мы лишь знаем, что все имена из списка фальшивые… В конечном счете это нагоняет еще больше тумана.

– Напротив! – отрубил Борис. – Мы только что получили подтверждение, что наш самый надежный след – версия секты. Хорошая работа, Эмма.

Максим пожал плечами и нахмурился.

– По мне, никакое это не подтверждение, – проворчал он.

– А как насчет Детей Гайи и их методов, за которые они уже побывали под судом? Счета в Швейцарии, фальшивые личности, а потом адепты растворяются в природе? Здесь в точности такой же modus operandi, и благодаря усилиям Эммы мы приблизились к истине.

– Кристоф Корню признался, что убил этих четверых, или ты забыл?

– Наш подозреваемый разгуливал с визиткой, на которой значился логотип Детей Гайи; я ни на секунду не верил ни в какую другую версию.

– Еще никогда с этой сектой не связывали ни одно убийство, – поморщился Максим.

– До сегодняшнего дня – возможно.

– Но почему этот тип ополчился на адептов, а потом явился к нам, чтобы признаться в своих преступлениях? Тут нет никакого смысла.

– Вот мы и должны это прояснить, – поставил точку Павловски. – Действовал ли он по указанию секты или против нее?

С мрачным лицом Максим отошел от коллег.

– Подождем результата запросов, прежде чем делать поспешные выводы, – бросил он, ни к кому не обращаясь.

Почему он продолжает защищать этих людей, хотя они испортили ему детство и разрушили семейные узы? – спросил себя Борис.

25

– До завтра, Эмма! – Максим помахал рукой. – И браво! Ты просто мастер анаграмм!

Он взял куртку и двинулся к выходу, посматривая в мобильник. Никаких новых сообщений.

День был долгий, и при мысли, что сейчас он вернется к себе и останется один, внутри опять заворочался ком тревоги. Он перечитал эсэмэску от Ассии и решил перед уходом пройти мимо ее кабинета.

Дверь была приоткрыта, и он украдкой заглянул внутрь. Совершенно пусто. Немного разочарованный, он огляделся, но никаких следов шефини следственной бригады не обнаружил. Не желая возбуждать подозрений касательно их связи, он не осмелился спросить, знает ли кто-нибудь, где она.

Максим вышел из жандармерии и сразу оказался под струями ледяного ливня, секущего его тысячами крошечных кинжалов.

Он добежал до машины и поспешно забрался в салон. На выдохе облачко пара вылетело у него изо рта. Несколько мгновений он переводил дух, обдумывая, что делать дальше.

Прежде всего Максим вытащил свой смартфон и поспешил вбить в него швейцарский номер, который выявили эксперты в найденных на складе телефонах. Несколько секунд он разглядывал цифры на светящемся экране, потом бросил аппарат на пассажирское сиденье. Не тот момент, чтобы делать глупости. В прошлом он уже дорого заплатил за подобные порывы. Да, в отсутствие новых весомых улик подозреваемого скоро отпустят; но он сдержал отчаянное желание позвонить. Следствие должно идти официальным путем, – стало быть, придется ждать результата запросов.

Дождь все усиливался по мере того, как Максим приближался к дому, и дворники не справлялись. Из осторожности он сбросил скорость и с удвоенным вниманием стал следить за дорогой.

Отражая черноту туч, озеро налилось антрацитовой темнотой, словно состояло из жидкого оникса. Молния ударила в вершину дальнего горного пика и высветила застывший, как при фотовспышке, пейзаж.

Департаментская дорога, по которой он теперь ехал, поднималась над долиной, оставшейся слева, и тянулась через ряды деревьев. Порывы ветра перекатывали опавшие листья.

На опушке леса ночь сгустилась еще больше, и лучи фар с трудом пробивали плотную завесу дождя.

Он притормозил, подъезжая к дому. Из окон хозяйской кухни просачивался мягкий свет. В такую погоду старушка наверняка отступит от привычного ритуала и не станет осаждать Максима кучей вопросов.

Отпирая входную дверь, он удивился, услышав мяуканье. Две кошки, одна тигровой окраски с коричневыми полосками, другая толстая рыжая, подошли потереться о его ноги. Напрашивался вывод, что эту парочку на улице застал дождь. Специальный лаз, который он проделал во входной двери, получив на это разрешение (хоть и неохотное) владелицы дома, позволил котам укрыться от непогоды и перекусить крокетами, которые он всегда им оставлял.

Едва он наполнил две миски, как раздался звонок.

Хозяйка в конце концов не устояла, подумал он.

Но, открыв дверь, он обнаружил точеный силуэт Ассии на фоне льющихся струй. Сердце подскочило у него в груди, и он замер.

– Можно войти? А то я промокла.

Посторонившись, он пролепетал что-то нечленораздельное. Разрываясь между боязнью позволить Ассии проникнуть в его кокон, да еще так внезапно, и радостью от неожиданного свидания, он несколько долгих секунд молчал.

– А я и не знала, что у тебя кошки, – в конце концов заговорила она.

– Я… Это не мои, – робко отозвался он.

– Подрабатываешь котоняней?

Ее черные брови сложились в вытянутую букву V.

– Э-э… нет, это бродячие кошки. Они приходят, уходят, я их кормлю, они будят меня на рассвете: обычная рутина, – пояснил он, глядя на нее с редкой у него непритворной улыбкой.

– Покажешь свой дом?

Слегка растерявшись, Максим вздохнул и повиновался, стараясь как можно естественнее играть роль гида. Он шагнул вперед, разведя руки:

– Добро пожаловать в мою гостиную, а заодно, как ты можешь заметить, и кухню.

Она прошла через комнату к большому окну во всю стену. Вид открывался ошеломительный. Квартира нависала над долиной, спускавшейся к озеру, а вдали мощно вздымались горы, хранители этих тысячелетних вод. Листва деревьев блестела под дождем, освещенная отблесками фонарей.

– Ничего себе вид, – заметила молодая женщина с восхищенной гримасой.

Она обернулась, ожидая продолжения осмотра.

– На втором этаже спальня и ванная.

– Веди, – велела она посерьезневшим голосом.

Они поднялись по лестнице и оказались в мансарде, которую он обставил по своему вкусу; несколько неярких светильников давали мягкий и теплый свет, что делало комнату удивительно уютной. Капли дождя стучали по крыше и небольшим наклонным окошкам. Ассии вдруг захотелось прижаться к Максиму.

Она огляделась и заметила примостившийся на подоконнике телескоп, а в своеобразном алькове слева массажный коврик с шипами в виде цветов лотоса и подставку для благовоний с наполовину сгоревшей палочкой. Она чуть нахмурилась и не удержалась от вопроса:

– Это твой уголок для медитации?

– Можно и так сказать, – с чувством легкой неловкости ответил Максим.

Меднокожая красавица сделала шаг к нему и стащила с себя промокшую куртку, небрежно бросив ее на пол. Потом подошла еще ближе и приникла к его губам. Он закрыл глаза и обнял ее.

Они не стали полностью раздеваться, а просто рухнули на кровать и занялись любовью. Ассия почувствовала некоторую скованность в движениях Максима и постаралась сделать все, чтобы преодолеть последние барьеры, без колебаний дав волю своей чувственности.

– Спасибо, что принял меня у себя, – заговорила она, все еще дрожа. – Я понимаю, что слегка форсировала события, но, согласись, иногда с тобой иначе нельзя.

– Тебе не холодно?

– Немного.

Одним рывком Максим выдернул из-под них одеяло и укрыл и ее, и себя. И прижался к ней. Ассия наслаждалась каждым мгновением, как если бы оно было последним. Она повернулась на бок, и их тела приладились друг к другу, как две части одного целого.

– Может, поговорим? – попросила она.

Почувствовала, как он напрягся, потом сделал глубокий вдох и расслабился.

– Давай, – уступил он, – только о чем угодно, кроме расследования.

По шороху простыней он угадал, что она кивнула.

– Почему на самом деле тебя отстранили?

Она только что бросила бутылку в море. И знала, что при малейшем внутреннем противодействии Максим способен замкнуться в себе, причем надолго, отгородившись от любых чувств и став холодным, как камень.

Он высвободил ладонь из руки Ассии и вытянулся на спине, устремив глаза в темноту спальни. Хранить этот секрет со временем становилось все тягостнее, и он решил, что может довериться Ассии.

– Думаю, та же история, которая случается с тысячами копов, – вздохнул он.

Она на ощупь поискала теплоты тела своего мужчины и положила руку ему на бедро. Тихонько погладила.

– В жандармерию обратилась девушка с жалобой на сексуальное насилие. Она знала своего мучителя: он был консьержем в их доме. Как ты понимаешь, она была запугана и, к несчастью, слишком долго тянула, прежде чем прийти к нам: на самом деле все произошло несколькими месяцами раньше. Мы начали проверку, и у типа оказалось алиби на день нападения. У меня все нутро выворачивалось из-за того, что нельзя было дать ход жалобе, и тогда я решил еще раз допросить жертву. Я понимал, что в голове у нее все смешалось, и по прошествии шести месяцев она могла ошибиться на день или два. Однако девушка казалась совершенно уверенной в своих показаниях. И утверждала, что тогда точно была среда, поскольку в тот день у нее не было занятий, и мужчина напал на нее в подвале, куда она спустилась за велосипедом, чтобы поехать к подружке. Невербальный язык ясно указывал: она что-то недоговаривает. Ей было стыдно, о какой-то детали она не желала упоминать. Мне удалось добиться ее доверия, и в конце концов она все рассказала. Насильник забрал ее трусики. Она так перепугалась, что не стала менять привычный распорядок дня, словно ничего не случилось, и решила похоронить свой секрет. Она не осмелилась поделиться этой подробностью, потому что весь день оставалась без трусиков, и задним числом ей это казалось унизительным.

