Алан Джон Персиваль Тейлор

Истоки Второй мировой войны

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Галина Бородина

Научный редактор: Николай Власов, канд. ист. наук

Редактор: Пётр Фаворов

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Ольга Бубликова, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Фоминов

Фоторедактор: Павел Марьин

Иллюстрации на обложке Auckland War Memorial Museum; Narodowe Archiwum Cyfrowe; Shutterstock; Gregor Maier / Wikipedia / CC0

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© A. J. P. Taylor, 1961

© Предисловие. A. J. P. Taylor, 1963

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Предисловие научного редактора

Алан Джон Персиваль Тейлор был одним из крупнейших британских историков ХХ в. Его по праву считают классиком дипломатической истории, труды которого не утратили актуальности и регулярно переиздаются по сегодняшний день. Они неизменно вызывали дискуссии в научном сообществе, а благодаря блестящему литературному слогу пользовались популярностью у массового читателя.

Книга Тейлора, посвященная истокам Второй мировой войны, впервые увидела свет в 1961 г. С тех пор на эту тему написаны тысячи работ, а благодаря открытию архивов исследователям стали доступны миллионы новых документов. Логично задаться вопросом: не устарела ли книга, уже разменявшая свой седьмой десяток? Во многом – да, но она и сегодня продается в любом британском книжном магазине, причем пользуясь там устойчивым спросом. Подобным образом в нашей стране до сих пор читают «Историю государства Российского» Карамзина, написанную двести лет назад, – не как свод актуального научного знания, а как нестареющую литературную классику.

Книга Тейлора отличается не только литературными достоинствами. Автор работал над ней в обстановке, когда причины Второй мировой войны были предметом ожесточенных споров. Само собой, на вопрос о виновнике глобальной катастрофы ответ был один: Гитлер, германский нацизм. Это бесспорно; какие бы ошибки и просчеты ни совершили жертвы агрессии, вина лежит на агрессоре. Но за простой истиной скрывался другой, более сложный вопрос: почему Гитлера не удалось остановить, почему мировая война не была своевременно предотвращена – хотя, казалось бы, все возможности для этого имелись?

В Британии 1950-х гг. привычно критиковали недальновидность и наивность Чемберлена, не сумевшего разгадать зловещие планы нацистов, и кивали на Советско-германский пакт о ненападении 1939 г., якобы развязавший Гитлеру руки. Поэтому книга Тейлора произвела эффект разорвавшейся бомбы: автор доказывал, что именно ошибки и промахи британской и французской политической элиты – причем вызванные не наивностью, а вполне рациональными соображениями – стали одной из главных причин крушения европейского порядка в 1930-е гг. Ни в коей мере не обеляя Гитлера, автор доказывал, что без невольных «помощников» в Лондоне и Париже у немцев не получилось бы развязать большую войну. Разумеется, далеко не все согласились с такими выводами; Тейлора даже обвинили в ревизионизме. Действительно, отдельные его тезисы были сформулированы резко, даже провокационно. Однако провокация оказалась невероятно успешной: книга Тейлора послужила началом совершенно нового этапа дискуссии о причинах Второй мировой войны.

Безусловно, отдельные выводы автора – особенно касающиеся советской и германской политики – сегодня выглядят устаревшими. К примеру, мысль о том, что у Гитлера не было собственной внешнеполитической программы и он не хотел войны, в свете доступных нам документов предстает более чем спорной. Однако основное внимание в своей книге Тейлор уделяет не Берлину и Москве, а Парижу и в особенности Лондону. Он подробно и качественно анализирует мотивы политики умиротворения, ее объективный контекст, показывает логику действий английских и французских лидеров, а также те печальные последствия, к которым эта логика привела. В основной своей части работа Тейлора по-прежнему не утратила актуальности – именно такова разгадка ее долговечности. Я могу смело рекомендовать российскому читателю первое знакомство с этим классическим текстом, который, помимо всего прочего, отличается прекрасным стилем, превращающим чтение в удовольствие.

Николай Власов,

кандидат исторических наук

Санкт-Петербург, 2024

Если еще подумать

Предисловие автора ко второму изданию

Я взялся за эту книгу ради удовлетворения собственного исторического любопытства; если говорить словами историка более успешного, «чтобы понять, что произошло и почему это произошло». Историкам часто не нравится то, что произошло; им хотелось бы, чтобы все было иначе. Только сделать они с этим ничего не могут. Долг историка – говорить правду, какой она перед ним предстает; его не должно тревожить, опровергает ли она или подтверждает сложившиеся предубеждения. Может быть, мои представления были слишком наивными. Вероятно, мне стоило предупредить читателя, что я подхожу к истории не как судья и что, когда я рассуждаю о морали, я имею в виду моральные представления того времени, о котором пишу. Своих собственных моральных суждений я не формулирую. Поэтому, когда я пишу, что «Версальский мир изначально был морально несостоятельным», я имею в виду лишь то, что немцы не считали его «справедливым» и многие в странах-победительницах – а вскоре, я думаю, и большинство – были с ними согласны. Кто я такой, чтобы решать, «морален» он был или «аморален» в каком бы то ни было абстрактном смысле? И с чьей точки зрения – немцев, союзных держав, нейтральных стран или большевиков? Какие-то из творцов Версальского мира считали его моральным, другие – необходимым, а третьи – и аморальным, и излишним. В числе последних были Ян Смэтс, Ллойд Джордж, Лейбористская партия Великобритании и многие американцы. В дальнейшем эти моральные сомнения способствовали развалу мирного урегулирования. Опять же, здесь я пишу о Мюнхенском соглашении следующее: «Это была победа всего, что было лучшего и просвещенного в британской жизни; победа тех, кто проповедовал справедливость и равенство народов; победа тех, кто мужественно обличал жестокость и недальновидность Версаля». Вероятно, по примеру Артемуса Уорда мне стоило добавить в скобках «смеяться здесь». Но это не совсем шутка. Годами самые компетентные и добросовестные исследователи международных отношений доказывали, что Европе не видать мира, пока немцы не обретут самоопределения, дарованного другим. Мюнхенское соглашение в какой-то мере стало результатом – пусть и нежелательным по форме – их усилий; заключить его было бы гораздо сложнее, если бы не ощущение, что требования Гитлера отчасти справедливы. Уже в годы Второй мировой войны один оксфордский профессор{1} спрашивал президента Бенеша, не думает ли тот, что Чехословакия лишь окрепла бы, если бы там проживало, скажем, миллиона на полтора немцев меньше, – настолько стойким был дух «умиротворения». На самом деле половинчатого решения тут не было, и вопрос стоял следующим образом: либо 3,5 млн немцев в Чехословакии, либо вообще никаких немцев. Чехи сами признали этот факт, насильственно депортировав все немецкое меньшинство после Второй мировой войны. Не моим делом было осуждать или одобрять требования Гитлера; я стремился лишь объяснить, почему столь многие их поддерживали.

Мне жаль, если это разочарует тех простодушных немцев, которые вообразили себе, будто моя работа каким-то образом «оправдывает» Гитлера. Однако я ничуть не сочувствую и тем в Британии, кто жаловался, что эту книгу – заслуженно или нет – радостно приняли его бывшие сторонники. Мне кажется недостойным выдвигать подобный аргумент против исторического труда. Историка не должно смущать то, что его книги льют воду на мельницу врагов Королевы (хотя моя этого не делает) или врагов всего человечества. Что касается меня лично, то я недрогнувшей рукой фиксировал бы даже те факты, которые свидетельствуют в пользу британского правительства, если бы таковые вдруг обнаружились (здесь снова можно посмеяться). Не моя вина, что, судя по имеющимся у нас документам, Австрийский кризис спровоцировал Шушниг, а не Гитлер; не моя вина, что, судя по документам, не Гитлер, а Британия выступила инициатором раздела Чехословакии; не моя вина, что в 1939 г. британское правительство создало у Гитлера впечатление, что оно скорее склонно требовать уступчивости от Польши, а не противодействовать Германии. Если все это свидетельствует в пользу Гитлера, виноваты тут прежние легенды, которые историки воспроизводят, не дав себе труда их проверить. Эти легенды живучи. Боюсь, я и сам повторил несколько. Например, я до последнего верил, что Эмиля Гаху в Берлин вызвал Гитлер; только когда книга уже ушла в корректуру, я еще раз обратился к документам и обнаружил, что Гаха сам вызвался приехать в Берлин, а вовсе не наоборот. Наверняка какие-то еще легенды ускользнули от моего внимания.

Развенчивать эти легенды – вовсе не значит оправдывать Гитлера. Это значит служить исторической истине, и мою книгу нужно оспаривать только таким образом, а не на основании той политической морали, которую люди решают из нее извлечь. Мой труд – не вклад в «ревизионизм»; разве что в том узком смысле, что Гитлер, оказывается, прибегал не к тем методам, которые ему обыкновенно приписывают. Я никогда не видел смысла в рассуждениях о вине или невиновности в контексте войны. В мире суверенных государств каждое из них делает все, что в его силах, для достижения собственных целей; им можно ставить на вид разве что ошибки, но не преступления. Бисмарк был, как всегда, точен, когда говорил об Австро-прусской войне 1866 г.: «Борьба австрийцев против нас не более предосудительна, чем наша борьба против них». Как частное лицо, я считаю всю эту гонку за величием и мировым господством совершеннейшим идиотизмом; я бы предпочел, чтобы моя страна не принимала в ней участия. Как историк, я вынужден признать, что великие державы всегда будут вести себя как великие державы. В действительности моя книга почти не касается Гитлера. По моему мнению, вопрос первостепенной важности имеет отношение к Великобритании и Франции. Эти страны победили в Первой мировой войне. Все последующие решения зависели от них. Было совершенно очевидно, что Германия снова попытается стать великой державой; а после 1933 г. стало ясно и то, что ее господство будет особенно варварского сорта. Почему победители отказались от сопротивления? Ответы даются разные: нерешительность, слепота, моральные метания; возможно, желание обратить мощь Германии против Советской России. Но, какими бы ни были ответы, вопрос этот кажется мне важным, и моя книга организована вокруг него, как, разумеется, и вокруг второго вопроса: почему же в конце концов они решились на сопротивление?

И тем не менее кое-кто из критиков моей книги поднял большой шум по поводу Гитлера, на которого они возлагают единоличную ответственность за войну или что-то в этом роде. Поэтому я хотел бы уделить еще немного внимания роли Гитлера – но не в полемическом плане. У меня нет желания победить в споре, я лишь хочу прояснить свою позицию. На настоящий момент существует, как мне кажется, два образа Гитлера. Согласно первому, он хотел большой войны ради нее самой. Несомненно, в самом общем смысле он думал и о ее итогах: Германия становится величайшей державой мира, а сам он – завоевателем вроде Александра Македонского или Наполеона. Но прежде всего он жаждал войны ради уничтожения народов и обществ, которое она за собой повлечет. Он был маньяком, нигилистом, вторым Аттилой. Альтернативная точка зрения представляет его более рациональной и в каком-то смысле более конструктивной фигурой. В этом варианте у Гитлера с самого начала был стройный долгосрочный план, которого он и придерживался с непоколебимым упорством. Ради воплощения этого плана он стремился к власти; он же лег в основу всей его международной политики. Гитлер хотел обеспечить Германию огромной колониальной империей в Восточной Европе, разгромив Советскую Россию, истребив всех ее жителей и заселив затем освободившиеся земли немцами. Этот рейх, новый дом для 100 или даже 200 млн немцев, должен был простоять тысячу лет. Я, кстати, удивлен, что сторонники этой точки зрения не рукоплещут моей книге. Ведь если Гитлер планировал большую войну против Советской России, война против западных держав была его ошибкой. Чего-то я тут явно не понимаю.

Да, конечно, Гитлер немало рассуждал о том, что делает, как и современные аналитики, пытающиеся обосновать поступки нынешних государственных деятелей. Может, мир был бы избавлен от множества горестей, если бы Гитлеру дали должность в каком-нибудь немецком эквиваленте Королевского института международных отношений, где он безо всякого вреда для человечества разглагольствовал бы до конца своих дней. Но случилось так, что он оказался вовлечен в мир реальных действий; и там, я думаю, он гораздо чаще обращал события в свою пользу, чем следовал четкому и последовательному плану. История его прихода к власти в Германии кажется мне важной для понимания его дальнейшего поведения на международной арене. Гитлер без конца повторял, что намеревается захватить власть, а потом приняться за великие дела. Многие ему верили. Идея, будто у Гитлера имелся подробный план захвата власти, стала первой связанной с ним легендой, и она же оказалась первой опровергнута. Никакого долгосрочного плана не существовало; не было и захвата власти. Гитлер понятия не имел, каким образом власть окажется у него в руках; он лишь верил, что это случится. Папен и несколько других консерваторов-интриганов привели Гитлера к власти в полной уверенности, что связали его по рукам и ногам. Он воспользовался их происками, опять-таки не имея ни малейшего представления, как освободится от этого контроля, – только в убеждении, что как-нибудь да освободится. Такой «ревизионизм» не «оправдывает» Гитлера, хоть и дискредитирует Папена с приспешниками. Это ревизия ради ревизии – или скорее ради исторической истины.

Дорвавшись до власти, Гитлер совершенно не представлял, как будет вытягивать Германию из экономической депрессии, у него было лишь твердое намерение сделать это. Восстановлением экономики Германии он по большей части обязан естественному процессу роста мировой экономики, который начался еще до того, как Гитлер встал у руля страны. Личным вкладом Гитлера стали лишь две вещи. Первая из них – антисемитизм. Я считаю, что он был последовательным и убежденным антисемитом с ранних лет в Мюнхене и до последних своих дней в бункере. В цивилизованной стране приверженность антисемитизму лишила бы его любой поддержки, не говоря уже о шансах на власть. С экономической точки зрения эта идея была совершенно бессмысленной и, более того, вредоносной. Другим его вкладом стала поддержка государственных расходов на сооружение дорог и иные крупные строительные проекты. Согласно единственной книге, которая концентрируется на том, что в действительности произошло, вместо того чтобы повторять то, что говорили о происходившем Гитлер и все остальные{2}, экономическое оживление в Германии стало следствием возвращения частного потребления и инвестиций в невоенные отрасли экономики на уровень благополучных 1928 и 1929 годов. Перевооружение не внесло заметного вклада в рост немецкой экономики. Вплоть до весны 1936 г. «перевооружение оставалось по большей части мифом»{3}. В действительности Гитлер не реализовывал какой бы то ни было заранее намеченный экономический план. Он лишь хватался за первое, что подворачивалось ему под руку.

Ту же мысль подтверждает и история с поджогом Рейхстага. Легенда известна каждому. Нацистам нужен был предлог для принятия чрезвычайных законов, которые легли в основу политической диктатуры, и, чтобы получить такой предлог, они подожгли Рейхстаг. Поджог устроил то ли Геббельс, то ли Геринг, а Гитлер, возможно, даже не был в курсе их планов. В любом случае нацисты как-то это провернули. Фриц Тобиас не оставил от этой легенды камня на камне – как мне кажется, убедительно{4}. Нацисты не имели отношения к поджогу Рейхстага. Молодой голландец по фамилии ван дер Люббе сделал это в одиночку, как он и заявлял с самого начала[1]. Нацисты во главе с Гитлером были захвачены врасплох. Они действительно верили, что поджог организовали коммунисты; и чрезвычайные законы они приняли потому, что искренне полагали, будто коммунисты вот-вот поднимут восстание. Да, конечно, список людей, подлежавших аресту, был действительно составлен заранее. Вот только составили его не нацисты. Список подготовил предшественник Геринга, социал-демократ Зеверинг[2]. Повторюсь, это не «оправдание» Гитлера, а лишь переосмысление его методов. Гитлер рассчитывал, что какая-нибудь возможность ему подвернется, и она подвернулась. Конечно, коммунисты тоже не поджигали Рейхстаг. Но Гитлер был уверен в обратном. Он смог так эффективно разыграть карту коммунистической угрозы прежде всего потому, что сам в нее верил. Здесь можно провести параллель с подходом, которого Гитлер потом придерживался в международных отношениях. Пока другие страны думали, что Гитлер готовится развязать против них агрессивную войну, Гитлер в равной степени верил, что эти другие намереваются помешать возрождению Германии как независимой великой державы. И его убежденность нельзя назвать совершенно необоснованной. В конце концов, британское и французское правительства часто подвергали суровой критике за то, что они вовремя не начали превентивной войны.

Здесь, как мне кажется, и лежит ключ к вопросу о том, действительно ли Гитлер целенаправленно шел к войне. Он не столько шел к ней, сколько ожидал, что она начнется, если только он не сумеет ее хитроумно избежать, как избежал гражданской войны в Германии. Люди, руководствующиеся порочными мотивами, с легкостью приписывают их другим; так и Гитлер ожидал, что другие станут поступать так, как он сам поступил бы на их месте. Англия и Франция были для него «двумя заклятыми врагами»; Советская Россия стремилась разрушить европейскую цивилизацию – пустая похвальба, к которой действительно часто прибегали большевики[3]; Рузвельт планировал разорить Европу. Гитлер, несомненно, приказывал своим генералам готовиться к войне. Но то же самое делали и британцы, и, коли уж на то пошло, все до единого остальные правительства. В конце концов, готовиться к войне – основная задача любого генерального штаба. Правительства дают генеральным штабам указания, к какой вероятной войне готовиться, но это еще не доказывает, что они собираются ее начать. Все военные директивы британского правительства начиная с 1935 г. были направлены исключительно против Германии; Гитлер лишь стремился сделать Германию как можно сильнее. Если мы будем так (ошибочно) судить о намерениях политиков по их военным планам, получится, что это британское правительство стремилось к войне с Германией, а не наоборот. Но мы, естественно, интерпретируем поведение наших собственных правительств с благожелательностью, которую не распространяем на правительства других стран. Люди считают Гитлера воплощением зла и подтверждают его порочность свидетельствами, которые не стали бы использовать против кого-либо другого. Почему возникают эти двойные стандарты? Причина тут в том, что в основу своих рассуждений люди кладут утверждение, будто Гитлер – воплощение зла.

Судить о политических намерениях по военным планам – опасное занятие. Некоторые историки, например, на основании содержания военных контактов между Англией и Францией, имевших место до 1914 г., делают вывод, что британское правительство стремилось к войне с Германией. Другие историки (эти, я считаю, умнее) отрицают саму возможность делать подобные выводы. Такие планы, утверждают они, нужно расценивать как разумную предосторожность, а не как «подготовку к агрессии». Но распоряжения Гитлера зачастую интерпретируют именно вторым способом. Приведу лишь один примечательный пример. 30 ноября 1938 г. Кейтель передал Риббентропу проект меморандума к итало-германским военным переговорам, подготовленный им по приказу Гитлера. Третий пункт гласил: «Военно-политическая база переговоров. Война Германии и Италии против Франции и Британии, где первой целью будет быстрый разгром Франции»{5}. Один мой ответственный оппонент утверждал, что это со всей очевидностью доказывает намерения Гитлера и таким образом полностью опровергает мой тезис. Но что еще, кроме войны с Францией и Британией, могли обсуждать на этой встрече немецкие и итальянские генералы? Это была единственная война, в которой могла бы принять участие Италия. Британские и французские генералы в тот же самый момент обсуждали войну с Германией и Италией. Но ни им, ни их правительствам этот факт в вину не ставят. Дальнейшая история проекта Кейтеля показательна. На военных переговорах настаивали итальянцы, а не немцы. Проект был подготовлен, но ничего не происходило. 15 марта 1939 г. Гитлер уже оккупировал Прагу, а переговоры так и не состоялись. Итальянцы теряли терпение. 22 марта Гитлер приказал: «Обсуждение военно-политической базы… на настоящий момент необходимо отложить»{6}. Переговоры состоялись только 4 апреля. Кейтель записал: «Контакты начались довольно внезапно из-за давления со стороны Италии»{7}. Оказалось, что итальянцы отнюдь не стремились к войне. Напротив, они всячески подчеркивали, что будут готовы к ней в лучшем случае не раньше 1942 г.; немецкая сторона с ними согласилась. В общем, этот чудесный документ всего лишь доказывает (если он вообще что-то доказывает), что Гитлер не был на тот момент заинтересован в войне с Францией и Великобританией и что Италия в войне вообще заинтересована не была. А может, он доказывает, что историкам стоит быть осторожнее и не хвататься за отдельный пункт в тексте, не обратившись к другим источникам.

Конечно, по мнению британцев, их правительство всего лишь стремилось сохранить все как есть, тогда как Гитлер хотел раскачать ситуацию. Но для немцев существующим положением вещей был не мир, а кабальный договор. Все зависит от точки зрения. Державы-победительницы хотели сохранить – с небольшими поправками – плоды победы, но действовали при этом неэффективно. Побежденная держава хотела преодолеть свое поражение. Подобные амбиции той или иной степени «агрессивности» были свойственны не только Гитлеру. Их лелеяли все немецкие политики – и социал-демократы, в 1918 г. положившие конец войне, хотели этого не меньше Густава Штреземана. Никто не брался точно сформулировать, что значило преодолеть поражение в Первой мировой войне; и Гитлер тут не исключение. Сюда включали возвращение утраченных тогда территорий; восстановление немецкого господства в Центральной Европе, которое ранее обеспечивалось союзом с Австро-Венгрией; отмену, естественно, всех ограничений на перевооружение Германии. Детальные условия значения не имели. Все немцы, и Гитлер в том числе, верили, что, как только Германия преодолеет свое поражение – военным или каким-то иным способом, – она станет господствующей в Европе силой; и в целом это предположение разделяли и в других странах. Две идеи – «освобождения» и «господства» – слились в одну. Разорвать их было невозможно. Это были всего лишь два разных слова для одного и того же понятия; и только выбор одного из них определяет, кем был Гитлер – борцом за справедливость по отношению к Германии или потенциальным завоевателем Европы.

Не так давно один немецкий автор{8} осудил Гитлера за само желание снова сделать Германию великой державой. Первая мировая война, утверждает этот историк, показала, что Германия не может быть независимой державой мирового масштаба и со стороны Гитлера глупо было даже пытаться. Это не более чем трюизм. Первая мировая война до основания потрясла все вовлеченные в нее великие державы, за исключением США, которые почти не приняли в ней участия; что ж, может, все они поступали глупо, стремясь и после не утратить статуса великих держав. Тотальная война перенапрягает силы, вероятно, любой великой державы. Даже подготовка к такой войне грозит великим державам гибелью – и это не новость. В XVIII в. Фридрих Великий вплотную подвел Пруссию к краху в попытке обеспечить ей статус великой державы. Наполеоновские войны сбросили Францию с европейского пьедестала, и она так и не вернула себе былого величия. Странная, фатальная дилемма! Государства стремятся быть великими державами прежде всего ради возможности вести большие войны – но при этом остаться великой державой можно, только если не ввязываться в такие войны или ввязываться в них в ограниченном масштабе. Секрет столь долгого величия Великобритании заключался в том, что она вела войны на море и не пыталась превратить себя в военную силу по континентальному образцу. Гитлеру не было нужды советоваться с историками, чтобы это понять. Его постоянно тревожила неспособность Германии вести длительную войну, как и опасность, которая грозила его стране, если другие великие державы объединятся против нее. Рассуждая так, Гитлер оказывался дальновиднее немецких генералов, воображавших, что все будет прекрасно, если им только удастся вернуть Германию туда, где она была до наступления Людендорфа в марте 1918 г. При этом Гитлер не делал отсюда вывод, что притязания Германии на статус великой державы глупы. Следуя давнему примеру Британии, он вместо этого решил прибегнуть к обходному маневру. Там, где Британия полагалась на морское господство, Гитлер положился на плутовство. Он не стремился к войне, всеобщая война – последнее, чего он хотел[4]. Он желал наслаждаться плодами тотальной победы без тотальной войны; и благодаря глупости остальных он почти достиг своей цели. Другие державы считали, что стоят перед выбором: ввязаться в тотальную войну или покориться. Поначалу они решили покориться; потом они выбрали тотальную войну, и это привело Гитлера к финальному краху.

Это не предположения. Это факты, которые со всей убедительностью подтверждаются данными об уровне германских вооружений в годы перед Второй мировой войной и потом, в годы войны. Все это было бы очевидно уже очень давно, если бы людей не ослепляли две ошибки. До войны они слушали, что Гитлер говорит, – вместо того, чтобы смотреть, что он делает. После войны они, невзирая на факты, хотели возложить на него всю вину за случившееся. Это иллюстрируется, например, почти всеобщей убежденностью в том, что неизбирательные бомбардировки гражданского населения начал Гитлер, в то время как первыми к ним прибегли люди, определявшие британскую военную стратегию, причем наиболее честные из них даже этим гордились. Как бы там ни было, данные – бесстрастно проанализированные Бертоном Клейном – доступны всем желающим. Я уже приводил выводы Клейна о первом трехлетии правления Гитлера: вплоть до весны 1936 г. перевооружение Германии было по большей части мифом. И дело не только в том, что на предварительном этапе перевооружение, как это всегда бывает, не привело к наращиванию военной мощи. Дело в том, что никаких серьезных предварительных шагов вообще не предпринималось. Гитлер обманывал иностранные державы и германский народ не так, как было принято думать, а ровно наоборот. Он – или, точнее, Геринг – провозгласил: «Пушки вместо масла». Но на самом деле масло он ставил прежде пушек. Я позаимствовал кое-какие цифры из книги Клейна. Черчилль пишет, что, согласно двум независимым оценкам, сделанным в 1936 г., затраты Германии на перевооружение составили 12 млрд марок{9}. Реальная цифра не дотягивает и до 5 млрд. Сам Гитлер заявлял, что до начала войны нацистское правительство потратило на вооружение 90 млрд марок. В действительности совокупные государственные расходы Германии (как военные, так и невоенные) за период с 1933 по 1938 г. составили немногим более этой суммы. Перевооружение обошлось стране примерно в 40 млрд марок за шесть бюджетных лет до 31 марта 1939 г., а к началу войны суммарные затраты на производство оружия приблизились к 50 млрд{10}.

Клейн анализирует вопрос: почему перевооружение Германии осуществлялось в таких ограниченных масштабах? Для начала, Гитлер боялся лишиться популярности, если уровень жизни немцев снизится. Перевооружение ограниченного масштаба всего лишь замедляло его рост. И все равно немцы жили лучше, чем когда-либо раньше[5]. Кроме того, нацистский государственный аппарат был неэффективным, коррумпированным и дезорганизованным. Что еще важнее, Гитлер не хотел поднимать налоги и страшно боялся инфляции. Даже отставка Шахта на самом деле не сняла, как планировалось, финансовые ограничения. И что самое важное, Гитлер не начинал широкомасштабной подготовки к войне просто потому, что его «концепция ведения военных действий не требовала никакой подготовки». «Скорее всего, он планировал решать проблему жизненного пространства Германии по частям – с помощью череды мелких войн»{11}. К такому же выводу независимо пришел и я, изучая внешнеполитические документы; более того, я подозреваю, что Гитлер надеялся обойтись вообще без войны. Я согласен, что он не проводил четкой грани между политическими методами и мелкими войнами – такими как нападение на Польшу. Единственное, чего он не планировал (несмотря на то что такие планы ему часто приписывают), – так это большой войны.

Политическая стратегия Гитлера в значительной мере заключалась в том, чтобы создавать впечатление, что он готовит страну к большой войне, но в реальности ничего подобного не делать; и те, кто, подобно Черчиллю, бил по этому поводу тревогу, неосознанно играли ему на руку. Прием был совершенно новым и одурачил сразу всех. Раньше правительства тратили на вооружения больше, чем готовы были признать, – большинство из них поступает так до сих пор. Иногда это делалось с целью обмануть собственных граждан, иногда с целью обвести вокруг пальца предполагаемого противника. В 1909 г., например, многие британцы подозревали германское правительство в форсировании строительства военно-морского флота без одобрения рейхстага. Обвинения эти, скорее всего, были безосновательными. Но они оставили после себя стойкие подозрения, что немцы при первой возможности так и поступят; попытки уклониться от наложенных Версальским миром обязательств по разоружению, к которым после 1919 г. без особого успеха прибегали сменяющие друг друга правительства Германии, лишь укрепляли такие подозрения. Гитлер подливал масла в огонь этой подозрительности и пользовался ею. Тому есть превосходный пример. 28 ноября 1934 г. Стэнли Болдуин опроверг заявление Черчилля, утверждавшего, что мощь военно-воздушных сил Германии и Британии сравнялась. Данные Болдуина были верны; Черчилль, опиравшийся на цифры, которыми снабдил его профессор Линдеманн, ошибался. 24 марта 1935 г. сэр Джон Саймон и Энтони Иден посетили Гитлера. Тот сказал им, что немецкие военно-воздушные силы уже не уступают британским, а может, и превосходят их. Ему поверили моментально и продолжают верить до сих пор. Болдуин был посрамлен. Поднялась паника. Разве может быть так, чтобы государственный деятель преувеличивал уровень своих вооружений вместо того, чтобы скрывать его? Но Гитлер именно так и поступал.

Перевооружение Германии оставалось скорее мифом вплоть до весны 1936 г. Вот тогда Гитлер перевел его в плоскость реальности. Руководствовался он в первую очередь страхом перед Красной армией; естественно, Франция и Великобритания тоже принялись наращивать вооружения. На самом деле Гитлер участвовал в этой гонке наравне с другими, и не сказать, чтобы он сильно опережал остальных. В октябре 1936 г. он велел Герингу готовить немецкую армию и немецкую экономику к войне в перспективе четырех лет, однако каких бы то ни было конкретных требований не изложил[6]. В 1938/39 бюджетном году, в последний мирный год, Германия потратила на вооружение около 15 % валового национального продукта. Доля военных расходов Британии была практически такой же. Затраты Германии на перевооружение на самом деле сократились после заключения Мюнхенского соглашения и оставались на низком уровне, в силу чего к 1940 г. Британия далеко обогнала Германию по объему производства самолетов. Когда в 1939 г. разразилась война, в распоряжении Германии было 1450 современных истребителей и 800 бомбардировщиков; у Великобритании и Франции имелось 950 истребителей и 1300 бомбардировщиков. На вооружении Германии стояло 3500 танков; Великобритания и Франция располагали 3850 танками{12}. По каждому из этих пунктов разведка союзников переоценивала мощь Германии более чем вдвое. Как обычно, все были уверены, что Гитлер планирует большую войну и готовится к ней. В реальности он этого не делал.

Кто-то может возразить, что эти цифры по большому счету не важны. Какую бы нехватку оружия Германия ни испытывала на бумаге, при проверке реальностью Гитлер выиграл войну против двух великих держав Европы. Но говорить так – значит, вопреки совету Фредерика Мейтленда, судить из точки, где все уже случилось, а не из точки, где событиям еще только предстояло произойти. Да, Гитлер победил, но победил он по ошибке – по ошибке, которую совершил наряду с другими. Разумеется, немцы не сомневались, что, если никто не атакует их западные границы, Польшу они разгромят. Политический расчет Гитлера, уверенного, что Франция не станет вмешиваться, оказался точнее страхов немецких генералов. Однако, вторгшись 10 мая 1940 г. в Бельгию и Голландию, Гитлер не догадывался, что заставит Францию капитулировать. Это был оборонительный ход: он хотел обезопасить Рур от вторжения союзников[7]. Падение Франции стало для него неожиданным подарком. И даже после этого Гитлер не начал подготовку к большой войне. Он считал, что победа над Советской Россией, подобно победе над Францией, не потребует серьезных усилий. Производство оружия в Германии сокращалось не только зимой 1940/41 г.; еще сильнее оно сократилось осенью 1941 г., когда война с Россией уже началась. Его стратегия не претерпела никаких серьезных изменений не только после первых неудач в России, но и после катастрофы под Сталинградом. Германия не отказалась от своей «военной экономики мирного типа». Только налеты британских бомбардировщиков на немецкие города заставили Гитлера и немцев отнестись к войне серьезно. Немецкое военное производство достигло пика тогда же, когда и бомбардировки союзников: в июле 1944 г. Даже в марте 1945 г. Германия производила существенно больше военной техники, чем в 1941 г., когда атаковала Россию. С самого начала и до самого конца секретом успеха Гитлера была не военная мощь, а изворотливость. Он всегда знал, что будет обречен, если военная мощь станет решающим фактором; так оно и случилось.

Таким образом, я уверен, что не грешу против истины, когда говорю, что важнейшая роль на международной арене в предвоенные годы отводилась не грубой силе, а политическому расчету. Акценты несколько сместились летом 1936 г. Тогда не только Гитлер, но и другие державы начали всерьез принимать в расчет войну и подготовку к войне. Я допустил ошибку, недостаточно подчеркнув перемены, которые принес с собой 1936 год, и, возможно, переоценив важность изменений, случившихся осенью 1937-го. Это лишь подчеркивает, как трудно не поддаваться мифам, даже если ставишь это своей целью. Меня ввел в заблуждение протокол Хоссбаха. Хотя я сомневался, что он так важен, как считает большинство авторов, я думал, что раз уж все придают ему такое большое значение, то какую-то важность этот документ все-таки имеет. Я ошибался; а критики, указывавшие на 1936 г., оказались правы, несмотря на то что они, судя по всему, не осознавали, что таким образом дискредитируют протокол Хоссбаха. Мне стоило бы еще немного сильнее развенчать этот «официальный протокол», как назвал его один историк. Мои аргументы тут чисто технические, и неискушенному читателю они могут показаться ничтожными. Тем не менее ученые, как правило, придают значение таким деталям, и правильно делают. По сложившейся практике документ, который претендует на то, чтобы считаться официальным протоколом, должен удовлетворять трем условиям. Во-первых, секретарь должен присутствовать на совещании и вести записи, которые он позже оформит по всем правилам. Получившийся черновик необходимо затем передать участникам встречи для внесения правок и одобрения. И наконец, такой протокол должен быть помещен на хранение вместе с другими официальными бумагами. Отчет о совещании 5 ноября 1937 г. не удовлетворяет ни одному из этих условий – за исключением того, что Хоссбах на нем действительно присутствовал. Записей он не вел. Пять дней спустя он от руки и по памяти составил записку об этой встрече. Он дважды предлагал показать ее Гитлеру, но тот отвечал, что слишком занят, чтобы ее читать. До странности легкомысленное отношение к тому, что принято считать его «последней волей и политическим завещанием». Возможно, черновой вариант прочел Бломберг. Остальные даже не знали о его существовании. Единственное свидетельство подлинности отчета – подпись Хоссбаха. Рукопись видел еще один человек – глава немецкого генштаба Бек, который из всех немецких генералов с максимальным скепсисом относился к идеям Гитлера. 12 ноября 1937 г. он составил письменный ответ на аргументацию Гитлера; позже этот его ответ подавали как начало немецкого «сопротивления». Высказывались даже предположения, будто Хоссбах составил свой протокол специально, чтобы спровоцировать Бека на такую реакцию.