Максим сделал паузу. Дыхание любовников терялось в перестуке дождя по черепичной крыше.

– Консьержа уже допрашивали, и у него оказалось железобетонное алиби. Мне никогда не удалось бы добиться постановления на обыск у него в доме. Тогда… я отправился туда сам. В одно прекрасное воскресенье, когда они с женой ушли в кино, я проник в их квартиру. И все перерыл сверху донизу. Там была одна комната, что-то вроде подсобки, переделанной в подобие кабинета с компьютером и принтером, и, когда я туда зашел, меня словно осенило. У одного из ящиков было двойное дно, там я нашел четыре пары трусиков.

Ассия повернулась и прижалась к нему.

– Я впал в ярость и совершил ошибку, поддался гневу. Я… я подождал, пока этот тип вернется домой, и набросился на него прямо перед дверью… на глазах у его жены. Сунул трусики ему под нос, мы сцепились. В понедельник утром я пошел к Саже и рассказал, почему я совершенно уверен, что этот сукин сын напал еще как минимум на трех женщин. Капитан ответил, что я не отдаю себе отчета в том, что натворил, и моя единственная надежда – вызвать консьержа на допрос и молиться, чтобы тот во всем признался, не упомянув о моем проникновении в его жилище. На той же неделе я его вызвал, и он явился с адвокатом. Я оказался в тупике. Если делу дать ход, он немедленно подаст на меня жалобу, а мы все знаем, чем это заканчивается.

– Злоупотребление властью, манипуляция уликами, и субъект окажется на свободе после того, как дело будет прекращено, – проговорила Ассия, уткнувшись лицом в плечо Максима.

– А на меня наложат административные санкции… Короче, было решено сохранить статус-кво. Мы закрываем глаза на произошедшее, и каждый остается при своих. Но я не мог продолжать работать, словно ничего не случилось, и сорвался с катушек. Перевернул свой стол и набросился на Саже. Он отнесся с пониманием, но, чтобы избежать и скандала, и лишних вопросов, отстранил от работы на шестьдесят дней. Под обязательное наблюдение психолога. Я на него даже не сержусь: я зол на систему. Нужно же понимать, кто твой враг.

– Наши враги – это те, кто нарушает закон, Максим, а не система.

– А как ты объяснишь, что виновный спокойно разгуливает на свободе, после того как напал как минимум на четырех девушек?

– Ты этого не знаешь, Максим, – это всего лишь твое убеждение.

Он внезапно выпрямился, и его тон изменился.

– Я своими глазами видел спрятанные у него трусики – это были его трофеи! – проскрежетал он с гримасой отвращения.

Ладонью она описывала круги по обнаженной коже молодого человека. Казалось, эта утешительная ласка немного его успокоила. Ассия воспользовалась этим и мягко заметила:

– Если он возьмется за старое, мы будем рядом, чтобы его посадить, и это никогда не повторится.

– Вот только для того, чтобы это случилось, потребуется еще одна жертва… как минимум… – возразил он с разочарованным, почти печальным вздохом. – У нас была возможность остановить его до рецидива, но мы ничего не сделали.

– Максим, но ведь в тот раз ты сам преступил рамки закона.

В спальне повисло тяжелое молчание.

Он отбросил одеяло и вылез из кровати.

– Пойду приму душ, – холодно объявил он.

Плеск воды в ванной смешивался со шквалами дождя, барабанящего по скатам крыши. Ассия растянулась на спине и глубоко вздохнула, наслаждаясь запахами комнаты. По ее губам скользнула улыбка, свидетельницей которой была только ночь. Темнота лилась в наклонные окна, придавая тревожный облик всем предметам и мебели в комнате.

Уголок для медитации вдруг показался ей мрачным, и она снова подумала о секте Детей Гайи и о том ментальном и физическом давлении, которому Максим подвергался там долгие годы.

Неожиданно ее взгляд задержался на телескопе в глубине комнаты. Ассию насторожило направление трубы, и в ней немедленно пробудился инстинкт дознавателя.

Почему телескоп устремлен не в небо?

Она повернула голову к двери – в ванной по-прежнему лилась вода. Ассия медленно поднялась, подошла к окну и приложила глаз к окуляру.

В подобных метеорологических условиях она не надеялась что-либо разглядеть и удивилась, увидев вдали, на другом берегу озера, прекрасный зеленеющий парк, освещенный фонарями. Справа вдоль аллеи тянулось большое здание, обшитое темным деревом. Еще выше щит, освещенный мощным прожектором, принимал на себя удары ветра.

Ассия различила надпись на щите. Она сразу же узнала букву G и логотип Детей Гайи.

В шесть часов звук будильника вырвал ее из летаргии. Она почувствовала рядом теплое тело любовника и улыбнулась. Накануне она предпочла оставить все вопросы при себе, не желая испортить эту ночь и даже тенью рабочих проблем омрачить происходящее.

Пейзаж снаружи отдавал апокалипсисом. Дождь лил безостановочно, а дневной свет был таким слабым, что затруднительно было сказать, рассвело уже или нет. Подобно темной птице, предвестнице беды, тревожный туман витал над озером, а деревья и поля сочились влагой.

– Уже? – хриплым голосом, проснувшись, спросил Максим с полузакрытыми глазами.

Она пожала руку, которую он к ней протянул.

– Мне нужно заехать к себе: переодеться, прежде чем появиться в бригаде. Встретимся там, лады?

Он умирал от желания получить поцелуй, прежде чем она уйдет, но так и лежал не шевелясь – его едва хватило на то, чтобы послать ей улыбку.

Стоило Максиму ступить в гостиную, к нему немедленно метнулись три кошки. Он обратил внимание, что к той парочке, что провела здесь ночь, присоединилась еще одна особь. Он разложил корм по разномастным мискам и отметил в памяти, что нужно пополнить запас кошачьих крокетов в следующий раз, когда отправится за покупками.

Череда коротких повторяющихся звуков привлекла его к окну в гостиной. Стихии бушевали в ритме шквалов, как музыканты симфонического оркестра, исполняющие выученные партии. В чьей руке дирижерская палочка? – мелькнуло у него в голове.

И снова раздались три удара по стеклу. Он оглядел пространство перед собой и наконец внизу справа увидел барабанщика. Ворон изумительного черного цвета бил в окно клювом.

Максим поспешно приоткрыл застекленную раму, и птица, переваливаясь, протиснулась внутрь. Он заметил ее чуть искривленное правое крыло и узнал своего старого пациента, которого пытался спасти две недели назад. И расплылся в улыбке – он, так неохотно удостаивающий подобной милости себе подобных.

Кошки подняли морды от мисок и неслышно двинулись к птице. Ворон оценил их маневр и расправил крылья с карканьем, которое обратило перепуганных кошек в бегство.

Максим принялся внимательно его осматривать, и птица не возражала. Рана отлично зажила, сломанная кость срослась немного криво, но вроде не мешала ему летать.

Молодой жандарм порылся в ящике и нашел еду, которую готовил для ворона во время выздоровления. Выложил все на тарелку, и черный крылатый гость накинулся на угощение.

Растроганный встречей со старым другом, Максим уселся по-турецки на холодные плитки гостиной и стал смотреть на красивую птицу, которую ученые считали самой умной в своем виде.

Течение его мыслей прервал завибрировавший мобильник. Пришло сообщение от Ассии – значит она уже приехала в бригаду. Он провел в уме быстрый подсчет и осознал, что сорок восемь часов задержания их подозреваемого истекают ближе к полудню.

Максим торопливо закончил одеваться и вышел из дома. Уличный холод, достойный начала зимы, ледяными когтями скользнул под куртку. Он засунул руки поглубже в карманы, и его пальцы нащупали тюбик антидепрессантов. По спине прошла легкая дрожь.

Он повернул обратно. Неуверенным движением положил успокоительные в ящик кухонного стола и задвинул его. Звук раскатился по дому; Максим бросил последний взгляд на все еще приоткрытое окно. Ворон улетел.

26

Машина Максима въехала на парковку перед жандармерией. По дороге он пересекся с фургончиком и заметил сидящего спереди на пассажирском сиденье Бориса. Русский послал ему взгляд, такой же пасмурный, как небо над ними.

Эмму он обнаружил в комнате отдыха за чашкой кофе. Внезапно по нему прошла волна жара, и он едва не потерял сознание. Сделал обжигающий глоток и почувствовал, как кофеин распространяется по телу. Дрожь в руках немного прошла.

– Ты нормально? – встревоженно спросила Эмма.

– Да-да. Просто немного вымотался.

– Вот удивил: мы уже два дня возвращаемся домой черт-те когда, а приходим сюда на рассвете!

– Я, кажется, видел сейчас, как Борис уезжал.

– Да, – кивнула она, – он поехал представить Корню судье ввиду окончания срока задержания.

Максим напрягся, потом снова отпил из пластиковой чашки.

– Кстати, ты только что разминулся с его адвокатом, – снова заговорила молодая женщина.

Взгляд жандарма потемнел.

– Что? – буркнул он.

– Потрясающая блондинка на шпильках, гладкие волосы зачесаны назад, пухлые губы, вся с иголочки: короче, отпад! – заключила Эмма, покусывая кулак.

– Как это, Кристоф Корню вызвал себе адвокатессу?

– Нет, с его стороны ничего нового, молчит как рыба.

– Я не понял. Она просто явилась сюда, представилась его адвокатом, а потом исчезла?

– Слушай, явился бы сам вовремя, я вон уже вечность тут торчу! – ощетинилась она. – Что ты хочешь от меня услышать? Да, она представилась адвокатессой Корню, но я ей сообщила, что его увезли к судье, и она отбыла.