Это лишь домыслы. В то время никто не придавал этой встрече важности. Хоссбах вскоре лишился должности. Его рукопись положили в папку с другими разрозненными документами и забыли о ней. В 1943 г. немецкий офицер граф Киршбах, просматривая папку, скопировал его текст для военно-исторического отдела. После войны американцы наткнулись на копию, сделанную Киршбахом, и в свою очередь скопировали ее для материалов стороны обвинения на Нюрнбергском процессе. И Хоссбах, и Киршбах считали, что американская копия была короче оригинала. В частности, как утверждал Киршбах, в исходном документе содержались критические замечания Нейрата, Бломберга и Фрича по поводу использованной Гитлером аргументации – из американской копии они исчезли. Может быть, американцы «отредактировали» документ, а может, Киршбах, как и многие другие немцы, пытался возложить всю вину на Гитлера. Узнать это уже невозможно. И оригинал Хоссбаха, и копия Киршбаха утеряны[8]. Все, что сохранилось, – лишь копия копии незаверенного черновика: возможно, сокращенная, возможно, «отредактированная». В ее тексте затронуты темы, которых Гитлер касался и в своих публичных выступлениях: нужда в Lebensraum («жизненном пространстве») и его убежденность, что другие страны станут сопротивляться восстановлению Германии в качестве независимой великой державы. Никаких указаний к действию, кроме пожелания наращивать вооружения, там нет[9]. Даже в Нюрнберге протокол Хоссбаха не был представлен в качестве доказательства виновности Гитлера в войне. Она предполагалась изначально. Что он «доказывал» в своем окончательном, подправленном виде, так это то, что обвиняемые – Геринг, Редер и Нейрат – присутствовали на совещании и тем самым одобрили агрессивные планы Гитлера. Чтобы доказать вину подсудимых, агрессивный характер этих планов следовало принимать за данность. Те, кто верит доказательствам, предъявляемым на политически обусловленных процессах, могут продолжать цитировать протокол Хоссбаха[10]. Но им стоит предупреждать своих читателей (чего редакторы «Документов внешней политики Германии», например, не сделали), что этот документ – отнюдь не «официальный протокол», а весьма сомнительная бумага{13}.

Протокол Хоссбаха – не единственный документ, в котором, как предполагается, прочерчены намерения Гитлера. Более того, если судить по высказываниям некоторых историков, Гитлер без конца чертил такие планы – без сомнения, под влиянием своей мечты стать архитектором (смеяться здесь). Боюсь, эти историки даже недооценивают продуктивность Гитлера. Они перескакивают от Mein Kampf[11] прямиком к протоколу Хоссбаха, а затем к «Застольным беседам», записанным в годы войны с Россией{14}. В действительности же Гитлер составлял по такому плану каждый раз, когда готовился произнести речь; так работал его мозг. Очевидно, ничего секретного в этих планах не было – ни в Mein Kampf[12], книге, которая после прихода Гитлера к власти продавалась миллионами экземпляров, ни в выступлениях перед широкой аудиторией. Так что я никому бы не советовал гордиться тем, как проницательно он истолковывает намерения Гитлера. Столь же очевидно, что идея Lebensraum неизменно становилась компонентом этих планов. Она не была изобретена Гитлером. В то время эта идея носилась в воздухе. К примеру, книга Ханса Гримма Volk ohne Raum («Народ без пространства»), опубликованная в 1928 г., продавалась гораздо лучше Mein Kampf[13]. Если уж на то пошло, идея обретения новых территорий неустанно муссировалась в Германии еще в годы Первой мировой войны. Раньше эту идею воспринимали как прожекты экстремистских группировок и сбрендивших теоретиков. Теперь нам известно больше. В 1961 г. один немецкий профессор обнародовал результаты своего исследования целей Германии в войне 1914–1918 гг.{15} Это действительно были «агрессивные планы», или, как назвал их профессор, «рывок к мировому господству»: Бельгия под контролем Германии; французские железнорудные месторождения аннексированы; Украина оккупирована; более того, Польша и Украина зачищены от местного населения и заселены немцами. Разработкой этих планов занимался не один только немецкий генштаб. Их одобряло и министерство иностранных дел Германии, и «хороший немец» Бетман-Гольвег. Никак нельзя утверждать, что Гитлер пошел дальше своих респектабельных предшественников – в действительности он занял позицию более умеренную, решив отказаться от завоеваний на западе (о чем он пишет в Mein Kampf[14]) и ограничиться лишь обретением «жизненного пространства» на востоке[15]. Гитлер только повторял обычную в правых кругах болтовню. Как все демагоги, он апеллировал к массам. В отличие от других демагогов, которые стремились к власти, чтобы продвигать левую повестку, Гитлер овладевал массами методами левых, с тем чтобы преподнести эти массы правым. Вот почему правые позволили ему прийти к власти.

Но была ли идея Lebensraum единственной или хотя бы главной идеей Гитлера? Судя по Mein Kampf[16], Гитлер был одержим антисемитизмом, которому посвящена почти вся книга. Вопросу «жизненного пространства» автор уделил лишь семь из семи сотен страниц. И в то время, и позже Lebensraum использовался им в качестве «журавля в небе», окончательной причины, призванной оправдать то, что он предположительно собирался натворить. Возможно, разница между мною и теми, кто верит, что Гитлер упорно строил планы завоевания Lebensraum, лишь терминологическая. Под «планом» я понимаю нечто продуманное и проработанное в деталях. Они же, видимо, понимают под «планом» благие (или, как в данном случае, отнюдь не благие) намерения. Если исходить из моего понимания, Гитлер никогда не планировал завоевывать Lebensraum. Не прорабатывался вопрос ресурсов, имеющихся на территориях, которые подлежали завоеванию; более того, границы этих территорий тоже не определялись. Никто не набирал чиновников для претворения «плана» в жизнь, не определял круг немцев, готовых переселяться, не говоря уже о какой бы то ни было их вербовке. Когда Германия захватила советские территории, руководители оккупационных администраций бегали как белки в колесе, не в силах добиться указаний, что им делать с имеющимся населением – уничтожать или эксплуатировать, обращаться с ними как с друзьями или как с врагами[17].

Гитлер определенно думал, что Германия, когда она вернет себе статус великой державы, с наибольшей вероятностью прирастет землями в Восточной Европе. Отчасти это объяснялось тем, что он верил в идею «жизненного пространства». Существовали, однако, и соображения более практического характера. Гитлер долгое время – справедливо или нет – предполагал, что разгромить Советскую Россию будет легче, чем западные державы. Более того, он наполовину верил, что власть большевиков рухнет и без войны, и эту веру с ним разделяли многие государственные деятели Запада. В этом случае он получил бы желаемое вообще без каких-либо усилий. Более того, завоевание Lebensraum легко можно было изображать крестовым походом против большевиков, что помогло бы завоевывать симпатии тех жителей Запада, которые были готовы счесть Гитлера борцом за западные ценности. Однако догматиком он в этом отношении не был. Если ему подворачивалась такая возможность, он не отказывался и от иных приобретений. После победы над Францией Гитлер аннексировал Эльзас и Лотарингию, несмотря на свои прежние обещания этого не делать; вдобавок он прибрал к рукам промышленные районы Бельгии и Северо-Восточной Франции, как до него собирался сделать и Бетман-Гольвег. Довольно расплывчатые условия, которые он планировал предложить Великобритании в попытке заключить мир летом 1940 г., предусматривали гарантии безопасности для Британской империи, однако при этом Гитлер собирался заявить права на Ирак, а может, даже и на Египет как на сферу влияния Германии. В общем, каких бы идей он ни придерживался в теории, на практике он не цеплялся за логическую схему «status quo на западе и захват земель на востоке». Отвлеченный мечтатель обернулся беспринципным государственным деятелем, который не считал нужным заранее обдумывать, что и как он будет делать.

Гитлеру удалось зайти так далеко, потому что другие не знали, как с ним быть. И снова я не хочу ни обвинять, ни оправдывать «умиротворителей», я хочу их понять. Историки, которые списывают умиротворителей со счета, как дураков или трусов, плохо делают свою работу. Эти люди столкнулись с реальными проблемами и старались как могли, действуя в условиях того времени. Они понимали, что независимую и сильную Германию необходимо как-то встроить в Европу. Последующие события подтвердили их правоту. Что ни говори, а мы до сих пор ходим вокруг да около немецкого вопроса. Станет ли здравомыслящий человек предполагать, например, что в 1933 г. другие страны могли применить силу и свергнуть Гитлера, который пришел к власти конституционным путем и явно пользовался поддержкой значительного большинства немцев? Можно ли выдумать меру, которая в той же степени способствовала бы росту его популярности в Германии, за исключением разве что вмешательства с целью выдавить его из Рейнской области в 1936 г.? Немцы наделили Гитлера властью; и только они могли его ее лишить. Кроме того, «умиротворители» опасались, что после разгрома Германии Россия распространит сферу своего влияния на бóльшую часть Европы. Последующие события показывают, что и здесь они не ошибались. Право критиковать «умиротворителей» имеют лишь те, кто хотел бы, чтобы место Германии занял СССР; я не понимаю, почему большинство их критиков теперь столь же возмущены неизбежным результатом провала их усилий.

Неверно и то, что «умиротворители» представляли собой узкий кружок, не пользовавшийся в тот период широкой поддержкой. Если судить по тому, что говорят сейчас, можно подумать, что почти все консерваторы выступали за упорное сопротивление Германии в союзе с Советской Россией и что вся Лейбористская партия требовала наращивания вооружений. Напротив, редко какая политическая программа пользовалась большей популярностью. Мюнхенскому соглашению рукоплескали все британские газеты, за исключением Reynolds News. Но мифы столь сильны, что даже сейчас, когда я пишу эти строки, я сам себе с трудом верю. Конечно, «умиротворители» в первую очередь думали о своих собственных странах, как и большинство государственных деятелей, которым это обычно ставят в заслугу. Но и о других они тоже думали. Они сомневались, что война пойдет на пользу народам Восточной Европы. Без сомнения, позицию, которую Британия заняла в сентябре 1939 г., можно назвать героической; но это был героизм в основном за чужой счет. Тяготы, выпавшие на долю британского народа за шесть лет войны, сравнительно невелики. Поляки в годы Второй мировой пережили настоящую катастрофу и даже после нее не вернули себе независимости. В 1938 г. предали Чехословакию. В 1939 г. спасли Польшу. В итоге война унесла жизни менее ста тысяч чехов – и шести с половиной миллионов поляков. Так кем быть лучше – преданным чехом или спасенным поляком? Я рад, что Германия была побеждена, а Гитлер разбит. Я также признателен тем, кто дорого заплатил за победу, и при этом отдаю должное честности тех, кто считал требуемую цену слишком высокой.

В наше время эту полемику следует вести в терминах исторической науки. Нет ничего проще, чем выдвигать обвинения против умиротворителей. Возможно, я потерял интерес к этому занятию оттого, что часто упражнялся в нем еще в те времена, когда – если память мне не изменяет – деятели, которые нынче высказывают мне свое негодование, не проявляли особой публичной активности. Мне важнее понять, почему не сработало то, что я требовал, чем повторять старые обвинения; и если уж приходится осуждать чьи-то ошибки, пусть это будут мои собственные. Однако в обязанности историка не входит рассказывать людям, что им нужно было делать. Его единственный долг – выяснить, что было сделано и почему. Мы мало что выясним, если по-прежнему будем приписывать все случившееся лично Гитлеру. Да, он привнес в ситуацию мощный динамический элемент, но это было всего лишь топливо для уже собранного мотора. Отчасти Гитлер был порождением Версаля, отчасти – порождением идей, типичных для современной ему Европы. Но прежде всего он был порождением немецкого прошлого и немецкого настоящего. Он был бы никем, если бы его не поддержал народ Германии. Сегодня, кажется, принято считать, будто Гитлер все делал сам – вплоть до того, что он сам водил поезда и в одиночку пускал газ в газовые камеры. Но это не так. Гитлер был резонатором для немецкого народа. Тысячи, многие сотни тысяч немцев исполняли его чудовищные приказания без тени сомнений и без лишних вопросов. Как верховный правитель Германии, Гитлер несет наибольшую долю ответственности за неизмеримо чудовищные деяния: за разрушение немецкой демократии; за концентрационные лагеря и – самое страшное – за истребление народов в годы Второй мировой войны. Он отдавал – а немцы исполняли – приказы настолько порочные, что их не с чем сравнить в истории цивилизованных народов. Однако его внешняя политика – это другое дело. Он стремился сделать Германию господствующей силой в Европе, а может быть, в отдаленной перспективе и в мире. Другие великие державы преследовали схожие цели – и продолжают это делать до сих пор. Другие великие державы воспринимают малые страны как своих сателлитов. Другие великие державы пытаются защищать свои национальные интересы силой оружия. В международных делах Гитлер был ничем не хуже других – за исключением того, что был немцем[18].

Глава 1

Позабытая проблема

С начала Второй мировой войны прошло уже больше двадцати лет, а с ее окончания – пятнадцать. Люди, пережившие войну, все еще воспринимают ее как часть своего непосредственного опыта. Но в один прекрасный день они вдруг понимают, что Вторая мировая, как и предшествовавшая ей Первая, ушла в историю. Для университетского профессора этот момент настает, когда ему приходится напоминать себе, что его студенты еще не родились, когда война началась, и не могут помнить даже ее финал. Вторая мировая так же далека от них, как Англо-бурская война от него самого; родители, может, и рассказывали им какие-то истории, но куда вероятнее, что все свои знания о войне его слушатели почерпнули из книг. Ее великие фигуры сошли со сцены. Гитлер, Муссолини, Сталин и Рузвельт мертвы; Черчилль ушел в отставку; один только де Голль снова у руля. Вторая мировая война – больше не «сегодня»; это уже «вчера». К историкам этот факт предъявляет новые требования. Современная в строгом смысле слова история фиксирует события по горячим следам, судит исходя из текущего момента и по праву рассчитывает на живое участие читателя. Никто не рискнет обесценивать такие работы, имея перед собой великий пример сэра Уинстона Черчилля. Но приходит время, когда историк может отстраниться и взглянуть на события, бывшие некогда современными, с беспристрастностью, какую он мог бы выказать, описывая борьбу за право на инвеституру или гражданскую войну в Англии. По крайней мере, он может попытаться.

Подобную попытку историки предприняли и по окончании Первой мировой войны, но упор тогда делался на другое. Сама война особого интереса не вызывала. Полемика «западников» и «восточников» по поводу глобальной стратегии считалась частным конфликтом Ллойд Джорджа с генералами, недостойным внимания академической истории. Официальная военная история Великобритании – сама по себе неоднозначный вклад в этот частный конфликт – писалась так неспешно, что была доведена до конца лишь в 1948 г. Написать официальную гражданскую историю не собрался никто, кроме министерства военного снабжения. Попытки достичь мира путем переговоров практически никого не интересовали. Никто не изучал эволюции военных целей. Исследований, посвященных такой вызывающей жаркие споры теме, как внешняя политика Вудро Вильсона, пришлось ждать почти до сего дня. Один вопрос затмил собой все остальные и полностью завладел вниманием историков: как началась эта война? Правительства всех великих держав, за исключением Италии, щедро делились документами из своих дипломатических архивов. Обозревая свои книжные полки, забитые томами на всех основных языках, усердный историк мог сожалеть лишь о том, что не читает на остальных. На французском, немецком и русском языках выходили периодические издания, целиком посвященные этой теме. Изучая истоки Первой мировой войны, историки делали себе имя – Гуч в Англии, Фей и Шмитт в США, Ренувен и Камиль Блок во Франции, Тимме, Бранденбург и фон Вегерер в Германии, Пржибрам в Австрии, Покровский в России и т. д.

Кто-то уделял особое внимание событиям июля 1914 г.; другие углублялись в прошлое вплоть до Марокканского кризиса 1905 г. или даже во времена Бисмарка. Но все сходились на том, что для историка Новейшего времени эта область исследований представляет особый интерес. Университетские курсы обрывались августом 1914 г.; кое-где это и до сих пор так. Студенты не возражали. Им нравилось слушать о Вильгельме II и Пуанкаре, о Грее и Извольском. Телеграмма Крюгеру интересовала их больше битвы при Пашендейле, Бьёркский договор казался им важнее соглашения Сайкса – Пико. Главным событием, определившим настоящее, считалось начало войны. Все, что произошло потом, было сумбурной отработкой неизбежных последствий, которая в настоящем значения не имеет и ничему научить не может. Если мы поймем, почему началась война, то поймем и то, как мы пришли к тому, к чему пришли, – и, естественно, как нам не угодить туда же снова.

Со Второй мировой войной дело обстояло почти полностью наоборот. Максимальный интерес и у читателей, и у авторов вызывала сама война. Не только ход военных кампаний, хотя и их разбирали снова и снова. Изучали и военную политику – в частности, отношения стран, составлявших антигитлеровскую коалицию. Не сосчитать книг, посвященных Компьенскому перемирию 1940 г. или конференциям «Большой тройки» в Тегеране и Ялте. Под «польским вопросом» в контексте Второй мировой войны понимали конфронтацию Советской России и западных держав, которой война закончилась, а не территориальные претензии Германии к Польше, с которых она началась. Истоки войны возбуждали сравнительно небольшой интерес. Сложилось мнение, будто, несмотря на то что какие-то подробности еще могут всплыть, ничего глобально нового мы уже не узнаем. Все ответы известны, и ставить новые вопросы попросту незачем. Ведущие авторы, к которым мы обращаемся за описанием истоков Второй мировой войны, – Нэмир, Уиллер-Беннет, Вискеманн на английском, Бомон на французском – опубликовали свои труды вскоре после окончания войны; все они как один выражали взгляды, которых придерживались еще в годы войны или даже до ее начала. Спустя двадцать лет с начала Первой мировой войны очень немногие согласились бы принять объяснения, предлагавшиеся в августе 1914 г. Спустя двадцать и более лет с начала Второй мировой войны практически все довольствуются объяснениями, предложенными в сентябре 1939 г.

Конечно, вполне возможно, что здесь и в самом деле нечего искать. Может, у Второй мировой войны, в отличие от практически любого другого крупного исторического события, имеется простое и окончательное объяснение, которое было очевидно каждому с самого ее начала и которое никогда не поменяется под влиянием нового знания или анализа. Но я очень сомневаюсь, что лет через сто историки будут воспринимать события ровно так же, как люди, жившие в 1939 г.; вместо того чтобы повторять суждения прошлого, современный историк должен стремиться предвосхитить суждения будущего. Разумеется, историки обходят эту тему вниманием по вполне практическим причинам. Любой историк хотел бы быть отстраненным и беспристрастным ученым, который выбирает свой предмет исследования и делает выводы без оглядки на окружение. Однако, будучи частью общества, он – пусть неосознанно – откликается на требования времени. Великий Томас Тоут, например, чьи труды кардинально изменили подход к изучению средневековой истории в нашей стране, без сомнения, перенес акцент с политики на систему управления исключительно в интересах чистого знания. И тем не менее какое-то отношение к этой перемене имело и то обстоятельство, что университетский историк XX в. готовит будущих гражданских служащих, в то время как университетский историк XIX в. готовил будущих государственных деятелей. Поэтому и авторы работ, посвященных двум мировым войнам, должны были учитывать, какие темы сохраняли актуальность, или же предлагали ответы на животрепещущие вопросы современности. Никто не станет писать книгу, неинтересную читателям, а тем более книгу, неинтересную самому автору.

В военном отношении Первая мировая война, казалось, особых вопросов не вызывала. Большинство, особенно в странах Антанты, считало войну изнурительным поединком на выносливость вроде боксерских боев XIX в., которые длились до тех пор, пока один из противников не падал от изнеможения. Только когда опыт Второй мировой войны отточил умы, люди принялись всерьез обсуждать, нельзя ли было окончить Первую мировую войну раньше – за счет лучшей военной или политической стратегии. Кроме того, после Первой мировой войны было принято считать, что новой войны никогда не будет[19]; следовательно, из изучения последней войны нельзя было извлечь уроков на будущее. С другой стороны, даже по окончании той войны огромная проблема, послужившая ее причиной, по-прежнему оставалась в фокусе международной политики. Этой проблемой была Германия. Союзники могли говорить, что войну повлекла за собой немецкая агрессия; немцы могли отвечать, что ее повлек за собой отказ обеспечить Германии по праву принадлежавшее ей место в ряду великих держав, – в любом случае речь шла о Германии. В мире, помимо Германии, существовали и другие проблемы, в том числе Советская Россия и Дальний Восток. Однако имелись разумные основания предполагать, что эти проблемы решаемы и что миру во всем мире ничего не угрожает – при условии, что немецкий народ примирится со своими бывшими врагами. Потому-то изучение истоков войны и считалось вопросом первоочередной практической важности. Если бы народы союзных стран удалось убедить в том, что немцы не несут «ответственности за развязывание войны», они смягчили бы карательные условия Версальского договора и признали бы немецкий народ такой же жертвой исторического катаклизма, как и самих себя. Как вариант, если бы самим немцам удалось внушить чувство вины за войну, они могли бы согласиться со справедливостью условий договора. На деле «ревизионизм» избрал исключительно первый путь. Британские, американские и до некоторой степени французские историки силились показать, что вина правительств союзных стран гораздо больше, а вина немецкого правительства – гораздо меньше, чем полагали творцы Версальского мира в 1919 г. Лишь немногие из немецких историков пытались продемонстрировать обратное, и это было вполне естественно. Даже самый беспристрастный ученый ощутит прилив патриотизма, когда его страна разгромлена в войне и унижена после нее. С другой стороны, в предвоенные годы внешняя политика была предметом жарких дискуссий в каждой из стран антигерманской коалиции. Люди, критиковавшие Грея в Англии, Пуанкаре во Франции, Вудро Вильсона в США – не говоря уже о большевиках, свергших царское правительство в России, – теперь выступали учеными – поборниками «ревизионистского» подхода. Кто был прав в этих внешне– и внутриполитических спорах, а кто ошибался, уже не имеет значения. Хватит и того, что они поддерживали накал интереса, служившего стимулом к изучению истоков Первой мировой войны.

Топлива, способного подогреть интерес к истокам Второй мировой войны, не сыскалось. Что касается внешней политики, то Германия как великая держава перестала быть центральной проблемой международных отношений еще до того, как закончилась война. Ее место заняла Советская Россия. Людей интересовали ошибки, допущенные во время войны в отношениях с Советской Россией, а не те, что были сделаны до ее начала в отношениях с Германией. Более того, поскольку и Россия, и Запад намеревались привлечь на свою сторону отдельные части разделенной Германии, чем меньше говорилось о войне, тем лучше. Немцам такое забвение тоже было на руку. После Первой мировой войны они настаивали, что Германию по-прежнему следует считать великой державой. После Второй мировой они первыми заговорили о том, что Европа перестала определять ситуацию в мире, негласно подразумевая, что Германия больше никогда не сможет спровоцировать большую войну и поэтому ей должно быть позволено идти своей дорогой без контроля и вмешательства извне. Что касается политики внутренней, то и тут дела обстояли схожим образом. Перед Второй мировой войной в союзных странах гремели яростные споры – куда яростнее любых дискуссий, предшествовавших августу 1914 г. Но в годы войны противники уладили свои разногласия, а по ее окончании в большинстве своем постарались о них позабыть. Бывшие сторонники «умиротворения» могли вернуться к прежней политике, имея теперь на то больше оснований; бывшие сторонники «сопротивления» забыли старые тревоги в отношении Германии, столкнувшись с необходимостью противостоять Советской России.

Истоки Второй мировой войны мало интересовали людей, которые уже изучали истоки третьей. Возможно, какое-то развитие тема все же получила бы, если бы в ней оставалось достаточное пространство для вопросов и сомнений. Увы, существовало объяснение, которое устраивало всех и, казалось, ставило точку в споре. Вот это объяснение: Гитлер. Он спланировал Вторую мировую войну. Она началась исключительно по его воле. Само собой, это объяснение устраивало сторонников «сопротивления» от Черчилля до Нэмира. Они же прибегали к нему все время, в том числе и еще до войны. Они могли бы сказать: «Мы же вам говорили. Альтернативы сопротивлению не было изначально». Это объяснение устраивало и «умиротворителей» – им оно позволяло утверждать, что политика умиротворения была мудрой и могла бы стать успешной, если бы по непредвиденной случайности Германия не оказалась во власти сумасшедшего. Но более всего это объяснение устраивало немцев, за исключением разве что немногих нераскаявшихся нацистов. После Первой мировой войны немцы пытались переложить вину на страны Антанты или представить все так, будто не виноват никто. После Второй мировой войны свалить всю вину немцев на Гитлера, который так кстати сошел в могилу, оказалось еще проще. Может, при жизни Гитлер и обрушил на Германию чудовищное количество бед, но, с точки зрения немцев, он многое искупил своей последней жертвой в бункере. Никакая посмертная вина хуже ему уже не сделает. На его безответные ныне плечи можно было возлагать ответственность за все подряд – за Вторую мировую, за концентрационные лагеря, за газовые камеры. Если во всем виноват один лишь Гитлер, значит, остальные немцы могли объявить себя невиновными; и немцы, которые до той поры были самыми рьяными противниками концепции ответственности за развязывание войны, превратились в самых преданных ее сторонников. Некоторым из них удалось развернуть образ изверга Гитлера под особенно удачным углом. Поскольку Гитлер, очевидно, был воплощением зла, ему с самого начала нужно было дать решительный отпор. Поэтому ту вину, что не помещалась на плечи Гитлера, можно было переложить на французов, которые не изгнали его из Рейнской области в 1936 г., или на Чемберлена, который пошел на уступки в сентябре 1938-го.

С такой причиной Второй мировой войны радостно согласились все. Какая в этом случае могла быть нужда в «ревизионизме»? Кое-кто в нейтральных странах, прежде всего в Ирландии, попытался было заикнуться о своих сомнениях, но участие в холодной войне против Советской России, как правило, затыкало рты даже тем, кто хранил нейтралитет в войне с Германией; аналогичные соображения – только в обратную сторону – действовали и на советских историков. Школа убежденных ревизионистов сохранилась лишь в США, где в нее входили последние из тех активистов, которым после 1919 г. собственное правительство казалось злокозненней любого другого. С научной точки зрения их труды не впечатляют. Кроме того, американские ревизионисты занимались в основном войной с Японией, и не без оснований. Это Гитлер объявил войну США, а не наоборот; трудно представить, как Рузвельту удалось бы втянуть свою страну в войну в Европе, если бы Гитлер своевольно не сделал этого за него. Но и в отношении Японии места для дискуссий почти не оставалось. Ломать копья больше было незачем. Некогда перед США стоял вопрос практического свойства: кого взять в союзники – Японию или Китай? Ответ на этот вопрос дало время, заодно полностью опрокинув американскую политику в регионе. Япония – это теперь общепризнанный факт – является единственным надежным другом Америки на Дальнем Востоке; в связи с этим война с Японией представляется чьей-то ошибкой – хотя, скорее всего, естественно, ошибкой японцев.

Эти злободневные политические соображения помогают понять, почему истоки Второй мировой войны не являются сегодня предметом острой полемики. И тем не менее только этим почти поголовного единодушия историков не объяснить. Влиянию академических стандартов подвержены даже самые ангажированные из ученых; к тому же далеко не все историки ангажированы. Будь свидетельства достаточно противоречивыми, обязательно нашлись бы исследователи, которые оспорили бы всеобщий вердикт, пусть и самый что ни на есть общепризнанный. Ничего подобного не произошло, причем по двум на первый взгляд противоречащим друг другу причинам – исторических материалов одновременно и слишком много, и слишком мало. Материалы, которых имеется в избытке, – это те, что собирались для суда над военными преступниками в Нюрнберге. Бесчисленные тома документов выглядят впечатляюще, но для историка эти материалы небезопасны. Их собирали наспех и почти наугад, чтобы положить в основу прокурорских досье. Историки так не поступают. Задача юриста – доказать свою правоту в суде; задача историка – понять, что же произошло на самом деле. Доказательства, которые убеждают юристов, часто не удовлетворяют нас; им же наши методы кажутся исключительно неточными. Но к настоящему моменту даже у юристов могли бы появиться вопросы к доказательствам, представленным в Нюрнберге. Нюрнбергские документы отбирались не только для того, чтобы доказать вину подсудимых, но и чтобы завуалировать роль великих держав, выступавших в качестве обвинителей. Если бы любая из четырех стран, организовавших Нюрнбергский трибунал, вела дело в одиночку, результат мог бы быть совершенно иным. Западные державы припомнили бы России Пакт Молотова – Риббентропа; Советский Союз в ответ поставил бы им на вид Мюнхенскую конференцию и другие, более тайные сношения с врагом. Вердикт, по-сути, предшествовал суду, а документы специально подбирались так, чтобы обосновать уже сделанный вывод. Документы эти, вне всяких сомнений, подлинные. Но они «подобраны c оглядкой»; и тому, кто на них полагается, практически невозможно не поддаться предвзятости их подбора[20].

Если же мы попытаемся отыскать данные, собранные с академической беспристрастностью, то поймем, что по сравнению с нашими предшественниками, изучавшими истоки Первой мировой войны, мы находимся в неизмеримо худшем положении. Через поколение или около того после первой войны все великие державы, за исключением Италии, почти полностью обнародовали дипломатические документы, непосредственно касающиеся предвоенного кризиса. Опубликованы были, кроме того, и обширные массивы документов, простиравшиеся на ту или иную глубину в прошлое: австро-венгерские документы вплоть до 1908 г., британские – до 1898 г., немецкие и французские – до 1871 г.; российские публикации, пусть и эпизодические, тоже были объемными. Имелись и очевидные пробелы. Можно было пожаловаться на нехватку итальянских документов, но сейчас этот изъян устраняется; можно было пожаловаться – как тогда, так и сейчас – на отсутствие сербских документов. В опубликованных собраниях, вероятно, имеются намеренные пропуски; к тому же никакой добросовестный историк не успокоится, пока не ознакомится с архивами лично. Тем не менее мы в целом можем в мельчайших деталях и широчайших пределах проследить дипломатические усилия пяти из шести великих держав. Окончательно эти материалы не осмыслены до сих пор. По мере их изучения мы находим новые темы для исследования и возможности для новых интерпретаций.

Контраст с доступностью материалов, освещающих события периода до 1939 г., поистине печален. Великой европейской державы Австро-Венгрии больше не существует. Из оставшихся пяти три до последнего времени не обнародовали ни строчки, ни предложения из своих архивов. Итальянцы начали наверстывать упущенное: они уже опубликовали документы за период с 22 мая 1939 г. до начала войны, а со временем обойдут всех остальных, обнародовав документы с 1861 г. Позиции Франции и России по-прежнему совершенно не объяснены материалами из их архивов. У французов хотя бы есть частичное оправдание. Бóльшую часть французских документов с 1933 по 1939 г. сожгли 16 мая 1940 г. при поступлении известия о прорыве немецких войск под Седаном. Дубликаты сейчас кропотливо собираются по французским представительствам за рубежом. О причинах молчания Советского Союза, как и обо всем, что касается советской политики, остается только гадать. Может, советское правительство скрывает что-нибудь особенно предосудительное? Может, оно предпочитает не выставлять свои действия, какими бы давними они ни были, на всеобщее обозрение? Может, у них вообще нет никаких документов – комиссариат иностранных дел в силу своей некомпетентности их просто не составлял? Или же советское правительство выучило урок множества прошлых споров на исторические темы: единственный надежный способ отстоять свою версию – никогда не предъявлять доказательств в ее поддержку? Но по каким бы причинам ни хранили молчание три великие державы, в поисках непрерывных сведений о дипломатических сношениях между войнами мы в итоге можем обращаться лишь к немецким и британским документам, из-за чего создается ложное впечатление, будто международные отношения в межвоенный период сводились к диалогу между Германией и Британией.

Но и здесь объем материалов уступает периоду до 1914 г. В 1945-м союзники изъяли немецкие архивы; документы с 1918 по 1945 г. первоначально планировалось издать полностью. Позже по соображениям экономии решили ограничиться периодом с прихода Гитлера к власти в 1933 г. Но и этот план не доведен до конца: между 1935 и 1937 гг. все еще зияет провал. Сейчас архивы вернули немецкому правительству в Бонне, что может привести к дальнейшим проволочкам. Более того, редакторы проекта, граждане стран-союзниц, при всей своей добросовестности по ассоциации разделяли точку зрения Нюрнбергского трибунала на вопрос ответственности за развязывание войны. Дополнительно дело осложнялось тем, что немецкое министерство иностранных дел, которое и вело записи, часто заявляло, будто работало против Гитлера, а не от его имени; так что мы не можем быть до конца уверены, что какой-нибудь конкретный документ описывает реальную позицию, а не сфабрикован, чтобы обелять его автора. Британские публикации со временем полностью охватят период с подписания Версальского мира до начала войны в 1939 г. Но это дело не быстрое. Пока что у нас нет практически ничего за 1920-е гг.; еще одно белое пятно охватывает промежуток с середины 1934-го до марта 1938 г. Содержание изданных томов ограничивается британской политикой как она осуществлялась. Ее мотивов они не раскрывают – в отличие от томов, посвященных периоду до начала Первой мировой войны, где такие попытки предпринимались. Опубликовано буквально несколько стенографических отчетов, освещающих ход дискуссий в министерстве иностранных дел, а протоколов совещаний кабинета министров нет вовсе, хотя ни для кого не секрет, что премьер-министр и кабинет в то время играли роль бóльшую, а министерство иностранных дел – меньшую, чем в предшествующий период.

Положение наше гораздо хуже и в том, что касается менее официальных документов. Большинство деятелей, начавших Первую мировую войну, благополучно ее пережили, а после немало понаписали в свое оправдание или восхваление. Что касается Второй мировой, то кто-то из лидеров воюющих стран умер, пока война еще шла; других казнили в ее конце, по суду или без суда; третьи слишком горды или слишком осторожны, чтобы что-то писать. Количество книг, написанных по окончании Первой и Второй мировых войн людьми, занимавшими высшие позиции на их старте, не идет ни в какое сравнение. Вот список мемуаров о Первой мировой:

Список воспоминаний о Второй мировой войне выглядит следующим образом:

Расстрелянный министр иностранных дел Италии оставил после себя дневники. Немецкий министр иностранных дел составлял отрывочные записи в свою защиту, пока ожидал повешения. В нашем распоряжении имеются жалкие фрагменты переписки британского премьер-министра, а также разрозненные страницы автобиографии министра иностранных дел Британии. От Гитлера, Муссолини и Сталина, как и от советского министра иностранных дел Молотова, – ни строчки, ни слова. Нам приходится опираться на досужие толки второстепенных фигур – переводчиков, служащих министерств иностранных дел, журналистов; людей, которым зачастую известно немногим более, чем широкой публике.

Но что ни говори, а историки никогда не бывают довольны объемом информации. Я сомневаюсь, что, если мы подождем еще 10–15 лет, данных станет больше – скорее наоборот, многое будет утрачено[21]. Может, горстка людей, переживших крах цивилизации, к тому времени вообще не будет читать книг, не говоря уже о том, чтобы их писать. Поэтому я попытался изложить эту историю такой, какой она может предстать перед каким-нибудь историком будущего, опирающимся на документы. Возможно, результат продемонстрирует, сколь многое мы, историки, упускаем или понимаем неверно. Но это не избавляет нас от обязанности писать историю. Как и моему воображаемому преемнику, по ходу повествования мне часто придется признавать свое невежество. Кроме того, я обнаружил, что документальные источники, если оценивать их непредвзято, зачастую подталкивают меня к интерпретациям, отличным от тех, которые многие (включая и меня самого) давали в момент описываемых событий. На мои выводы это не влияло. Мне было важно не осудить и не оправдать, а понять, что произошло. Я был противником политики умиротворения с первого дня прихода Гитлера к власти; и не сомневаюсь, что в сходных обстоятельствах стал бы им снова. Но для меня, как для историка, этот факт не имеет значения. Оглядываясь назад, понимаешь, что виноватых не счесть, а невиновных не отыскать. Цель политической деятельности – обеспечить народам мир и процветание, но по разным причинам все до одного государственные деятели того периода не справились со своей задачей. Это история без героев; а может, даже и без злодеев.

Глава 2

Наследие Первой мировой войны

Вторая мировая война во многих отношениях была повторным исполнением Первой. Кое-что, естественно, отличалось: Италия, например, сражалась на противоположной стороне, хотя до развязки и переметнулась обратно. Война, вспыхнувшая в сентябре 1939 г., шла в Европе и Северной Африке; во времени, но не в пространстве она совпала с войной на Дальнем Востоке, которая началась в декабре 1941 г. Две войны не слились в одну, несмотря на то что боевые действия на Дальнем Востоке принесли много неприятностей Великобритании и США. Германия и Япония так никогда и не объединили усилий; всерьез две войны пересеклись лишь единожды, когда атака японцев на Перл-Харбор побудила Гитлера – весьма опрометчиво – объявить войну США. В остальном войну в Европе вместе с ее истоками можно рассматривать как самостоятельный сюжет, внимание от которого иногда отвлекают разворачивающиеся на заднем плане события на Дальнем Востоке. Во Второй мировой войне приблизительно те же самые союзные европейские страны воевали приблизительно с теми же противниками, что и в Первой. И хотя стратегическое положение сторон менялось в более широких пределах, закончилась она почти так же – поражением Германии. Связь двух войн простирается и глубже. Во Второй мировой Германия сражалась прежде всего для того, чтобы отменить приговор Первой и разрушить построенное на его основе урегулирование. Ее противники воевали – пусть не до конца отдавая себе в этом отчет, – чтобы отстоять это урегулирование; и к их собственному удивлению, им это удалось. Пока гремели сражения Второй мировой, не было недостатка в утопических проектах, но по ее итогам практически все границы в Европе и на Ближнем Востоке остались на своих местах, за исключением – надо признать, серьезным, – Польши и побережья Балтийского моря. Если не учитывать эту часть Северо-Восточной Европы, то единственным серьезным изменением на карте от Ла-Манша до Индийского океана стала передача Истрии от Италии Югославии. Первая война разрушила прежние империи и привела к появлению новых государств. Вторая война новых государств не создала, а уничтожила только Эстонию, Латвию и Литву. Если задать довольно пошлый вопрос: «За что мы воевали?», ответом для Первой мировой будет: «Чтобы решить, как преобразовать Европу», а для Второй – «Чтобы решить, должна ли эта преобразованная Европа и дальше существовать в том же виде». Первая война объясняет вторую и, по сути, является ее причиной – насколько одно событие вообще может быть причиной другого.

Хотя по итогам Первой мировой войны Европейский континент действительно подвергся переделу, этот передел не был ни ее первопричиной, ни даже сознательной целью. В части непосредственных причин войны сегодня сложился более-менее всеобщий консенсус. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда спровоцировало Австро-Венгрию на объявление войны Сербии; мобилизация в России в поддержку Сербии спровоцировала Германию на объявление войны России и ее союзнице Франции; отказ Германии уважать нейтралитет Бельгии спровоцировал Великобританию на объявление войны Германии. В тени этих событий кроются причины более глубокие, по поводу которых историки до сих пор не пришли к единому мнению. Одни кивают на извечный конфликт тевтонов и славян в Восточной Европе; другие называют случившееся «войной за турецкое наследство». Одни винят империалистическое соперничество великих держав за пределами Европы; другие – нарушение баланса сил на Европейском континенте. Указывают и на более конкретные конфликтные темы; вызов, который бросила Германия военно-морскому превосходству Британии; желание Франции вернуть себе Эльзас и Лотарингию; стремление России овладеть Константинополем и проливами. Само это изобилие объяснений предполагает, что ни одно из них не является единственно верным. Первая мировая война велась по всем этим причинам – и ни по одной из них. Во всяком случае, все соперничающие державы осознали это, вступив в войну. Какие бы планы, проекты или амбиции ни лелеяли они до ее начала, сражались державы просто за победу, ради ответа на вопрос Шалтая-Болтая: «Кто из нас здесь хозяин?»[22] Воюющие стороны пытались «навязать противнику свою волю» – расхожее выражение тех военных лет, – не имея четкого представления, в чем эта воля состоит. Обе стороны с трудом формулировали свои военные задачи. Когда немцы выдвигали условия мира – будь то России в 1917 г. или, менее конкретно, западным державам, – они преследовали единственную цель: улучшить свое стратегическое положение перед следующей войной; хотя на самом деле вторая война не понадобилась бы, если бы немцы победили в первой. Союзникам было в некотором смысле проще: они могли просто требовать, чтобы Германия отдала им плоды своих ранних побед. Помимо этого – с помощью Америки или с ее подачи, – союзники постепенно сформулировали ряд идеалистических военных целей, которые совершенно не отражали задач, с которыми они вступали в войну; они не отражали даже тех задач, за которые союзники сражались в тот момент. Эта идеалистическая программа опиралась скорее на убеждение, что итоги войны, которая ведется с таким размахом и с такими жертвами, просто обязаны быть великими и славными. Идеалы тут были всего лишь побочным эффектом, лакировкой противостояния, однако на последующие события они все же повлияли. Но, в сущности, целью войны оставалась победа. Победа должна была подсказать последующую политику. А если и нет, то, во всяком случае, победа сама по себе обеспечила бы результат. Так оно и вышло. Вторая мировая война выросла из побед Первой и из того, как победители ими распорядились.

Решительных побед в Первой мировой войне было одержано две, хотя в тот момент одна из них затмила другую. В ноябре 1918 г. Германия потерпела сокрушительное поражение на Западном фронте; но еще до этого она нанесла сокрушительное поражение России на Восточном фронте, что во многом определило характер межвоенного периода. В рамках европейского баланса сил, существовавшего до 1914 г., союз Франции и России противостоял союзу держав Центральной Европы. И хотя Великобритания условно была связана с Россией и Францией членством в Антанте, почти никто не верил, что она склонит чашу весов в ту или иную сторону. Первая мировая была войной континентальных держав, сражавшихся на двух фронтах: каждая из них поставила под ружье миллионы солдат, а Британия – всего какую-то сотню тысяч. Французам, в частности, союз с Россией представлялся жизненной необходимостью, а поддержка со стороны Британии – приятным дополнением к ней. В ходе войны все изменилось. Британцы тоже создали массовую армию и направили миллионы своих солдат на Западный фронт. К этому добавилась перспектива прибытия миллионов новых солдат из США – страны, вступившей в войну в 1917 г. Это укрепление Западного фронта произошло слишком поздно, чтобы спасти Россию. Две революции 1917 г. и катастрофическое поражение на поле боя вывели ее из войны. В марте 1918 г. в Брест-Литовске новое большевистское правительство заключило с Германией мир на условиях капитуляции. Позже фиаско на Западном фронте вынудило Германию отказаться от достигнутых на востоке успехов. Но главный итог было уже не отменить. Россия выпала из Европы и до поры до времени перестала существовать как великая держава. Политическая конфигурация континента изменилась до неузнаваемости, причем к выгоде Германии. У ее восточной границы, там, где некогда находилась великая держава, пролегла теперь нейтральная полоса, состоящая из мелких государств, за которыми клубился туман неизвестности. Еще долго после 1918 г. никто не мог с уверенностью сказать, есть ли у России хоть какая-то мощь и если да, то как она собирается ею распорядиться.

В конце 1918 г. казалось, что это не так уж важно. Гораздо важнее было то, что Германию одолели без помощи России, причем преимущественно – если не исключительно – на Западном фронте. Победа на этой узкой, густо политой кровью полоске земли определила судьбу всей Европы, если не всего мира. Такая непредвиденная развязка изменила расстановку сил в Европе. До 1914 г. великими державами были Франция, Германия, Италия, Австро-Венгрия и Россия; Великобритания участвовала в европейских делах лишь наполовину. Центром Европы был Берлин. Теперь к великим державам относились Франция, Германия и Великобритания – Италию включали в список из любезности, а США заняли британское место на периферии. Центр этой новой Европы располагался на Рейне – можно даже сказать, в Женеве. Россия перестала быть великой державой; Габсбургская монархия перестала существовать. «Европа» как политическая концепция физически сместилась на запад. В 1918 г. и еще много лет после – фактически до весны 1939-го – люди полагали, что мировой порядок определяют те, кого прежде называли «западными державами».

Хотя поражение в 1918 г. понесли и Россия, и Германия, его последствия оказались очень разными для этих двух стран. Россия исчезла из поля зрения – ее революционное правительство, да и само ее существование державами-победительницами игнорировались[23]. Германия, напротив, оставалась единой и признанной победителями. Решение, которое в конечном итоге привело ко Второй мировой войне, было принято всего за несколько дней до окончания Первой – принято из самых возвышенных и разумных побуждений. Это было решение согласиться на предложенное немецким правительством перемирие. Его приняли прежде всего по военным соображениям. Германская армия потерпела поражение на поле боя. Она отступала. Но она не была ни разбита, ни уничтожена. Британская и французская армии, несмотря на свои победы, сами находились на грани истощения. Со стороны трудно было оценить степень коллапса Германии. Новой кампании не опасался один лишь Першинг, командующий американскими экспедиционными силами. Его войска были свежими и почти не обстрелянными. Он был совсем не прочь пойти на Берлин. Его дополнительно привлекала мысль, что в этом случае к 1919 г. американцы несли бы основную тяжесть войны и могли бы диктовать свою волю не только немцам, но и членам антигерманской коалиции, на что в 1918 г. они рассчитывать не могли. То же самое соображение, однако, подталкивало европейские державы к скорейшему – насколько возможно – завершению войны.

Американцы не ставили перед собой каких-то определенных военных целей и не выдвигали конкретных территориальных притязаний, что тоже, как ни парадоксально, снижало их заинтересованность в перемирии. Их устраивала только «безоговорочная капитуляция» Германии, и они были готовы не останавливаться, пока не добьются своего. Союзники жаждали поражения Германии не меньше; но у них, в отличие от американцев, имелись и насущные практические устремления. Великобритания и Франция хотели освобождения Бельгии; Франция – освобождения своих северо-восточных регионов; а Британия – уничтожения германского флота. Перемирие позволяло достичь всех этих задач. Как в таком случае правительства этих двух стран могли оправдать дальнейшее кровопролитие в глазах своих измученных войной народов? Но и помимо этого, перемирие, о котором просило германское правительство, удовлетворяло более широким целям союзников. Раз за разом они заявляли, что не желают уничтожения Германии; что они воюют, чтобы доказать немцам, что агрессивная война не может увенчаться успехом. Теперь это было бы доказано наглядно. И союзники, и немецкое военное командование четко понимали, что Германия проиграла; и только позже стало понятно, что народу Германии это было вовсе не очевидно. Тогда, в ноябре 1918 г., казалось, будто немецкий народ тоже внес свой вклад в окончание войны. Как правило, союзники – пусть не всегда вполне единодушно – утверждали, что сражаются с кайзером и его военными советниками, а не с немецким народом. Теперь же Германия стала конституционной монархией и еще до подписания перемирия превратилась в республику. К власти в стране пришло демократическое правительство; оно признало поражение; оно было готово отказаться от всех немецких завоеваний и взять за основу будущего мира идеалистические принципы, изложенные президентом Вильсоном в его «Четырнадцати пунктах», – принципы, которые пусть нехотя, с двумя оговорками, но приняли и страны антигерманской коалиции. Таким образом, все говорило в пользу перемирия и почти ничего – против.

Одним только прекращением огня перемирие не ограничилось. Его условия были тщательно продуманы, чтобы не оставить Германии ни единой возможности возобновить войну. Немцы должны были выдать огромные запасы вооружений и техники, отвести войска за Рейн и передать свой флот для интернирования. Союзники заняли левый берег Рейна и плацдармы за ним. Это сработало: в июне 1919 г., когда немцы спорили, подписывать ли мирный договор, германскому верховному командованию пришлось с неохотой признать, что возобновить войну невозможно. Но у перемирия была и обратная сторона: ограничивая в настоящем Германию, в будущем оно связывало руки союзникам. Они жаждали удостовериться, что немецкий народ признал поражение; поэтому перемирие заключили не с военной делегацией, а с представителями немецкого правительства. Немцы в должном порядке признали поражение; в ответ – сами того не осознавая – союзники признали правительство Германии. И как бы ни пытались потом предприимчивые французы контрабандой протащить «сепаратизм», и сколько бы ни сетовали высокопарные историки, что творение Бисмарка не уничтожено, все было тщетно. Перемирие решило вопрос о единстве Германии по итогам Первой мировой войны. Габсбургская монархия и Османская империя ушли в небытие. Немецкий рейх уцелел. Более того, союзники не просто признали рейх; его дальнейшее существование стало теперь необходимым условием сохранения перемирия. Союзники – без осознанного умысла на этот счет – заняли сторону рейха в борьбе против всего, что угрожало его разрушить: против народного недовольства, против сепаратизма, против большевиков.

В мирном договоре союзники продолжили тот же курс, снова без всякого размышления. Договор содержал множество обременительных условий – или же так казалось большинству немцев. Германия согласилась на него вынужденно, с большой неохотой и после долгих обсуждений, не лучше ли вовсе отказаться его подписывать. К согласию ее склонила слабость ее армии, истощение немецкого народа и тяготы организованной союзниками морской блокады, а вовсе не какая-либо убежденность в справедливости или хотя бы терпимости условий договора. Как бы то ни было, в итоге немецкое правительство подписало договор и тем самым приобрело ценный актив. Договор был составлен так, чтобы предотвратить новую немецкую агрессию, но обеспечить его исполнение можно было только в сотрудничестве с правительством Германии. Германию следовало разоружить; но сделать это должно было ее правительство – союзники лишь организовали контрольную комиссию, которая должна была следить за ходом разоружения. Германия должна была платить репарации; но собирало и выплачивало деньги ее правительство – союзники их только получали. Даже военная оккупация Рейнской области опиралась на содействие Германии. Гражданское управление оставалось в руках немцев; их отказ сотрудничать привел бы к неразберихе, которую мирный договор никак не предусматривал. Непосредственно в ситуации 1919 г. мирный договор казался беспощадным и карательным; немцы называли его Diktat или «кабальным миром». В более же длительной перспективе самым важным в нем оказалось то, что заключен он был с единой Германией. Ей нужно было только добиться внесения в него изменений или же полностью его разорвать, чтобы стать такой же – или почти такой же – сильной, как в 1914 г.

В этом-то и заключался решающий, судьбоносный итог перемирия и мирного договора. Первая мировая война не только не решила «германского вопроса» – она его обострила. Проблема заключалась не в агрессивности или милитаризме Германии и не в злокозненности ее правителей. Эти обстоятельства, даже если и существовали, лишь усугубляли проблему – или, возможно, на деле снижали уровень ее опасности, вызывая моральное сопротивление в других странах. Суть проблемы лежала в сфере политики, а не морали. Какой бы демократической и миролюбивой Германия ни стала, она по-прежнему была с огромным отрывом величайшей державой континентальной Европы, а с исчезновением России соперников у нее и вовсе не осталось. Она обогнала всех по численности населения: 65 млн человек против 40 млн жителей Франции, второй по размеру европейской страны. В смысле угля и стали, на которых в совокупности зиждется могущество любой современной страны, ее перевес был еще значительнее. Тогда, в 1919 г., Германия находилась в беде. Непосредственной проблемой была слабость Германии, но спустя несколько лет «нормальной» жизни она в очередной раз превратилась бы в проблему могущества Германии. Более того, прежний баланс сил, который хоть как-то сдерживал Германию, исчез. Россия замкнулась в себе, Австро-Венгрия распалась. Оставались только Франция и Италия, обе уступавшие Германии в живой силе и тем более в обеспеченности экономическими ресурсами, обе истощенные войной. Если бы события шли по старому «произвольному» сценарию, ничто не могло помешать Германии вновь затмить собой Европу, даже если бы немцы того не планировали.

В 1919 г. политики отнюдь не проигнорировали «германский вопрос». Некоторые, это правда, отрицали его существование. Эти люди – ничтожное меньшинство в каждой стране – ранее выступали против войны, считая ее ненужной, а немецкую угрозу – мнимой. Даже кое-кто из поддерживавших войну и блестяще ее ведших склонялись теперь к мысли, что Германия ослаблена надолго. Британского государственного деятеля, который при виде того, как уходит под воду немецкий флот, счел бы, что беспокоиться больше не о чем, можно было понять. Германии грозила революция, ее сотрясало социальное недовольство; а по общему мнению, которое не разделяли разве что революционеры, подобные вещи сокрушают мощь государства. Более того, люди, выросшие в экономически стабильном мире конца XIX в., заведомо полагали, что страна не способна процветать без сбалансированного бюджета и обеспеченной золотом валюты. По этим критериям Германии было далеко до успеха; и казалось, что ради общего блага важнее не сдерживать ее, но помочь ей встать на ноги. Даже совсем панически настроенные французы не утверждали, будто новое немецкое вторжение угрожает им здесь и сейчас. Опасность лежала в гипотетическом будущем; но кто возьмется предсказать, что оно нам готовит? В конце каждой большой войны слышался ропот, что это еще не конец, а всего лишь пауза и что побежденная держава нанесет новый удар. Но в действительности проигравшие поступали так редко и с умеренным успехом. Франция, например, больше сорока лет ждала, прежде чем выступить против урегулирования 1815 г.; и даже тогда ни к каким ужасным последствиям это не привело. Люди, которые так думали, ошибались, но исторические аргументы свидетельствовали в их пользу. Возрождение Германии, хотя и задержавшееся на время, оказалось беспрецедентным по силе и скорости.

Существовал и альтернативный способ отрицать существование «германского вопроса»: признавая мощь Германии, не придавать этому факту значения. Германия вновь станет сильной, вновь войдет в число великих держав. Но немцы выучили урок и больше не станут добиваться своих целей военными средствами. Если они и возвысятся над малыми государствами Европы за счет своей экономической мощи и политического престижа, бояться этого не стоит, а стоит лишь приветствовать. После Первой мировой войны по всей Европе возникли новые национальные государства, что, как ни странно, не нравилось многим идеалистам – в прошлом ярым поборникам национализма. Национальные государства считались реакционными, милитаристскими, экономически отсталыми. Чем быстрее Германия втянет их в свою орбиту, тем лучше будет для всех. Такое отношение одним из первых сформулировал прогрессивный кембриджский экономист Джон Мейнард Кейнс, да и самому Ллойд Джорджу оно было не чуждо. Важно было не предотвратить восстановление Германии, а обеспечить его мирный характер. Меры предосторожности нужны были не против немецкой агрессии, но против немецкой обиды.

В 1919 г. эта позиция еще не была достаточно заметна. Условия мирного договора по большей части определялись стремлением возвести заслон от немецкой угрозы, однако к территориальным его положениям это относилось в наименьшей степени. Эти положения зиждились на принципах естественного права, как их в то время понимали. Германия лишилась только тех земель, на которые не могла претендовать по национальному критерию. Даже сами немцы не жаловались на потерю Эльзаса и Лотарингии или северной части Шлезвига – по крайней мере, не жаловались открыто. Они жаловались на потерю районов, отчужденных в пользу Польши; однако после признания права Польши на существование иначе и быть не могло, и, хотя Польшу и наделили очень щедро, это было сделано не из стратегических соображений, а в результате завышения ее притязаний по национальному признаку. В одном из споров Ллойд Джордж принял сторону Германии, выступив против своих же союзников. Французы и американцы предлагали включить в состав Польши Данциг – город, населенный немцами, но жизненно важный для Польши по экономическим соображениям. По настоянию Ллойд Джорджа Данциг сделали вольным городом под управлением верховного комиссара, назначенного Лигой Наций. Как ни парадоксально, болезненная для немцев проблема, которая предположительно привела ко Второй мировой войне, была на самом деле разрешена в пользу Германии. Одно территориальное решение, точнее отказ от такого решения, противоречило национальному принципу во имя безопасности. Немецкоязычной Австрии, осколку монархии Габсбургов, не разрешили объединиться с Германией без позволения Лиги Наций. Это вызвало недовольство большинства австрийцев – в том числе ефрейтора немецкой армии Гитлера, который в то время еще был австрийским гражданином, – однако не большинства немцев рейха. Они выросли в бисмарковской Германии, считали Австрию чужой страной и совершенно не хотели добавлять ее проблемы к своим. В еще большей степени это касалось немецкоязычного населения других стран – Чехословакии, Венгрии, Румынии. Сами они, может, и были обижены тем, что стали гражданами чужих национальных государств, но немцы рейха мало что о них знали, а заботились и того меньше.

Сугубо стратегическими соображениями объяснялось и еще одно территориальное решение. Речь идет об оккупации Рейнской области войсками союзников. Англичане и американцы предложили ее в качестве временной меры безопасности на срок не более пятнадцати лет. Французы же хотели сделать ее постоянной и, поскольку им не удалось прописать это в тексте мирного договора, надеялись достичь того же результата, увязав вывод войск с выплатой репараций. В следующие несколько лет проблема репараций встала во главе угла; особенно сложной ее делало то, что проблем тут на самом деле было две – а вскоре к ним добавилась и третья. В теории репарации основывались на резонном требовании к немцам заплатить за нанесенный ущерб. Однако французы затягивали окончательное урегулирование этого вопроса, надеясь удержаться на Рейне. Дополнительную путаницу в расчеты вносили военные долги союзников друг другу. Когда в 1922 г. англичане столкнулись с необходимостью выплатить долг Америке, они заявили, что потребуют с союзников лишь сумму, достаточную для выполнения обязательств перед США. Союзники, в свою очередь, предложили возвращать долг Великобритании за счет средств, полученных от Германии в качестве репараций. Таким образом, все рычаги незаметно для всех оказались в руках у немцев. Они подписали договор, они признали свои обязательства, и только они могли их выполнить. Они могли согласиться платить репарации и таким образом способствовать установлению прочного мира; Рейнская область была бы освобождена, а вопрос военных долгов потерял бы свою остроту. Но они могли и отказаться платить или сослаться на неспособность сделать это. Тогда перед союзниками встал бы вопрос: есть ли у них какое-нибудь обеспечение долга, кроме подписей членов германского правительства?

Разоружение Германии ставило тот же вопрос. Это положение договора имело своей целью гарантии безопасности, и ничто другое, несмотря на оговорку, что оно призвано сделать возможным и разоружение других стран. Разоружить Германию можно было лишь при условии, что немцы согласились бы разоружаться. А что, если нет? Союзники в очередной раз столкнулись с проблемой: как заставить Германию исполнять свои обязательства? На стороне немцев было неоспоримое преимущество: они могли подрывать выстроенную против них систему безопасности, просто ничего не делая – не разоружаясь и не выплачивая репарации. Им всего-то и нужно было поступать так, как обычно поступают независимые государства. Но чтобы союзникам сохранить выстроенную ими систему безопасности, они должны были прилагать сознательные усилия и принимать «искусственные» меры. У людей того времени это и в голове не укладывалось. Да ведь война велась ради того, чтобы все решить! Какой в ней был толк, если теперь, оказывается, нужно было заключать новые союзы и наращивать вооружения, если международное положение только осложнилось по сравнению с довоенным периодом? Простого ответа на этот вопрос не было; неспособность на него ответить проложила дорогу ко Второй мировой войне.

Версальский мир изначально был морально несостоятельным. Его требовалось проводить в жизнь принудительно; он, как бы это сказать, не проводил в жизнь сам себя. Это было неоспоримой истиной в том, что касалось немцев. Ни один немец не признавал договор справедливым соглашением, заключенным между равными, «без победителей и побежденных». Все они собирались отвергнуть его по крайней мере частично, как только представится удобный случай. Относительно сроков мнения разнились: одни желали отказаться от него немедленно, другие (вероятно, большинство) предпочли бы оставить дело следующему поколению. Но сама по себе подпись Германии веса для них не имела и обязательств не налагала. В других странах особого пиетета к договору тоже не испытывали. В 1919 г. политики вдохновлялись высокой целью превзойти творцов Венского мира столетней давности; а тягчайшим обвинением, которое выдвигали против Венского конгресса, было обвинение в попытке сковать будущее некоей «системой». Все величайшие либеральные победы XIX в. были одержаны над этой «договорной системой»; разве либерально мыслящие люди могли отстаивать новую договорную систему, новые оковы? И все-таки некоторые либералы выступали за «систему», пусть и весьма отличную от системы безопасности, прописанной в мирном договоре. Если до того они ратовали за национальную независимость для всех, то теперь вдруг уверовали в вышестоящий международный порядок, порядок Лиги Наций. В этом порядке не было места делению на бывших противников и бывших союзников; все должны были присоединиться к системе обеспечения и поддержания мира. Сам президент Вильсон, внесший наибольший вклад в составление проекта мирного договора, не стал возражать против положений, ущемлявших права Германии, исключительно из убеждения, что Лига Наций, едва она будет создана, либо отменит их, либо сделает их ненужными.

Помимо этих моральных возражений, проведение мирного договора в жизнь сталкивалось с трудностями практического характера. Союзники могли угрожать, но каждая новая угроза значила меньше предыдущей и была менее эффективной. Легче было угрожать продолжением войны в ноябре 1918 г., чем ее возобновлением в июне 1919-го. Угрожать возобновлением войны в июне 1919 г. было легче, чем в июне 1920-го; и гораздо легче, чем в 1923 г., пока наконец не пришел момент, когда угрожать возобновлением войны стало уже практически невозможно. Мужчины были во все меньшей степени готовы покинуть свои дома ради войны, в которой, как им сказали, они уже победили; налогоплательщики не горели желанием оплачивать новую войну, притом что уже и так едва справлялись с тратами на предыдущую. Кроме того, все угрозы разбивались о вопрос: если войну не имело смысла продолжать ради «безоговорочной капитуляции», то какой смысл возобновлять ее ради какой-либо меньшей цели? Можно было получить «непреложные клятвы», оккупировать Рур или другие промышленные регионы Германии. Но что это даст? Только еще одну подпись германского правительства под договором, который оно, как и раньше, вольно соблюдать или не соблюдать. Рано или поздно оккупационным силам придется уйти, и все вернется на круги своя: все рычаги по-прежнему будут в руках у Германии.

Конечно, существовали меры принуждения и помимо возобновления войны и оккупации немецких земель – экономические меры, а именно тот или иной вариант блокады, которая, как считалось, решительным образом способствовала поражению Германии. В июне 1919 г. блокада помогла убедить правительство Германии подписать мирный договор. Но после снятия блокады ее уже невозможно было возобновить во всей полноте военного времени – хотя бы из опасения, что эта мера окажется слишком эффективной. Ведь если экономика Германия погрузится в хаос, а правительство рухнет, кто тогда будет выполнять договорные обязательства? Переговоры между Германией и союзниками превратились в соревнование шантажистов, в драматические сцены из гангстерского боевика. Союзники – по крайней мере, некоторые из них – грозили удушить Германию до смерти, а немцы – умереть. Ни одна из сторон не решалась довести свою угрозу до конца. Постепенно угрозы сошли на нет, и на смену им пришли посулы. Союзники предлагали вернуть Германию на ее законное место в мире, если она выполнит их требования; немцы отвечали, что надежного мира не наступит до тех пор, пока союзники свои требования не умерят. Почти везде, за исключением большевистских кругов, царила уверенность, что гарантировать человечеству безопасное будущее может лишь возвращение к либеральной экономической системе свободного мирового рынка, от которой пришлось отказаться – как предполагалось, временно – в годы войны. Союзники имели на руках серьезный козырь: доступ Германии на этот мировой рынок. Но у немцев был свой: достичь надежного мира без их содействия не представлялось возможным. Таким образом, сама политика, которую проводили союзники, вынуждала их относиться к Германии как к равной; из-за этого они снова уперлись в ту же трудноразрешимую дилемму. Если поставить Германию в равные с другими странами условия, она станет сильнейшей державой в Европе; но принять против нее особые меры предосторожности значило отказать ей в равноправии.

По сути, союзники хотели антигерманскую договорную систему, которую немцы приняли бы по собственной воле. Странно, что находились люди, считавшие такое возможным; но в ту эпоху международные отношения оказались под огромным влиянием абстрактных идей. Старые монархии ценили договоры постольку, поскольку те наделяли их правами; соблюдением договоров, налагающих обязательства, они себя особенно не утруждали. Новый подход опирался на представления о «нерушимости контракта» – основополагающий элемент буржуазной культуры. Короли и аристократы не платят долгов и редко держат слово. Но капиталистическая система рухнет, если ее субъекты не будут беспрекословно исполнять договоренности, подтвержденные пусть даже и обычным кивком; от немцев теперь ожидали соблюдения тех же этических норм. У этого желания опереться на договорные обязательства были и практические резоны; и самый практический из них заключался в отсутствии альтернативы. В этом отношении годы после Первой мировой войны резко отличаются от предыдущих эпох схожего характера. Проблема заметного превосходства в силе одной из великих европейских держав была далеко не нова. Напротив, она возникала снова и снова на протяжении последних четырехсот лет. Никто тогда не полагался на положения договоров или на обещания сильного не применять силу. Более слабые и миролюбивые страны почти бессознательно тяготели друг к другу. Вступая в союзы и объединения, они побеждали или сдерживали агрессора. В XVI в. Европа объединялась против Испании, в XVII в. – против Франции Бурбонов, в XIX в. – против Наполеона. В конце концов, так было и в Первую мировую войну.

После 1919 г. эта старая, испытанная система перестала работать. Большая коалиция распалась. Одна из причин этого коренилась в высоких принципах. Хотя победители поступили в соответствии с доктриной баланса сил, они сами того стыдились. Бытовало мнение, что толчком к войне послужила как раз идея европейского баланса и что приверженность ей обязательно приведет к следующей. С более практической точки зрения баланс сил казался ненужным. Союзники испытали страшный испуг, но и одержали огромную победу. Они легко поверили в то, что эта победа – окончательная. Победив в одной войне, трудно представить, что ты можешь потерпеть поражение в следующей. Каждая из держав-победительниц считала себя вправе проводить собственную политику и реализовывать собственные устремления, которые, как выяснилось, не совпадали. Сознательно от партнерства военной поры никто не отказывался. Обстоятельства развели союзников в разные стороны, и никто из них не приложил достаточно усилий, чтобы остановить этот процесс.

Единый фронт союзников недолго продержался после мирной конференции, да и в ходе ее самой тоже подвергался испытаниям на прочность. Французы добивались безопасности; американцы – и в какой-то мере англичане – считали, что они свое дело сделали. Победителям удалось договориться о заключении мирного договора, но президент Вильсон не смог добиться его ратификации американским сенатом. По новому порядку это ударило, но не так сильно, как представлялось впоследствии. Отношения США с Европой определялись скорее географией, чем политикой. Что ни напиши в договоре, Америка от Европы далеко, на другом берегу Атлантического океана. Даже если бы сенат одобрил Версальский договор, американские войска все равно ушли бы из Европы. В реальности часть этих войск все-таки осталась на Рейне. Несомненно, членство США в Лиге Наций повысило бы престиж этой организации, но политика, которую проводили в Женеве британцы, позволяет предположить, что участие второй англосаксонской державы не обязательно превратило бы Лигу в эффективный инструмент обеспечения безопасности, о котором так мечтали французы. И в 1919 г., и позднее немало говорилось о невыполнении американцами обязательств по Гарантийному договору, с помощью которого Вильсон и Ллойд Джордж убедили Клемансо отказаться от аннексии Рейнской области. Этот бесплодный договор тоже гарантировал безопасность лишь на бумаге. Ни американцы, ни британцы своих войск во Франции держать не планировали, а при сокращении американских и британских сил до обычного уровня мирного времени им и в случае опасности было бы некого послать на выручку французам. Бриан указывал на это в 1922 г., когда Ллойд Джордж снова выступил с таким предложением, правда, теперь без участия американцев. У немцев, сказал Бриан, будет достаточно времени, чтобы дойти до Парижа и Бордо, прежде чем британские войска прибудут, чтобы остановить их; в 1940 г. так и случилось, и союз с Британией не помог. Англо-американские гарантии, даже если бы они были реальными, представляли собой не более чем обещание освободить Францию, если немцы ее захватят, – это обещание было выполнено в 1944 г. и без всякого договора. Ни география, ни господствующие политические воззрения не позволяли США включиться в европейскую систему безопасности; самое большее, чего можно было ожидать от Америки, – это запоздалого вмешательства в том случае, если эта система потерпит крах.

Американцы устранились не полностью. Несмотря на отказ ратифицировать Версальский договор, США желали мира в Европе и устойчивости мировой экономики. Американская дипломатия непрерывно участвовала в европейской политике. Под руководством США были разработаны два графика репарационных платежей – план Дауэса и план Юнга; каждый из них носил имя американца, председательствовавшего в соответствующем комитете. Американские займы – к худу или к добру – позволили восстановить экономику Германии, а настойчивые требования США, чтобы союзники выплатили военные долги, осложняли проблему репараций. Американские представители участвовали в затянувшихся дискуссиях по разоружению. Американцы фактически и составляли ту самую «мировую общественность», ради реакции которой в основном велись все эти экономические и политические дискуссии; благодаря американским историкам кампания против взваливания на Германию ответственности за минувшую войну оказалась куда более успешной, чем если бы ее вели одни только немцы. Простого отказа ратифицировать Версальский договор было недостаточно, чтобы отделить США от Европы. Участие Америки в войне во многом определило поражение Германии; в равной мере послевоенная американская политика во многом определила ее возрождение. Американцев ввела в заблуждение их собственная мощь. Начав с верного предположения, что разгромленная Германия не представляет опасности для них самих, они пришли к ошибочному выводу, что она более не опасна и для европейских стран.

Американская позиция не приобрела бы такого значения, если бы великие державы Европы действовали сообща. Франция, Италия и Великобритания представляли собой грозную коалицию, несмотря на презрительные оценки, звучавшие в их адрес впоследствии. Они достойно противостояли Германии, пусть и не смогли ее одолеть. Самой слабой из них – и экономически, и политически – была Италия. К тому же обида на то, что ее лишили справедливой доли военных трофеев, отдаляла Италию от союзников. Италии не досталось ни клочка земель бывшей Османской империи; после долгих причитаний ей всучили никудышные колониальные владения. С другой стороны, она пользовалась иллюзорной безопасностью, оторванным от Европы положением, которое во многом напоминало островное. В прошлом Италия враждовала не с Германией, а с Австро-Венгрией, и когда монархия Габсбургов рассыпалась, Италия обрела буфер из мелких государств. «Германский вопрос» казался ей далеким. Итальянских государственных деятелей даже радовали неудобства, которые создавала эта проблема для Франции. Они то эксплуатировали эти неудобства, то прикидывались беспристрастными арбитрами в конфликтах Франции и Германии. В любом случае Италия мало чем могла помочь в построении системы безопасности, да и тем в итоге не помогла.

И снова: невовлеченность Италии не приобрела бы такой важности, если бы Великобритания и Франция нашли общий язык. Но именно тут коалиция военного времени распалась окончательно и бесповоротно. Эти две страны оставались тесно связанными друг с другом. В Англии время от времени поговаривали, будто Франция, как при Наполеоне, стремится к господству в Европе или даже уже добилась его, но это было лишь временное помрачение. Если отбросить частности, обе страны по-прежнему действовали заодно как две «западные демократии», опекуны Европы и победители в мировой войне. Союз их был, если уж на то пошло, даже слишком тесным, так что они умудрялись мешать действиям друг друга. Пока шла война, британцы вполне решительно проклинали Германию; они четко знали, что для них это борьба за выживание. Теперь им казалось, что в этой борьбе они победили. Своего флота Германия лишилась, на колонии больше не претендовала, так что с экономической точки зрения британцы были больше заинтересованы не в сдерживании Германии, а в ее восстановлении. Британских командующих родами войск сразу проинструктировали, что крупной войны не следует ожидать как минимум десятилетие, и вплоть до 1932 г. действие этого распоряжения ежегодно продлевалось. Позднее много говорили о британской программе «разоружения на собственном примере». Если понимать под этим, как делали в то время, несовместимое с сохранением обороноспособности страны разоружение, то ничего такого не было. Иногда британцы разоружались из экономии, иногда по небрежности или из-за ошибочных оценок, но никогда из принципа. Более того, британцы полагали, что их положение безопаснее, чем когда-либо прежде. После мировой войны они распустили массовую армию в уверенности, что воевать им больше никогда не придется. Позже они отказались от создания бронетанковых войск, причем сделали это по настоянию самых авторитетных военных чинов, которые считали, что от лошадей на поле боя больше толку, чем от танков. Британское военно-морское превосходство в европейских водах было велико как никогда, и уж точно намного больше, чем до 1914 г. Никакого другого флота, кроме французского, в Европе не осталось, а война Великобритании и Франции – несмотря на звучавшие время от времени импульсивные заявления – уже казалась немыслимой.