– Она оставила свою визитку? Или что-нибудь? Сказала, кто ее нанял?

– Ты же знаешь этих адвокатов… – хмыкнула Эмма и облизала ложечку.

Максим отложил эту неожиданную – и как минимум странную – информацию в сторонку и решил, что на данном этапе важнее сосредоточиться и довести дело до конца.

Сделал глубокий вдох.

– Что нового с номерами мобильных? – продолжил он.

– Еще немного рано, но, надеюсь, до полудня все получим.

– Ну да, когда будет слишком поздно.

Она положила руку на плечо коллеги:

– Макс, мы не сможем держать его здесь дольше, ты сам это прекрасно знаешь. Тебя так нервирует, что придется отпустить его на все четыре стороны?

Конечно, он не мог всерьез поверить, что больше всего его мучает страх, как бы подозреваемый снова не взялся за старое и не совершил другие преступления. Нет, в глубине души он понимал, что по-настоящему его тревожит то, с какой легкостью он сам начисто утрачивает контроль над собой. Этот человек по-прежнему был загадкой, которую Максим не сумел бы разрешить, даже если бы весь мир пришел ему на помощь, и ему трудно было с этим смириться. Кристоф Корню в скором времени выиграет начатую им шахматную партию.

Новый приступ дурноты заставил Максима присесть. Он постарался выровнять дыхание, но в данный момент был не один: приходилось держать лицо. Он попытался сфокусироваться на разговоре с Эммой.

– По поводу этих анаграмм, – заговорил он без особой уверенности. – Ты не задумывалась над причиной, которая могла заставить этих людей замаскировать свою истинную личность?

Помолчав, молодая женщина ответила:

– По-моему, это указывает на версию программы защиты свидетелей.

– Саже тоже высказывал такое соображение.

– Ты ездил повидаться с Саже? И говорил с ним о расследовании?

Максим помассировал правый висок и закрыл глаза.

– Да, я хотел узнать его мнение как профессионала, – объяснил он, не открывая век.

– И он думает, как и я?

– По его прикидке, это наиболее вероятно, хотя во Франции такого рода практика не очень распространена. Если бы мы в какой-то момент наткнулись на документ с пометкой «Сов. секретно», это могло бы послужить доказательством этого предположения.

– Чего до сих пор не случилось, – вздохнула Эмма. – Куда ни кинь, все возвращает нас к секте.

– Знаю, – с болезненной гримасой кивнул Максим.

– Ты точно в порядке?

– Просто резь в желудке, – соврал он.

– С твоей кроличьей диетой оно и понятно, – пошутила она.

Новая гримаса, на этот раз смесь смеха и боли.

– Думаю, все дело в этом кофе, – удалось ему выговорить после глубокого вдоха.

В помещении бригады даже в столь ранний утренний час три четверти рабочих мест были заняты: дознаватели висели на телефоне или приклеились к мониторам.

Эмма махнула Максиму и уселась за свой стол. Он поступил так же. Дал себе несколько секунд роздыха, огляделся. Отпечатавшиеся на сетчатке картинки прокручивались в замедленном темпе, как плохо отрегулированная кинопленка. Дыхание стало прерывистым, возникло ощущение, что не хватает кислорода. Грудь вздымалась все чаще, звуки доносились как из глубины колодца. Если он немедленно не возьмет себя в руки, то потеряет сознание на глазах у всей бригады.

Максим закрыл глаза и представил себе кубик Рубика, как в трехмерном цифровом изображении. Потом начал медленно перемещать грани, стараясь разобрать каждую возможную комбинацию. Этот прием всегда приносил плоды и сейчас тоже сработал.

Через несколько секунд, показавшихся ему часами, сердечный ритм вернулся к норме. Несколько капель пота – единственные свидетели дурноты – упали на поверхность стола. Он явно совершил серьезную ошибку, так резко прервав прием таблеток. Однако он всегда действовал решительно: дав себе слово, что ни одно живое существо не пострадает из-за его пищевых пристрастий, уже на следующее утро прекратил потреблять любые продукты животного происхождения. То же самое с алкоголем. Он не верил в методики, рекомендующие сокращать дозировку понемногу. Однако общее состояние доказывало, что в данном случае он был не прав. В сражении между химическими молекулами и волей медикаменты одержали решительную победу. Но только в первом раунде, подумал он.

Мимо окна проехал фургончик, Борис по-прежнему сидел рядом с водителем. Через несколько секунд младший лейтенант Павловски появился на пороге. У Максима возникло дурное предчувствие. Тот вернулся один.

– А где Корню? – окликнул его Максим.

– И тебе «здравствуй», Монсо, – откликнулся тот. – Мы отвезли его к судье, где ему сообщили, что срок задержания истек.

Желудок опять свело спазмом. Максим обогнул стол и медленным, размеренным шагом двинулся к Павловски.

– И все? – спокойно спросил он.

– Обычная процедура. Слушание дела, затем освобождение под судебный надзор.

Электрический разряд скрутил внутренности, Максим стиснул зубы, пытаясь сдержаться.

– Его поместили под судебный надзор? Ты серьезно? Речь идет о четырех преступлениях и последовавшем признании.

– Тела не найдены, и ни одного заявления о подозрительном исчезновении, имена явно фальшивые: тебе объяснить на пальцах, Монсо?

Максим покачал головой и ударил кулаком по ближайшему столу. По всему помещению разнесся грохот, за ним последовало гробовое молчание. Все взгляды обратились на него.

Полное ощущение дежавю.

Павловски и бровью не повел, только холодно смотрел на коллегу. Сердце Максима запылало, и жар распространился по всему телу. Он развернулся и двинулся назад, к столу, сосредоточенно контролируя каждый вдох.

Под встревоженными взглядами жандармов он с трудом опустился на стул и закрыл глаза.

На четвертом цикле вдохов и выдохов спокойствие вернулось. Пальцы все еще тряслись, и он решил занять их любимой игрушкой. Взялся за ручку ящика стола и потянул на себя.

Грубо приклеенная куском прозрачного скотча к кубику Рубика, хорошо знакомая фотография заставила его содрогнуться.

На глянцевой бумаге с улыбкой позировали Анри Саже и его мать; стоящему справа Максиму было всего несколько лет. Три слова, небрежно написанные черным фломастером, нокаутировали, как хук в печень.

«Мама и дядя?»

Комната закрутилась вокруг него, лицо исказилось в жуткой гримасе. Кровь стучала в висках, в ушах стоял грохот барабанов. Тело затряслось с удвоенной силой, и он не смог удержать крик, разорвавший относительную тишину.

С налитыми кровью глазами он вскочил, схватил монитор и швырнул его через все рабочее помещение. Тот с диким лязгом разбился между столами, пролетев буквально в нескольких сантиметрах от головы одного из коллег.

Раздались возгласы протеста и удивления, но задыхающийся Максим с судорожно сведенными мускулами на этом не остановился.

Как пробудившийся после долгого бездействия вулкан, он выплескивал свою ярость на близлежащие предметы, сметая их одним взмахом руки. Тяжелый стол от пинка с грохотом опрокинулся. Эмма горестно кричала, умоляя друга остановиться, но Максим ее не слышал. Он был похож на дикого зверя, вырвавшегося из клетки, где его держали долгие месяцы.

Рванув один из ящиков, он запустил им в стену у себя за спиной, оставив зияющую дыру в гипсокартоне.

– Прекрати! – заорал Борис.

Максим застыл, сжал кулаки и злобно уставился на напарника.

Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, и, когда Максим шагнул вперед, Павловски бросился на него.

Мощная подсечка лишила молодого человека равновесия, и он рухнул на пол. Не успел он перевести дух, как русский всем своим внушительным весом навалился на него. Отработанным за множество тренировок движением Борис сжал правое запястье противника и, с силой толкнув его в плечо, перевернул на живот; в одно мгновение тот уткнулся лицом в пол.

Павловски завел руку Максима чуть выше между лопаток, и тот, обездвиженный захватом, взвыл от боли.

Русский склонился над ним и прошептал:

– Готово дело, старина. Для тебя здесь все кончено.

Двери распахнулись, в помещение бригады ворвалась Ассия и устремилась к ним.

– Это еще что за бардак?! – взорвалась она.

Она окинула взглядом помещение, оценивая нанесенный ущерб.

Максим валялся на полу среди осколков. Все это напоминало взрыв гранаты.

В долю секунды она поняла, что произошло.

– Павловски, Монсо, ко мне в кабинет! Немедленно!

Она стремительно покинула комнату. Почувствовав, что Максим успокоился, Борис ослабил хватку.

Они поднялись на ноги, и русский крепко ухватил Максима сзади за шею:

– Будешь вести себя смирно?

Тот яростно встряхнулся, высвобождаясь. Присутствующим показалось, что он опять впадет в исступление; но его гнев прошел. Пылающий в нем огонь, конечно, не погас, вовсе нет, но неодолимая потребность выплеснуть ярость существенно ослабла.

Он сделал несколько глубоких вдохов и бросил огорченный взгляд на Эмму. В глубине души ему было стыдно, что она снова увидела его в таком состоянии. Он провел рукой по волосам и заметил, что пальцы в крови. Он вытер ладонь о бедро и направился в кабинет Ассии. Борис последовал за ним.

Сложив руки на груди, разгневанная Ассия раскачивалась на стуле. Нахмуренные брови придавали ей суровый вид. Максим никогда прежде не видел ее такой. Ассия выдержала долгую паузу, буравя взглядом подчиненных, потом не выдержала и прошипела:

– Вы решили, что моя бригада зоопарк, или что?

Павловски удивился, что отповедь адресована им обоим, но напомнил себе, что она не видела, что происходило в нескольких метрах от ее кабинета.

– Борис, объясни, в чем дело! – прогремела она.

Русский откашлялся и начал:

– Я вернулся от Моллена, и аджюдан Монсо в грубой форме поинтересовался, где наш задержанный. Я ответил, что его отпустили. Тогда Монсо ударил кулаком по столу. Думаю, что он…

– Я не нуждаюсь в ваших комментариях, – сухо прервала его Ассия. – Излагайте только факты.

Он принял удар и продолжил:

– Затем Монсо дошел до своего рабочего места и там в ярости принялся расшвыривать все подряд, а заодно перевернул стол.

Молодая женщина вздохнула:

– А как дошло до той сцены, которую я только что застала?

– Увидев, что он не успокаивается, скорее наоборот, я решил вмешаться и усмирил его, прижав к полу.

– Максим, все именно так и произошло? – спросила она.

Тот хмуро кивнул. Он чувствовал тяжесть устремленного на него взгляда, но не решался встретиться с ней глазами.

У него еще тлела робкая надежда, что все не так скверно, поскольку ни Ассия, ни Павловски не присутствовали при первом его срыве, из-за которого он и был отправлен в долгосрочный отпуск.

Ассия развернулась в кресле лицом к дальней стене – привычка, которой она обзавелась в своем старом кабинете, где была возможность подойти к окну и на несколько мгновений отвлечься от дел. И по сей день, когда требовалось принять важное решение, она прибегала к этому ритуалу. И чувствовала себя почти смешной, утыкаясь взглядом в голую стену, которую так и не успела чем-нибудь украсить. Гнев вскипел в ней еще сильнее.

Она повернулась и бросила Павловски:

– Спасибо, Борис, свободен.

Русский с шумом отодвинул свой стул и вышел. Ему не удастся присутствовать при оргвыводах, что здорово его разочаровало. А ведь так хотелось поглядеть на расстроенную физиономию Монсо, когда она объявит ему плохую новость, – на его взгляд, существовал только один способ исчерпать этот инцидент.

Когда за ним закрылась дверь, Ассия пересела в кресло напротив Максима.

– Что на тебя нашло? – спросила она его сравнительно мягко, хотя в ее голосе чувствовался подспудный гнев.

Жандарм продолжал молчать, не поднимая глаз от пола и все еще прерывисто дыша.

– Ты знаешь, что тебе грозит, Максим? Ты же не оставил мне выбора.

Он поднял лицо, и его карие глаза встретили взгляд красавицы-мулатки.

– Делай, что должна, – почти неслышно выдохнул он.

Новый вздох.

– Твою мать, Максим, – прошептала она, качая головой.

Повисло тяжелое молчание, а затем приговор упал, как нож гильотины.

– Ладно, – со вздохом заключила она, – с этого момента ты отстранен до принятия решения дисциплинарным советом, который я соберу в ближайшие дни. Перед уходом сдай мне свое удостоверение и табельное оружие.

Максим был готов к такому исходу: он сорвался во второй раз, поэтому его не удивило решение начальницы. Ведь его поведение сказывалось на всех, угрожая нарушить рабочий ритм следственной бригады. Он не мог сердиться на Ассию, которой приходилось утверждать свою власть в среде, где доминировали мужчины. Кто сохранит к ней уважение, если она спустит подобный проступок?

Беспокоясь больше о деле, чем о своей судьбе, он в конце концов выдавил несколько слов, прежде чем выйти из кабинета:

– А расследование?

– Твои коллеги вполне компетентны, доверься им, возвращайся к себе и отдохни, – закончила она, не глядя на него.

27

Вцепившись в руль, Максим гнал машину под проливным дождем по размытой дороге.

Удостоверение и табельный пистолет он оставил в кабинете Ассии, прежде чем хлопнуть дверью. Поднимая с пола куртку, он не удостоил взглядом ни одного из коллег. Точно так же он не соизволил подобрать разлетевшиеся по комнате предметы или поставить на место стол. Однако у него защемило сердце при мысли об Эмме. Что она теперь о нем подумает?

Он изгнал посторонние мысли и сосредоточился на новой цели. Не важно, что он временно больше не коп, – нельзя допустить, чтобы предполагаемый виновник четырех убийств разгуливал на свободе. Он должен любой ценой отыскать Кристофа Корню.

Возможностей для этого оставалось не так много. Если честно, всего одна. Социальный приют, расположенный в нескольких километрах отсюда, куда поступают все освобожденные из-под стражи, если не имеют определенного места жительства. Максим готов был поспорить, что их подозреваемый подпадает под общее правило.

Через несколько минут департаментское шоссе, усеянное переполненными водой колдобинами, похожими на миниатюрные озера, привело его к серому унылому зданию. Едва увернувшись от выезжавшего с парковки скутера, Максим поставил машину прямо у входа в приют. За неимением служебной карточки видимостью пропуска послужит его куртка с эмблемой национальной жандармерии.

Он подошел к регистратуре и послал молодой женщине за стойкой одну из самых фальшивых улыбок.

– Добрый день, мадам, – с напускной обходительностью обратился он к ней. – К вам недавно привезли некоего Кристофа Корню, а у нас осталось несколько его личных вещей, которые мне поручено ему вернуть.

– Ну да, – улыбнулась она в ответ, – но он уже отбыл.

Максиму показалось, что он получил мощный хук справа.

– Он что, просто сам взял и ушел? Вы не знаете, – может, за ним кто-то приехал?

– Представления не имею, – не задумываясь, ответила она. – Нужно спросить у моей коллеги, но у нее сейчас перерыв. Хотите, я ей позвоню?

Он сжал кулак, подавляя желание врезать по стойке.

– Это лишнее, но все равно спасибо.

Регистраторша за стойкой нахмурилась и окликнула Максима, когда тот уже взялся за ручку входной двери:

– Разве вы не должны были передать ему вещи? Можете оставить их здесь, мы отдадим, когда он вернется.

Жандарм не обернулся и продолжил свой путь, ускорив шаг, когда снова очутился под дождем. Оказавшись наконец-то в машине, он в ярости заколотил кулаками по рулю.

Минуты словно растянулись до бесконечности, а он все сидел, устремив глаза в пустоту, и единственным его компаньоном был шум капель, бившихся о ветровое стекло. Он вспомнил о насильнике, которого ему тоже не удалось изобличить. Пламя ярости кипело в нем, затмевая рассудок. Ему хотелось взорваться, послать все к чертям и с криком носиться в раскатах бури; но он постарался взять себя в руки.

С беспокойством посмотрел на свои трясущиеся руки и полез в бардачок за каким-нибудь успокоительным. Ничего. В какой-то момент он решил, что окажется сильнее медикаментов и его тело сумеет устоять против соблазна прибегнуть к транквилизаторам. Он ошибся: нельзя одним махом отказаться от волшебной палочки.

Максим закрыл глаза и попытался рассуждать. Ему удалось отогнать сторонние мысли, что обеспечило несколько минут передышки.

Внезапно в конце туннеля забрезжил слабый огонек. Он порылся в куртке и достал мобильник. Криминалисты определили, что с номера со швейцарским кодом кто-то последовательно связывался с мобильными телефонами всех четырех жертв. Этот номер был его последним шансом.

Максим с трудом набрал цифры на экране и нажал кнопку вызова. Когда раздались первые гудки, он сделал несколько глубоких вдохов.

Никто не подошел, но его перенаправили на голосовую почту абонента: «Здравствуйте, вы позвонили на автоответчик доктора Беккера. В данный момент я не могу вам ответить, оставьте ваш номер и сообщение, и я вам…»

Клик.

Максим дал отбой. Слушать дальше ему было не нужно.

Машина на бешеной скорости пронзала завесу дождя, вспышки множества автоматических радаров загорались на ее пути. Мотор ревел при каждом переключении передач, а сердечный ритм Максима будто следовал движениям стрелки, указывающей количество оборотов в минуту.

Приблизившись к месту назначения, он притормозил и постарался унять свирепствующую внутри него бурю. Наконец свернул на грунтовую дорогу, ведущую к порту, и на спуске к реке ему попалась встречная машина.

За ветровым стеклом, усеянным звездочками сияющих капель, ему удалось разглядеть водителя: элегантная женщина со светлыми волосами, стянутыми сзади в идеальный конский хвост. На зависшее как в замедленной съемке мгновение их взгляды встретились. Она никак не отреагировала – а он не смог скрыть удивления. Машина растворилась в серой мгле, и жандарм продолжил путь к пришвартованной у причала яхте.

Хлопнув дверцей авто, он автоматически приложил руку к кобуре на поясе и вздрогнул, ощутив под пальцами пустоту. Несмотря на это, решительности в нем не убавилось, и он ступил на трап.

Волны адреналина, которыми сердце при каждом ударе омывало все тело, отогнали дрожь и смягчили ломку. Все чувства обострились, и теперь Максим мог сосредоточиться на своей задаче. Стучаться он не стал, а просто, не дожидаясь приглашения, открыл дверь в кают-компанию.

Она была пуста, и он устремился на камбуз, расположенный на несколько ступенек ниже. Открыл шкаф, порылся в ящике. Наконец нашел то, что искал.

Вдруг распахнулась дверь в глубине, и появился Луи Беккер.

– Кто здесь? Ингрид, это вы? – спросил он тонким голосом.

С ножом для разделки мяса Максим выскочил из кухни.

Рот психиатра приоткрылся, глаза вылезли из орбит, и с гримасой ужаса он вскинул ладони, будто в него целились из огнестрельного оружия. Грудная клетка у него расширилась, но из горла не вылетело ни единого звука: он застыл, как соляной столб.

Выставив лезвие вперед, Максим медленно двинулся к нему.

– Сядь, – рявкнул он.