Если под «безопасностью» понимать лишь отсутствие угрозы вторжения, то создавалось впечатление, что безопасность Британских островов была выше, чем когда-либо в истории. Предпочтения британской публики, как это часто бывало после большой войны, в очередной раз качнулись в сторону изоляции. Население сомневалось в целесообразности войны, досадовало на бывших союзников и проникалось дружескими чувствами к бывшему врагу. Британские государственные деятели так далеко не заходили. Они хотели, как и прежде, сотрудничать с Францией; они понимали, что мирная и стабильная Европа сама по себе отвечает британским интересам. Однако это не означало, что они готовы были подписаться под каждой претензией Франции к Германии. Все разговоры о германской угрозе британские политики склонны были считать историческими фантазиями, каковыми они на тот момент и являлись. Одержимость французов идеей безопасности казалась им не столько преувеличенной, сколько ошибочной, и даже те британские политики, которые пытались усыпить страхи французов при помощи слов, не предполагали, что им когда-нибудь придется отвечать за эти слова делами. Более того, Британия обещала Франции свою поддержку не в качестве дополнения к другим мерам безопасности, но в качестве альтернативы таким мерам – с расчетом на то, что на все остальное французы махнут рукой. Англичане серьезно размышляли над ошибками своей политики в предвоенные годы. Некоторые, конечно, считали, что Великобритания вообще не должна была вмешиваться в дела континента. Но многие из тех, кто считал вступление в войну неизбежным, также полагали, что войны можно было избежать, если бы Великобритания заранее заключила официальный оборонительный союз с Францией. Такой шаг подал бы немцам четкий сигнал, что Великобритания будет сражаться; а заодно предупредил бы французов и тем более русских, что в «восточной сваре» она участвовать не намерена. Теперь же, когда война закончилась, союз с Францией был выражением новой формы изоляции. Великобритания, обязавшись защищать границы Франции, в то же время дала бы понять, что сверх этого никаких обязательств она на себя не берет.

В результате британская политика, даже самая франкофильская, не препятствовала восстановлению Германии; она лишь в некотором роде оберегала союзника от последствий такого восстановления. Британская поддержка имела свою цену: от Франции ожидалось, что она откажется от всех интересов к востоку от Рейна, а следовательно, и от статуса великой европейской державы. Те же пожелания звучали из Лондона и до 1914 г., но тогда французы сидели на двух стульях. Связь с Великобританией сулила им ограниченную поддержку в случае вторжения, и в конечном счете, когда враг и в самом деле напал, объем помощи превзошел все ожидания. Но вплоть до начала войны союз с Британией являлся во французской политике делом второстепенным. Независимость в качестве великой державы обеспечивал Франции альянс с Россией, который автоматически сокращал мощь Германии вдвое. Даже в 1914 г. французские военачальники справедливо придавали гораздо бóльшую важность наступлению российских войск в Восточной Пруссии, чем усилиям крошечного Британского экспедиционного корпуса на французском левом фланге. Союз с Россией продолжал обеспечивать Франции независимость и иллюзию величия вплоть до 1917 г. Затем Россия понесла поражение и вышла из войны. Европейская политика Франции потерпела крах. Войну выиграли лишь только на Западном фронте; восток был освобожден вследствие этой победы, а не в борьбе за нее, и Франция обнаружила себя в роли младшей из западных демократий.

Ряд французских государственных деятелей приветствовал такое развитие событий. Клемансо, в частности, никогда не одобрял союза с Россией, считая его чужеродным для французской демократии и втягивающим ее в ненужные конфликты на Балканах. Он пытался помешать заключению этого союза и радовался его развалу, а его непримиримая ненависть к большевизму объяснялась не только негодованием на дезертирство русских – она еще и страховала Францию от возвращения к этой политике. Клемансо знал Великобританию и США лучше большинства французов и страстно верил, что будущее Франции и всего человечества – за западными державами. 29 декабря 1918 г. он заявил в палате депутатов: «Ради Антанты я пойду на любые жертвы». Свое слово он сдержал. Версальский договор был подписан только благодаря тому, что Клемансо был расположен к Великобритании и США более любого другого французского политика. Прочие лидеры страны не отличались такой четкой системой приоритетов. Застарелую ненависть к Англии продолжали питать лишь некоторые крикуны из крайне правых; неприязни к Америке не испытывал практически никто. И все же многие не верили в постоянство двух англосаксонских держав; кое-кто, опьяненный победой, мечтал вернуть Франции доминирующее положение в Европе, которое она занимала при Людовике XIV или даже сразу до Бисмарка; более умеренные считали, что восточные союзники помогут компенсировать превосходство Германии в живой силе и восстановить Францию в статусе великой державы.

Таким восточным союзником не могла быть Россия. Предполагаемой причиной этого был большевизм. Западные державы впутались в военную интервенцию против красных еще во время войны с Германией; по ее окончании они всячески способствовали появлению на западной границе России «санитарного кордона» из новых государств; в конце концов им пришлось удовлетвориться политикой непризнания, продолжаемой из высокоморальных соображений даже после того, как они нехотя приоткрыли дверь для торговли с Россией. Захватив власть в ноябре 1917 г., руководители советского государства, со своей стороны, демонстративно порвали с коррумпированным капитализмом и сделали ставку на всемирную революцию. Даже когда стало понятно, что этой революции не случится, III Интернационал по-прежнему оставался для них учреждением более важным, чем собственное министерство иностранных дел. Теоретически Советская Россия и европейские державы находились в состоянии временно приостановленной войны. Некоторые историки даже считают эту подспудную войну определяющим фактором межвоенного периода. Советские историки утверждают, что Великобритания и Франция хотели склонить Германию к общеевропейскому крестовому походу в форме новой военной интервенции в Советскую Россию, а некоторые западные заявляют, что советские лидеры постоянно нагнетали напряженность на международной арене в надежде разжечь огонь мировой революции. Именно так и должна была поступать каждая из сторон, если бы серьезно относилась к своим принципам и убеждениям. Ни та ни другая ничего подобного не делала. Большевики, переключившись на построение «социализма в отдельно взятой стране», тем самым негласно подтвердили, что чувствуют себя в безопасности и что до остального мира им дела нет. Западные государственные деятели никогда не воспринимали большевистскую опасность настолько всерьез, чтобы планировать новую интервенцию. Коммунизм продолжал бродить по Европе в качестве призрака – как имя, которое использовалось всеми желающими для обозначения своих страхов и промахов. Но перспектива крестового похода против коммунизма выглядела еще призрачнее его призрака.

Существовали и другие, более циничные причины, по которым не предпринималось попыток снова вовлечь Россию в дела Европы. Поражение в войне разрушило ее репутацию великой державы; последующая революция, как тогда считалось – не сказать, чтобы абсолютно неверно, – ослабила ее на целое поколение. В конце концов, Германию подкосила политическая революция самого умеренного свойства; какими же проблемами должно было обернуться для России потрясение самих ее социальных основ! Кроме того, многие западные политики встретили исчезновение России с облегчением. Будучи полезным противовесом Германии, союзником она была трудным и требовательным. На протяжении всех 20 лет существования франко-русского союза французы сопротивлялись желанию России получить Константинополь. В 1915 г. они с большой неохотой уступили и теперь с радостью воспользовались возможностью отречься от обещаний военного времени. Британию Константинополь интересовал меньше, но на Ближнем и Среднем Востоке Россия прежде мешала и ей. Послевоенная коммунистическая пропаганда в Индии, например, казалась куда менее опасной, чем прежнее присутствие русских в Персии. Да и в целом, как сейчас скажет вам любой, без российского участия международные дела всегда идут легче. При всем том за изоляцией России в первую очередь стояла самая простая и практическая из причин – географическая. «Санитарный кордон» делал свое дело. Бальфур это предвидел – но, видимо, один только Бальфур. 21 марта 1917 г. он заявил британскому кабинету: «Создав абсолютно независимую Польшу… вы полностью отрежете Россию от Запада. Россия перестанет – или почти перестанет – быть фактором западной политики». Он оказался прав. Теперь Россия – даже захоти она того – не смогла бы вмешаться в европейские дела. Но зачем бы ей этого хотеть? В Европе это поняли не сразу, но «санитарный кордон» работал в обе стороны. Он блокировал не только Россию от Европы, но и Европу от России. Странным образом барьер, возведенный, чтобы защититься от России, защищал и ее саму.

Новые национальные государства, составившие «санитарный кордон», выполняли, по мнению французов, еще одну, причем более важную, функцию. Они были ниспосланы провидением в качестве замены исчезнувшей дружественной России: замены не такой сумасбродной и самостоятельной и к тому же более надежной и респектабельной. Клемансо говорил Совету четырех: «Наша самая надежная гарантия против германской агрессии заключается в том, что позади Германии, в прекрасной стратегической позиции, расположены Чехословакия и Польша». Если в это верил даже Клемансо, неудивительно, что другие французы ставили союз с новыми государствами во главу угла всей своей внешней политики. Мало кто из них осознавал парадоксальный характер этого решения. Новые государства были сателлитами и клиентами Франции: они были вдохновлены национальным порывом, но получили независимость вследствие победы союзников и с тех пор поддерживались французскими деньгами и французскими военными советниками. Французские союзные договоры с ними имели бы смысл как договоры о защите – подобно тем, которые Великобритания заключала с новыми государствами Ближнего Востока. Французы же воспринимали ситуацию противоположным образом. Они считали свои восточные союзы активами, а не пассивами и видели в них не обязательства, а гарантии защиты. Они понимали, что новые государства нуждаются во французских деньгах. Но ведь и Россия в них тоже нуждалась, причем в гораздо большем количестве. Эта потребность со временем исчезнет. Во всех остальных отношениях новые государства были гораздо лучшими союзниками. В отличие от России, они не отвлекались на неуместные амбиции в Персии или на Дальнем Востоке. В отличие от России, они никогда не могли сблизиться с Германией. Демократические и национальные по французскому образцу, в мирное время они были бы стабильнее, а в военное – надежнее. Они никогда не усомнились бы в своей исторической роли: отвлекать на себя часть немецких сил в интересах Франции.

Французы необоснованно преувеличивали чешскую и польскую мощь. Их путал опыт недавней войны. Применив, пусть и с запозданием, танки, Франция все еще считала пехоту, по выражению Петена, «королевой полей сражений», а количество штыков – решающим фактором победы. Франция с ее 40 млн населения явно уступала Германии с ее 65 млн. Но добавьте к ним 30 млн поляков, и Франция встанет вровень в Германией, а с 12 млн чехов и словаков – и превзойдет ее. Кроме того, заглядывая в будущее, люди обычно видят прошлое, и французы не могли себе представить будущую войну, которая начнется не с того, что Германия на них нападет. Поэтому они всегда спрашивали, как восточные союзники могут помочь им, и никогда – как они могут помочь союзникам. После 1919 г. французские военные приготовления носили все более оборонительный характер. Армию готовили к окопной войне, вдоль границ возводили фортификационные сооружения. Французская дипломатия и французская стратегия откровенно противоречили друг другу. Более того, сама дипломатическая система Франции была внутренне противоречива. Англо-французский союз и союзы со странами Восточной Европы не дополняли, а отменяли друг друга. Вести наступательные действия – помогая Польше или Чехословакии – Франция могла лишь при поддержке Великобритании, но британцы пришли бы ей на выручку, только если бы Франция оборонялась, защищая себя, а не далекие восточноевропейские страны. Этот тупик породила вовсе не изменившаяся в 1930-х гг. международная обстановка. В неявном виде он существовал с самого начала, и никто – ни британцы, ни французы – так и не нашел из него выхода.

Все эти трудности ясны нам. Но людям того времени они были вовсе не очевидны. Несмотря на исчезновение России и самоустранение США, Великобритания и Франция все еще составляли ареопаг, диктовавший условия всей Европе. К тому же и военные союзы, и будущие войны казались явлениями незначительными на фоне нового института, учрежденного на Парижской конференции, – Лиги Наций. Да, между Англией и Францией существовали глубокие подспудные расхождения по поводу характера Лиги. Французы хотели превратить ее в систему безопасности, направленную против Германии; англичане же видели в ней систему примирения, частью которой должна была стать и Германия. Французы считали, что последняя война явилась следствием немецкой агрессивности, англичане все больше склонялись к мнению, что война началась по ошибке. Утрясти свои разногласия союзники так и не сумели. Вместо этого каждая из сторон делала вид, что идет на компромисс с другой, негласно подразумевая, что в ее правоте она вовсе не убеждена. Каждая рассчитывала, что ход событий докажет неправоту другой, и каждая со временем дождалась своего – правда, без всякой для себя пользы. На практике британская интерпретация в конечном счете взяла верх. Для начала, устав Лиги Наций был сформулирован в самом общем виде. Он был направлен против агрессии, а не против Германии; и действительно, трудно было бы использовать Лигу для давления на Германию, если бы эта страна уже не была ее равноправным членом. И вообще, негативные меры всегда сильнее позитивных – недеяние проще деяния. Самое главное, британское видение с неизбежностью вытекало из решения, принятого в ноябре 1918 г., – решения заключить перемирие, а затем и мир с германским правительством. Если уж Германию было решено не уничтожать, рано или поздно она должна была вернуться в сообщество наций. И британское, и французское правительства были слишком заняты внешними и внутренними проблемами, чтобы выработать четкую и последовательную политику. Но если какой-то связный сюжет и охватывает всю послевоенную эпоху, то это история попыток примирения с Германией и их провала.

Глава 3

Послевоенное десятилетие

История Европы в межвоенный период вращалась вокруг «германского вопроса». Если бы его удалось решить, разрешилось бы и все остальное; в противном случае на мир в Европе можно было не рассчитывать. Все прочие проблемы потеряли остроту или казались в сравнении с ним пустяковыми. Большевистская угроза, например, – и так-то, вопреки распространенному мнению, не особенно животрепещущая – мгновенно развеялась, когда в августе 1920 г. Красная армия была отброшена от Варшавы; в следующие 20 лет у коммунизма не было ни малейшего шанса восторжествовать где-нибудь в Европе вне рубежей России. Безусловно, в 1920-х гг. венгерский «ревизионизм» производил много шума, в смысле территориальных претензий превосходя даже ревизионизм немецкий. И все-таки он создавал лишь тень угрозы даже локальной войны, а никакими глобальными потрясениями чреват вообще не был. Италия конфликтовала с Югославией из-за территорий на севере Адриатики, а позже объявила себя неудовлетворенной, «неимущей» нацией. Однако всерьез ей никого обеспокоить не удалось – разве что привлечь внимание прессы. «Германский вопрос» стоял в гордом одиночестве. Это было новой ситуацией. Проблема сильной Германии, пусть и осознаваемая не в полной мере, существовала и до 1914 г., но дело в том, что и других проблем в те времена хватало: претензии России на Константинополь, претензии Франции на Эльзас и Лотарингию, итальянский ирредентизм, вопрос статуса южных славян в Австро-Венгрии, бесконечные конфликты на Балканах. Теперь же на повестке не было ничего важного, кроме положения Германии.

Существовало и другое важное различие. До 1914 г. отношения великих европейских держав зачастую определялись столкновением их интересов за пределами Европы: в Персии, Египте, Марокко и тропической Африке, в Турции и на Дальнем Востоке. Некоторые выдающиеся специалисты считали, пусть и ошибочно, что европейские проблемы исчерпали себя. Генри Брейлсфорд, здравомыслящий и сведущий наблюдатель, в начале 1914 г. писал: «Угрозы, которые заставляли наших предков вступать в европейские коалиции и континентальные войны, исчезли безвозвратно… С максимально возможной в политике уверенностью я берусь утверждать, что границы наших современных национальных государств прочерчены окончательно»{1}. В реальности верным оказалось прямо противоположное. Европа была перевернута с ног на голову и после этого не перестала изводить государственных деятелей. Напротив, ни одна из проблем за ее пределами – из тех, что вызывали беспокойство до 1914 г., – в период между двумя войнами не спровоцировала серьезного кризиса в отношениях европейских держав. Никому и в голову не могло прийти, например, что Великобритания и Франция вступят в войну за Сирию, как когда-то за Египет. Единственным исключением стал Абиссинский кризис 1935 г., но там все было завязано на европейской политике в формате Лиги Наций; он не был борьбой за Африку. Еще одно кажущееся исключение – Дальний Восток. Положение в этом регионе серьезно осложняло международную ситуацию, но в практическом отношении не затрагивало ни одну из европейских держав, за исключением Великобритании.

Вот что еще было в новинку. Кроме Великобритании, других мировых держав в Европе не осталось. В круг ведущих мировых держав Великобритания входила и до 1914 г., но в «империалистическую эпоху» в одном ряду с ней стояли Россия, Германия и Франция. Теперь же Россия выпала из Европы и противопоставила себя ей, поддержав борьбу колонизированных народов. Германия лишилась своих колоний и отказалась от имперских амбиций – по крайней мере, на время. Франция, все еще колониальная держава, сосредоточилась на европейских проблемах и в спорах с другими странами, в том числе с Великобританией, интересы своей империи относила на второй план. Дальний Восток – хороший пример того, насколько изменилась ситуация. До 1914 г. там имелся баланс сил, не уступавший по сложности европейскому. Японии приходилось считаться не только с Великобританией, но и с Россией, Германией и Францией; англичане спокойно могли то вставать на сторону Японии, то идти против нее. В первые послевоенные годы на Дальнем Востоке активно проводили свою политику США, но надолго они там не задержались. К началу Маньчжурского кризиса 1931 г. Великобритания противостояла Японии практически в одиночку. Нетрудно понять, почему англичане считали, что отличаются от других держав Европы, и почему они часто стремились дистанцироваться от европейской политики.

Нетрудно также понять, почему германский вопрос выглядел исключительно европейским делом. Ни США, ни Япония не ощущали угрозы со стороны державы, у которой не было ни флота, ни, как казалось, колониальных амбиций. Великобритания и Франция остро осознавали, что решать германский вопрос им придется без посторонней помощи. Сразу после 1919 г. они надеялись на достаточно быстрое его разрешение – во всяком случае, в той мере, что мирный договор будет исполнен в полном объеме. Нельзя сказать, что они совершенно просчитались. Границы Германии были полностью определены к 1921 г., когда после плебисцита, результаты которого были интерпретированы скорее искусственным образом, Верхнюю Силезию разделили между Германией и Польшей. Разоружение Германии шло медленнее, чем предусматривал договор, и не без немецких попыток увернуться от него, но оно шло. Немецкой армии как заметной боевой силы больше не существовало, и реальной войны с Германией можно было не опасаться еще в течение многих лет. По прошествии времени на эпизодические попытки немцев увильнуть от демилитаризации начали особенно напирать: стало принято считать, что статьи Версальского договора о разоружении либо вообще не соблюдались, либо были бессмысленными. В реальности же, пока соответствующие положения оставались в силе, они выполняли свою задачу. Еще в 1934 г. Германия не могла и помыслить о войне с Польшей, не говоря уже о войне с Францией. Что касалось остальных условий договора, от судов над военными преступниками после нескольких неудовлетворительных попыток решено было отказаться: отчасти это была капитуляция перед лицом протестов и противодействия со стороны Германии, но куда важнее было то, что преследовать деятелей второго плана казалось довольно нелепо, пока главный виновник, Вильгельм II, отсиживался в Голландии.

К 1921 г. почти все условия мирного договора были выполнены. Можно было предположить, что со временем страсти вокруг него улягутся. Не могут же люди год за годом препираться по уже решенному вопросу, какая бы горечь и обида ни одолевала их вначале. Французы же забыли про Ватерлоо и уже готовы были забыть даже про Эльзас и Лотарингию, хоть и клялись этого не допустить. Ожидалось, что и немцы спустя какое-то время все забудут или, во всяком случае, смирятся. Проблема сильной Германии никуда не денется, но твердая решимость немцев при первой же возможности покончить с созданной в 1919 г. системой больше не будет ее усугублять. Однако случилось обратное: обида и негодование немцев с каждым годом только усиливались. Дело в том, что одно из положений Версальского договора никак не поддавалось урегулированию и неутихающая полемика вокруг него ставила под сомнение все остальные его пункты. Нерешенным оставался вопрос о выплате репараций – яркий пример того, как благие намерения, или, вернее, благие ухищрения, обернулись злом. В 1919 г. французы желали безоговорочно закрепить в договоре принцип, согласно которому Германия обязана полностью возместить причиненный войной ущерб – вследствие чего размер этого не выраженного конкретной цифрой долга должен был постоянно расти по мере восстановления немецкой экономики. Американцы более здраво предлагали определить фиксированную сумму репараций. Ллойд Джордж понимал, что в накаленной атмосфере 1919 г. эта сумма тоже окажется совершенно неподъемной для Германии. Он надеялся, что со временем люди (в том числе и он сам) одумаются: союзники выдвинут разумные требования, немцы сделают разумное контрпредложение, и эти две цифры более или менее совпадут. Поэтому он принял сторону французов, хоть и руководствовался прямо противоположными намерениями: они хотели раздуть счет до фантасмагорических масштабов, а Ллойд Джордж – сократить его. Американцы уступили. В мирном договоре зафиксировали только принципиальное требование выплаты репараций; размер их предстояло определить в будущем.

Ллойд Джордж планировал облегчить примирение с Германией, но сделал его практически невозможным. Дело в том, что расхождения во взглядах британцев и французов, скрытые в 1919 г., вышли на поверхность, как только они попытались определиться с конкретной суммой: французы задирали ее вверх, британцы с раздражением снижали. Немцы тоже не проявляли никакого желания сотрудничать. Вместо того чтобы попытаться оценить свою платежеспособность, они намеренно держали экономику в состоянии хаоса, прекрасно понимая, что, как только они прояснят ситуацию, им немедленно выставят счет. В 1920 г. союзники бурно совещались между собой, а затем устраивали конференции с участием немцев; в 1921-м последовали новые конференции; и в 1922-м – тоже. В 1923 г. французы попытались вынудить немцев платить, оккупировав Рур. Немцы сначала ответили пассивным сопротивлением, но затем под лавиной инфляции сдались на милость победителя. Французы, измученные почти не меньше немцев, согласились на компромисс – план Дауэса, разработанный (в основном по настоянию Великобритании) под руководством американца. Хотя это временное урегулирование не нравилось ни немцам, ни французам, в течение следующих пяти лет репарации и в самом деле выплачивались. Затем состоялась еще одна конференция – новые препирательства, новые обвинения, новые требования, новые попытки от них уклониться. В этот раз, снова под американским председательством, стороны выработали план Юнга. Он едва успел вступить в действие, как на Европу обрушилась Великая депрессия. Немцы заявили, что не могут больше платить. В 1931 г. Гувер наложил двенадцатимесячный мораторий на выплату репараций. В 1932-м на последней конференции в Лозанне все обязательства были обнулены. Стороны наконец пришли к согласию, но на это потребовалось тринадцать лет, и на протяжении этих тринадцати лет подозрения и обиды всех участников только нарастали. В итоге французы чувствовали себя обманутыми, а немцы – ограбленными. Репарации не дали угаснуть страстям военной поры.

Безусловно, репарации в любом случае вызвали бы недовольство. Но неопределенность требований и распри вокруг них сделали это недовольство хроническим. В 1919 г. многие полагали, что выплата репараций погрузит Германию в состояние азиатской нищеты. Этого мнения придерживались и Джон Мейнард Кейнс, и все немцы, и, вероятно, многие французы, хотя последние об этом не сожалели. В годы Второй мировой войны изобретательный молодой француз Этьен Манту показал, что немцы, захоти они того, вполне могли бы выплатить репарации, не разорившись; Гитлер подтвердил его тезис на практике, изъяв огромные суммы у вишистского правительства Франции. На самом деле этот вопрос представляет исключительно академический интерес. Несомненно, опасения Кейнса и немцев были чрезвычайно преувеличенными. Несомненно, обнищание Германии было вызвано войной, а не репарациями. Несомненно, немцы могли бы выплатить репарации, если бы считали их справедливыми, а их выплату – делом чести. Фактически, как всем теперь известно, по итогам финансовых транзакций 1920-х гг. Германия оказалась в плюсе: она заняла у частных американских инвесторов (и не вернула) гораздо больше, чем выплатила в виде репараций. Это, конечно, не особенно утешало немецкого налогоплательщика, который был отнюдь не тем же самым лицом, что и немецкий заемщик. Если уж на то пошло, репарации слабо утешали и налогоплательщиков стран-победительниц, на глазах у которых полученные средства утекали в США в счет погашения военных кредитов. С учетом всего вышесказанного единственным экономическим последствием репараций было то, что они обеспечивали работой бесчисленных бухгалтеров. Но экономические характеристики самих репараций не имели большого значения. Репарации были важны как символ. Они порождали недовольство, подозрительность и враждебность на международной арене. Именно они в первую очередь проложили дорогу ко Второй мировой войне.

Репарации обрекли французов на позу мрачного, но довольно безнадежного сопротивления. В конце концов, французские претензии нельзя было назвать необоснованными. Война опустошила северо-восточные районы Франции, и безотносительно достоинств и недостатков концепции ответственности за развязывание войны желание, чтобы немцы возместили нанесенный ущерб, было вполне резонным. Но вскоре французы, как и все остальные, начали жульничать с репарациями. Некоторые из них жаждали разорить Германию навеки; другие надеялись, что она не выплатит требуемых сумм и тогда можно будет не выводить оккупационные силы из Рейнской области. Французским налогоплательщикам обещали, что за войну заплатит Германия, и, когда их собственные налоги поползли вверх, они во всем винили немцев. В конце концов французов тоже обжулили: они не получили практически ничего, кроме обвинений в том, что вообще потребовали репараций. С точки зрения французов, они раз за разом шли на уступки, дабы угодить немцам. Наконец они полностью отказались от своих требований – а недовольство немцев в этот момент достигло пика. На основании этого французы пришли к выводу, что уступки в других вопросах – будь то разоружение или границы – будут столь же бесполезными. Одновременно они где-то на подсознательном уровне усвоили, что их страна обязательно снова пойдет на уступки. В годы перед Второй мировой войной французов отличало неверие в себя и в своих лидеров. Истоки этого горького цинизма глубоки и сложны, и историки уже не раз брались их анализировать. Но непосредственной, практической причиной его стал вопрос репараций. Здесь французы, безусловно, проиграли, а их лидеры столь же безусловно продемонстрировали исключительную неспособность выполнять свои обещания – или, по крайней мере, исключительную неудачливость. Французской демократии репарации нанесли ущерб почти такой же, как демократии в самой Германии.

Репарации также серьезно повлияли и на отношения Франции с Великобританией. Ближе к концу войны британцы – как политики, так и общественность – разделяли энтузиазм французов по поводу репараций. Не француз, а опытный британский государственный деятель предложил выжать из немецкого апельсина все до сухих косточек; и даже Ллойд Джордж высказывался в пользу репараций громче, чем предпочитал вспоминать впоследствии. Как бы там ни было, британцы довольно скоро сменили свое отношение. Едва прибрав к рукам немецкий торговый флот, они тут же пустились в рассуждения о неразумности репараций. Возможно, на них повлияли труды Кейнса – или же практическое соображение о необходимости восстановления европейской экономики для оживления британского экспорта. Они охотно выслушивали сетования немцев на бесконечные напасти, которыми обернется для них выплата репараций, а осудив репарации, вскоре осудили и другие положения мирного договора. Репарации – ужасная идея, а значит, разоружение Германии тоже ужасная идея, как и новая граница с Польшей, и новые национальные государства. Все это не просто ужасные идеи, а веские причины для немецкого возмущения, и пока их не устранят, покоя и процветания немцам не видать. Британцев все больше возмущала аргументация французов, их нервная реакция на возрождение Германии и особенно их настойчивые требования исполнять договоры, раз уж они подписаны. Требование выплаты репараций было с стороны французов вредным и опасным вздором, а значит, вредным и опасным вздором были и их требования гарантий безопасности. У британцев имелись кое-какие разумные основания для такой реакции. В 1931 г. им пришлось отказаться от золотого стандарта. Французы же, утверждавшие, будто война пустила их по миру, располагали стабильной валютой и крупнейшим в Европе золотым запасом. Европа входила в опасный период, и ничего хорошего такое начало не сулило. Расхождения во взглядах на репарации после Первой мировой войны не позволили англичанам и французам договориться о мерах безопасности перед Второй.

Но наиболее катастрофическим образом репарации повлияли на самих немцев. Конечно, они в любом случае чувствовали бы себя ущемленными. Они не просто проиграли войну. Они лишились территорий, их заставили разоружиться, на них возложили вину за развязывание войны, которой они за собой не чувствовали. Но все эти обиды были умозрительными и являли собой повод для вечернего брюзжания, а не причину страданий в повседневной жизни. Однако репарации били по каждому немцу в каждый момент его существования – или, во всяком случае, так казалось. Сейчас было бы бессмысленно обсуждать, действительно ли репарации довели Германию до нищеты, но и в 1919 г. от таких обсуждений не было толку. Никакой немец не согласился бы с Норманом Эйнджеллом, который в книге The Great Illusion («Великая иллюзия») доказывал, что выплата французами репараций в 1871 г. пошла на пользу Франции и повредила Германии. Житейский здравый смысл подсказывает, что, расставаясь с деньгами, человек беднеет; а то, что верно для отдельного человека, вероятно, верно и для страны. Германия выплачивала репарации и, следовательно, беднела из-за них. Напрашивающийся следующий шаг приводил немцев к выводу, что единственная причина бедности Германии – репарации. Столкнувшийся с трудностями предприниматель, школьный учитель на нищенской зарплате, попавший под увольнение рабочий – все они винили в своих бедах репарации. Плачущий от голода младенец подавал голос против репараций. Из-за репараций старики сходили в могилу. Гиперинфляция 1923 г. случилась из-за репараций, и Великая депрессия 1929 г. тоже. Так думали не одни только немецкие обыватели. Так считали и самые авторитетные финансовые и политические эксперты. Кампания против «кабального мира» вряд ли нуждалась в разжигании со стороны агитаторов-экстремистов. Каждая малая толика экономических трудностей подталкивала немцев к идее сбросить «версальские кандалы».

Наивно было бы полагать, что, отвергнув договор, кто-то будет помнить, какой именно из его пунктов он отверг. Немцы начали с более или менее рационального убеждения, что их разоряют репарации. Вскоре они перешли к менее рациональному убеждению, что их разоряет мирный договор как таковой. Наконец, сделав мысленно шаг назад, они заключили, что их разоряют положения, ничего общего с репарациями не имеющие. Например, разоружение Германии можно было считать унизительным; оно могло оставлять Германию беззащитной перед угрозой польского или французского вторжения. Но с экономической точки зрения разоружение если и имело какой-то эффект, то скорее положительный{2}. Однако немецкий обыватель так не думал. Он полагал, что раз он нищает из-за репараций, то и из-за разоружения он тоже нищает. С территориальными положениями договора произошло то же самое. Конечно, у территориального урегулирования Версаля имелись свои недостатки. Новая восточная граница оставила слишком много немцев в Польше, как, впрочем, и слишком много поляков в Германии. Улучшить ситуацию можно было, перекроив кое-где границу и обменявшись населением – хотя в те цивилизованные времена последняя мера даже не приходила никому в голову. Однако беспристрастный судья – если бы такой существовал – не предъявил бы особенных претензий к тому, как был решен территориальный вопрос, раз уж все согласились, что в основе решения должен лежать принцип национального государства. Так называемый Польский коридор населяли преимущественно поляки, а условия о свободном железнодорожном сообщении с Восточной Пруссией были вполне удовлетворительными. С экономической точки зрения Данцигу на самом деле выгоднее было войти в состав Польши. Что же касается бывших германских колоний – еще одного вечного повода для недовольства, – то они всегда были затратной статьей бюджета, а не источником доходов.

Все это было позабыто из-за связи репараций с остальными положениями договора. Немец считал, что он плохо одет, голоден или лишился работы, потому что Данциг стал вольным городом, потому что Польский коридор отрезал Восточную Пруссию от рейха или потому что у Германии отобрали колонии. Даже умнейший банкир Шахт увязывал экономические трудности Германии с потерей колоний – и искренне придерживался этого мнения даже после окончания Второй мировой войны. Немцы думали так не потому, что были глупы или зациклены на себе. Того же мнения придерживались и просвещенные английские либералы, такие как Кейнс, и почти все лидеры британской Лейбористской партии, и все американцы, задумывавшиеся о европейских делах. Однако сейчас сложно понять, почему потеря колоний и европейских территорий должна была привести к экономическому краху Германии. После Второй мировой войны Германия понесла гораздо бóльшие территориальные потери, но при этом достигла высочайшего в своей истории уровня процветания. Более наглядной демонстрации того, что экономические трудности Германии в межвоенный период были обусловлены не несправедливостью новых границ, а ошибками внутренней политики, и придумать нельзя. Увы, все впустую: во всех учебниках тяготы Германии по-прежнему объясняются Версальским договором. Этот миф получил – и продолжает получать – дальнейшее развитие. Сначала экономические трудности Германии свалили на договор. Потом все заметили, что эти трудности не были преодолены, откуда якобы следовало, что для примирения с Германией или перестройки созданной в 1919 г. системы не было сделано ровным счетом ничего. Попытку «умиротворения» предположительно предприняли лишь в 1938 г., когда время было уже упущено.

Однако это далеко не так. Даже репарации постоянно пересматривались, и всегда в сторону уменьшения, хотя несомненно, что этот процесс был крайне затянут. В других отношениях попытки умиротворить Германию предпринимались и раньше, причем с большим успехом. Первые шаги в этом направлении сделал Ллойд Джордж. С трудом разделавшись с вопросом о репарациях, он решил созвать новую, подлинно мирную конференцию, в которой должны были принять участие все – и США, и Германия, и Советская Россия, и европейские союзники. Чтобы построить лучший мир, нужно было начать с чистого листа. Инициативу Ллойд Джорджа поддержал тогдашний премьер-министр Франции Бриан – еще один волшебник от государственных дел, умевший заставлять проблемы исчезать по мановению руки. Их сотрудничество оборвалось внезапно. В январе 1922 г. Бриан получил вотум недоверия в палате депутатов – якобы из-за того, что взял у Ллойд Джорджа урок игры в гольф, а на самом деле потому, что «ослабел» в отношении мирного договора. Пуанкаре, его преемник, не вдохновился британским предложением гарантировать восточную границу Франции; французский представитель явился на конференцию, которая была созвана в Генуе в апреле 1922 г., лишь для того, чтобы в очередной раз потребовать полной выплаты репараций. Американцы от участия отказались.

Русские и немцы на конференцию приехали, однако и те и другие питали небезосновательные подозрения, что их собираются столкнуть лбами. Немцам планировалось предложить присоединиться к эксплуатации России, а русских уговаривали выставить счет Германии. Вместо этого представители двух стран тайно встретились в Рапалло и договорились не противодействовать друг другу. Рапалльский договор спутал планы организаторов Генуэзской конференции и получил скандальную известность. В то время большевики считались изгоями, а потому заключение договора с ними было воспринято как вероломство со стороны немцев. Позже, когда роль мирового злодея перешла к Германии, непорядочность Рапалльского договора ставилась на вид уже русским.