– Но я… что вы себе…

Беккер сделал несколько шагов в сторону и опустился на банкетку, по-прежнему задирая обе ладони.

Жандарм придвинул табурет и уселся к нему лицом.

– Мобильник есть?

– Д-д… да, – пролепетал врач. – В кармане.

– Вытащи и положи на стол перед собой.

Психиатр повиновался.

– Опусти руки!

– Что вы…

– Нож у меня, и вопросы тоже задаю я! Вчера во второй половине дня ты позвонил по четырем телефонным номерам, помнишь?

Плечи доктора Беккера чуть опустились, и он поглубже умостился на банкетке. Казалось, он воспринял вопрос с некоторым облегчением.

– Если вы меня об этом спрашиваете, значит вы уже все знаете, – твердо заявил он.

– В том-то и дело, что нет, – все ответы у тебя.

– Лица, которым я звонил… они все мои пациенты.

Теперь доктор был спокоен. Максим не сводил с него глаз.

– Почему же ты ничего не рассказал вчера, когда мы с коллегой приезжали сюда?

– О чем – о моих пациентах? – быстро ответил тот, нахмурившись. – Вы спрашивали меня о Кристофе Корню, а не о других пациентах; и потом, вы же знаете, врач не должен просто так разглашать подобную информацию.

Старик был умен, и Максиму не нравилось, какой оборот принял допрос: складывалось ощущение, что он теряет преимущество.

Он хлопнул ладонью по столу, и Луи подскочил.

– Не строй из себя дурака! – заорал Максим. – На данный момент твои пациенты или трупы, или заперты где-то и находятся между жизнью и смертью. Так что говори, выкладывай все, что знаешь, и побыстрее!

– Я ничего больше не знаю, я…

– Почему ты им позвонил? – прервал его Максим. – Почему именно им?

– Я испугался, что с ними что-то случится из-за Кристофа.

Невербальный язык психиатра сигнализировал синергологу, что он говорит правду, но его взгляд незаметно дергался вправо.

– Что связывает Корню и этих четверых пациентов?

Фамилия Корню снова вызвала у Беккера быстрый рывок глаз в сторону, такой же как тот, что он бессознательно сделал, произнося имя Кристофа.

Внезапно Максим услышал какой-то шум из помещения слева. Он вскочил с табурета и взмахнул ножом перед лицом психиатра.

– Ты не один? – крикнул он.

Тот не успел ответить, потому что из-за двери донеслись приглушенные звуки, похожие на стоны. Кровь жандарма вскипела, и он кинулся к двери, по-прежнему угрожая Беккеру ножом, чтобы тот держался на расстоянии.

От того, что он увидел в каюте – очевидно, спальне Капитана, – у него перехватило дыхание. Кристоф Корню с наушниками на голове извивался на ковре, как наколотый на крючок червяк, и стонал.

Он открыл глаза, словно выходя из транса, и увидел Максима. С губ у него сорвался долгий крик ужаса, и доктор в свой черед закричал:

– Оставьте его!

Беккер не успел добраться до жандарма – тот рванулся внутрь и запер за собой дверь.

При виде ножа лицо Кристофа превратилось в маску ужаса; он приподнялся на локтях и пополз в глубину каюты. Наткнувшись затылком на раму койки, он понял, что оказался в ловушке.

Глаза Максима округлились, а брови взлетели, придав ему вид монстра, готового накинуться на добычу. Он двинулся вперед, отбросил нож за спину и прыгнул на швейцарца.

Прижал его к полу, ударив головой о лакированный паркет, и схватил мощными руками за шею. Кристоф издал сдавленный крик, всполошивший Беккера за дверью.

В тревоге, не имея возможности увидеть, что происходит, доктор изо всех сил забарабанил по разделявшей их деревянной панели, явно усиливая панику, охватившую Корню.

Максим с искривившимся ртом приблизил губы к уху своей добычи и прошипел:

– Говори! Черт бы тебя взял, теперь ты все скажешь! Что ты сделал с жертвами из своего сраного списка?

В его взгляде пылало пламя ярости, и с каждым выплюнутым вопросом он все крепче сжимал горло Кристофа, словно тот был простой тряпичной куклой. И при каждом встряхивании голова Корню с силой ударялась об пол; но никакой ярости и воли дознавателя не хватало, чтобы вырвать у него признание. Он оставался нем, его вытаращенные глаза смотрели в небытие.

– Говори, черт бы тебя побрал, говори! – заорал Максим во весь голос – удивительно, что у Корню не лопнули барабанные перепонки.

Дверь все еще содрогалась под кулаками психиатра, и грохот насыщал атмосферу электрическим напряжением.

Следуя бешеному ритму этого стука, жандарм еще сильнее сжимал горло Корню, которому очень быстро стало не хватать кислорода: он закашлялся и вывалил язык, словно пытаясь глотнуть жизненно необходимого воздуха. Его лицо побагровело, глаза закатились, его тело уже сводили все более жестокие судороги. В бешеном исступлении Максим продолжал его душить.

Когда тело Кристофа совершенно обмякло, жандарм понял, что зашел слишком далеко. Убрал дрожащие руки от горла своей жертвы и несколько секунд рассматривал их, словно это были посторонние существа – два убийцы, которых он не смог удержать под контролем.

Внезапно опомнившись, он приложил ухо к груди Кристофа. Ничего. Ни звука, ни биения в грудной клетке.

Осознав, какое преступление совершил, Максим издал утробный вопль, разорвавший воздух, и к этому оглушительному звуку добавился треск выбитой психиатром двери.

Не обращая внимания на появление Беккера, Максим прижал губы ко рту Корню и начал вдувать воздух в его легкие. Одновременно он делал ему массаж груди, прилагая все силы, чтобы вновь запустить его сердце.

Острая боль пронзила его череп, зрение на несколько мгновений помутилось. Капитан только что навалился на него всем своим весом и ударил кулаком, метя в лоб, но попал в правый висок.

Максима отбросило на пол, нападавший растянулся рядом.

– Вы убили его! Вы его убили! – закричал психиатр, лихорадочно тряся головой.

Его голос дрожал, словно он потерял дорогое существо, но Монсо не стал задерживаться на этих наблюдениях, а нанес психиатру в ответ мощный удар справа в челюсть. От боли в фалангах у него чуть не остановилось сердце, но удар был так силен, что Беккер на несколько секунд потерял сознание. Этого времени жандарму хватило, чтобы перетащить его бездыханное тело в гостиную.

Он нащупал наручники, висевшие на поясе, – единственная деталь экипировки, которую он не вернул Ассии. Заметив медную трубу, идущую вдоль комнаты к маленькому радиатору, он поволок старика в этот угол, чтобы там его и приковать за правое запястье.

Придавленный грузом вины, он тяжело рухнул на пол. В ушах стоял гул, он чувствовал, как пульсирует кровь в висках, а все его тело тряслось, как будто он замерзал. Он позволил себе несколько секунд передышки, потом втянул воздух – тот воздух, которого не хватило Кристофу Корню.

Эта мрачная мысль вернула его к реальности. Он достал мобильник и сделал то, что делал всякий раз, когда попадал в серьезную передрягу: позвонил дяде, Анри Саже.

Между двумя гудками бросил взгляд на Беккера. По-прежнему в отключке. Или делает вид; в любом случае это больше не имело особого значения.

– Алло?

– Я в полном дерьме, – печально прошелестел Максим.

– Что случилось? – неторопливо осведомился бывший жандарм.

Максим почувствовал, как у него перехватило горло, и был вынужден немного помолчать.

– Я облажался…

– Возьми себя в руки и объясни все по порядку.

Отеческий, почти успокоительный тон Анри немного его ободрил. Возможно, тот найдет выход из сложившейся ситуации. Анри всегда находил выход.

У Максима ушло несколько минут, чтобы описать обстоятельства, при которых он угодил в ловушку, куда сам себя и загнал. Саже внимательно его выслушал и воздержался от комментариев. По завершении отчета он просто надиктовал список того, что необходимо сделать до его прибытия. Прежде чем дать отбой, Максим искренне поблагодарил дядю.

Он побежал на камбуз, перерыл все в поисках тряпки и жидкости для мытья стекол и быстро нашел искомое под раковиной. Пока он стирал свои отпечатки с ручки входной двери, до него донесся глухой стук о корпус судна. Он кинулся наружу, на мостик, надвинув пониже капюшон куртки, чтобы скрыть лицо. Не хватало только, чтобы его потом опознали, если он сейчас с кем-нибудь столкнется.

Он постарался как можно незаметнее подобраться к источнику звуков, происхождение которых при всем желании никак не мог определить.

Внезапно он услышал, как заработал маломощный мотор. Он добрался до противоположного борта яхты и заметил, как по реке быстро удаляется маленькая спасательная лодка; за рулем был человек, чей вид заледенил ему кровь. Внезапно Максиму показалось, что он летит в пустоту.

Пульс опасно участился. Холодные капли пота уже стекали по спине, когда он устремился назад в каюту, несколько раз поскользнувшись на мокром мостике.

Внизу, в спальне Капитана, только обломки двери свидетельствовали о происшедшей там борьбе, потому что комната была пуста.

28

Максим кинулся прочь с судна доктора Беккера. Добежал до машины, дрожащими руками порылся в бардачке и выхватил складной бинокль. Метнулся на понтон – откуда открывался лучший вид на реку – и, задыхаясь, оглядел горизонт.

Сквозь струи ледяного ливня угадывались контуры Кристофа Корню и его плавсредства. Он призраком скользил по зеленым водам Роны. Максим глянул на дорогу вдоль реки и заметил вдали мост. Если он поторопится, то доедет раньше, чем туда доберется беглец.

Сердце забилось сильнее, и он устремился к машине. Запрыгнул внутрь и рванул с места.

Мотор ревел, автомобиль на большой скорости несся сквозь бурю под чередующимися дождевыми завесами. Максим совершил несколько рискованных обгонов под возмущенные гудки. Наконец заметил слева металлическую конструкцию.

Он рванул рычаг переключения передач и резко вывернул руль. Машину занесло на скользком асфальте, прежде чем шины сцепились с металлом моста, а Максим взял автомобиль под контроль. Он затормозил на самой середине и вышел.

Лодчонка с подвесным мотором быстро приближалась и через несколько секунд должна была пройти под нависающим пролетом. Максим перелез через перила, утер лицо, склонившись над бурной водой.

Кристоф поднял голову и увидел его. В паническом испуге он попытался совершить маневр, чтобы увернуться от летящего на него человека. Но оказался недостаточно проворен.

Максим свалился прямо на него, и ему показалось, что под ним что-то хрустнуло. Корню взвыл от боли, но успел ногой отбросить нападавшего.

Пока лодка дрейфовала по течению, ее пассажиры одновременно поднялись. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Один – лишенный всего человеческого, другой налитый кровью, словно горящий огнем ненависти. Левая рука Корню вяло свисала вдоль тела, и Максим понял, что она сломана.

Он уперся понадежнее, расставил руки и бросился вперед. Несмотря на полученное увечье, предполагаемый убийца оказался достаточно быстр, чтобы уклониться от первой атаки, прижавшись к борту. Здоровой рукой он схватил деревянное весло, лежавшее на дне в специальном углублении; когда Монсо совершил новый бросок, Корню размахнулся и нанес мощный удар.

Голову пронзила вспышка боли, и Максим едва не лишился чувств, но окатившая его холодная волна помогла ему прийти в себя. Однако он потерял равновесие, и ему пришлось схватиться за корму.

Корню отбросил весло, сбив с толку соперника. Причину тот понял на долю секунды позднее, чем следовало.

Кристоф устремился к рычагу управления двигателем и выжал скорость до отказа. Лодка резко рванула вперед, а Максима, наоборот, отбросило назад.

Он кувырком полетел в грязные воды Роны, а всплыв на поверхность, понял, что придется смириться с поражением: Корню уже не догнать.

Лодка стремительно удалялась, ледяная жидкость пропитывала одежду Максима, держаться на плаву становилось все труднее. Необходимо было как можно скорее выбраться на берег.

Течение здесь было сравнительно слабым, но все же он тратил силы, борясь с уносящим его потоком.

Через несколько секунд Максим уже почти не чувствовал пальцев, дыхание становилось все прерывистее. Дождь заливал глаза, не давая ничего рассмотреть, и он с трудом прикинул расстояние, отделяющее его от берега.

Из последних сил он доплыл до суши, протянул руку и наконец коснулся пучка мокрой травы. Вцепился в него и с трудом вытащил тело на берег. Еще несколько метров – и его шансы на выживание растаяли бы.

Максим скорчился, попытался продышаться, но его бил такой колотун, что передышки не получилось. Ему необходимо было двигаться, чтобы восстановить кровообращение во всем теле.

Он снял куртку и яростно растер руки, плечи, ноги и лицо. Потом немного попрыгал на месте.

Взглядом поискал, где можно спрятаться от дождя, и буквально в нескольких метрах обнаружил укрытие. Подобрал куртку и устремился туда. Закоченевший, разделся почти догола и как мог выжал одежду, а затем с отвращением снова натянул на себя. Осмотрел мобильник и понял, что дело плохо.

Аппарат был вроде бы цел, но очень скоро экран начал мигать. Он успел заметить несколько неотвеченных вызовов от Анри и, прежде чем смартфон окончательно не испустил дух, сумел прочитать сообщение, оставленное дядей:

«Кончай охоту и возвращайся на яхту! Я тут с психиатром, он мне все объяснил…»

29

Вдали молния разорвала небо, а через несколько секунд до Максима донесся раскат грома. Он на миг замер, не отводя глаз от темного экрана мобильника, потом опомнился и прокрутил в голове слова Анри.

Что мог ему сказать Беккер, чего Максим еще не знал?

Он опасался очередной хитрости со стороны психиатра, в желудке опять заворочался ком тревоги, и он поспешил вернуться на мост, к машине.

Когда он вступил на металлическую платформу, ему показалось, что дождь стал чуть слабее, но на горизонте под плотной пеленой темных облаков молния снова царапнула воздух электрическим когтем. Погромыхивало, и горизонт сулил новую бурю.

Дойдя до машины, Максим открыл багажник и распотрошил спортивную сумку. Сменил промокшую одежду на шорты и майку, которые надевал на воскресную пробежку. Наряд был точно не по погоде, зато сухой.

Чувствуя, что больше не выдержит, он забрался внутрь и включил обогрев на максимум. Через несколько секунд дрожь немного унялась.

Ожив, он развернул машину и поехал к пристани.

Сидя на банкетке, Анри все еще беседовал с доктором, который до сих пор был прикован наручниками к радиатору, и поза его выглядела почти забавно.

– Ключи при тебе, чтобы я его отстегнул? – спросил Саже, поворачивая голову к Максиму.

– Они у меня в машине; если ему есть что сказать, пусть сначала выговорится, а там посмотрим, – ледяным тоном ответил племянник.

– Максим, веди себя разумно, – призвал его дядя.

– Говори, Беккер! Я сниму наручники, если твои слова будут того стоить.

Бывший руководитель следственной бригады увидел во взгляде племянника твердую решимость, а ему, как никому другому, было известно, что настаивать в таких случаях бесполезно.

Психиатр попытался выпрямиться и с серьезным лицом заявил:

– Я уже описал в общих чертах всю историю вашему дяде, но, если вам нужна более подробная версия, это займет немало времени, и я не знаю, как…

– Времени у меня полно, – прервал его Максим.

Беккер поморщился, потер правое запястье и снова приступил к изложению:

– Когда ко мне в клинику доставили Кристофа, первое психиатрическое обследование подтвердило диагноз судебных медиков. Параноидальные изменения личности, маниакальные психозы с элементами делирия, биполярное расстройство с чередованием так называемых пассивных фаз и галлюцинаций, ведущих к приступам жестокого насилия. Именно поэтому он нападал с ножом на несчастных прохожих на улице. Он слышал голоса, приказывающие ему избавить человечество от сил зла. Но после нескольких недель у нас в «Сен-Жане» дела пошли не совсем так, как предполагалось. Лечащие врачи и я сам пришли к выводу, что Кристоф чувствителен, очень умен, то фонтанирует идеями, то впадает в поэтическую задумчивость. И тогда я решил испытать на нем экспериментальную методику, которую разрабатывал много лет. Это сочетание гипнотерапии, когнитивной медитации и сеансов ролевых игр в сочетании со строго дозированным и уточняемым в процессе лечения приемом медикаментов. У бедняги не было ни семьи, ни друзей, и его никто не посещал. Опеку над ним осуществляла клиника, что с точки зрения нашего протокола исследования представлялось дополнительным преимуществом и позволило быстро продвигаться… И вдруг через несколько месяцев Кристоф предстал передо мной в образе энергичной молодой женщины, желающей вкусить все прелести жизни. Она просуществовала два дня подряд, потом исчезла. Несколько дней спустя перед нами оказался довольно беспокойный молодой человек, который любил писать стихи и наблюдать в тишине за природой. Он тоже задержался ненадолго… На протяжении последовавших долгих месяцев не было перемен, а Кристоф вел себя крайне агрессивно по отношению к медицинскому персоналу. Нам удавалось купировать его приступы с помощью медикаментов, но стабильную дозировку мы так и не установили… Затем однажды ранним утром я обнаружил совсем другого индивидуума, который оказался истинным гением в математике и наверняка мог сделать научную карьеру в этой области. Вот тогда у меня стала вырисовываться некая схема, и я захотел понять…

– Но о ком ты говоришь? – взревел Максим. – Что это еще за детские сказки?

Он рванулся к психиатру. Чуть заметная улыбочка у того на губах только подлила масла в огонь его гнева.

– Кончай попусту болтать, Беккер, и дай нам что-то конкретное! Кто эти люди? – потребовал ответа жандарм.

– Значит, вы так и не поняли? – спокойно отозвался тот.

Монсо промолчал.

– Все эти личности – это и есть Кристоф Корню!

– Что ты несешь? – выдохнул Максим.

– Нина, Колин, Харл и Иони – они все и есть Кристоф Корню!

В голове у дознавателя заклубился водоворот новой информации; он прищурился, словно стараясь рассмотреть все подробнее. В памяти мгновенно всплывали отдельные детали: тот факт, что Нина оказалась мужчиной, анаграммы; но элементы пазла по-прежнему не складывались.

– В этой истории ничего не вяжется! Разные мобильные телефоны, разные адреса проживания, следы крови в квартирах… Мы точно имеем дело с четырьмя разными людьми!