На самом деле Рапалльский договор был скромным соглашением в основном негативного характера. Да, он действительно мешал созданию европейской коалиции для новой военной интервенции в Россию и действительно не давал возродить Антанту в прежнем составе. Но ни то ни другое в любом случае не было реалистичным планом, так что договор не более чем зафиксировал реальное положение вещей. Но и шансы на активное взаимодействие двух подписавших его сторон были столь же призрачными. Обе они были не в силах оспорить условия послевоенного урегулирования, обе желали лишь одного: чтобы их оставили в покое. Немцы с этого момента оказывали Советской России некоторую экономическую помощь, хотя, как это ни абсурдно, американцы, которые в принципе не признавали власть большевиков, оказывали ее в большем объеме. Русские же помогали немцам обходить ограничения Версальского договора (стороной которого Россия не являлась), разместив на своей территории немецкие химические полигоны и летные школы. Все это было мелочами. Искренней советско-германская дружба не была, и обе стороны это понимали. Немецкие генералы и консерваторы, лоббировавшие эту дружбу, презирали большевиков, а те, в свою очередь, в отношениях с Германией руководствовались ленинским подходом брать человека за руку, чтобы потом проще было схватить его за горло[24]. Рапалльский договор был предупреждением, что Россия и Германия легко могут прийти к соглашению, пообещав не вредить друг другу, а вот союзникам придется заплатить за дружбу с любой из них высокую цену. Но это предупреждение относилось к сравнительно далекому будущему.

Генуэзская конференция стала последним примером дипломатической изощренности Ллойд Джорджа. Его положение местами просвещенного лидера мракобесной коалиции не позволило ему добиться сколько-нибудь впечатляющих результатов. Осенью 1922 г. он лишился власти. Сменившее его правительство консерваторов во главе с Эндрю Бонаром Лоу относилось к европейским делам со скепсисом и раздражением. Сложившаяся ситуация позволила тогдашнему премьер-министру Франции Раймону Пуанкаре попытаться заставить Германию выплачивать репарации, оккупировав Рур. Это стало единственным отступлением от последовательной политики умиротворения, причем отступлением ограниченного масштаба. Какие бы тайные надежды ни питали некоторые французы на распад Германии, оккупацию начали с единственной целью – заставить немцев сделать предложение о выплате репараций, и как только такое предложение прозвучало, французы вынуждены были оставить Рур. Оккупация обернулась ужасными последствиями для французского франка. Поначалу Пуанкаре, вероятно, считал, что Франция может действовать самостоятельно. К концу 1923 г. он уже не меньше Клемансо уверовал в то, что первейшей необходимостью для Франции является сохранение тесных отношений с Англией и Америкой. В 1924 г. свой вердикт вынес французский избиратель, проголосовав за оппозиционную Пуанкаре левую коалицию. В далекой перспективе оккупация Рура стала самым веским аргументом в пользу умиротворения. Ведь чем она закончилась? Новыми переговорами с Германией. Она заново и с большей убедительностью продемонстрировала, что Версальский договор может быть исполнен только в сотрудничестве с германским правительством, а в таком случае компромиссами можно было добиться большего, чем угрозами. Этот довод не потерял своей актуальности и в дальнейшем. Когда Германия принялась нарушать все новые условия договора, люди – в первую очередь французы – оглядывались на оккупацию Рура и задавали себе вопрос: чего мы добьемся применением силы? Только новых обещаний Германии выполнить те обещания, которые она сейчас нарушает. Цена будет разорительной, а результат ничтожным. Вновь гарантировать себе безопасность можно было, лишь завоевав расположение немцев, а не угрожая им.

Было бы неверно полагать, что оккупация Рура никак не подействовала на Германию. Хотя она и показала французам безрассудство принуждения, немцы осознали после нее безрассудство сопротивления. Оккупация закончилась капитуляцией Германии, а не Франции. Густав Штреземан пришел к власти и провозгласил курс на исполнение условий договора. Это, конечно, не означало, что он соглашается с французской его интерпретацией или пойдет на поводу у требований Франции. Это означало лишь, что он будет защищать интересы Германии путем переговоров, а не сопротивления. Штреземан был не меньше самых крайних националистов полон решимости избавиться от всех ограничений договора – репараций, демилитаризации Германии, оккупации Рейнской области и новой границы с Польшей. Однако добиваться своих целей он намеревался не угрозами и уж тем более не войной, а терпеливым управлением ходом событий. Если другие немцы утверждали, что пересмотр договора – необходимое условие возрождения немецкого могущества, Штреземан, напротив, считал, что пересмотр договора станет неизбежным следствием возрождения могущества Германии. Когда после смерти Штреземана были опубликованы документы, обнажившие его намерения ликвидировать версальскую систему, в союзных странах против него поднялась волна негодования. Негодование это было крайне несправедливым. Если Германия – великая держава (а своими действиями в конце войны союзные страны, по существу, признали этот факт), то нелепо было мечтать, что немцы примут условия Версальского договора в качестве окончательных. Вопрос заключался лишь в том, каким способом будет пересмотрено это соглашение, а Германия вновь возвысится до статуса величайшей державы Европы – мирным или военным. Штреземан хотел добиться этого миром. Он считал, что это наиболее безопасный, надежный и устойчивый путь к доминированию Германии. В годы войны Штреземан был воинствующим националистом; даже после нее он был не более Бисмарка склонен сохранять мир по моральным соображениям. Но, как и Бисмарк, он верил, что мир соответствует интересам Германии; и это его убеждение ставит его вровень с Бисмарком как великого немецкого – и даже великого европейского – государственного деятеля. Возможно, даже выше Бисмарка. Задача, которая перед ним стояла, была, несомненно, куда труднее. От Бисмарка требовалось лишь поддерживать существующий миропорядок[25]; Штреземан должен был двигаться к новому. Успех Штреземана выражается в том, что, пока он был жив, Европа одновременно двигалась и к миру, и к пересмотру Версальского договора.

В этом была заслуга не одного только Штреземана. Государственные деятели союзных стран тоже внесли свою лепту – и в первую очередь Рамсей Макдональд, который пришел к власти в Великобритании в 1924 г. В следующие пятнадцать лет, пока он то оставлял, то вновь занимал пост премьер-министра, внешнеполитический курс страны во многом определялся им. Когда в 1939 г. разразилась Вторая мировая война, возникло ощущение, что политика Макдональда привела к катастрофическому провалу. Его имя сейчас покрыто позором; игнорируется само то, что такой политик существовал. Но каждый современный западный лидер, ратующий за сотрудничество с Германией, должен бы считать Макдональда своим святым покровителем. Макдональд взялся за «германский вопрос» решительней любого другого британского государственного деятеля. Как показала оккупация Рура, от принуждения толку не было. От альтернативы в виде восстановления России в статусе великой европейской державы в 1920-х гг. отказались с обеих сторон – на счастье или на беду. Не оставалось ничего другого, кроме как мириться с Германией; а если уж мириться, то со всей искренностью. Макдональд не игнорировал обеспокоенности французов. Он прислушивался к ним с бóльшим вниманием, чем можно было ожидать от британца. В июле 1924 г. Макдональд заверял Эдуара Эррио, что разорвать Версальский договор – значит «разбить прочное основание, на котором покоится мир, добытый такой дорогой ценой»; он выступал за принятие Лигой Наций так и не вступившего в силу Женевского протокола, согласно которому Великобритания наряду с другими членами Лиги гарантировала нерушимость всех европейских границ. Однако такая благосклонность Макдональда к французам объяснялась его уверенностью в безосновательности их тревог. В то, что Германия – опасная и агрессивная держава, помешанная на идее доминирования в Европе, он не верил даже в августе 1914 г., а уж тем более в 1924-м. Как следствие, обязательства протокола – «внушительные… и важные на бумаге» – на деле были для него «безвредной пилюлей для успокоения нервов». Проблемы предполагалось решать «неутомимым проявлением доброй воли». Главное было начать переговоры. Если французов можно заманить за стол переговоров, только пообещав им безопасность, значит, нужно ее пообещать – как маленького ребенка заманивают в море заверениями, будто вода теплая. Конечно, малыш обнаруживает обман, но привыкает к холоду, а вскоре и пробует плавать. Так все устроится и в международных отношениях. Когда французы сделают шаг навстречу Германии, то обнаружат, что это не так страшно, как они себе воображали. Британия должна убедить французов многим поступиться, а немцев – на многое не рассчитывать. Как сказал сам Макдональд несколькими годами позже, «прежде всего необходимо, чтобы все они формулировали свои требования так, чтобы Британия могла сказать, что поддерживает обе стороны»{3}.

Макдональд появился на сцене в самый подходящий момент. Французы были готовы оставить Рур, умерив требования в части репарационных выплат; немцы, со своей стороны, были готовы сделать серьезное предложение по этим выплатам. Временное урегулирование вопроса репараций согласно плану Дауэса и сопровождавшая его общая разрядка напряженности в отношениях Франции и Германии – заслуга в первую очередь Макдональда. Всеобщие выборы в Великобритании в декабре 1924 г. положили конец правлению лейбористов; но хотя Макдональд и отошел от руководства британской внешней политикой, он продолжал опосредованно на нее влиять. С британской точки зрения путь примирения был настолько заманчив, что ни одно правительство с него бы не сошло. Остин Чемберлен, консервативный преемник Макдональда на посту министра иностранных дел, считал преданность союзникам главной добродетелью (пусть и во искупление противоположных наклонностей своего отца); в своей сбивающей с толку манере он не прочь был вновь поднять вопрос о прямом союзе с Францией. Но британское общество – не только лейбористы, но и консерваторы – теперь решительно выступало против. Штреземан предложил другой выход: договор о мире между Францией и Германией, гарантированный Великобританией и Италией. Британцам идея пришлась по вкусу. Гарантии против неназванного «агрессора» предполагали в точности тот справедливый арбитраж, к которому до войны призывал Грей, а теперь Макдональд; при этом друзья Франции вроде Остина Чемберлена могли утешаться мыслью, что единственный вероятный агрессор тут – это Германия, а значит, англо-французский союз будет протащен исподтишка. Итальянцам, бедным родственникам послевоенной Европы, роль арбитра в конфликте Франции и Германии, ставившая Италию вровень с Великобританией, тоже очень нравилась. Зато французы были не в восторге. Несмотря на то что Рейнская область оставалась демилитаризованной, договор, гарантированный Британией и Италией, лишал Францию этой открытой настежь двери, через которую можно было угрожать Германии.

Однако во Франции тоже нашелся государственный деятель, отвечавший требованиям момента. В 1925 г. должность министра иностранных дел Франции в очередной раз досталась Аристиду Бриану. В части дипломатических талантов он не уступал Штреземану, по высоте устремлений – Макдональду, а в умении красиво изъясняться равных ему вовсе не было. Другие французские политики вели разговор «жестко», ничего такого в виду не имея. Бриан же предпочитал «мягкость», но обманываться ею тоже не следовало. Итоги оккупации Рура подтвердили бесплодность жестких мер. У Бриана появился новый шанс сплести сеть безопасности для Франции из паутины слов. Он лишил Штреземана морального перевеса, предложив, чтобы Германия пообещала уважать все свои границы, как западные, так и восточные. Для немецкого правительства это условие было неприемлемым. Большинство немцев смирилось с потерей Эльзаса и Лотарингии; до разгрома Франции в 1940 г. почти никто из них эту тему не поднимал. Но вот граница с Польшей немцам покоя не давала. Они могли ее терпеть, но не могли признать. Штреземан и так, по мнению немцев, слишком далеко зашел по пути примирения, заключив договоры об арбитраже с Польшей и Чехословакией. Но даже Штреземан не преминул сделать оговорки, что в будущем Германия намерена «пересмотреть» свои границы с этими двумя странами – безусловно, мирным путем: любимая фраза политиков, которые пока не готовы к войне, – хотя в этом случае Штреземан, скорее всего, не кривил душой.

Таким образом, в системе безопасности зияла брешь – открытый отказ Штреземана признавать восточные границы Германии. Британцы не собирались ее закрывать. Остин Чемберлен благодушно разглагольствовал о Польском коридоре, «ради которого ни одно британское правительство никогда не рискнет костями ни одного британского гренадера»[26]. Бриан предложил альтернативное решение. Франция подтвердила свои уже существующие союзные обязательства в отношении Чехословакии и Польши, а стороны локарнских договоренностей согласились, что действия Франции в рамках этих союзов не являются агрессией против Германии. В теории это позволяло Франции прийти на помощь своим восточным союзникам через демилитаризованную Рейнскую область, не поплатившись дружбой с Британией. Две несогласующиеся дипломатические стратегии Франции наконец состыковались, по крайней мере на бумаге. В Локарно Франция смогла закрепить отношения с Великобританией и в то же самое время не разрушить союзов с двумя государствами-сателлитами на востоке.

Локарнский договор, подписанный 1 декабря 1925 г., стал поворотным пунктом межвоенного периода. Его подписание положило конец Первой мировой войне; отказ от него одиннадцать лет спустя стал прелюдией ко Второй. Если считать задачей международного договора удовлетворять все стороны, Локарнский договор и в самом деле был очень хорош. Он удовлетворял Италию и Великобританию – две страны-гаранта: они помирили Францию с Германией и принесли мир в Европу, не взяв на себя, как они считали, ничего, кроме моральных обязательств, равносильных простому сотрясению воздуха. Ни Великобритания, ни Италия так никогда и не предприняли никаких приготовлений к обеспечению этих гарантий. Да и как они могли это сделать, если «агрессор» неизвестен и определится в самый последний момент? На практике договор дал странный и непредвиденный результат: все время своего действия он препятствовал любому военному сотрудничеству Великобритании и Франции. При этом локарнские решения удовлетворили и французов. Германия согласилась с потерей Эльзаса и Лотарингии, а также смирилась с демилитаризацией Рейнской области; Великобритания и Италия засвидетельствовали ее обещания. Любой французский политик образца 1914 г. пришел бы в бурный восторг от такого достижения. Вместе с тем французы по-прежнему вольны были свободно действовать в рамках своих восточных союзов, а при желании и играть сколь угодно важную роль в Европе. Немцы тоже могли быть удовлетворены. Новая оккупация Рура им точно не грозила; с Германией обращались не как с поверженным врагом, но как с равноправным партнером; к тому же она сохранила для себя возможность пересмотра восточных границ. Немецкий государственный деятель образца 1919 г. – или даже 1923-го – не нашел бы на что тут жаловаться. Локарно стал величайшим триумфом «умиротворения». Лорд Бальфур справедливо назвал его «воплощением и причиной серьезного улучшения общественных настроений в Европе».

Локарнский договор подарил Европе период мира и надежды. Германию приняли в Лигу Наций, хотя и с большей задержкой, чем ожидалось. Штреземан, Чемберлен и Бриан регулярно заседали в Совете Лиги. Казалось, что Женева стала центром возрожденной Европы: «европейский концерт» наконец зазвучал в лад, а порядок на международной арене поддерживался путем обсуждений, без всякого бряцания оружием. Об отсутствии России и США никто в те годы не сожалел – без них вопросы решались легче. С другой стороны, никто всерьез не предлагал превратить эту женевскую Европу в антиамериканский или антисоветский блок. Европейские страны вовсе не стремились отгородиться от США: они наперебой занимали американские деньги. Горстка сумасшедших прожектеров разглагольствовала о крестовом походе Европы против коммунизма; но это были пустые разговоры. Европейцы не горели желанием отправляться в крестовый поход против кого бы то ни было. Кроме того, немцы приберегали дружбу с Россией как козырь в рукаве, своего рода договор перестраховки, который однажды может пригодиться против восточных союзников Франции. Сразу после подписания Локарнского договора Штреземан подтвердил договоренности, заключенные с русскими в Рапалло в 1922 г.; а когда Германия вступила в Лигу Наций, Штреземан заявил, что его разоруженная страна не в состоянии присоединяться ни к каким санкциям, что, по сути, было завуалированной декларацией нейтралитета в отношении Советской России.

Однако более тяжким пороком локарнско-женевской системы, чем неучастие США и Советской России, было участие Италии. Ее включили в локарнские договоренности исключительно с целью подчеркнуть видимую беспристрастность Британии. Никто в то время не предполагал, что Италия и в самом деле может поддерживать равновесие между Германией и Францией. Пока локарнские решения, как и Лига Наций, опирались на расчет и добрую волю, а не на грубую силу, это было неважно. Потом, когда обстановка в мире накалилась, память о Локарно способствовала заблуждению, будто у Италии есть некий реальный вес в этом вопросе; итальянские лидеры и сами стали жертвой этой иллюзии. В эпоху Локарно Италия страдала от изъяна похуже недостатка силы: ей не хватало морального авторитета. Державы, стоявшие за локарнскими договоренностями, утверждали, что воплощают высшие принципы, ради которых и велась Первая мировая война, а Лига Наций провозглашала себя объединением свободных народов. Надо ли говорить, что претензии эти были в какой-то мере необоснованными. Страны никогда не бывают такими свободными или настолько приверженными принципам, какими себя выставляют. При этом некоторая доля истины в этих утверждениях все же присутствовала. Великобритания Болдуина и Макдональда, Веймарская республика в Германии, Третья республика во Франции были поистине демократическими государствами со свободой волеизъявления, верховенством права и добрыми намерениями в отношении соседей. Они имели право утверждать, что их объединение в Лигу обеспечивает человечеству наилучший шанс на светлое будущее и что в целом они являют собой пример лучшего политического и общественного устройства, чем то, что предлагает Советская Россия.

Но в приложении к Италии Муссолини все это становилось гнусным лицемерием. Фашизм никогда не обладал брутальной энергетикой национал-социализма, не говоря о его реальном могуществе. В моральном отношении он разлагал так же, а может – в силу своей крайней лживости, – даже сильнее. Все в нем было лживым. Угроза для социальной стабильности, от которой фашизм якобы спас Италию, – фальшивка; революция, в ходе которой фашисты захватили власть, – мошенничество; Муссолини был шарлатаном, а его политика – жульнической. Власть фашистов была коррумпированной, некомпетентной, пустой; а сам Муссолини – тщеславным, бестолковым хвастуном без убеждений и целей. Фашистская Италия погрязла в беззаконии; внешняя политика фашистов с первых своих шагов дезавуировала женевские принципы. Однако Рамсей Макдональд писал Муссолини теплые письма – буквально в то же самое время, когда убивали Джакомо Маттеоти; Остин Чемберлен обменивался с Муссолини фотографиями; Уинстон Черчилль превозносил Муссолини как спасителя своей страны и крупного европейского политика. Как можно было верить в искренность западных лидеров, если они так льстили Муссолини, если они приняли его в свой круг? Неудивительно, что российские коммунисты считали Лигу и всю ее деятельность заговором капиталистов, – и равно неудивительно, что Советская Россия и муссолинивская Италия довольно рано установили и поддерживали дружественные отношения. Конечно, между теорией и практикой всегда существует некоторый зазор. Но если этот зазор становится слишком велик, последствия будут губительными и для правителей, и для тех, кем они управляют. Пребывание фашистской Италии в женевской штаб-квартире Лиги, физическое присутствие Муссолини в Локарно ярко символизировали, что демократической Европы Лиги Наций в реальности не существует. Политики больше не верили собственным речам; и народы следовали их примеру.

Хотя и Штреземан, и Бриан были каждый по-своему искренни, народы им за собой увлечь не удалось; доводы, которыми они оправдывали локарнское урегулирование в своих странах, противоречили друг другу, что в итоге не могло не привести к разочарованию. Бриан говорил французам, что решения, принятые в Локарно, окончательные, что исключало дальнейшие уступки. Штреземан заверял немцев, что смыслом Локарно было гарантировать Германии новые уступки, причем в ближайшее время. Известный своим риторическим даром Бриан надеялся, что туман благонамеренных фраз заставит немцев позабыть о своих обидах. Известный своей терпеливостью Штреземан верил, что со временем французы приобретут привычку уступать. Обоих ждало разочарование; к моменту кончины оба предвидели крах своих усилий. Французы и дальше шли на уступки, но всегда с неохотой и возмущением. Контрольную комиссию, наблюдавшую за разоружением Германии, распустили в 1927 г. В 1929 г. репарации пересмотрели в сторону уменьшения, согласно плану Юнга, а от внешнего контроля над финансовой системой Германии отказались; в 1930-м, на пять лет раньше запланированного срока, оккупационные войска ушли из Рейнской области. Но умиротворения не получилось. Напротив, к этому моменту немецкое негодование было острее, чем в самом начале. В 1924 г. немецкие националисты заседали в кабинете министров и помогали реализовывать план Дауэса; в 1929 г. план Юнга проводили в жизнь при яростном их сопротивлении. Штреземана, вернувшего Германию в круг великих держав, свели в могилу.

Немецкое негодование отчасти было результатом расчета: самый простой способ добиться бóльших уступок – объявлять каждое новое послабление недостаточным. Доводы немцев казались убедительными. В Локарно они на равных принимали участие в переговорах по согласованию условий договора. Чем тогда можно было оправдать дальнейшую выплату репараций и одностороннее разоружение Германии? На этот вопрос французы убедительного ответа дать не могли, но знали, что, если они пойдут у Германии на поводу, она вернет себе доминирующее положение в Европе. Современники по большей части винили французов. Англичане, в частности, все больше соглашались с Макдональдом: раз ступив на путь умиротворения, двигаться по нему нужно в быстром темпе и без камня за пазухой. Впоследствии немцев обвиняли в нежелании признать окончательность поражения 1918 г. Сейчас уже нет смысла рассуждать, можно ли было что-то изменить, сделав Германии больше – или меньше – уступок. Конфликт Франции и Германии все равно не закончился бы, пока жива была иллюзия, будто Европа по-прежнему является пупом земли. Франция стремилась бы сохранить искусственную безопасность 1919 г.; Германия жаждала бы восстановить естественный порядок вещей. Соперничающие государства может принудить к дружбе только тень большей опасности; ни Советская Россия, ни США такой тени на Европу Штреземана и Бриана не отбрасывали.

Однако это вовсе не означает, что в 1929 г. над Европой уже нависла тень войны. Даже советские лидеры не потрясали больше соломенным чучелом новой военной интервенции капиталистических держав. Уверенно повернувшись спиной к внешнему миру, они воплощали идею «социализма в отдельно взятой стране» в конкретику пятилетних планов. Больше того, единственная война, которая виделась тогда пророкам потрясений, была самой нелепой из всех возможных – столкновением между Великобританией и Америкой. На самом деле эти две державы еще в 1921 г. договорились о паритете в численности боевых кораблей; в 1930 г. на Лондонской конференции по морским вооружениям они заключат договор, предусматривающий дальнейшие ограничения. Националистические настроения в Германии не спадали, но большинство наблюдателей делало отсюда небезосновательный вывод, что процесс примирения шел слишком медленно. В любом случае националисты в Германии были в меньшинстве. Большинство, хоть и не смирилось с Версалем, по-прежнему разделяло уверенность Штреземана, что от версальской системы можно избавиться мирными средствами. Символом этой политики стал избранный в 1925 г. президент Гинденбург; фельдмаршал и националист, он добросовестно исполнял обязанности главы демократической республики, руководствовался во внешней политике принципами Локарно и безропотно возглавлял армию, до беспомощности ограниченную условиями Версальского договора. Самым популярным лозунгом в Германии был вовсе не «Долой кабальный договор», а «Нет войне»; националисты потерпели поражение на референдуме по вопросу об отказе от плана Юнга. В 1929 г. в Германии вышла самая известная из всех антивоенных книг – роман Ремарка «На Западном фронте без перемен»; произведения сходного содержания заполняли полки магазинов в Англии и Франции. Казалось, что пересмотр Версальского договора будет происходить постепенно, исподволь, так что никто даже не заметит момента возникновения нового миропорядка.

Последней потенциальной опасностью представлялось возобновление агрессивных действий со стороны «милитаристской» Франции, единственной страны, обладающей большой армией, и, вопреки потугам итальянцев, единственной великой державы на Европейском континенте. Но и это опасение не имело под собой реальной основы. Зато у предположения, что Франция уже смирилась со своей неудачей, имелись основания более веские, чем риторика Бриана. В теории Франция не отказывалась от активного противодействия Германии. Рейнская область по-прежнему была демилитаризованной, в силе оставались и союзы с Польшей и Чехословакией. Однако на практике Франция к тому времени уже бесповоротно лишила себя возможности начать военные действия против Германии. Перевес в живой силе и промышленных ресурсах был на стороне Германии. Поэтому единственная надежда Франции на победу состояла в том, чтобы нанести сокрушительный удар, пока Германия не успела мобилизоваться. Для этого Франции требовалась «активная, независимая и мобильная армия, всегда готовая к проникновению на территорию противника». Такой армии у Франции никогда не было. Победоносная армия 1918 г. была готова только к окопной войне и за краткий период быстрого наступления измениться не успела, но к реформам не приступили и после того. Французская армия еле осилила оккупацию Рура, хотя никакие немецкие силы ей вообще не противостояли. Внутриполитические факторы тоже действовали в этом направлении. В 1928 г. по настоянию общественности продолжительность срочной службы сократили до одного года. Отныне французской армии, даже после всеобщей мобилизации, хватило бы сил лишь для защиты «национальной территории». Солдат готовили исключительно к обороне и снаряжали соответственно. Линия Мажино на восточной границе представляла собой мощнейшую в истории систему укреплений. Французская политика окончательно разошлась с французской военной стратегией. Французские лидеры все еще рассуждали об активном противодействии Германии, но средствами для такого противодействия уже не располагали. Ленин в 1917 г. говорил, что российские солдаты, разбегаясь с фронта, ногами голосовали за мир. Так и французы, не отдавая себе в том отчета, своими военными приготовлениями проголосовали против версальской системы. Они отказались от плодов победы еще до того, как за них разгорелась борьба.

Глава 4

Конец версальской системы

В 1929 г. система безопасности, созданная Версальским договором для противодействия Германии, еще сохраняла свою целостность. Германия оставалась разоруженной, Рейнская область – демилитаризованной, страны-победительницы демонстрировали внешнее единство, и эта конструкция была подкреплена авторитетом Лиги Наций. Семь лет спустя все это уже исчезло, причем без единого удара. Сначала международная стабильность пошатнулась из-за краха экономической стабильности в ходе Великой депрессии, которая разразилась в октябре 1929 г. Хотя в то время никто так не думал, депрессия имела мало отношения к прошедшей войне и вообще никакого – к еще действовавшим положениям мирного договора. Началась она, когда в США лопнул пузырь спекулятивного бума; последовавший за этим рост безработицы усугублялся тем, что покупательная способность населения не поспевала за ростом производства. Теперь это ни для кого не секрет, как и то, что выйти из депрессии можно только с помощью увеличения государственных расходов. В 1929 г. этого не понимал почти никто, а единицы понимавших не имели никакого влияния на политику правительств. Царила уверенность, что единственное средство в таком случае – дефляция. Нужны крепкие валюты, бездефицитные бюджеты, сокращение государственных расходов и снижение заработной платы. Считалось, что в этом случае цены каким-то образом снизятся до такого уровня, что люди снова начнут покупать.

Во всех странах, где проводилась такая политика, она провоцировала обнищание и массовое недовольство. Однако не было никаких причин, по которым она должна была стать причиной международной напряженности. Почти повсеместно депрессия снизила интерес к международным делам. В Великобритании в 1932 г. министр финансов коалиционного правительства Невилл Чемберлен предложил самую низкую за весь межвоенный период оборонную смету. Французы утратили даже ту скромную напористость, которую проявляли ранее. С приходом к власти Франклина Делано Рузвельта в 1933 г. американская политика стала более изоляционистской, чем при его предшественниках-республиканцах. Германия представляла собой особый случай. В 1923 г. немцы испытали на себе чудовищные тяготы инфляции и теперь зашли столь же далеко в противоположном направлении. В сознании большинства немцев дефляция не имела альтернативы, но ее последствия все равно оказались крайне непопулярными. Каждый аплодировал этим мерам, пока их применяли к другим, но возмущался, когда их применяли к нему самому. Рейхстаг не смог обеспечить провозгласившему курс на дефляцию правительству большинства голосов, хотя именно такого правительства он и желал. В итоге Генрих Брюнинг больше двух лет возглавлял правительство меньшинства и проводил политику дефляции, опираясь на решения президента. Честный и порядочный Брюнинг не пытался завоевать популярность смягчением суровых дефляционных мер; вместо этого его правительство сделало ставку на внешнеполитический успех. В 1931 г. министр иностранных дел Курциус попытался добиться экономического союза с Австрией, хотя этот проект и не обещал никаких экономических преимуществ; Тревиранус, еще один член правительства Брюнинга, начал выступать за пересмотр границы с Польшей. В 1932 г. преемник Брюнинга Папен потребовал для Германии равноправия в области вооружений. Никакого отношения к экономическим трудностям все это не имело, но ожидать понимания этого от рядового немца было бы бессмысленно. Ему годами твердили, что всеми своими несчастьями он обязан Версальскому договору; теперь, столкнувшись с трудностями, он верил в то, что ему говорили. Более того, депрессия лишила его самого сильного аргумента в пользу бездействия – благосостояния. Когда люди живут в достатке, они забывают свои обиды; в нищете они только о них и думают.

Были и другие причины для роста международной напряженности. В 1931 г. Лига Наций столкнулась с первым серьезным вызовом. 18 сентября японские войска оккупировали Маньчжурию, которая теоретически была частью Китая. Китай обратился за восстановлением нарушенных прав в Лигу. Проблема была непростой. У японцев имелись веские аргументы. Власть китайского центрального правительства – и везде слабая – вообще не распространялась на Маньчжурию, которая долгие годы пребывала в состоянии беззакония и хаоса. Торговые интересы Японии серьезно страдали. Прецеденты односторонних действий иностранных держав в Китае имелись: последний из них – высадка британских войск в Шанхае в 1927 г. Плюс ко всему – никакими рычагами воздействия Лига не располагала. Ни одна страна не приветствовала идею в разгар экономического кризиса прекратить и так сократившуюся международную торговлю с Японией. Единственной великой державой, имевшей какие-то интересы на Дальнем Востоке, была Великобритания; а от британцев менее всего можно было ожидать действий в момент вынужденного отказа от золотого стандарта и подготовки к непростым всеобщим выборам. В любом случае даже у Великобритании, пусть и великой дальневосточной державы, никаких рычагов тоже не было. По условиям Вашингтонского морского соглашения Япония обладала военно-морским превосходством в регионе; британские правительства одно за другим подтверждали это положение вещей, намеренно откладывая развитие своей базы в Сингапуре. Каков был бы результат осуждения Японии Лигой Наций? Это стало бы просто демонстрацией морального превосходства, которая, если и возымела бы хоть какое-то действие, лишь настроила бы Японию против торговых интересов Великобритании. В пользу такого морального осуждения имелся только один аргумент. США, хотя и не являлись членом Лиги, имели огромное влияние на Дальнем Востоке; а они выступали за «непризнание» любых территориальных изменений, осуществленных силовым путем. Это звучало утешительно для женевских доктринеров – но не для китайцев и прагматично настроенных британцев, так как сворачивать свою торговлю с Японией американцы не собирались.

Справедливо или нет, британское правительство придало большее значение восстановлению мира, а не демонстрации морального превосходства. Этой точки зрения придерживались не только прожженные циники, работавшие в министерстве иностранных дел, или якобы реакционные политики во главе с Макдональдом, составлявшие коалиционное правительство. Его разделяла и Лейбористская партия, которая в то время осуждала не «агрессию», но «войну». Любые действия Великобритании против Японии, если они вообще были возможны в 1932 г., столкнулись бы с единодушным сопротивлением левых, которые заклеймили бы их как предосудительное отстаивание империалистических интересов. Вместо этого лейбористы, отвечая тут чаяниям большинства британцев, стремились к тому, чтобы Великобритания не наживалась на войне. Они предложили запретить поставки оружия обеим сторонам – и Китаю, и Японии, и коалиционное правительство приняло это предложение, после чего пошло еще дальше. Британцы всегда считали Лигу Наций инструментом примирения, а не механизмом безопасности. Сейчас они задействовали этот инструмент. Лига учредила – кстати, по инициативе Японии – комиссию Литтона, которая должна была изучить ситуацию в Маньчжурии и предложить свое решение. Простого ответа комиссия не нашла. Оказалось, что бóльшая часть японских претензий оправданна. Японию не осудили как страну-агрессора, но осудили за применение силы прежде исчерпания всех средств мирного урегулирования. Япония в знак протеста вышла из Лиги Наций. Однако на деле политика Британии увенчалась успехом. Китайцы смирились с потерей провинции, которую уже много лет не контролировали; в 1933 г. мир между Китаем и Японией был восстановлен. В последующие годы Маньчжурский кризис приобрел некое мифическое значение. Его считали важной вехой на пути к войне, первым решительным «предательством» Лиги, прежде всего со стороны британского правительства. Но на самом деле Лига под руководством Британии сделала именно то, для чего, по мнению британцев, она и была создана: ограничила разрастание конфликта и положила ему пусть не безупречный, но все-таки конец. Более того, Маньчжурский кризис не только не ослабил механизмов принуждения, доступных Лиге, – он их фактически создал. Именно по этому случаю Лига – опять же по инициативе Великобритании – выработала отсутствовавший до тех пор механизм экономических санкций – механизм, который в 1935 г., ко всеобщему несчастью, позволил Лиге вмешаться в Абиссинский кризис.

Маньчжурские события действительно сыграли в свое время важную роль, однако не ту, что им приписывали впоследствии. Они отвлекли внимание мирового сообщества от Европы как раз в тот момент, когда европейские вопросы приобрели особую остроту; в частности, из-за Маньчжурии британское правительство начало проявлять особую раздражительность по поводу европейских проблем. Этот кризис предоставил неопровержимые доводы в пользу того предпочтения, которое Великобритания и до этого отдавала примирению в противовес укреплению безопасности. Он же задал образец аргументации, развернутой на Конференции по разоружению, начавшейся в феврале 1932 г. Момент для проведения конференции был как нельзя более неподходящим. Державы-победительницы обещали что-то подобное еще с 1919 г., когда Версальский договор навязал Германии разоружение в качестве первого шага ко «всеобщему ограничению вооружений всех стран». Победители ни в коем случае не давали обещания разоружиться до уровня Германии; но кое-что они все же обещали. Исполнения этого обещания они упорно избегали на протяжении всех 1920-х годов. Такая политика была только на руку Германии. Немцы все настойчивей требовали, чтобы победители либо сдержали свое слово, либо освободили Германию от данного ею. Лейбористское правительство Британии, придя к власти в 1929 г., поддержало в этом немцев. Англичане в массе своей считали, что мощные вооружения сами по себе могут стать причиной войны; или, иначе говоря, при наличии таких вооружений всяческие разногласия и недоразумения с большей вероятностью перерастут в войну (как случилось в августе 1914 г.), прежде чем «период охлаждения» успеет принести свои плоды. Премьер-министр Рамсей Макдональд стремился вернуться к инициативе, выдвинутой им в 1924 г., и завершить дело умиротворения. Лондонская морская конференция 1930 г., которая распространила взаимные ограничения числа линейных кораблей, согласованные Великобританией, США и Японией в 1921 г., на более широкий класс судов, – в первую очередь его заслуга. Но даже в рамках Лондонской конференции прозвучал тревожный звонок, который тогда был проигнорирован. Развернувшиеся там дискуссии побудили Италию впервые потребовать военно-морского паритета с Францией – требование, которому французы решительно воспротивились; с этого началось отчуждение между этими двумя государствами, которое в конце концов привело Италию в объятия Германии.