Беккер покачал головой:

– Послушайте, я не знаю всех подробностей вашего расследования, но то, что вы говорите, идеально совпадает с тем, что я вам рассказал. – Психиатр глубоко вздохнул и продолжил: – Когда я понял, что Кристоф страдает расстройством личности и что внутри одного тела сосуществуют несколько индивидуальностей, мне удалось их идентифицировать. Вырисовывались пять совершенно различных профилей: экстравагантная молодая женщина, страстно увлекающийся современными технологиями подросток, гений математики, художественная натура и, наконец, тот, кто носит имя Кристофа Корню. Четыре первые индивидуальности были совершенно подавлены грузом психиатрических расстройств и паранойи Кристофа. Гипнотерапия позволила мне вытаскивать их на поверхность на несколько часов каждый день, и когда мне удалось установить психологический профиль каждой из личностей, сосуществующих в нем, у меня созрела идея протокола выздоровления… Следовало запрятать нездоровую личность Кристофа Корню в самые глубины его сознания, а для этого ее нужно было полностью изолировать: ни под каким предлогом ей нельзя было предоставлять пространство для самовыражения. Вот почему я позволял другим индивидуальностям появляться на значительное время. Каждая должна была на сто процентов самореализоваться и жить полной жизнью. Мы обеспечили каждой новые документы, и я решил, что анаграмма имени человека, который наилучшим образом воплощает их сущность, послужит элегантной отправной точкой. Для безалаберного артиста, который преклонялся перед композитором Карло Хеммерлингом – наверняка он слушал его музыку в детстве в одной из приемных семей, в Швейцарии, – мы выбрали анаграмму «Харл Коммегерлин». Это было скорее забавно, и мы продолжили дальше в том же духе. Фамилия Нины происходит от…

– Все это нам известно, – прервал его Максим.

Беккер вытаращил глаза от изумления:

– Правда? Вы нашли исходники анаграмм? Снимаю шляпу. И, несмотря на это, вы не догадались, кто такой на самом деле Кристоф Корню?

Жандарму не очень нравился снисходительный тон, на который перешел доктор, но он решил не обращать на это внимания: все-таки Беккер по-прежнему был пленником в собственной кают-компании.

– Я не очень понимаю, как вам удалось все это обустроить, – сам себя спросил Максим.

– Это только кажется сложным, а в конечном счете все довольно просто. Я установил четко организованный порядок с расписанием для каждой личности. Таким образом, у каждого была своя профессия, свой дом и вся полнота жизни. Колин, отличающийся исключительным интеллектом и склонностью к математическим построениям, выбрал своим призванием биржу и самоокупаемые прогнозируемые модели, которые самовоспроизводятся в зависимости от психологических характеристик рынка. Именно он очень быстро стал гарантом финансовой устойчивости всей группы. Его личность активировалась по понедельникам и пятницам, дням повышенной биржевой активности, и обеспечивала комфортную жизнь всем остальным. Из практических соображений доходы, получаемые различными индивидуальностями от их деятельности, переводились на один и тот же банковский счет. Иони оказался блестящим геймером. Благодаря спонсорам и донатам он тоже существенно пополнял общий счет. Его днями были четверг и, естественно, суббота. Что касается остальных дней недели, Нина появлялась по вторникам, а Харл, которому нужно было время, чтобы писать музыку, по средам и воскресеньям. Ритуал должен был соблюдаться неукоснительно, и чем обыденнее и спаяннее становилась эта рутина, тем решительнее уходила вглубь токсичная личность Кристофа Корню, что было в интересах остальных четверых.

Максим подумал о предметах, которыми сам пользовался на сеансах медитации: акупунктурный коврик с цветами лотоса, благовония, бинауральные[32] звуки, которые погружают мозг в полубессознательное состояние.

– Они прибегали к самогипнозу, чтобы переходить от одной индивидуальности к другой, верно?

– Именно! – закивал Беккер. – Мне пришлось обучать их месяцами, но я хотел, чтобы к выписке Кристофа все было готово. При соблюдении этой методики я мог быть спокоен, что никаких неприятностей не случится.

– Вот только два дня назад эта благодать закончилась…

На лице у психиатра появилось изумленное выражение.

– Как это? – спросил он.

– Ваш параноидальный и склонный к насилию Кристоф Корню взялся за старое!

– Боюсь, я вас не совсем понимаю, – серьезно ответил доктор.

– Мы обнаружили кровь в местах проживания всей вашей четверки. И пытаемся понять, что произошло.

Лицо Беккера совершенно переменилось: к нему вернулись и хитроватый вид, и поучительный тон.

– Вы так и не поняли? Это его собственная кровь! Он сам себя калечил! Мне так и не удалось узнать, каким образом его личности удалось всплыть на поверхность. Он как раз сидел здесь, в моей спальне, а тут ввалились вы в своих сапожищах, и все пошло прахом!

Доктор осознал, что готов вспылить, и взял себя в руки, тут же понизив тон.

– И все же очевидно одно, – продолжил он уже спокойнее. – Он ослабил остальные индивидуальности до такой степени, что смог нанести им физические увечья и захватить контроль.

– И все же он признался в том, что убил этих четверых человек! Он даже составил нам список! Зачем? – проворчал Максим.

Саже, до того спокойно и внимательно слушавший, решил вмешаться:

– Макс, может, теперь ты снимешь наручники с этого господина?

Продолжая сверлить психиатра недобрым взглядом, Максим ответил дяде:

– Ключи в кармане моей куртки, куртка в машине, в багажнике. Принеси, если хочешь, я пока останусь с ним.

Анри надел теплый плащ и вышел. Беккер снова заговорил:

– Я, кажется, догадываюсь, почему он это сделал, и даже почти уверен. Он боится меня, боится моей терапии и знает, что я способен снова полностью подавить личность Кристофа Корню и отправить ее навсегда в каменный мешок. Однажды с ним такое уже случилось: теперь в нем заговорил инстинкт самосохранения. Он обвинил себя в убийствах, чтобы отправиться в тюрьму, лишь бы его снова не поместили в какую-нибудь психиатрическую лечебницу, где я мог бы его отыскать. Кристоф не вполне осознает, что личности, сосуществующие в его теле, – всего лишь порождения его рассудка. Он действительно думает, что убил четверых человек. А значит, его место в тюрьме. Если бы вы не пустили все под откос, я мог бы узнать, живы ли еще Нина и другие… А вдруг ему удалось полностью их уничтожить…

Его голос вдруг задрожал, и Максим увидел, как из его левого глаза скатилась слеза.

– Годы работы и исследований. И все разрушено за несколько часов, – всхлипнул Беккер. – Я даже не смог понять, как ему удалось всплыть на поверхность.

Доктор овладел собой и снова поднял голову:

– Вы сказали, что в разных домах обнаружилась кровь, да? А что еще? Кристоф что-нибудь сказал или сделал, чтобы объяснить свой поступок?

– Мы обнаружили ГГБ в следах крови некоторых жертв, – снизошел до ответа Максим, – если теперь можно так их называть… Корню не желал говорить ничего, кроме одной фразы, которую повторял без конца: «Я их всех убил». Еще он упоминал ваше прозвище, Капитан, – именно так я вас и вычислил; но это вы уже знаете. Теперь я немного лучше понимаю, почему он впадал в такой ужас при мысли, что вы можете появиться.

– Ничего другого?

– Ничего особенного, кроме того факта, что он проглотил ключ. Этот ключ открывал складской бокс, где мы и нашли мобильные телефоны этих… личностей.

Беккер вытаращил глаза и выпрямился:

– Правда? А что еще было в этом боксе?

– Музыкальные инструменты и большая часть мебели из квартиры Харла Коммегерлина.

– Господи, ну конечно! – вскричал доктор как раз в тот момент, когда Анри вернулся и освободил его от оков.

Отставной жандарм помог ему подняться, и психиатр присел на банкетку, массируя красные отметины, оставленные на его запястье слишком тесными наручниками.

– И?.. – подтолкнул его Максим.

– Кристоф, конечно же, выбрал самую уязвимую из личностей. Харл романтик, обнаженная душа, сверхчувствительное существо, которое жизнь скорее терпит, чем проживает. Корню наверняка готовил свой удар годами и воспользовался моментом, когда Харл ослаб.

Максим пригладил мокрые волосы и почесал правый висок.

– Следы крови, обнаруженные в квартире Харла, намного более давние, чем у других. Возможно ли, что он полностью подавил личность Коммегерлина, а потом взял под контроль отведенные ему дни, если можно так выразиться, не возбуждая подозрений остальных?

– Вполне! Точно так и было! Он наверняка удушил Харла и позволил ритуалу продолжаться, словно ничего не случилось, появляясь по средам и воскресеньям вместо него. Таким образом у него оказалось полно времени, чтобы разработать свой план…

Максим снова почесал правый висок.

– Еще одно…

Он сделал долгую паузу.

– Ну? – подбодрил его Беккер.

– Когда Корню явился в жандармерию Силлинжи, при нем практически ничего не было, кроме визитки с изображением логотипа секты Детей Гайи. Что вам известно о связях этой секты с вашим бывшим пациентом?

– Вы сказали, Дети Гайи?

– Вы все расслышали.

– Честно говоря, у меня нет никакой информации на эту тему, – задумчиво произнес психиатр. – А вам что-то удалось узнать?

– Ничего в точности. Похоже, он присутствовал на нескольких собраниях группы поддержки людей, страдающих зависимостью. Это нечто вроде ассоциации по типу Анонимных Алкоголиков, этакий аванпост секты для рекрутирования будущих адептов.

– В таком случае я не удивлен.

Волоски на загривке молодого человека внезапно встали дыбом.

– Поясните.

– До пребывания в клинике «Сен-Жан» и до того, как… перейти к действию, Кристоф посещал самые разные собрания такого рода. Голоса, звучащие у него в голове, говорили ему, что силы зла скрываются среди этих несчастных – наркоманов, алкоголиков и им подобных. Я уверен, что он бывал во многих группах поддержки в вашем регионе.

Словно тяжкий груз внезапно спал с груди Максима, ком внутри начал рассасываться, и он испытал огромное облегчение. Его так потрясла и задела за живое возможная связь этого дела с Детьми Гайи, что он не увидел очевидного. Или, возможно, просто не посмел увидеть. Не посмел разглядеть простое объяснение, которое бросалось в глаза. Кристоф Корню посещал разные группы разговорной терапии, и так получилось, что одной из них руководила секта, воспоминания о которой преследовали Максима много лет. Если бы он копнул глубже, наверняка обнаружил бы и другие группы. Впрочем, сейчас, когда он знал все, это уже не имело значения.