Формируя свое второе лейбористское правительство, Макдональд нехотя уступил министерство иностранных дел Артуру Хендерсону. Эти двое не всегда смотрели на вещи одинаково. Хендерсон, в отличие от Макдональда, был членом правительства в Первую мировую и едва ли мог считать ту войну ненужной авантюрой. Макдональд просто отметал французские опасения, как блажь, тогда как Хендерсон искал способ совместить разоружение с укреплением безопасности. Он стремился использовать разоружение в качестве рычага для укрепления британских обязательств перед Францией, подобно тому, что Остин Чемберлен ранее надеялся сделать в Локарно; хотя, разумеется, в условиях всеобщего сокращения вооружений эти обязательства не были бы слишком обременительными. Хендерсон намекал французам, что сотрудничество в области разоружения обеспечит им усиление поддержки со стороны Великобритании. С точки зрения французов, это была отличная сделка. Хотя почти (или даже абсолютно) никто из них в полной мере не осознавал, насколько неэффективна французская армия в качестве наступательной силы, перспектива вечно держать Германию в узде без посторонней помощи их тоже не воодушевляла. Система безопасности обрела бы новые очертания, если бы британцы, вместо того чтобы надеяться на достигнутые в Локарно договоренности, стали бы руководствоваться практическими военными соображениями. Возможно, они наконец осознали бы, что большая армия Франции просто необходима; в качестве альтернативы они могли бы увеличить свою. Поэтому французы тоже ратовали за проведение Конференции по разоружению, причем под председательством Хендерсона. Это был не просто знак признания его талантов миротворца, как бы велики они ни были. Это был еще и расчет: вряд ли Великобритания смогла бы уклониться от исполнения возросших обязательств, которые должно было повлечь за собой всеобщее разоружение, если бы на Конференции по разоружению председательствовал британский министр иностранных дел.

К моменту старта конференции в начале 1932 г. обстоятельства кардинально изменились. Правительство лейбористов пало. Хендерсон лишился поста министра иностранных дел; как председатель конференции, он больше не мог связывать Великобританию обязательствами, а мог лишь безуспешно давить на правительство, к которому находился в оппозиции. Хендерсон больше не подталкивал Макдональда вперед; если кто-то его и толкал, причем назад, так это новый министр иностранных дел сэр Джон Саймон, либерал, который едва не ушел в отставку с началом войны в 1914 г. – и на самом деле ушел в знак протеста против введения воинской повинности восемнадцатью месяцами позднее. Саймон, подобно Макдональду, считал страхи французов воображаемыми. Кроме того, новое коалиционное правительство было твердо настроено экономить: оно не только не желало брать на себя дополнительные обязательства, но и стремилось урезать уже имеющиеся. Французы, к своему отчаянию, обнаружили, что их заставляют разоружаться, не предлагая ничего взамен. Макдональд снова и снова повторял им: «Французские требования всегда приводили к затруднениям, поскольку пытались возложить на Великобританию дополнительные обязательства, а это в данный момент не обсуждается»{1}. Единственной фальшивой нотой в этом заявлении был намек, будто позиция Великобритании может со временем измениться.

У британцев имелся свой хитрый план, как обеспечить дополнительную безопасность в ходе разоружения. Французы надеялись задействовать британцев, а те, в свою очередь, хотели вовлечь США, которые принимали участие в Конференции по разоружению, несмотря на то что не состояли в Лиге Наций. Пока у власти были республиканцы, какой-то смысл в этом плане был, но в ноябре 1932 г., когда на президентских выборах победил демократ Рузвельт, все пошло насмарку. Несмотря на то что Вильсон заставил демократов поддержать Лигу Наций в 1919 г., а Рузвельт впоследствии все же вернул США на международную арену, их победа на выборах 1932 г. была победой изоляционизма. Демократы разочаровались в идеях Вильсона. Одни из них думали, что Вильсон обманул американский народ; другие были уверены, что это европейские политики обманули Вильсона. Практически все они без исключения считали, что европейские державы, особенно бывшие союзники, были неисправимо преступными и что чем меньше Америка имеет дело с Европой, тем лучше. Идеализм, который некогда вдохновлял американцев на спасение мира, теперь заставлял их повернуться к нему спиной. Демократическое большинство в конгрессе провело ряд мер, которые сделали невозможным какое-либо вмешательство США в международные дела; президент Рузвельт без малейшего внешнего недовольства с ними согласился. Влияние этих мер усиливала крайне националистическая экономическая политика, сопровождавшая «Новый курс». Второстепенным по значимости выражением этой же тенденции стал тот факт, что администрация Рузвельта наконец признала Советскую Россию, после чего он принял в Вашингтоне наркома иностранных дел Литвинова. В глазах американцев изолированность России на Европейском континенте воспринималась теперь как знак ее правоты. Невозможно было рассчитывать, что США свяжут себя какими бы то ни было обязательствами перед Европой; сами британцы под американским влиянием – в той мере, в какой оно имелось, – отошли от континентальных дел.

Второй помехой для Конференции по разоружению стало окончательное урегулирование проблемы репараций летом 1932 г. Было бы чудесно, если бы от нее избавились раньше, но сейчас момент был самый неудачный. Правительство Германии, возглавлял которое уже не Брюнинг, а Папен, было слабым и непопулярным, как никогда раньше, и все настойчивей стремилось завоевывать популярность внешнеполитическими мерами. Репарации больше не могли служить причиной недовольства; их место обязано было занять одностороннее разоружение Германии. О реальных переговорах речи не шло: германскому правительству нужен был сенсационный успех. Выражая бурный протест, немцы покинули Конференцию по разоружению; уговорить их вернуться удалось только обещанием «равного статуса в системе безопасности». Никакого смысла в этих посулах не было. Если французы добьются безопасности, равного статуса у Германии не будет; если не добьются, то равный статус долго не продержится. Немецких избирателей это обещание не впечатлило, как не впечатлили бы даже реальные уступки. Их заботила бедность и массовая безработица; а суету вокруг разоружения они считали грандиозным отвлекающим маневром, чем она в действительности и была. Жонглируя словами, лидеры союзных стран как могли помогали Папену. Им еще не приходило в голову, что от Германии может исходить серьезная опасность. В 1932 г. люди боялись, и справедливо боялись, краха Германии, а не ее укрепления. Какой компетентный наблюдатель мог предположить, что страна с 7 млн безработных, без золотовалютных резервов и с непрерывно сокращающимся объемом внешней торговли внезапно станет грозной военной силой? Весь недавний опыт свидетельствовал, что мощь приходит с богатством; в 1932 г. Германия казалась практически нищей.

Все эти расчеты были опрокинуты 30 января 1933 г., когда канцлером стал Гитлер, – событие, нынче столь же обросшее мифами, как прибытие в Кент Хенгиста и Хорсы[27]. Вопреки бахвальству национал-социалистов, это не было «захватом власти». Президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером в строго конституционном порядке и по твердо демократическим соображениям. Что бы ни говорили изощренные фантазеры как либерального, так и марксистского толка, Гитлера сделали канцлером не для того, чтобы он помог немецким капиталистам обуздать профсоюзы, и не потому, что он должен был обеспечить немецким генералам большую армию или тем более большую войну. Его назначили на этот пост, потому что он и его союзники-националисты потенциально могли получить большинство в рейхстаге и таким образом положить конец четырехлетней политической аномалии – правительству, действовавшему на основании президентских указов. Никаких революционных изменений ни во внутренней, ни во внешней политике от него не ожидали. Напротив, консервативные политики во главе с Папеном, который и рекомендовал его Гинденбургу, оставили за собой все ключевые посты, отведя Гитлеру роль послушной марионетки. Как выяснилось, они обманулись в своих ожиданиях. Гитлер разбил искусственные оковы, которыми его надеялись сковать, и постепенно стал всесильным диктатором – хотя и более постепенно, чем гласят легенды. Он поменял в Германии почти всё. Он уничтожил политические свободы и верховенство права; он перекроил немецкую экономику и финансовую систему; он разругался с основными конфессиями; он упразднил составлявшие Германию государства и впервые в истории сделал страну единой. И только в одной области он не стал менять ничего. Его внешняя политика продолжала политику предшественников, проводилась профессиональными дипломатами из министерства иностранных дел и отвечала чаяниям буквально всех немцев. Гитлер тоже хотел освободить Германию от ограничений мирного договора, возродить великую немецкую армию, а затем за счет ее собственного веса сделать Германию величайшей державой Европы. Отличия были разве что в расстановке акцентов. Возможно, Гитлер уделял бы меньше внимания Австрии и Чехословакии, если бы не был рожден подданным Габсбургской монархии; возможно, в силу своего австрийского происхождения он первоначально питал меньше враждебных чувств к полякам. Но в целом курс немецкой внешней политики не поменялся.

Эту точку зрения не назовешь общепринятой. Авторитетные ученые видели в Гитлере системно мыслящего деятеля, который с самого начала готовился к большой войне, призванной уничтожить существующую цивилизацию и сделать его самого владыкой мира. На мой взгляд, лидеры государств обычно слишком погружены в водоворот событий, чтобы следовать заранее продуманному плану. Они делают один шаг, из которого с неизбежностью вытекает другой. Системы всегда выстраивают историки; так было и с Наполеоном. Системы, приписываемые Гитлеру, на самом деле созданы Хью Тревор-Ропером, Элизабет Вискеманн и Аланом Буллоком. Для их предположений есть определенные основания. Гитлер и сам был историком-любителем, или, скорее, болтуном об истории; в свободное время он любил выстраивать системы. Эти системы были грезами наяву. Чаплин с гениальностью художника уловил это в сцене, где Великий диктатор превращает земной шар в воздушный шарик, подбрасывает его к потолку и вертит на кончике пальца. В этих мечтах Гитлер всегда воображал себя владыкой мира. Но мир, которым он мечтал владеть, и способ, которым он собирался достичь этой цели, менялись вместе с обстоятельствами. Mein Kampf[28] он написал в 1925 г. под впечатлением от французской оккупации Рура. Тогда Гитлер мечтал лишить Францию господства в Европе; средством достижения этого ему виделся союз с Италией и Великобританией. Свои «Застольные разговоры» он вел в глубине оккупированных территорий во время кампании против Советской России; тогда Гитлер мечтал о некоей фантастической империи, которая придала бы смысл череде его завоеваний. Последний завет Гитлера прозвучал уже из бункера, и неудивительно, что, находясь на грани самоубийства, он проповедовал доктрину всеобщего уничтожения. Вчитываясь в эти его заявления, въедливые ученые видели в Гитлере то последователя Ницше, то изощренного геополитика, то подражателя Аттилы. Я же вижу в этих текстах лишь поверхностные обобщения, сделанные могучим, но непросвещенным умом; соображения, перекликавшиеся с разговорами, которые можно было услышать в любой австрийской кофейне или немецкой пивной.

Безусловно, во внешней политике Гитлера присутствовал элемент системности, но он был не нов. Его мировоззрение было «континентальным», как и у Штреземана до него. Гитлер не пытался возродить Weltpolitik – глобальную политику, которую Германия проводила до 1914 г.; он не строил планов создания мощного военно-морского флота; он не напирал на ущемленность Германии из-за потери колоний – разве что для того, чтобы уязвить англичан; Ближний Восток вовсе его не интересовал – потому он и не разглядел великолепного шанса, который открылся ему в 1940 г. после поражения Франции. Это можно объяснять его австрийским происхождением – Австрия далека от морей – или влиянием какого-нибудь мюнхенского геополитика. Но, по сути, такое отношение отражало обстоятельства того времени. В ноябре 1918 г. Германия потерпела поражение от западных держав, но годом ранее сама нанесла поражение России. Гитлер, как и Штреземан, не оспаривал западного урегулирования. Он не желал ни уничтожить Британскую империю, ни даже отнять у Франции Эльзас и Лотарингию. Взамен он хотел, чтобы союзные страны согласились с вердиктом марта 1918 г. – отказались от его искусственного аннулирования в ноябре того же года и признали победу Германии на востоке. Эта программа не была какой-то безумной. Многие англичане, не говоря уже об Альфреде Милнере и Яне Смэтсе, не имели ничего против нее даже в 1918 г.; иные поддержали ее позднее; да и большинство французов постепенно склонялись к тому же мнению. Национальные государства Восточной Европы не пользовались популярностью; Советская Россия – тем более. Стремясь вернуться к условиям Брестского мира, Гитлер мог еще и изображать из себя защитника европейской цивилизации от большевизма и красной угрозы. Может, его амбиции и вправду ограничивались востоком; а может, завоевания на востоке стали бы лишь прелюдией к завоеваниям в Западной Европе или даже в мировом масштабе – сказать не может никто. Ответ могли дать только последующие события, которые по странному стечению обстоятельств так и не произошли. Вопреки всем ожиданиям, случилось так, что Гитлер оказался в состоянии войны с западными державами прежде, чем покорил восток. И тем не менее восточная экспансия была главной, если не единственной, целью его политики.

В этой политике не было ничего оригинального. Уникальным качеством Гитлера был его талант воплощать банальные мысли в реальные действия. Он воспринимал всерьез все то, что для других было пустой болтовней. Им двигал ужасающий буквализм. Разнообразные писаки полвека ругали демократию, но построить тоталитарную диктатуру смог только Гитлер. Почти каждый в Германии думал, что с безработицей нужно «что-то делать». Гитлер первым настоял на «действиях»[29]. Он пренебрег общепринятыми правилами и в результате натолкнулся на идею экономики полной занятости, в точности как Рузвельт в США. Не был он оригинален и в своем антисемитизме. На протяжении многих лет антисемитизм являлся «социализмом для дураков». Из него ничего не следовало. Игнац Зейпель, канцлер Австрии в 1920-х гг., говорил об антисемитизме, который его партия проповедовала, но не практиковала, так: Das ist für die Gasse{2}. Гитлер и был die Gasse. Многих немцев одолевали угрызения совести, пока одни притеснения евреев сменялись другими, вылившись в итоге в немыслимое злодеяние газовых камер. Но мало кто понимал, как против этого протестовать. Все, что Гитлер делал с евреями, логически вытекало из расовых доктрин, в которые немцы в массе своей смутно верили. Так же было и с внешней политикой. Мало кого из немцев на самом деле страстно и неотступно волновал вопрос, будет ли Германия снова доминировать в Европе. Но они говорили, что волновал, и Гитлер поймал их на слове. На горе немцам, он заставил их жить в соответствии с их же уверениями.

В своих принципах и доктринах Гитлер был не более порочным и безнравственным, чем большинство современных ему государственных деятелей. В злодеяниях он превзошел их всех. В конечном счете политика западных государств тоже опиралась на силу: французская – на армию, британская – на военно-морской флот. Однако их лидеры надеялись, что прибегать к силе им не придется. Гитлер же собирался применять свою силу или, во всяком случае, угрожал ее применением. Если западная мораль казалась предпочтительнее, то лишь потому, что это была мораль сложившегося порядка вещей; аморальность Гитлера была аморальностью его пересмотра. Между целями и методами Гитлера существовало любопытное, хотя и всего лишь поверхностное противоречие. Его целью были перемены, слом существующего европейского порядка; его методом – терпение. Несмотря на свою громогласность и агрессивность, Гитлер был мастером игры в выжидание. Он никогда не шел в лобовую атаку на укрепленные позиции – по крайней мере, пока легкие победы не вскружили ему голову. Подобно Иисусу Навину у стен Иерихона, он предпочитал выждать, пока противник не погрязнет в собственных сомнениях и не вручит ему победу. Таким способом он получил власть в Германии. Он ее не «захватывал». Он ждал, когда ему ее навяжут те самые люди, которые ранее пытались его до власти не допустить. В январе 1933 г. Папен и Гинденбург умоляли его стать канцлером, и он любезно согласился. Точно так же он вел себя и во внешней политике. Гитлер не выдвигал конкретных требований. Он объявлял, что недоволен, и ждал, когда на него посыплются уступки, периодически протягивая руку за добавкой. Гитлер не имел личного опыта пребывания в других странах. Он редко слушал своего министра иностранных дел и никогда не читал донесений послов. Он формировал мнение об иностранных политиках на основе интуиции. Он был убежден, что все буржуазные политики, как немецкие, так и иностранные, одинаковы и что нервы у них сдадут раньше, чем у него. Это представление было достаточно близко к истине, чтобы поставить Европу на грань катастрофы.

Скорее всего, поначалу его выжидательная стратегия была неосознанной и непреднамеренной. Величайшими государственными деятелями становятся те, кто не ведают, что творят. В первые годы своего правления Гитлер мало занимался внешней политикой. Бóльшую часть времени он проводил в Берхтесгадене, вдали от всех событий, по привычке предаваясь своим несуразным мечтаниям. Когда он переходил к практической деятельности, его сильней всего заботило сохранение полного контроля над национал-социалистической партией. Он внимательно наблюдал за соперничеством в нацистской верхушке – и сам его разжигал. Во вторую очередь его занимало сохранение контроля нацистов над германским государством и немецким народом и уже затем – перевооружение и экономическая экспансия. Гитлер обожал технику – танки, самолеты, пушки. Его приводило в восторг дорожное строительство, а еще больше – грандиозные архитектурные проекты. Международные дела стояли в конце списка. В любом случае он мало что мог сделать до тех пор, пока Германия не перевооружится. Обстоятельства навязывали ему выжидание, к которому он и сам был склонен. Он мог спокойно оставить внешнюю политику на опытных профессионалов из министерства иностранных дел. В конце концов, цели у них были общие; они тоже хотели покончить с версальским урегулированием. Им лишь время от времени требовался толчок к действию – дерзкая инициатива, внезапно ставившая вопрос ребром.

Вскоре эта закономерность проявилась в дискуссиях по вопросам разоружения. Политики союзных стран не питали иллюзий относительно намерений Гитлера. Послы в Берлине снабжали их точной и достоверной информацией, которую сэр Джон Саймон называл «ужасающей»{3}. К тому же они могли прочесть правду в любой газете, несмотря на регулярную высылку из Германии британских и американских корреспондентов. Нет большей ошибки, чем полагать, будто Гитлер держал иностранных государственных деятелей в неведении. Напротив, он давал им слишком много предупреждений. Западные политики видели проблему как нельзя более отчетливо. У Германии было теперь сильное правительство, и оно опять сделает ее великой военной державой. Но что они могли предпринять? Они снова и снова задавали этот вопрос друг другу и самим себе. Очевидный ответ состоял в силовом вмешательстве с целью предотвращения перевооружения Германии. Этот вариант предлагал британский военный представитель на Конференции по разоружению{4}, на нем же неустанно настаивали французы. Это предложение неоднократно рассматривали и всегда отклоняли. С какой стороны ни взгляни, реализовать его было невозможно. США точно не стали бы участвовать в интервенции. Напротив, американцы были бы категорически против, что для Великобритании имело огромное значение. Против высказывались и англичане, причем не только левые, но и изнутри самого правительства. Даже не учитывая возражений из принципа, британское правительство не могло пойти на увеличение расходов – а интервенция обошлась бы недешево – и не имело в своем распоряжении свободных наступательных резервов. Муссолини гордо держался в стороне, уже надеясь обратить «ревизионизм» на пользу Италии. Оставалась одна только Франция, а французы с самого начала твердо решили, что действовать в одиночку не станут. Будь они честны с собой, они бы добавили, что сил для интервенции у них тоже нет. Да и что могло дать такое вмешательство? Если правительство Гитлера падет, Германию охватит хаос похуже того, что последовал за оккупацией Рура; если не падет, перевооружение Германии, по всей видимости, возобновится немедленно после вывода оккупационных войск.

Был еще вариант ничего не предпринимать: покинуть Конференцию по разоружению и предоставить событиям идти своим чередом. И англичане, и французы отмахивались от него как от «немыслимого», «невообразимого», как от «жеста отчаяния». Какой же выход оставался? Где тот гениальный ход, который всегда, казалось, прятался сразу за горизонтом и который удовлетворил бы немцев, не подвергая опасности французов? Французы упорно настаивали, что на военное равенство с Германией они готовы пойти только при наличии твердых гарантий со стороны Британии; гарантий, подкрепленных взаимодействием на уровне генеральных штабов и увеличением численности британской армии. Англичане так же решительно отвергали это предложение и заявляли, что, поскольку равенство устроит немцев, никаких гарантий и не потребуется. Если Гитлер подпишет договор, «он может даже будет заинтересован в его соблюдении… его подпись свяжет Германию так, как ни одна другая за всю ее историю»{5}. Если же Германия нарушит такое соглашение, «противодействие мирового сообщества невозможно будет переоценить»{6}; «весь мир узнает, каковы ее истинные намерения»{7}. Нельзя сказать, насколько серьезно англичане относились к этим своим аргументам. Вероятно, они по-прежнему считали, что главным препятствием на пути к миру в Европе является неуступчивость французов, и не отличались щепетильностью в попытках эту неуступчивость преодолеть. Они ориентировались на прецедент 1871 г. Тогда Россия отказалась от обязательств по Парижскому трактату, навязавшему ей разоружение на Черном море, а другие державы согласились на это при условии, что Россия обратится за разрешением к международной конференции. В тот раз система европейского права устояла. Одна конференция согласовала договор, значит, другая могла его отменить. Поэтому теперь важно было не предотвратить перевооружение Германии, а обеспечить его проведение в рамках международных договоренностей. К тому же британцы предполагали, что Германия не откажется заплатить «за узаконивание своего беззакония»{8}. Британцам всегда нравилось видеть себя законопослушными, и они, само собой, предполагали, что и немцы думают так же. Мысль, что какая-либо держава может предпочесть возврат к «международной анархии», не укладывалась у них в голове. К тому же Гитлер, естественно, не собирался возвращаться к международной анархии. Он тоже хотел международного порядка – только «нового порядка», а не модифицированной версии системы 1919 г.

В наибольшей степени атмосферу тех лет определяло еще одно соображение. Все, и в особенности англичане с французами, исходили из того, что времени у них предостаточно. Когда Гитлер пришел к власти, Германия все еще была практически полностью разоружена. У нее не было ни танков, ни самолетов, ни тяжелых орудий, ни обученных резервистов. Для того чтобы стать грозной военной державой, ей, как считалось исходя из общего опыта, потребовалось бы десять лет. Этот расчет был не совсем ошибочным. Гитлер и Муссолини тоже так думали. В своих беседах они всегда исходили из того, что судьбоносным годом станет 1943-й. Многие из первоначальных тревог по поводу перевооружения Германии оказались ложными. Черчилль, например, утверждал в 1934 г., что размер немецких военно-воздушных сил намного превышает расчеты британского правительства; Болдуин ему возражал и, как мы теперь знаем из немецких источников, был прав, а Черчилль ошибался. Даже в 1939 г. немецкая армия не была готова к длительной войне, а в 1940-м немецкие сухопутные войска уступали французским во всем, кроме качества командного состава[30]. Западные державы допустили две ошибки. Они не учли того факта, что Гитлер был азартным игроком, готовым играть по-крупному даже в условиях нехватки ресурсов. Не учли они и экономических достижений Шахта, который сократил нехватку ресурсов в Германии относительно того, какой она могла бы быть в противном случае. Страны с более-менее свободной экономикой работали в те годы с эффективностью около 75 %. Шахт первым применил метод полной занятости и задействовал экономику Германии практически на полную мощность. В наше время это избитая истина. Тогда же это казалось буквально магией.

Сама Конференция по разоружению недолго протянула после прихода к власти Гитлера. Летом 1933 г. британцы и итальянцы вынуждали Францию пообещать Германии теоретическое «военное равенство». В конце концов, до реального равенства на деле было далеко. Эти уговоры чуть не увенчались успехом. Французы почти решились. 22 сентября британские и французские министры встретились в Париже. Французы дали понять, что согласны на равенство или что-то близкое к нему. Затем Даладье, французский премьер, спросил: «Каковы будут гарантии соблюдения Конвенции?» Старые препятствия в очередной раз напомнили о себе. Саймон ответил: «Правительство Его Величества не может принять на себя новые обязательства в части санкций. Общественное мнение Англии этого не поддержит». Затем раздался голос еще более авторитетный. Желая присутствовать на встрече, из Экс-ле-Бена прибыл Болдуин, лидер Консервативной партии и негласный руководитель британского правительства. На отдыхе он много размышлял о ситуации в Европе и теперь поддержал Саймона: никаких новых обязательств Британия брать на себя не будет. Он добавил: «Если бы удалось доказать, что Германия перевооружается, тотчас сложилась бы новая ситуация, и Европе пришлось бы с ней разбираться… Если бы эта ситуация возникла, правительству Его Величества пришлось бы рассмотреть ее очень серьезно, но пока такая ситуация не возникла»{9}. Голос принадлежал Болдуину, но по духу это все еще был Макдональд. Французов просили отказаться от превосходства, которое они полагали реальным, а взамен предлагали всего лишь перспективу неких неопределенных мер в случае, если немцы поведут себя неправильно. Естественно, французов это не устроило, и они отозвали свое предварительное согласие. Когда конференция возобновилась, они объявили, что согласятся на военное равенство с Германией, только если немцам будет запрещено вооружаться в течение еще четырех лет «испытательного срока».

Именно такого шанса и ждал Гитлер. Он знал, что Франция осталась в одиночестве, что и Великобритания, и Италия симпатизируют Германии. 14 октября Германия покинула Конференцию по разоружению, а неделей позже вышла из Лиги Наций. Ничего не случилось. Немецких министров инициатива Гитлера поначалу привела в ужас. Теперь же он заявил им: «Ситуация складывается так, как и предполагалось. Никаких угрожающих шагов в отношении Германии не сделано и не ожидается… Критический момент, скорее всего, миновал»{10}. Так и оказалось. Гитлер опробовал свой метод во внешней политике, и он сработал. Он дождался, пока силы, противодействующие Германии, будут внутренне деморализованы, а затем отмахнулся от них, как от пушинки. В конце концов, Франция не могла ввести в Германию войска только из-за того, что Германия покинула Конференцию по разоружению. Перейти к действиям французы могли, только если бы Германия действительно перевооружилась; а тогда уже было бы слишком поздно. Британцы по-прежнему с пониманием относились к претензиям Германии. Даже в июле 1934 г. газета The Times писала: «В ближайшие годы у нас больше оснований бояться за Германию, чем бояться Германии». Лейбористская партия продолжала настаивать на всеобщем разоружении как предварительном условии обретения безопасности. Макдональд по-прежнему задавал курс и правительства, и оппозиции. Гитлер был настолько уверен в себе, что дразнил французов готовностью согласиться на неравные условия: ограничить численность немецкой армии цифрой в 300 000 солдат, а размер военно-воздушных сил – половиной французских. Самоуверенность Гитлера была оправданной: французы к этому времени просто кипели от раздражения. 17 апреля 1934 г. Луи Барту – правый министр иностранных дел в коалиционном правительстве, сформированном после беспорядков 6 февраля, – отказался узаконить какое бы то ни было перевооружение Германии и объявил: «Франция отныне будет обеспечивать свою безопасность собственными силами». Конференция по разоружению была мертва, несмотря на некоторые последующие попытки вернуть ее к жизни. Французы дали старт гонки вооружений. Что характерно для них, сами они стартовать не смогли. Свои оборонные расходы они урезали в ходе подготовки к Конференции по разоружению и до 1936 г. не вернули их даже к уровню 1932 г.

Провал Конференции по разоружению не обязательно означал войну. Несмотря на все бурные протесты Британии, оставался и третий путь: возвращение к традиционным инструментам дипломатии. С момента появления на сцене Гитлера политики принялись смущенно к ним возвращаться. Первым был Муссолини. Ему никогда не нравилась Женева и все, что она собой олицетворяла. Как старейшине европейского фашизма, ему льстило, что Гитлер ему подражает; он полагал, что Германия всегда будет приспешницей Италии, а не наоборот. Несомненно, он считал угрозы и браваду Гитлера такими же пустыми, как свои собственные. В любом случае возрождения Германии он не боялся; он его приветствовал как инструмент, с помощью которого можно было добиться уступок от Франции, а впоследствии даже от Великобритании – обстоятельство, которого британцы, к счастью, не замечали. Муссолини выступил с предложением заключить Пакт четырех. Четыре великие державы – Германия, Великобритания, Франция и Италия – должны были стать европейской «директорией», диктующей правила малым государствам и способной довести до конца «мирный пересмотр» положений Версальского договора. Англичане пришли в восторг. Они тоже хотели добиться уступок от французов – в первую очередь, правда, в интересах Германии. Идея, что Великобритания и Италия возьмут на себя незаинтересованное посредничество между Францией и Германией, была не нова. Это было зафиксировано в локарнских договоренностях, хотя в тот раз Муссолини отводилось подчиненное положение; в 1914 г. то же самое предлагал Джон Морли, пытаясь предотвратить вступление Великобритании в войну. Саймон и Макдональд поддерживали эту идею как в 1914 г., так и сейчас – бывшие радикалы обнаружили себя в странном положении людей, считающих Муссолини главной опорой мира в Европе. Гитлер был тоже не прочь позволить Муссолини прощупать почву вместо него. Французы негодовали, в прямом и переносном смысле зажатые с двух сторон британскими и итальянскими надзирателями. Поначалу они уступили, хотя и настаивали на том, что к пересмотру можно приступать только при условии единодушного согласия, в том числе и заинтересованных сторон. Но позднее, под предлогом выхода Германии из Лиги Наций, они потопили Пакт окончательно. Он так никогда и не был ратифицирован. Тем не менее Пакт четырех составлял фундамент итальянской политики еще несколько лет, а британской – почти до начала войны. Что еще более странно, ближе к развязке о нем вспомнили и французы.

На тот момент Пакт четырех больше всего повлиял на ситуацию в Восточной Европе. Он встревожил и Советскую Россию, и Польшу, хоть и подтолкнул их в противоположных направлениях. Россия переметнулась от Германии к Франции; Польша сделала ряд шагов от Франции к Германии. Союз четырех европейских держав всегда был кошмаром советских лидеров, уверенных, что он станет прелюдией к новой военной интервенции. До прихода к власти Гитлера они принимали меры предосторожности, разжигая немецкие обиды на Францию и развивая экономическое и военное сотрудничество с Германией, начавшееся в Рапалло. Теперь они резко сменили курс. В отличие от западноевропейских государственных деятелей, советские воспринимали слова Гитлера всерьез. Они верили, что он собирается уничтожить коммунизм не только в Германии, но и в России; и боялись, что европейские политики в большинстве своем будут этому только рады. Они не сомневались, что Гитлер намерен захватить Украину. Их собственные интересы были чисто оборонительными. Мечта о мировой революции давно потухла. Больше всего они опасались за Дальний Восток, где – учитывая присутствие Японии в Маньчжурии и ее перемирие с Китаем – чувствовали неминуемую угрозу японской агрессии. На Дальнем Востоке Советcкая Россия сосредоточила свои самые боеспособные войска; от Европы советские лидеры хотели только того, чтобы та оставила их в покое. Если раньше они критиковали «кабальный мир» Версаля, то теперь проповедовали уважение к международному праву; они неукоснительно участвовали в работе Конференции по разоружению – бывшей «буржуазной фикции»; а в 1934 г. даже вступили в другую буржуазную фикцию – Лигу Наций. Это был готовый партнер для Франции: твердо настроенная против «пересмотра» великая держава, которая избавит ее от давления со стороны Великобритании и Италии. Это партнерство начало свое неформальное существование в течение 1933 г., но было весьма ограниченным. Русские переметнулись на сторону французской системы только потому, что считали, будто она обеспечит им бóльшую безопасность; они не рассчитывали, что этот шаг может повлечь за собой и бóльшие обязательства. Русские переоценивали как материальную силу Франции, так и силу ее духа; подобно всем остальным, за исключением Гитлера, они переоценивали и значение зафиксированных на бумаге обязательств – несмотря на свой предположительный отказ от норм буржуазной морали. Они тоже воспринимали как преимущество тот факт, что международное право на их стороне. Французы, в свою очередь, не собирались восстанавливать союз с Россией в сколько-нибудь серьезных масштабах. Они мало верили в силу России и еще меньше того – в советскую искренность. Они знали, что дружба с Советской Россией совершенно не одобряется в Лондоне; и пусть они порой злились на Британию, когда та подталкивала их к умиротворению, гораздо сильнее Францию пугала перспектива лишиться даже таких жалких крох британской поддержки. Сближение Франции с Россией было перестраховкой, не более.

Но и этого хватило, чтобы встревожить людей, определявших курс немецкой внешней политики. По их мнению, дружба, основы которой были заложены в Рапалло, являлась неотъемлемым компонентом процесса возрождения Германии. Она обеспечивала защиту от Польши; она помогала добиваться уступок от западных держав; на практическом уровне она отчасти позволяла нелегально перевооружаться. Министр иностранных дел Германии Константин фон Нейрат заявлял: «Нам не обойтись без того, чтобы Россия прикрывала наш тыл»{11}. Его сотрудник фон Бюлов писал: «Хорошие германо-советские отношения крайне важны для Германии»{12}. Один только Гитлер оставался тверд. Нет сомнений, что его антикоммунизм был искренним; нет сомнений, что, будучи австрийцем, он не разделял свойственных прусским консерваторам симпатий к России; и он, несомненно, считал, что разрыв между Германией и Советской Россией придаст убедительности его роли защитника европейской цивилизации от коммунистической революции. Однако на тот момент он руководствовался прежде всего практическим расчетом: Россия ничего не может сделать Германии – и не только потому, что ее от Германии отделяет Польша. Советские лидеры в принципе ничего не хотели делать. Напротив, они перешли на сторону Франции, так как считали, что такое положение вещей предъявляет к ним меньше требований и связано с меньшими рисками, чем сохранение дружественных отношений с Германией. Они охотно голосовали против Германии в Женеве, но действовать против нее не стали бы. Гитлер наблюдал за исчезновением всего, достигнутого в Рапалло, без малейшего сожаления.

С другой стороны, Польша вполне могла выступить против Германии и даже говорила об этом; из Варшавы регулярно доносились призывы к превентивной войне, какими бы пустыми они ни были. С 1918 г. ни один германский министр и не помышлял о дружбе с Польшей, пусть даже временной; слишком глубока была рана, оставшаяся после потери Данцига и Польского коридора. От этого предрассудка, как и от всех прочих, Гитлер был совершенно свободен. Тот факт, что Гитлер мог пренебрегать самыми глубокими обидами немецкого «правящего класса», свидетельствует о власти, которую он успел над ним получить; тот факт, что никакого недовольства в народе этот его шаг не вызвал, свидетельствует о безразличии немцев к своим так называемым обидам. Некоторые утешали себя мыслью, что отказываются от этих претензий лишь на время, и Гитлер позволял им так думать. В своих собственных намерениях он тогда еще до конца не определился. По большому счету он хотел не просто «пересмотра» границ Германии; он хотел сделать Германию доминирующей в Европе силой и потому скорее был склонен превращать соседние страны в сателлиты, а не отрезать куски от их территорий. Этой стратегии он придерживался и в отношениях с Италией, отказавшись от гораздо более важной для него, чем Данциг или Польский коридор, претензии на Южный Тироль и обменяв его на итальянскую дружбу. Он понимал, что Польша, подобно Италии, была «ревизионистской» державой, несмотря на то что своей независимостью она была обязана победе союзников в 1918 г. Поэтому – думал Гитлер – Польшу, подобно Италии и Венгрии, можно привлечь на свою сторону. Ради такого дела стоило пожертвовать и Данцигом, и Польским коридором. Гитлер никогда не аннексировал территорий ради самих территорий. Как показала вся его дальнейшая деятельность, он ничего не имел против существования других стран, пока они действовали как подручные Германии.