Словно скинув с себя гнет, Максим глубоко вздохнул и расслабился.

– Твою мать… – вырвалось у него. – Этот парень невиновен. Ничего преступного он не совершал.

– И тем не менее, – вмешался психиатр, – его параноидальная и склонная к насилию личность по-прежнему представляет опасность. Его необходимо поймать и…

Максим, ругнувшись себе под нос, вышел на палубу. Земля была еще мокрой, но дождь прекратился.

– Эй! – крикнул Беккер. – И куда это вы собрались?

Не оборачиваясь, жандарм ступил на трап и бросил:

– Возвращаюсь к себе, мне нужно принять горячий душ!

Анри в некоторой растерянности последовал за ним.

Капитан выскочил из каюты с криком:

– Клянусь, вы просто ненормальные! Вам это так просто с рук не сойдет! Будьте уверены, я подам на вас жалобу за ваши варварские методы!

Максим открыл дверцу машины, медленно обернулся и ответил:

– Присылайте вашу адвокатессу, одна моя коллега с удовольствием примет иск!

Эпилог

Две недели спустя

Сидя на террасе кафе на берегу озера, Эмма и Максим наслаждались ласковыми лучами весеннего солнца. Справа скалистый берег уступами уходил в светлую воду, слева тянулась длинная шелковистая лента полей, переходившая от изумрудно-зеленого к небесно-голубому.

Максим отпил глоток фруктового сока.

– Ну и что это за хорошая новость? – спросил он, нарушив молчание.

– По жалобе, которую подал на тебя Беккер, производство прекращено, – ответила молодая женщина в огромных солнечных очках.

– Да ну?

– Законная самооборона ввиду обстоятельств текущего расследования.

– Я был не при исполнении, – прервал ее Максим, нахмурившись.

– Надо думать, Ларше тебе симпатизирует: она датировала твое отстранение следующим днем.

Рыжая красотка склонилась над своим стаканом, глотнула многоцветного коктейля и продолжила:

– Кстати, когда ты возвращаешься в бригаду?

– Месяца через полтора. Меня выперли на шестьдесят дней, – ответил он, откидываясь в кресле, чтобы снова оглядеть горизонт.

– Ты что, оформил двухмесячную подписку? Она тебе симпатизирует, но всыпала по полной.

Эмме показалось, что в уголке губ напарника мелькнула легкая усмешка, но она списала гримасу на слепящее солнце.

Вдали скользящий по глади озера парусник элегантным маневром сменил галс. Детский смех смешивался с криками чаек, поджидавших рыбаков у причала, на пирсе собачники выгуливали своих питомцев.

– Никаких новостей о Корню? – неожиданно спросил Максим.

– Ни единой. Знаешь, все постарались поскорее забыть об этой истории после того, как ты связался с Ларше и все объяснил… Вероятно… Думаю, всем было немного стыдно. К делу подключили столько жандармов, громадные ресурсы. У меня в голове не укладывается, что этот тип по-прежнему спокойно где-то разгуливает.

– А что делать? Он не совершил никакого преступления.

– Тебе прекрасно известно, что, если у парня параноидальный бред, он точно рано или поздно на кого-нибудь накинется. Вопрос только когда.

– Эмма, нельзя судить за намерения. Корню невиновен, его место на свободе.

Она выпрямилась и скорчила Максиму рожицу.

– Дамы и господа, обратите внимание на заявление аджюдана Монсо, это незабываемое событие! – возгласила она, сопроводив фразу насмешливым хохотом, который заставил-таки Максима улыбнуться. – К слову сказать, раз уж об этом зашла речь, – продолжила она, – помнишь того похотливого консьержа? Кажется, копы провели у него обыск и обнаружили в его компе педофильские видео.

Внезапно заинтересовавшись, Максим напрягся, моментально посерьезнев:

– Что значит «кажется»?

– Я прочла в газете, что этим занимается полиция; но на снимке было то самое здание в стиле ар-деко в центре города. Дом называется «Мопассан» или что-то в этом роде.

– «Руссо», – поправил он.

– Вот, точно! Именно консьержа этого «Руссо» и замели.

Он на несколько мгновений прикрыл веки. Эмма готова была поклясться, что на его лице отразилось удовлетворение.

Потом он глянул на часы и вздохнул.

– Ладно, все понятно! – весело оскорбилась она. – Знаешь, мне тоже нужно кое с кем повидаться, если тебе интересно. Сейчас допью коктейль и оставлю тебя в покое с твоим таинственным свиданием.

Эмма шумно опустошила стакан, встала и дружески поцеловала Максима в лоб.

– Макс, надеюсь, мы еще увидимся до твоего возвращения, а если нет, то до встречи в бригаде.

– До скорого, рыжик, – весело ответил он.

Она удалилась и быстро исчезла между столиками и зонтиками террасы. На маленькой парковке она заметила знакомый автомобиль, миновавший шлагбаум и припарковавшийся на одном из свободных мест в глубине. Желая убедиться в верности своей догадки, Эмма забилась в салон и продолжила наблюдать за сценой через затемненные стекла своих больших очков. Лейтенант Ассия Ларше, сияющая и как никогда сексапильная, покачивая бедрами, направлялась к террасе кафе. Мучимая любопытством, Эмма не смогла удержаться и высунулась из авто, не сводя глаз с начальницы.

Когда высокая брюнетка дошла до столика Максима, тот поднялся, расплылся в настоящей улыбке и поцеловал ее в губы, как будто мир вокруг перестал существовать.

Примечания

1

Синергология – наука (по мнению некоторых, скорее искусство), исследующая все невербальные проявления человеческих эмоций и намерений, говоря проще – язык человеческого тела. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Аджюдан – звание во французской армии и жандармерии, приблизительно соответствующее сержанту или прапорщику.

3

С возвращением (англ.).

4

Роберто Зукко (1962–1988) – самый разыскиваемый преступник в Европе 1980-х; совершил семь убийств в Италии, Франции и Швейцарии, начав с собственных родителей, а затем многочисленные другие преступления.

5

В 2003 году застройщик Ксавье Флактиф, его жена и трое детей были убиты в их собственном шале в Верхних Альпах арендатором Давидом Хотьятом.

6

Апокринные железы – потовые железы, расположенные в волосистых частях тела.

7

Во Франции полиция и жандармерия различаются по функциям и задачам: жандармерия относится к вооруженным силам и подчиняется Министерству обороны, хотя и выполняет задачи полицейских, в то время как полиция является гражданским формированием и подчиняется МВД, ее основная функция – охрана общественного порядка.

8

«Блюстар» (BLUESTAR) – химический препарат для визуализации следов крови.

9

«Прокат автомобилей» (англ.).

10

Fortnite – компьютерная онлайн-игра, выпущена в 2017 году; наиболее популярный ее вариант – Fortnite: Battle Royale, соревновательная версия в режиме «королевской битвы».

11

Frags – фраги, или очки, начисляемые в компьютерных играх за уничтожение противника (англ.).

12

Выживальщик – сторонник концепции «выживания вопреки», или сурвивализма, которая подразумевает подготовку к различным сценариям апокалипсиса.

13

Спритц – аперитив, состоящий из игристого вина (обычно просекко), горького ликера и содовой.

14

«Невесомость, нулевая гравитация» (англ.).

15

П-пэшница – сокращение от «профессиональная подружка» (GFE, Girl Friend Experience – «опыт с девушкой-подружкой», англ.).

16

IBAN (International Bank Account Number) – международный номер банковского счета.

17

ГГБ – гамма-гидроксибутират (GHB), иногда используется как клубный наркотик, также известен как «наркотик для изнасилования».

18

SACEM, Société des auteurs, compositeurs et éditeurs de musique – Общество авторов, композиторов и издателей музыки (фр.).

19

Жан-Жак Гольдман (р. 1951) – один из наиболее известных французских эстрадных композиторов и исполнителей 1980–1990-х годов, автор музыки к фильмам; его композиции и целые альбомы входили в репертуар многих певцов: от Селин Дион до Джонни Холлидея и Патрисии Каас.

20

Она же Гея, древнегреческая богиня Земли.

21

CIR (Common Identity Repository) – Европейская база биометрических данных.

22

FAED (Fichier Automatisé des Empreintes Digitales) – Автоматизированная база отпечатков пальцев.

23

Отдельное требование – предложение следственного органа другому следственному органу о производстве каких-либо следственных действий.

24

Ничего (исп.).

25

Эскортница (англ.).

26

Фраза Людовика ХIV, короля-солнце; цитируется в романе Александра Дюма «Три мушкетера».

27

Опасность-секты. орг (фр.).

28

Необанк – финансовая организация, функционирующая только в онлайн-пространстве без физических отделений; термин закрепился в 2016 году.

29

Эмулятор – устройство или программа, позволяющая одной цифровой системе воссоздать свойства другой внутри себя.

30

Жером Кервьель (р. 1977) – французский трейдер, осужденный за злоупотребление доверием и незаконный доступ к компьютерам. Том Хейс (р. 1979) – бывший трейдер, осужден за сговор с целью мошенничества и приговорен к 14 годам тюрьмы. Уоррен Баффетт (р. 1930) – американский предприниматель и инвестор, один из богатейших людей в мире.

31

«Безумные годы» («les Années folles») – так во Франции называют период 1919–1929 годов – «ревущие двадцатые», они же «век джаза».

32

Бинауральный ритм или звук – слуховая иллюзия, возникающая, когда в оба уха одновременно поступают сигналы с двумя разными частотами.

Content

Флориан Дениссон
Я их всех убил

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог

Примечания