Однако в этом польском вопросе, как и в большинстве других случаев, Гитлер не проявлял инициативы. Он предоставил делать свою работу другим. Пилсудский и его соратники, стоявшие у руля Польши, мечтали сделать свою страну великой державой. Пакт четырех, который, казалось, был направлен в первую очередь против Польши, выводил их из себя; кроме того, их тревожило сближение Франции с Советской Россией. Данциг и Польский коридор возбуждали немецкие обиды у западных границ Польши, но поляки все время держали в уме тот факт, что на востоке им отошло в десять раз больше непольских земель; полковники Пилсудского очень боялись Германии, но Советской России они боялись еще больше. Кроме того, полякам льстила роль главного стратегического партнера Франции в Восточной Европе, но их совершенно не устраивало положение передового отряда франко-советского альянса. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек всегда отличался высоким самомнением, но этим его таланты и исчерпывались. Он не сомневался, что сможет держаться на равных с Гитлером, а то и укротить этого тигра. Он предложил улучшить польско-германские отношения, и Гитлер пошел ему навстречу. В январе 1934 г. Польша и Германия подписали Пакт о ненападении, выдернув очередной колышек, подпиравший покосившуюся систему европейской безопасности. Теперь Гитлер мог не опасаться, что Польша поддержит Францию; взамен, не отказываясь от претензий Германии, он обещал не пытаться удовлетворить их силой – благозвучная формулировка, к которой после Второй мировой войны не раз прибегало и западногерманское правительство. Договор с Польшей стал первым большим достижением Гитлера во внешней политике и в дальнейшем принес ему немало пользы. Условия этого договора были крайне двусмысленными, как и следовало ожидать от соглашения между такими людьми, как Гитлер и Бек. Гитлер исходил из того, что Польша теперь выведена из французской системы безопасности, как оно в действительности и было. Далее он предполагал, что «полковники» примут и то, что из этого логически вытекало: Польша превратится в верного сателлита Германии, приспосабливающегося к немецким планам и пожеланиям. Но Бек предлагал это соглашение вовсе не для того, чтобы стать чьим-нибудь сателлитом, а, напротив, чтобы укрепить независимость Польши. Пока в союзниках у Польши была одна только Франция, Польша вынуждена была следовать французской политике, а в новых обстоятельствах даже рисковала оказаться в подчинении у СССР. Соглашение с Германией позволяло Польше не считаться с рекомендациями Парижа; в то же время у нее сохранялся союз с Францией, на который она могла бы опереться в случае возникновения проблем с Германией. Пакт не был решением в пользу Германии даже при выборе из Германии и России; он задумывался как средство, с помощью которого Польша могла надежнее уравновесить обоих соседей.

Разрешение всех этих противоречий было делом будущего. В 1934 г. Польско-германский пакт значительно расширил свободу маневра Гитлера, который, однако, пока еще не был готов ею воспользоваться. Германия только приступала к перевооружению, к тому же Гитлера занимали внутренние проблемы – противодействие со стороны как прежних покровителей-консерваторов, так и своих же революционно настроенных последователей. Внутренний кризис удалось преодолеть только 30 июня, когда возмутителей спокойствия по приказу Гитлера отправили на тот свет. Месяц спустя умер Гинденбург. Гитлер сменил его на посту президента, сделав еще один шаг к верховной власти. Момент для авантюрной внешней политики, да и вообще для внешней политики был неподходящим. Однако течение событий, на которое всегда рассчитывал Гитлер, в кои-то веки обернулось против него. Причиной стала его родная Австрия. В 1919 г. миротворцы искусственно навязали независимость этому последнему осколку империи Габсбургов. Независимая Австрия была основной гарантией безопасности Италии, служа безобидным буфером, отделявшим ее от Европы. Если бы Германия поглотила или взяла под свой контроль Австрию, Италия уже не могла бы гордо дистанцироваться от остального континента. Кроме того, на территории, которая раньше была Южным Тиролем, а теперь называлась Альто-Адидже, проживало 300 000 человек, говоривших на немецком языке, – в прошлом австрийцев, теперь итальянцев, но всегда немцев по внутреннему самоощущению. Если бы в Австрии победил общегерманский национализм, это повлекло бы за собой дополнительные угрозы для Италии.

Гитлер прекрасно понимал, что улучшение отношений с Италией будет даже выгоднее хороших отношений с Польшей. Уже в Mein Kampf[31] он указывал на Италию как на готового союзника в борьбе с Францией. Теперь, в 1934 г., всякий мог видеть, что союз двух диктаторов будет иметь огромное значение для Германии в ее «опасный период». Однако отказаться от Австрии ради Италии Гитлеру было труднее, чем отложить споры о Данциге ради Польши. Труднее не как вождю немецкого народа: немцев мало трогала эта якобы немецкая проблема, тогда как вопрос Данцига и Польского коридора действительно всерьез волновал многих из них. Ему было труднее как человеку, который задолго до того, как возглавить националистическое движение в Германии, отстаивал идеи немецкого национализма в Австрии. Кроме того, австрийский вопрос упорно выходил на первый план даже вопреки соображениям высокой политики. Независимая Австрия пребывала в плачевном состоянии. Она так и не обрела уверенности в себе, хотя с экономической точки зрения дела у нее обстояли вовсе не плохо. Австрийские клерикалы и австрийские социалисты никак не могли преодолеть враждебности друг к другу, и их не сблизила даже угроза со стороны нацистской Германии. Вместо этого клерикальный канцлер Энгельберт Дольфус перешел под покровительство Италии, с подачи Муссолини уничтожив в феврале 1934 г. и австрийское социалистическое движение, и саму демократическую республику.

Это гражданское противостояние, в свою очередь, всколыхнуло австрийских нацистов. Клерикальная диктатура не пользовалась популярностью; нацисты надеялись привлечь на свою сторону большинство прежних сторонников социалистов. Австрийские нацисты получали деньги и оружие из Германии; их подбадривало мюнхенское радио. При этом, вопреки распространенному среди иностранцев мнению, они не были послушными немецкими агентами, которых Германия могла задействовать и придерживать по своему усмотрению. Задействовать их Гитлеру было нетрудно, но трудно придерживать – особенно при мысли, что если бы он не стал фюрером Германии, то сам бы сейчас распространял в Австрии нацистские идеи. Максимум от него можно было ожидать, что он не будет активно педалировать австрийский вопрос. Своим министрам Гитлер заявил: «Я готов сбросить Австрию со счетов на многие годы вперед, но я не могу сказать этого Муссолини»{13}. Немецкие дипломаты, неспособные контролировать Гитлера самостоятельно, надеялись, что в личном общении Муссолини сможет склонить его к уступкам, и с этой целью организовали 14 июня встречу двух диктаторов в Венеции. В первый, но далеко не в последний раз Муссолини предстояло выполнить задачу, которая оказалась не по плечу никому другому: «урезонить» Гитлера.

Встреча не оправдала ожиданий. Диктаторы сошлись в своей неприязни к Франции и Советской России, так что на радостях забыли договориться насчет Австрии. Гитлер отрицал, причем вполне искренне, какое-либо желание ее аннексировать. Канцлером Австрии должен был стать «человек с независимым мировоззрением»; затем должны были состояться свободные выборы, после которых нацисты войдут в состав правительства. Это было самым простым решением: Гитлер получил бы желаемое без боя. Муссолини в ответ заметил, что нацисты должны остановить свою террористическую кампанию и тогда Дольфус станет относиться к ним благосклоннее – это было вполне вероятно, если бы только они перестали представлять опасность{14}. Гитлер, разумеется, не сделал ничего, чтобы выполнить требование Муссолини. Он не попытался сдержать австрийских нацистов, а те, воодушевленные событиями 30 июня в Германии, рвались заварить собственную кровавую кашу. 25 июля венские нацисты взяли штурмом здание австрийского правительства, убили Дольфуса и попытались захватить власть. Гитлер, хоть и обрадовался смерти Дольфуса, ничем не мог помочь своим австрийским единомышленникам. Муссолини демонстративно перебросил войска к австрийской границе, и Гитлеру пришлось беспомощно наблюдать, как преемник Дольфуса Шушниг восстанавливает в стране порядок под защитой Муссолини.

Австрийский бунт обернулся для Гитлера ненужным унижением. Но он и нарушил тот удобный баланс, который по планам Муссолини должен был принести ему еще немало выгод. Итальянский лидер предполагал, что во внешней политике немцы будут действовать по старинке, требуя уступок сначала от Франции, а потом от Польши, но оставив Австрию в покое. Муссолини будет изящно балансировать между Францией и Германией, получая вознаграждения от обеих, но не взваливая на себя никаких обязательств. Однако все вдруг перевернулось с ног на голову: когда Австрия оказалась под угрозой, это ему потребовалась поддержка Франции, а не наоборот. Муссолини пришлось стать защитником договоров и поборником коллективной безопасности, хотя раньше он был сторонником их пересмотра – за чужой счет. Такое его преображение англичане восприняли с одобрением. Они постоянно переоценивали могущество Италии – почему, объяснить невозможно. Они никогда не обращали внимания на неопровержимые факты, вопиющие об экономической отсталости Италии: на отсутствие там угля и относительную неразвитость тяжелой промышленности. Италия была для них просто «великой державой» – хотя, конечно, миллионы даже плохо вооруженных солдат казались грозной силой по сравнению с их собственной небольшой армией. Кроме того, их обманывала бравада Муссолини. Он называл себя сильным лидером, прирожденным полководцем, великим государственным деятелем; они ему верили.

Французы поначалу были не так сговорчивы. Министр иностранных дел Барту надеялся обуздать Германию, ничего не заплатив Муссолини. Он предложил что-то вроде восточного варианта договоренностей в Локарно: Франция совместно с Россией гарантирует сохранение существующего порядка к востоку от Германии, подобно тому как Великобритания и Италия делали это на западе. И Германия, и Польша – две наиболее заинтересованные державы – были не в восторге от этой идеи. Немцы не хотели расширения французского влияния на востоке Европы, поляки были твердо настроены не допустить возвращения России на европейскую арену. Гитлер, задействовав свой талант выжидать, сидел сложа руки, пока поляки разрушали «восточное Локарно» вместо него. Барту пришлось удовольствоваться лишь смутными заверениями, что Франция и Советская Россия объединят усилия в том маловероятном случае, если их когда-нибудь об этом попросят. Как бы там ни было, дни его были сочтены. В октябре 1934 г. король Югославии Александр посетил Францию с визитом, чтобы укрепить союз двух стран. В Марселе его застрелил хорватский террорист, прошедший подготовку в Италии[32]. В находившегося рядом Барту тоже попала пуля, и он истек кровью на тротуаре. Его преемник Пьер Лаваль был человеком нового типа – самым умным и, пожалуй, самым беспринципным из всех французских государственных деятелей. Он начинал как крайний социалист, а во время Первой мировой войны занимал антивоенную позицию. Как и многие другие бывшие социалисты (например, Рамсей Макдональд), Лаваль был невысокого мнения о Советской России и высокого – о фашистской Италии. Хотя он позволил продолжиться политике Барту, приведшей в мае 1935 г. к заключению с Советской Россией Пакта о взаимопомощи, этот договор оказался совершенно пустым: в отличие от довоенного союза, он не был подкреплен контактами на уровне генеральных штабов, и ни одно французское правительство не воспринимало его всерьез, да и советское, вероятно, тоже. Единственное, что смогли получить от него французы, так это отданное Сталиным компартии Франции указание не препятствовать более усилиям правительства в сфере национальной обороны – одного этого указания оказалось почти достаточно, чтобы французские патриоты, в свою очередь, превратились в пораженцев.

Все свои надежды Лаваль возлагал на Италию. Он съездил в Рим, льстя себе, будто события в Австрии излечили Муссолини от болезни «ревизионизма». Гитлер, со своей стороны, как будто специально делал все, чтобы укрепить единый фронт против Германии. Он с нарастающим пренебрежением избавлялся от последних ограничений на вооружение Германии, пока наконец в марте 1935 г. снова не ввел в стране всеобщую воинскую повинность. В кои-то веки бывшие победители оказали некоторое сопротивление. В апреле 1935 г. в итальянскую Стрезу съехалось множество народа: Макдональд с Саймоном, премьер-министр Франции Фланден с Лавалем, а также хозяин торжества Муссолини сам по себе. Ничего подобного не случалось с заседаний Верховного совета Антанты еще при Ллойд Джордже. Стрезская конференция стала последней демонстрацией солидарности союзников, насмешливым эхом победных дней; тем более странно, что представителями трех держав, «сделавших мир безопасным для либеральной демократии», были теперь разочаровавшиеся социалисты, двое из которых – Макдональд и Лаваль – выступали против мировой войны, а третий, Муссолини, разгромил в своей стране демократию. Италия, Франция и Великобритания торжественно заявили о своей решимости сохранять существующий договорной порядок в Европе и сопротивляться любым попыткам изменить его силой. Это была впечатляющая вербальная демонстрация, хотя и довольно запоздалая, с учетом того, сколько всего уже изменилось. Верил ли кто-то из этих троих в свои собственные слова? Итальянцы обещали послать войска при необходимости защиты Бельфора, французы – при необходимости защиты Тироля. Но, по правде говоря, каждая из трех держав надеялась на помощь других, не помогая им в ответ; чужие трудности их только радовали.

Гитлер, со своей стороны, только что получил мощную психологическую поддержку. В январе 1935 г. в Сааре, отторгнутом от Германии в 1919 г., состоялся плебисцит, призванный определить его дальнейшую судьбу. Населяли Саар преимущественно промышленные рабочие – социал-демократы или католики. Они вполне представляли, что их ждет в Германии: диктатура, разгром профсоюзов, преследование христианских конфессий. И тем не менее на бесспорно свободном референдуме 90 % жителей Саара проголосовали за присоединение к рейху. Это доказывало, что притягательность немецкого национализма в Австрии, Чехословакии и Польше будет непреодолимой. С такой силой у себя за спиной Гитлер мог не обращать внимания на старомодные дипломатические маневры. Менее чем через месяц после конференции в Стрезе он отказался от соблюдения последних остававшихся в силе пунктов Версальского мира в части разоружения, «учитывая, что другие державы не выполнили возложенного на них обязательства разоружиться». При этом он обещал уважать территориальные положения договора и локарнские соглашения. «Искусственная» система безопасности была мертва – яркое доказательство того, что система не может заменить действий, а может лишь создавать для них возможность. Всего за два с небольшим года Гитлер избавился от ограничений на вооружение Германии, ни на секунду не столкнувшись с реальной опасностью. Опыт этих двух лет лишь подтвердил то, что он уже и так знал по опыту политической борьбы в Германии. Он верил, что выигрывает всегда тот, у кого крепче нервы, и что его «блеф» – если это вообще был блеф – никогда не разоблачат. Отныне он будет двигаться вперед с «уверенностью лунатика»[33]. События следующих двенадцати месяцев только укрепят эту его уверенность.

Глава 5

Абиссинский кризис и конец локарнской системы

Версальская система сошла в могилу. Все, за исключением французов, ликовали, ибо на ее место заступила локарнская система: немцы ее добровольно приняли, а Гитлер только что добровольно подтвердил. Англичане показали, что они думают о «фронте Стрезы», немедленно заключив с Гитлером сепаратную сделку, ограничивавшую размер германского флота (по-прежнему практически не существовавшего) третью от их собственного. Этот шаг можно оправдывать как разумную попытку сохранить систему военно-морских ограничений после провала Конференции по разоружению; однако он вряд ли соответствовал принципу приверженности договорам, о котором только что заявили страны – участницы Стрезской конференции. Французы восприняли Англо-германское военно-морское соглашение с огромной обидой: они утверждали, что Гитлер был уже на грани капитуляции, когда британцы, развалив единый фронт, вернули ему присутствие духа. Этой точки зрения французские историки придерживаются до сих пор, несмотря на то что немецкими документами она не подтверждается; Гитлер, скорее всего, просто спокойно дожидался, пока фронт Стрезы развалится сам собой.

Его расчеты в очередной раз оправдались. Конференция в Стрезе была призвана создать прочный альянс для отпора агрессору. Вместо этого она позволила начаться событиям, которые разрушили не только этот альянс, но и Лигу Наций, а вместе с ней и всю систему коллективной безопасности. В центре этих событий оказалась Абиссиния. Внешняя их канва ясна, а вот подоплека и значение до сих пор в какой-то степени остаются загадкой. Абиссиния – давний объект притязаний Италии, которая в 1896 г. потерпела там катастрофическое поражение в битве при Адуа. В громогласных речах фашистов всегда звучал мотив отмщения за Адуа, но в 1935 г. вопрос о такой мести стоял не острее, чем в любой другой момент после прихода Муссолини к власти в 1922-м. Положение в Италии не требовало войны. С политической точки зрения фашизм был в безопасности, а экономическая ситуация в Италии благоприятствовала миру, а не связанному с войной искусственному росту. Дипломатическая позиция Италии в отношении Абиссинии тоже, по-видимому, не подвергалась риску. Хотя в 1925 г. Абиссинию приняли в Лигу Наций, это произошло по инициативе Италии – с целью пресечь предполагаемую экспансию Великобритании; именно англичане заявляли, что Абиссиния была страной слишком варварской, чтобы присоединиться к цивилизованному сообществу в Женеве. И Великобритания, и Франция признавали Абиссинию «сферой интересов» Италии, и договоренности в Стрезе дополнительно это подтвердили. Возможно, итальянцев встревожили присутствие в Абиссинии американских коммерсантов и радушный прием, оказанный им императором Хайле Селассие. Но это лишь предположение. Сам Муссолини утверждал, будто хотел воспользоваться тем благоприятным обстоятельством, что Италия была хорошо вооружена – во всяком случае, теоретически, – в то время как перевооружение других держав еще только начиналось. Особенно он напирал на неизбежное в будущем возобновление угрозы для Австрии со стороны Германии. Италия, как он себе это представлял, должна была немедленно захватить Абиссинию, чтобы к тому моменту, когда Германия перевооружится, итальянские войска уже снова стояли на перевале Бреннер, готовые защищать Австрию. Такое объяснение представляется нелепым. Если бы Австрии что-то угрожало, Муссолини, все всякого сомнения, должен был бросить все силы на ее защиту, а не отвлекаться на Абиссинию. Возможно, он чувствовал, что рано или поздно потеряет Австрию, и в качестве утешения ухватился за Абиссинию. Но вероятнее всего, ему вскружила голову милитаристская бравада, прибегать к которой он начал сам и в которой Гитлер теперь его переигрывал.

Так или иначе, по причинам, которые до сих пор трудно понять, в 1934 г. Муссолини решил завоевать Абиссинию. В январе 1935 г. Лаваль посетил Рим и поддержал его в этом намерении. Лаваль стремился перетянуть Муссолини на свою сторону и, несомненно, был щедр на любезные речи. По одной из версий, он одобрил притязания Италии при условии, что контроль над Абиссинией будет установлен мирным путем, подобно тому как якобы Франция установила контроль над Марокко. По другой версии, Лаваль обещал, что Лига Наций, если ей придется вмешаться, не допустит ущерба Италии – в частности, не будет препятствовать нефтяному импорту в страну. Похоже, эта история была состряпана позже, когда эти санкции действительно ввели; в январе 1935 г. Лаваль не мог предвидеть такого развития событий. Вероятнее всего, он лишь в общих чертах поддержал Муссолини, чтобы его задобрить. Конференция в Стрезе давала Муссолини шанс прощупать позицию англичан. Но сделал ли он это и если да, то к каким выводам пришел, сказать невозможно. По одной из версий, Муссолини обсудил с Макдональдом и Саймоном различные вопросы европейской политики, а затем спросил, не хотят ли англичане поговорить о чем-нибудь еще. Те покачали головами, из чего Муссолини сделал вывод, что они не возражают против его абиссинской авантюры. С другой стороны, известно, что британских министров в Стрезу сопровождал специалист по делам Африки из министерства иностранных дел; трудно поверить, что он не нашел что сказать итальянским коллегам. Как бы то ни было, британцы не могли игнорировать тот факт, что Италия наращивает вооружения в Красном море. Для изучения последствий в министерстве был сформирован комитет, который доложил, что завоевание Абиссинии Италией не затронет имперских интересов Великобритании.

Правда, оставался один неудобный момент: Абиссиния была членом Лиги Наций, а британское правительство не хотело повторения сложностей, вызванных действиями Японии в Маньчжурии. Для начала, оно всей душой желало сохранить Лигу в качестве направленного против Германии инструмента принуждения и примирения. Кроме того, свободу его действий все сильнее сковывало британское общественное мнение. Пропаганда в пользу Лиги Наций и системы коллективной безопасности как раз достигла апогея. Два этих словосочетания разрешали множество моральных дилемм. Поддержка Лиги Наций позволяла выставлять себя альтруистами всем тем, кто в ужасе открещивался от защиты версальского урегулирования. Коллективная безопасность, которую совместными усилиями должны были обеспечивать 52 государства, сулила возможность противостоять агрессии без необходимости наращивать вооружения для самой Британии. Осенью 1934 г. в ходе общенационального опроса, неудачно названного «плебисцитом мира», 10 млн жителей страны высказались за экономические меры (а 6 млн – даже и за военные) против любого агрессора, осужденного Лигой Наций, – позиции, весьма далекие от пацифистских. Несправедливо было бы сказать, будто британское правительство просто воспользовалось этими настроениями. Британские министры, как правило, разделяют принципы и предрассудки своих современников, и в какой-то степени они разделяли их и в то время. Тем не менее они учитывали и тот факт, что приближались всеобщие выборы. Вопрос о коллективной безопасности давал великолепный шанс расколоть лейбористскую оппозицию, одна часть которой, на самом деле составлявшая большинство, выступала за Лигу Наций, а другая, более голосистая, как и раньше, возражала против любой поддержки этого «капиталистического» института и любого сотрудничества с «империалистическим» британским правительством.

Конечно, это лишь предположения. Никто не знает, почему британское правительство заняло такую позицию – возможно, оно и само не смогло бы этого объяснить. Британия пыталась усидеть на двух стульях: умилостивить Муссолини и в то же время укрепить авторитет Лиги Наций. В июне 1935 г. Энтони Иден, в то время заместитель министра иностранных дел, отвечавший за отношения с Лигой Наций, отправился в Рим в надежде развязать этот сложный узел. Он привез серьезное предложение: Великобритания предоставит Абиссинии выход к морю через Британское Сомали, а Абиссиния в ответ передаст Италии часть своих периферийных территорий. Кроме того, Иден привез предупреждение: Италия не должна предпринимать никаких действий, грубо нарушающих устав Лиги Наций. Сотрудники итальянского министерства иностранных дел рады были принять предложение Великобритании, но Муссолини не поддавался. Ему требовались не территориальные уступки, а победоносная война. Встреча Муссолини и Идена прошла бурно: Муссолини обличал лицемерие британцев, заключивших военно-морское соглашение с Германией, его собеседник твердил о высоких принципах. Иден вернулся домой, настроенный категорически антиитальянски, и впоследствии не отходил от этой позиции. Британское внешнеполитическое ведомство восприняло произошедшее куда спокойнее. Оно все еще надеялось урегулировать конфликт между Италией и Абиссинией путем компромисса; там были уверены, что Абиссиния окажет серьезное сопротивление, Муссолини, столкнувшись с противодействием, научится сдержанности, а потом британское правительство организует урегулирование, которое восстановит и фронт Стрезы, и престиж Лиги Наций.

Именно в этот момент британская внешняя политика получила нового энергичного руководителя. В июне 1935 г. Макдональда на посту премьер-министра сменил Болдуин, который тут же воспользовался возможностью осуществить масштабные перестановки. Сэра Джона Саймона дискредитировала, заслуженно или нет, его роль в маньчжурских событиях; общественное мнение осуждало его за примиренчество и изобретательность в поиске оправданий для агрессора. Он покинул министерство иностранных дел, а пост министра достался сэру Сэмюэлю Хору. По своим интеллектуальным способностям Хор не уступал ни одному британскому министру иностранных дел ХХ в. – хотя эта планка и не очень высока. Его слабым местом была импульсивность. Хор штурмовал препятствия, а не обходил их и продемонстрировал это в конце жизни, выступив в защиту политики умиротворения, когда все остальные более мудро хранили молчание. Хор осознавал риски коллективной безопасности – системы, при которой весь груз ложился на плечи британцев, в то время как все остальные только болтали. Но он считал, что от этих рисков можно избавиться, если Британия станет проводить достаточно решительную политику; был некоторый шанс, что другие страны последуют ее примеру. В сентябре 1935 г. Хор выступил в Женеве с самым громким заявлением в пользу коллективной безопасности, какое только звучало из уст британского государственного деятеля. Когда в октябре Абиссиния в самом деле подверглась агрессии, он первым потребовал введения санкций против Италии. Члены Лиги откликнулись на его призыв. По итогам маньчжурского конфликта Лига выработала механизм экономических санкций, и теперь его задействовали все страны Лиги, кроме трех сателлитов Италии – Албании, Австрии и Венгрии. Это было не такой уж большой лазейкой. Многих беспокоила куда более серьезная брешь в системе санкций, связанная с Германией и США – двумя великими державами, не входившими в Лигу. Но и эта проблема была не критичной. После заключения Англо-германского военно-морского договора Гитлер ставил на дружбу с Великобританией; кроме того, его только радовал конфликт, разгоравшийся между Италией и Францией. В связи с этим ему было выгодно создавать видимость неофициального сотрудничества с Лигой Наций. При этом на практике немцы по чисто экономическим соображениям не хотели обременять себя бесполезными лирами и так или иначе сокращали торговлю с Италией. США, находившиеся на пике изоляционизма, не могли занимать чью-либо сторону; однако они запретили американцам торговать с обоими воюющими государствами, а поскольку с Абиссинией Америка торговых связей не имела, фактически введенные санкции были направлены против Италии.

Настоящая слабость режима санкций обнаружилась внутри самой Лиги. Хотя французы не могли позволить себе ссориться с Великобританией, развал фронта Стрезы привел Лаваля в смятение. Прежние британские аргументы в пользу умиротворения и против автоматического применения мер коллективной безопасности зазвучали теперь из уст французов. Франция ввела санкции, однако Лаваль заверил Муссолини, что поставок нефти в Италию они не коснутся. В общественном мнении Британии единодушия тоже не наблюдалось. Водораздел проходил не только между «идеалистами», поддерживавшими Лигу Наций, и «циниками», считавшими, что любая система коллективной безопасности влечет за собой определенные риски и возлагает на Великобританию дополнительное бремя, а выгоды никакой не приносит. Существовал раскол и между поколениями. Сравнительно молодые люди вроде Идена были резко настроены против Италии, но больше готовы на умиротворение Германии. Традиционалистов, пользовавшихся особым влиянием в министерстве иностранных дел, заботила исключительно угроза, исходящая от Германии; Лигу Наций они считали помехой для плана снова перетянуть Италию на свою сторону антигерманского фронта. Роберт Ванситтарт, глава аппарата министерства иностранных дел, придерживался именно такой точки зрения; от начала до конца он был непоколебимым сторонником союза с Италией – союза, который представлялся ему решением всех проблем. Даже Уинстон Черчилль, который уже бил тревогу по поводу Германии, оставался осенью 1935 г. за границей, как будто стремясь избежать необходимости высказываться за или против Италии. Внешне британская политика решительно ратовала за коллективную безопасность. За кулисами влиятельные фигуры выжидали момента, чтобы предложить тот или иной вариант компромисса, отвергнутого Муссолини в июне прошлого года. Одновременно император Абиссинии тоже упрямился, будучи уверенным, что мученическая преданность идее коллективной безопасности укрепит его шатающийся трон – так и случилось, хотя и в более отдаленной перспективе, чем он ожидал.

Британских сторонников компромисса не обескуражили первоначальные неудачи. И британские, и все прочие военные специалисты не сомневались, что завоевание итальянцами Абиссинии, пусть и вероятное, потребует немало времени – не менее двух зимних кампаний. До тех пор экономические трудности сделают покладистым Муссолини, а поражение – императора Абиссинии. Таким образом возникнет возможность для компромисса. Поэтому спешить было некуда. К тому же военно-морские советники представили правительству доклад следующего содержания: британский Средиземноморский флот, даже усиленный всеми кораблями, базирующимися на Британских островах, не сможет противостоять объединенным итальянским военно-морским и военно-воздушным силам. Это был еще один аргумент в пользу осторожности и промедления: лучше время преподаст обеим сторонам урок сдержанности, чем Британия более серьезным давлением спровоцирует Муссолини на атаку – и вполне вероятно, уничтожение – своего флота. И та и другая экспертные оценки оказались вопиюще неточными. Ошибка армейских специалистов обнаружилась всего через несколько месяцев, когда к маю 1936 г. итальянская армия полностью захватила Абиссинию; ошибка военно-морских советников была продемонстрирована в самые страшные дни Второй мировой войны, когда британский Средиземноморский флот раз за разом громил итальянцев, несмотря на то что баланс сил был для него тогда гораздо хуже, чем в 1935 г. Нет сомнений, что в основном эксперты вполне искренне заблуждались. Они просто ошиблись в расчетах. Генералы недооценили итальянскую армию, адмиралы переоценили итальянский флот.

Однако этим дело не ограничивалось. Любой эксперт – прежде всего живой человек: его технические заключения отражают его же политические пристрастия. Когда генералы и адмиралы рвутся в бой, они не сомневаются в победе; они всегда находят убедительные аргументы против войны, которую считают политически нежелательной. Британские генералы и адмиралы в то время были в своем большинстве людьми пожилыми и поголовно – консерваторами самого крайнего толка. Они восхищались Муссолини. Они видели в фашизме воплощение всех воинских добродетелей. А вот Лигу Наций и все с ней связанное они терпеть не могли. Для них «Женева» означала Конференцию по разоружению, отказ от национального суверенитета и погоню за недостижимыми и вредными идеалами. Те, кто ратовал сейчас за санкции против Италии, в прежние годы поносили и британские вооруженные силы, и британских военных специалистов. Странно было бы ожидать, что эти специалисты теперь захотят ввязываться в войну на стороне Лиги Наций. Для адмиралов оказался совершенно непреодолимым соблазн отомстить своим обидчикам и объявить, что – скажите спасибо призывам к разоружению – Великобритания слишком ослабла, чтобы подвергать себя рискам и опасностям войны. Вот так наследники Нельсона и поставили свои имена под трусливыми выводами, за которые в прежние времена их немедленно уволили бы из коллегии адмиралтейства.

Осторожная поддержка Лиги Наций, пусть и недостаточная для того, чтобы остановить Муссолини, обернулась триумфом в межпартийной борьбе. На протяжении двух предыдущих лет лейбористская оппозиция безоговорочно господствовала в вопросах внешней политики. Она атаковала коалиционное правительство с обеих сторон, критикуя его то за неспособность поддерживать коллективную безопасность, то за предполагаемый саботаж Конференции по разоружению. Таким образом лейбористы надеялись завоевать голоса и пацифистов, и сторонников Лиги. Болдуин быстро и ловко обернул ситуацию в свою пользу. Курс «любые санкции, кроме войны», которого Хор должен был придерживаться в Женеве, поставил лейбористов перед неприятной дилеммой. Должны ли они требовать ужесточения санкций, что чревато войной и потерей голосов пацифистов? Или они должны осуждать Лигу как опасную фикцию и лишиться голосов ее сторонников? После ожесточенных дебатов лейбористы решили сделать и то и другое; предсказуемый результат не заставил себя ждать. В ноябре 1935 г. состоялись всеобщие выборы. Правительство сделало достаточно, чтобы удовлетворить сторонников Лиги, и недостаточно, чтобы встревожить тех, кто не хотел и думать о войне. Лейбористов, требовавших новых санкций, заклеймили как партию войны. Национальная коалиция получила большинство почти в 250 голосов. Впоследствии этот итог стал восприниматься как триумф лицемерия. И все-таки политика «любые санкции, кроме войны» пользовалась самой широкой поддержкой англичан, в том числе и сторонников Лейбористской партии. Они были на стороне Лиги, но не до такой степени, чтобы ввязываться ради нее в войну. Это была вполне резонная позиция. Какой смысл в существовании института предотвращения войны, если результатом его деятельности станет война? Это была новая разновидность проблемы, стоявшей перед союзниками начиная с 1919 г. Они победили в «войне за то, чтобы положить конец всем войнам». Как они могли ввязаться в еще одну?

Когда выборы прошли, британскому правительству пришлось столкнуться с последствиями принятых решений. В Женеве все громче требовали ограничить поставки нефти в Италию. Ответом на это могло стать только достижение компромисса, который положит конец военным действиям. Настал момент для воскрешения схемы, которую Иден возил в Рим в июне и которую Муссолини тогда отверг. Ванситтарт подправил ее, сделав Италии еще более щедрое предложение. Она получала мандат на управление плодородными равнинами, которые недавно завоевала Абиссиния; император Абиссинии сохранял за собой свои прежние владения в горах, а британцы предоставляли ему доступ к морю через порт в Британском Сомали (пункт, который газета The Times презрительно обозвала «коридором для верблюдов»). В начале декабря Хор привез этот план в Париж. Лаваль его одобрил. Муссолини, которому его столь же заблуждавшиеся эксперты сообщали, что война идет неудачно, готов был его принять. Далее план предполагалось представить в Женеве; затем, с согласия Лиги, навязать его императору Абиссинии – прекрасный пример (которому позже последуют в Мюнхене) использования механизма принуждения к миру против жертвы агрессии. Но что-то пошло не так. Не успел Хор покинуть Париж и добраться до Женевы, как так называемый план Хора – Лаваля был опубликован во французской прессе. Никто не знает, как это случилось. Может, Лаваль сомневался в том, что британское правительство твердо поддерживает Хора, и потому обеспечил утечку, чтобы связать Болдуина по рукам и ногам. Может, Эррио или какой-то другой противник Лаваля раскрыл план, чтобы его сорвать, полагая, что, если Лига покажет себя эффективным инструментом противодействия Муссолини, позже ее можно будет применить и против Гитлера. А может, никакого умысла тут и вовсе не было, а была одна только закоренелая страсть французских журналистов задействовать свои связи в министерстве иностранных дел.

В любом случае утечка вызвала бурную реакцию британской общественности. Принципиальные сторонники Лиги, которые помогли удержать у власти коалиционное правительство, почувствовали себя обманутыми и вознегодовали. Сам Хор выбыл из строя: он сломал нос на швейцарском катке, переоценив свои навыки конькобежца. Болдуин поначалу признал, что правительство одобрило план, но затем отрекся и от плана, и от сэра Сэмюэля Хора. Того на посту министра иностранных дел сменил Иден. План Хора – Лаваля растаял в воздухе. В остальном ничего не изменилось. Британское правительство, как и раньше, было решительно настроено не делать ничего, что грозило бы втянуть страну в войну. Оно поинтересовалось у Муссолини, станет ли он возражать против прекращения поставок ему нефти; когда тот ответил утвердительно, Британия воспрепятствовала введению предложенных в Женеве санкций на нефть. Компромисс все еще витал в воздухе; очередная версия плана Хора – Лаваля ожидала своего часа, который должен был наступить, когда закончится сезон активных боевых действий. Но Муссолини оказался слишком быстрым для британских военных экспертов, да и для своих собственных. Столкнувшись с первыми трудностями, итальянский генеральный штаб мрачно предлагал отступить к старой границе. Вместо этого Муссолини отправил в Абиссинию главу генштаба Бадольо с указанием быстро закончить войну, и в кои-то веки его приказ был исполнен. Говорили, что абиссинскую армию деморализовали химические атаки. Но дело в том, что эта армия, как и сама империя, была скорее фантазией, чем реальностью. Вскоре и та и другая рассыпались в прах. 1 мая император Хайле Селассие покинул Абиссинию. Неделю спустя Муссолини объявил о создании новой Римской империи.

Тем самым был нанесен смертельный удар не только Абиссинии, но и Лиге Наций. 52 страны объединились, чтобы противостоять агрессии; и все, чего они добились, – это того, чтобы Хайле Селассие потерял не половину своей страны, а всю целиком. Закоренелая в своей непрактичности Лига дополнительно обидела Италию, позволив Хайле Селассие выступить на Ассамблее; после этого он был исключен из организации за то, что всерьез воспринимал ее устав. Япония и Германия уже вышли из Лиги, Италия последовала их примеру в декабре 1937 г. Лига длила свое существование, лишь закрывая глаза на все происходящее вокруг. Когда иностранные державы вмешались в гражданскую войну в Испании, испанское правительство обратилось в Лигу. Совет сначала «изучил вопрос», а затем выразил «сожаление» и согласился разместить в Женеве картины из музея Прадо. В сентябре 1938 г. Ассамблея собралась фактически в разгар Чехословацкого кризиса; ей удалось провести заседания так, будто никакого кризиса не было. В сентябре 1939 г. никто не удосужился сообщить Лиге, что началась война. В декабре 1939 г. Советскую Россию исключили из Лиги в наказание за вторжение в Финляндию – при этом Лига щепетильно соблюдала швейцарский нейтралитет, не упоминая о войне между Германией и западными державами. В 1945 г. состоялось последнее заседание Лиги; на нем было принято решение о ее роспуске и передаче всего имущества Организации Объединенных Наций.

На самом деле Лига скончалась не в 1939 г. и не в 1945-м, а в декабре 1935-го. Еще вчера это был могущественный институт, налагавший санкции, казалось, более эффективные, чем когда-либо; а уже завтра он стал пустышкой, из которой все выходили наперегонки. Погубило Лигу обнародование плана Хора – Лаваля. Однако это был вполне разумный план, полностью в русле предыдущих миротворческих усилий Лиги от Корфу до Маньчжурии. Он должен был положить конец войне, понравиться Италии и оставить Абиссинию с более логичной в национальном отношении территорией. Но в обстоятельствах того времени основным недостатком плана оказалась его здравость. Дело в том, что меры Лиги в отношении Италии не были здравым выводом из соображений практической политики – это была в чистом виде демонстрация принципа. Никаких конкретных «интересов» в Абиссинии не было ни у кого – даже у Италии: Муссолини хотел продемонстрировать свою силу, а не приобрести какую-то практическую выгоду (если о ней вообще можно было вести речь) от новой империи. Державам Лиги важно было отстоять устав, а не защитить собственные интересы. План Хора – Лаваля, казалось, доказал, что сочетать принципы с практической политикой невозможно. Это не так: каждый сколько-нибудь стоящий государственный деятель сочетает их, хотя и в разных пропорциях. Но в 1935 г. все с этим выводом согласились. С этого момента и до начала войны «реалисты» и «идеалисты» находились по разные стороны баррикад. Политики-прагматики, особенно те, кто стоял у власти, руководствовались политической целесообразностью и не задумывались о принципах; разочарованные идеалисты отказывались верить, что власти предержащие можно вообще когда-нибудь поддерживать или хотя бы доверять им оружие. В самом невыгодном положении обнаружили себя те немногие, кто пытался преодолеть этот раскол. Иден, например, остался на должности министра иностранных дел, чтобы спасти из руин хоть что-то; на практике же он просто стал прикрытием для циничных «старцев» – Саймона, Хора и Невилла Чемберлена. Даже Уинстон Черчилль, возвышенно рассуждавший о коллективной безопасности и противодействии агрессии, оттолкнул от себя «идеалистов», заявив, что Британия должна наращивать вооружения, и до начала войны оставался изгоем, не пользуясь доверием ни одной из сторон. Конечно, между принципами и целесообразностью всегда есть расхождение, но никогда оно не было столь глубоким, как в течение четырех лет после декабря 1935 г.

Абиссинский кризис имел не только отдаленные, но и немедленные последствия. Гитлер зорко следил за конфликтом, опасаясь, что победоносную Лигу могут потом использовать против Германии, и в то же время стремясь вбить клин между Италией и двумя ее бывшими партнерами по фронту Стрезы. Германия сократила торговлю с Италией почти так же резко, как если бы она была членом Лиги, неукоснительно соблюдающим санкции; а в декабре Гитлер, желая сорвать план Хора – Лаваля, даже предложил вернуться в Лигу – разумеется, на определенных условиях. Когда план провалился, а итальянская армия уже шла к победе, Гитлер решил воспользоваться развалом фронта Стрезы. По крайней мере, это выглядит наиболее вероятным объяснением его решения занять демилитаризованную Рейнскую область, хотя на данный момент у нас нет точных сведений о том, что было у него на уме. Свои действия Гитлер оправдывал тем, что 27 февраля 1936 г. Франция ратифицировала Франко-советский пакт. Он заявил, что этот шаг нарушил договоренности, достигнутые в Локарно; не самый весомый аргумент, однако, несомненно, полезное обращение к антибольшевистским настроениям в Великобритании и Франции. Сама передислокация войск, начатая Гитлером 7 марта, – потрясающий пример его самообладания. У Германии в буквальном смысле не было вооруженных сил для ведения войны. Обученные бойцы старого рейхсвера были на тот момент рассредоточены по частям новой массовой армии в качестве инструкторов, но эта новая армия была совершенно не готова к боевым действиям. Запротестовавших было генералов Гитлер заверил, что выведет свою символическую армию при первых признаках противодействия со стороны Франции: он был твердо уверен, что никакого противодействия не последует.

Ремилитаризация Рейнской области не застала французов врасплох. Они с тревогой думали о такой возможности с начала Абиссинского кризиса. В январе 1936 г. Лаваль покинул министерство иностранных дел, став, как и Хор, жертвой бурной реакции на план Хора – Лаваля. Его преемник Фланден считался настроенным более пробритански. Он немедленно отправился в Лондон, чтобы обсудить ситуацию в Рейнской области. Болдуин спросил его: что решило предпринять французское правительство? Оно ничего не решило, и Фланден вернулся в Париж, чтобы добиться решения от коллег. Ничего не вышло – он добился лишь заявления, что «с целью противостоять нарушению договоров Франция предоставит в распоряжение Лиги Наций все свои силы». Таким образом, обязанность принимать решение была загодя передана из Парижа в Женеву, где Лига к тому времени уже пребывала в полностью расстроенном состоянии.

Заседание французского совета министров, состоявшееся 7 марта, прошло в атмосфере крайнего возмущения. Четыре человека, включая Фландена и премьер-министра Альбера Сарро, выступали за немедленные ответные действия; но, как это часто случалось с французскими министрами, эти сторонники крутых мер, прежде чем подать голос, удостоверились, что находятся в меньшинстве. Вызвали начальника генерального штаба генерала Гамелена, и тот произнес первую из своих напоминающих пророчества Дельфийского оракула речей, которыми он в ближайшие годы будет изводить французских, да и британских государственных деятелей. Гамелен был человеком большого ума, но напрочь лишенным боевого духа; будучи по складу скорее политиком, чем солдатом, он не собирался позволить политикам переложить ответственность со своих плеч на его. Как командующий войсками, он должен был говорить, что армия готова к выполнению любой задачи, которую перед ней поставят. С другой стороны, он хотел внушить политикам, что на армию нужно тратить гораздо больше денег, чтобы от нее был какой-то толк. По сути, двусмысленные заявления Гамелена отражали не только особенности его личности; они были выражением противоречия между сознательным стремлением Франции сохранить привычный статус великой державы и неосознанной, зато более соответствующей реальному положению дел готовностью занять скромную оборонительную позицию. Гамелен мог рассуждать о том, чтобы захватить инициативу в борьбе с Германией, но оборонительный характер оснащения французской армии и психологический эффект линии Мажино такой возможности не предполагали.

Гамелен начал решительно. Конечно, французская армия может войти в Рейнскую область и разгромить там немецкие войска. После этого он перешел к описанию трудностей. Германия, сказал он, поставила под ружье почти миллион солдат, и 300 000 из них уже находятся в Рейнской области. Франции придется призвать некоторые категории резервистов, а если Германия окажет сопротивление, потребуется всеобщая мобилизация. Кроме того, война будет долгой, и, с учетом промышленного превосходства Германии, Франция, сражаясь в одиночестве, не может рассчитывать на победу. Ей нужно заручиться поддержкой по крайней мере со стороны Великобритании и Бельгии. Это необходимо и по политическим причинам. Локарнский договор наделял Францию правом действовать немедленно и в одиночку только в случае «неприкрытой агрессии». Но можно ли считать ввод немецких войск в Рейнскую область «неприкрытой агрессией»? Он не затрагивал «национальной территории» Франции, а благодаря линии Мажино не угрожал ее безопасности и в отдаленном будущем. Если бы Франция взялась действовать в одиночку, державы – участницы локарнских договоренностей и Совет Лиги Наций могли осудить как агрессора именно ее.

Все эти загадки предстояло решать политикам. Приближались выборы, и никто из французских министров и подумать не мог о всеобщей мобилизации; идею призыва резервистов поддерживало меньшинство. О силовых мерах больше никто не помышлял, все надежды теперь возлагались на дипломатию. Французы могли переложить ответственность на союзников, как Гамелен переложил ее на политиков. Италия, хотя и была стороной Локарнского договора, естественно, не стала бы ничего предпринимать, пока сама находилась под санкциями. Польша заявила, что выполнит свои обязательства по Франко-польскому договору 1921 г. Однако договор этот носил сугубо оборонительный характер и обязывал поляков вступить в войну только в случае реального вторжения во Францию, чего, как они знали, Гитлер в настоящий момент делать не собирался. Поляки предложили провести мобилизацию, если ее объявят и во Франции; с другой стороны, когда вопрос о ситуации в Рейнской области вынесли на рассмотрение Совета Лиги, польский представитель воздержался от голосования против Германии. Бельгия проявила такую же сдержанность. В 1919 г. бельгийцы отошли от прежней политики нейтралитета и заключили союз с Францией в надежде, что это укрепит их безопасность. Теперь же, когда возникла угроза, что союзнические обязательства потребуют активных действий, бельгийцы тут же отказались от этого союза.

Оставались только англичане. Фланден отправился в Лондон – якобы за поддержкой. На самом же деле его заботило, как переправить свою ответственность через Ла-Манш и оставить ее там. Болдуин демонстрировал обычное сочувствие и доброжелательность. Когда он признался, что Британия не располагает ресурсами для помощи Франции, у него в глазах стояли слезы. Так или иначе, добавил он, общественное мнение Великобритании этого не одобрит. Действительно, жители страны практически единодушно поддерживали немцев, освобождавших свою собственную территорию. Чего Болдуин не сообщил, так это что он и сам был согласен с мнением общественности. С точки зрения Британии, занятие немцами Рейнской области было переменой к лучшему и достижением британской политики. На протяжении многих лет – со времен Локарно, если не раньше, – англичане убеждали Францию в необходимости придерживаться строго оборонительной стратегии и не дать втянуть себя в войну ради какой-то далекой «восточной» цели. Пока Рейнская область оставалась демилитаризованной, французы по-прежнему могли угрожать Германии – или так всем казалось. Британцев преследовал страх, что повторится ситуация 1914 г.: им придется вступить в войну ради Чехословакии или Польши, как в 1914-м им, как они думали, пришлось вступить в войну ради России. Ремилитаризация Германией Рейнской области сняла эти опасения. Теперь, хотела Франция того или нет, ей была навязана оборонительная стратегия, и французы в большинстве своем приняли этот факт без особых возражений.

Фланден без споров принял отказ Болдуина. О самостоятельных действиях Франции он никогда всерьез не думал. Любая попытка подражать французским лидерам 1914 г. привела бы, по его убеждению, к разрыву с Великобританией; Гамелен же четко определил, что действовать в таком случае будет невозможно. Англичане настаивали на дипломатии. Так тому и быть. В Лондоне собрался Совет Лиги. Ввести санкции против Германии предложил только советский нарком иностранных дел Литвинов, и одного этого уже было достаточно, чтобы такое предложение не прошло. Совет пусть не единогласно, но все же постановил, что Версальский и Локарнский договоры нарушены. Гитлеру предложили провести переговоры о новой системе европейской безопасности взамен той, что он уничтожил. Тот ответил на приглашение: «территориальных претензий в Европе» у него нет, он хочет мира и предлагает заключить с западными державами пакт о ненападении сроком на 25 лет. Англичане, в свою очередь, потребовали бóльшей конкретики, поставив целый ряд вопросов. На это Гитлер не отреагировал вообще никак. Наступило затишье. Последние рудименты версальской системы рассыпались в прах, а вместе с ними и локарнская. Это был конец эпохи: капитал «победы» иссяк.

7 марта 1936 г. стало поворотным моментом истории, но скорее внешне, чем в реальности. Теоретически ремилитаризация Рейнской области затрудняла или даже делала невозможной помощь Франции ее восточным союзникам – Польше и Чехословакии; фактически же Франция уже много лет назад отказалась от подобной идеи, если она вообще у нее была. В оборонительном плане Франция от ремилитаризации Рейнской области не пострадала. Если линия Мажино была тем, что заявлялось, то Франция находилась в той же полной безопасности, что и раньше; если же линия Мажино никуда не годилась, значит, Франция в любом случае никогда в безопасности не была. Нельзя сказать, что Франция от произошедшего только проигрывала. Германия, заняв Рейнскую область, потратила бесценный актив, давший ей столько преимуществ, – актив собственной разоруженности. Смысл существования армий – разгром других армий. Такой разгром сам по себе имеет политические последствия: он подавляет волю покоренного народа и тем самым заставляет его подчиниться завоевателю. Но что может сделать армия, которой не с кем сражаться? Она может вторгнуться в разоруженную страну; политическая воля покоренного народа не будет при этом подавлена. Эту волю можно будет сломить только террором – секретной полицией, пыточными камерами, концентрационными лагерями. К таким методам в мирных условиях прибегать непросто. Немцы даже в военное время с трудом применяли их в отношении стран, которые они захватили без боя, например Дании. Демократические государства в особенности не любят запускать машину террора – разве что в своих колониях за пределами Европы, да и то в ограниченных масштабах. Поэтому пока Германия не перевооружилась, Франция и ее союзники недоумевали, что им с нею делать. Но когда Германия вошла в Рейнскую область и создала крупную армию, возникла возможность применить к ней обычный способ принуждения – войну. Западные державы готовились к этой войне не слишком квалифицированно; но до ремилитаризации Рейнской области они не готовились к ней вообще. Дату 7 марта 1936 г. называли в то время – и называют по сей день – «последним шансом», последней возможностью остановить Германию без всех жертв и страданий большой войны. Формально, на бумаге, это было так: у Франции была большая армия, а у Германии – никакой. Психологически же все было наоборот. Западные народы беспомощно упирались в вопрос: что они могут сделать? Французская армия может войти в Германию и потребовать от немцев обещания хорошо себя вести; но потом она уйдет восвояси. Ситуация не изменилась бы, или, того хуже, немцы стали бы еще более обиженными и буйными. На деле давать Германии отпор не было никакого смысла до тех пор, пока не будет чего-то конкретного, чему давать этот отпор, – пока не будет покончено с версальским урегулированием, а Германия не перевооружится. Поражением можно угрожать только стране, которая рвется к победе. Таким образом, 7 марта стало вдвойне переломным моментом. Оно открыло путь к успеху Германии, и оно же создало предпосылки для ее окончательного поражения.

Глава 6

Полувооруженный мир, 1936–1938 ГГ

Ремилитаризация Рейнской области ознаменовала крах механизмов безопасности, созданных после Первой мировой войны. От Лиги Наций осталась одна тень; Германия вольна была перевооружаться, не оглядываясь ни на какие ограничения; гарантии Локарно больше не действовали. И вильсоновский идеализм, и французский реализм потерпели фиаско. Европа вернулась к системе, существовавшей до 1914 г., – или, точнее, к отсутствию системы. Каждое суверенное государство, большое или малое, желающее обеспечить себе безопасность, снова вынуждено было полагаться на военную силу, дипломатию и союзы. У бывших победителей не осталось никаких дополнительных преимуществ; у побежденных – никаких дополнительных помех. В Европе вновь воцарилась «международная анархия». Многие, включая некоторых историков, считают, что одного этого уже достаточно, чтобы объяснить Вторую мировую войну. В каком-то смысле так оно и есть. Пока государства не признают никаких ограничений своего суверенитета, между ними будут вспыхивать войны – одни по умыслу, другие по ошибке. Недостаток этого объяснения в том, что, поскольку оно объясняет всё, оно не объясняет ничего. Если бы «международная анархия» обязательно вызывала войны, европейские государства не знали бы мира с конца Средних веков. Но ведь были же в Европе и продолжительные периоды покоя; перед 1914 г. международная анархия обеспечила Европе самый долгий мир со времен падения Римской империи.

Войны похожи на автомобильные аварии. У них есть одновременно и общая причина, и причины частные. Любая авария в конечном итоге есть следствие изобретения двигателя внутреннего сгорания, а также человеческого стремления попасть из одного места в другое. В этом смысле, чтобы «победить» автомобильные аварии, нужно запретить автомобили. Однако автолюбитель, обвиненный в опасном вождении, поступит неразумно, если в качестве основной стратегии своей защиты станет ссылаться в суде на существование автомобилей. Полиция и суды не учитывают глубинных причин. Они ищут конкретную причину каждой аварии, будь то ошибка водителя, превышение скорости, алкогольное опьянение, неисправные тормоза или плохое дорожное покрытие. Так же и с войнами. «Международная анархия» делает войну возможной; она не делает ее неизбежной. После 1918 г. не один автор создал себе имя, исследуя глубинные причины Первой мировой войны; и хотя рассуждения их бывали верными, они лишь отвлекали внимание от вопроса, почему эта конкретная война случилась в это конкретное время. И тот и другой подходы имеют смысл – каждый на своем уровне. Они дополняют, а не исключают друг друга. У Второй мировой войны тоже были свои глубинные причины; но одновременно к ней привела цепь конкретных событий, и эти события заслуживают детального изучения.

Перед 1939 г. человечество рассуждало о глубинных причинах войн больше, чем когда-либо; и в силу этого им стали придавать огромное значение. После 1919 г. широко распространилось убеждение, что будущих войн можно избежать лишь в случае успеха Лиги Наций. Теперь Лига потерпела неудачу, и люди немедленно начали заявлять, что война неизбежна. Многие даже считали, что пытаться предотвратить войну старыми методами союзов и дипломатии – вредная затея. Говорили также, что фашизм «неизбежно» порождает войну, и на это нечего возразить, если принять на веру заявления фашистских лидеров. Гитлер и Муссолини прославляли войну и воинские добродетели. Они прибегали к угрозам войной для достижения своих целей. Но в этом не было ничего нового. Государственные деятели всегда так поступали. Риторика этих диктаторов была не хуже «бряцания оружием», которым в прежние времена злоупотребляли монархи; если уж на то пошло, не хуже идей, которые прививались английским школьникам в викторианские времена. И тем не менее, несмотря на все грозные речи, Европа видела в своей истории периоды долгого мира. Даже эти фашистские диктаторы не стали бы ввязываться в войну, если бы не рассчитывали на победу; война, таким образом, началась не только из-за порочности диктаторов, но и из-за грубейших просчетов, допущенных другими людьми. Гитлер, вероятно, планировал большую захватническую войну против Советской России – в той мере, в какой он вообще что-то сознательно планировал; но он едва ли собирался воевать с Великобританией и Францией. 3 сентября 1939 г. он был так же обескуражен, как и Бетман-Гольвег 4 августа 1914 г. Муссолини, несмотря на всю свою браваду, отчаянно старался избежать войны – даже еще отчаяннее, чем презираемые всеми последние руководители французской Третьей республики; и он вступил в войну, только когда решил, что она уже выиграна. Немцы и итальянцы рукоплескали своим лидерам; однако война среди них была непопулярна, в отличие от 1914 г. Тогда ликующие толпы повсеместно отмечали начало военных действий. Во время Чехословацкого кризиса 1938 г. в Германии царили мрачные настроения; год спустя, в момент начала войны, это уже было безнадежное смирение с судьбой. Войну 1939 г. мало того что не приветствовали – практически для всех она была менее желанна, чем почти любая другая война в истории.

Перед 1939 г. широко обсуждался и еще один тип глубинных причин. Считалось, что война неизбежна в силу сложившихся экономических условий. Так гласила общепринятая марксистская доктрина того времени, которая посредством многократного повторения завоевала признание даже у тех, кто не причислял себя к марксистам. Это была новая идея. Сам Маркс ничего подобного не утверждал. До 1914 г. марксисты предсказывали, что великие капиталистические державы поделят мир между собой; если они и предвидели какие-то войны, то это были войны за пределами Европы, в ходе которых колонизированные народы боролись бы за свое национальное освобождение. Ленин первым обнаружил, что капитализм «неизбежно» ведет к войне, но эта истина открылась ему только в разгар Первой мировой. Конечно, он был прав. Поскольку в 1914 г. все ведущие державы были капиталистическими, очевидно, капитализм «привел» к Первой мировой войне; но столь же очевидно, что он «привел» и к предшествовавшему ей периоду мира. Это было еще одно общее объяснение, которое объясняло всё и ничего. До 1939 г. крупнейшие капиталистические державы, Великобритания и США, настойчивей всех прочих стремились избежать войны; и везде, в том числе и в Германии, против войны выступал прежде всего класс капиталистов. По сути, если капиталистов 1939 г. и можно в чем-то обвинить, то только в пацифизме и нерешительности и уж точно не в разжигании войны.

Однако определенную долю вины на капитализм возложить было все же можно. Хотя успешные империалистические державы, видимо, действительно были пресыщенными и миролюбивыми, фашизм, как тогда говорили, представлял собой позднюю агрессивную стадию клонящегося к упадку капитализма, и сохранять динамичность он мог только посредством войны. Какая-то доля правды, пусть и небольшая, в этом была. Полная занятость, которой нацистская Германия достигла первой из европейских стран, отчасти обеспечивалась производством вооружений, но с тем же успехом она могла быть обеспечена (и в значительной степени обеспечивалась) и другими видами общественных работ – от дорог до грандиозных зданий. Секрет нацистского успеха заключался не в оборонной промышленности, а в свободе от общепринятых тогда экономических принципов. Огромные государственные расходы обеспечивали все благоприятные эффекты умеренной инфляции, в то время как политическая диктатура, которая уничтожила профсоюзы и ввела жесткие валютные ограничения, предотвращала такие неблагоприятные последствия, как рост зарплат или цен. Довод в пользу войны был бы несостоятелен, даже если бы нацистская система опиралась только на производство вооружений. Нацистская Германия вовсе не захлебывалась в избыточном оружии. Напротив, в 1939 г. немецкие генералы в один голос твердили, что не готовы к войне и что потребуется еще много лет, чтобы довести до конца «перевооружение вглубь». Следовательно, о возвращении безработицы можно было не волноваться. Что касается фашистской Италии, тут экономический аргумент вообще неприменим. Никакой фашистской экономической системой там не имелось. Италия была бедной страной, которой правили посредством террора и показного блеска. Она была совершенно не готова к войне, и Муссолини это признал, когда в 1939 г. объявил Италию «невоюющим» государством. Когда же в 1940-м он все-таки решился, Италия во всех отношениях была готова к войне хуже, чем в 1915-м, когда она вступила в Первую мировую.

Перед 1939 г. было популярно и иное экономическое объяснение. Германию и Италию считали «неимущими» странами с недостаточным доступом к сырью и внешним рынкам. Лейбористская оппозиция постоянно призывала британское правительство устранить этот экономический дисбаланс вместо того, чтобы вступать в гонку вооружений. Допустим, Германия и Италия действительно были неимущими державами. Но что они хотели бы иметь? Италия захватила Абиссинию. Выгоды она из этого никакой не извлекла, зато усмирение и развитие покоренной страны оказалось для Италии почти непосильной нагрузкой на ее ограниченные ресурсы. Какая-то часть итальянцев действительно переселилась в Абиссинию, но эта колонизация осуществлялась исключительно из соображений престижа; удержать этих людей на родине было бы и дешевле, и выгоднее. Непосредственно перед началом войны Муссолини неоднократно заявлял права на Корсику, Ниццу и Савойю. Ни одна из этих территорий, за исключением разве что Ниццы, не обещала Италии никаких экономических преимуществ; и даже Ницца не помогла бы решить настоящих проблем Италии – ее бедности и высокой плотности населения.

Претензии Гитлера на жизненное пространство, Lebensraum, звучали правдоподобнее – достаточно правдоподобно, что убедить самого Гитлера. Но в чем они выражались на практике? Германия не испытывала недостатка в рынках. Напротив, посредством двусторонних соглашений Шахт обеспечил Германии практически монополию в торговле с Юго-Восточной Европой; аналогичные планы вынашивались с целью экономического завоевания Южной Америки, но их осуществлению помешала война. Не страдала Германия и от нехватки сырья. Немецкая наука отыскала замену материалам, которые страна не могла свободно приобретать; и даже в годы Второй мировой войны, несмотря на британскую блокаду, Германия не испытывала недостатка в сырье, пока в 1944 г. союзники не разбомбили немецкие заводы по производству синтетического топлива[34]. Lebensraum в самом грубом смысле означало потребность в незанятом пространстве, где могли бы селиться немцы. Но по сравнению с большинством европейских стран Германия не была перенаселена, а незанятого пространства в Европе вообще не имелось. Когда Гитлер причитал: «Если бы только Украина была нашей…», он, казалось, полагал, что никаких украинцев там нет. Что он собирался с ними делать – эксплуатировать или истреблять? Судя по всему, ни к какому решению он так и не пришел. Когда в 1941 г. Германия действительно захватила Украину, Гитлер и его приспешники испробовали оба метода – но ни один не принес никакой экономической выгоды. Незанятое пространство имелось за пределами Европы, и британское правительство, принимая жалобы Гитлера за чистую монету, часто сулило ему колониальные уступки. Он неизменно игнорировал эти предложения. Он знал, что колонии – это не источник прибыли, а статья расходов, во всяком случае, до их освоения; в любом случае, появись у него колонии, он лишился бы возможности жаловаться. Короче говоря, не нужда в Lebensraum подтолкнула Германию к войне. Скорее война или воинственная политика породила потребность в Lebensraum. Гитлер и Муссолини руководствовались не экономическими мотивами. Как и большинство государственных деятелей, они жаждали успеха. От остальных их отличали лишь бóльшие аппетиты и неразборчивость в средствах.

Влияние фашизма было видно не в экономике, а в общественной морали. Фашизм постоянно подрывал дух международных отношений. Гитлер и Муссолини кичились своей свободой от общепринятых норм. Они давали обещания, не собираясь их выполнять: Муссолини попрал устав Лиги Наций, под которым подписалась Италия. Гитлер подтвердил свою приверженность Локарнскому договору, но не прошло и года, как он от него отрекся. Во время гражданской войны в Испании и тот и другой открыто насмехались над принципами невмешательства, которые обязались соблюдать. В продолжение того же подхода они возмущались, когда кто-то сомневался в их словах или напоминал им о невыполненных обещаниях. Государственных деятелей других стран обескураживало подобное пренебрежение общепринятыми нормами, но противопоставить ему они ничего не могли. Они все пытались нащупать предложение настолько привлекательное для фашистских лидеров, что те вновь обрели бы добросовестность. Чемберлен предпринял такую попытку в Мюнхене в 1938 г., Сталин – в 1939 г., заключив с Германией пакт о ненападении. Оба впоследствии наивно негодовали, что Гитлер продолжил вести себя так же, как всегда. Но что еще им оставалось делать? Какой-нибудь договор представлялся единственной альтернативой войне; вплоть до самого конца в воздухе витало нервное ощущение, что некая неуловимая договоренность находится буквально за поворотом. Лидеры нефашистских стран тоже не избежали этого характерного для того времени порока. Делая вид, что считают фашистских диктаторов «джентльменами», они сами перестали ими быть. Британские и французские министры, убедив себя однажды в несуществующей добросовестности двух диктаторов, в свою очередь, негодовали, если кто-то другой продолжал в ней сомневаться. Гитлер и Муссолини беззастенчиво лгали насчет невмешательства; Чемберлен и Иден, Блюм и Дельбос вели себя не сильно лучше. Государственные деятели Западной Европы двигались в нравственном и интеллектуальном тумане – иногда их обманывали диктаторы, иногда они обманывали самих себя, еще чаще они обманывали собственную общественность. Они тоже пришли к убеждению, что беспринципность – единственный выход. Трудно поверить, что сэр Эдвард Грей или Теофиль Делькассе поставили бы свою подпись под Мюнхенским соглашением; трудно поверить, что Ленин и Троцкий, как бы ни презирали они буржуазную мораль, подписали бы Германо-советский пакт о ненападении.

Обязанность историка – упорно пробиваться сквозь пелену слов к скрытой за ней реальности. Потому что реальность в международных делах все равно оставалась: великие державы, пусть и неэффективно, старались отстоять свои интересы и независимость. События 1935 и 1936 гг. кардинально изменили расклад сил в Европе. В «абиссинском вопросе» две западные державы пошли по наихудшему из всех возможных путей; они нерешительно балансировали между двумя несовместимыми стратегиями и потерпели фиаско в обеих. Они не захотели защитить Лигу Наций из страха не только войны, но и подрыва власти Муссолини в Италии, однако не стали и откровенно жертвовать Лигой ради него. Эти противоречия не разрешились, даже когда война в Абиссинии закончилась, а ее император отправился в изгнание. Для этой несчастной жертвы западного идеализма ничего больше сделать было, понятно, нельзя. Санкции отменили; Невилл Чемберлен заклеймил их как «чистейшее безумие». Однако Италия все равно оставалась осужденной как агрессор, а Франция и Великобритания не смогли заставить себя признать короля Италии императором Абиссинии. Фронт Стрезы развалился окончательно, что вынудило Муссолини перейти на сторону Германии. К такому результату он вовсе не стремился. Напав на Абиссинию, Муссолини намеревался обернуть в свою пользу международную напряженность на Рейне, а не сделать окончательный выбор в пользу Германии. Вместо этого он лишился свободы выбора.

Как только Муссолини лишился свободы, Гитлер ее обрел. Разрыв локарнских договоренностей сделал Германию полностью независимой державой; никакие искусственные ограничения ее больше не сдерживали. Можно было ожидать, что за этим последуют новые инициативы на международной арене. Однако следующие почти два года Германия ничего не предпринимала во внешней политике. Эта «напряженная пауза», как назвал ее Черчилль, отчасти объяснялась тем упрямым фактом, что на реализацию планов в области вооружения требуется много времени; Гитлер вынужден был ждать, пока Германия полностью не «перевооружится» – сам он обычно относил этот момент на 1943 г. Но кроме того, он попросту не знал, что ему делать дальше – даже если бы он мог что-нибудь сделать. Какими бы ни были его долгосрочные планы (а то, что таковые у него имелись, вызывает сомнения), главной движущей силой его сиюминутной политики являлась «ликвидация Версаля». Эта мысль лейтмотивом звучала в Mein Kampf[35] и во всех его речах, посвященных международным отношениям. Эта политика пользовалась единодушной поддержкой немецкого народа. Ее преимущество заключалось еще и в том, что на практике она буквально разрабатывалась сама собой: после каждой победы Гитлеру достаточно было заглянуть в мирный договор, чтобы найти там очередной пункт, ожидавший отмены. Он предполагал, что процесс затянется на долгие годы и что на этом пути он столкнется с серьезными препятствиями. Преодолевая их, он обеспечит себя неиссякаемым источником престижа. Но в реальности слом версальской и локарнской систем занял всего три года; противодействие оказалось таким слабым, что сегодня остается только удивляться, почему Гитлер не расправился с ними быстрее. После марта 1936 г. из нападок на Версаль уже нельзя было выжать никакого престижа. Когда позднее Гитлер денонсировал одно из немногих уцелевших до того момента ограничений – международный доступ к немецким рекам, – это не привлекло внимания ни внутри страны, ни за рубежом. Дни легких побед миновали. Одно дело – разрушать юридические положения некоего мирного договора, совсем другое – уничтожать независимость других стран, пусть даже малых. Кроме того, Гитлеру никогда не было свойственно проявлять инициативу. Он предпочитал, чтобы за него действовали другие; он ждал, когда европейская система ослабнет изнутри, как до этого ждал, когда мирное соглашение рассыплется само собой. Все могло обернуться иначе, останься у Гитлера после ремилитаризации Рейнской области какое-нибудь насущное и конкретное основание для недовольства. Но у немцев в то время случилась нехватка обид. Многие из них всерьез переживали из-за Данцига и Польского коридора, но Пакту о ненападении с Польшей не исполнилось и двух лет. Это был самый оригинальный ход Гитлера на международной арене, и он не был готов обратить его вспять. Чехословацкие немцы еще почти не осознали себя угнетенным меньшинством.

Оставалась только Австрия. Провальный нацистский путч 25 июля 1934 г. и убийство Дольфуса нанесли Гитлеру болезненный удар – один из немногих, ему доставшихся. Из этой неприятности он выкарабкался с удивительным проворством. Папен, легкомысленный консерватор, который помог Гитлеру стать канцлером, отправился немецким послом в Вену. Выбор этот был на удивление уместным. Папен был не только набожным католиком, преданно служившим Гитлеру, а следовательно, образцом для австрийских клерикалов, да еще и немецким представителем на переговорах о конкордате с папским престолом. Он также был на волоске от того, чтобы стать одной из жертв путча 30 июня 1934 г., так что кто, как не он, мог убедить австрийских лидеров, что покушения на убийство со стороны нацистов всерьез воспринимать не стоит. Папен блестяще справился со своей задачей. Австрийская система управления была авторитарной, но это была неэффективная разновидность авторитаризма. Власти были готовы преследовать социалистов, но не католиков или евреев. Они были готовы даже использовать риторику немецкого национализма, лишь бы Австрии позволили существовать хоть в каком-то виде. Гитлера это устраивало. Он хотел, чтобы в международных делах Австрия зависела от Германии, но полностью ее уничтожать особенно не торопился. Возможно, эта идея вообще не приходила ему в голову. Он ощущал себя в достаточной степени австрийцем, чтобы исчезновение Австрии казалось ему немыслимым до тех самых пор, пока оно не произошло на самом деле[36]; и если даже такая мысль его посещала, ему бы вовсе не хотелось, чтобы Берлин затмил собою Вену (не говоря уже о Линце).

Папену потребовалось два года, чтобы добиться доверия австрийского правительства. Взаимные подозрения если не исчезли, то ослабли. 11 июля 1936 г. две страны подписали «джентльменское соглашение» – кстати, первый пример употребления этой абсурдной фразы. Это была характерная находка Папена, и вскоре у него нашлись подражатели. Гитлер признавал «полный суверенитет» Австрии. Шушниг в ответ признавал Австрию «немецким государством» и согласился включить в свое правительство членов «так называемой Национальной оппозиции». В свете последующих событий это соглашение стало выглядеть обоюдным мошенничеством. Тогда это было не так, хотя, конечно, каждая из сторон видела в нем то, что хотела видеть. Гитлер полагал, что австрийские нацисты постепенно проникнут в правительственные структуры и превратят Австрию в нацистское государство. Но он был вполне готов к тому, чтобы это прошло незаметно, без внезапных потрясений. Июльское соглашение 1936 г. гарантировало ему почти то же самое, что он предлагал Муссолини в Венеции два года тому назад, за единственным исключением: Шушниг не освобождал место для «человека с независимым мировоззрением», а сам становился этим человеком – по крайней мере, Гитлер на это надеялся. Он не сомневался, что стены Вены падут сами собой. Даже в феврале 1938 г. он заявлял лидерам австрийских нацистов: «Австрийский вопрос невозможно решить революцией… Я хочу, чтобы был избран эволюционный курс, а не силовое решение, поскольку с каждым годом для нас ослабевает опасность в области внешней политики»{1}.

Шушниг, в свою очередь, с облегчением избавился от необходимости полагаться на Италию – это не нравилось всем австрийцам, да и положиться, по мнению большинства из них, на нее было нельзя. Спасать демократию в Австрии было уже поздно, спасти можно только отдельное название страны. Шушниг был готов отдать нацистам все, чего они хотели, только не собственное положение; теперь, думал он, в этом смысле ему ничего не угрожало. Июльское соглашение 1936 г. давало Шушнигу видимость, а Гитлеру – реальные преимущества. Довольны остались оба; доволен был и Муссолини. Защитить независимость Австрии он мог только путем унизительного примирения с западными державами, да и то вряд ли. Он тоже довольствовался видимостью – сохранением названия «Австрия». Если взглянуть глубже, планы Италии и Германии по-прежнему противоречили друг другу. Муссолини хотел сохранить свой протекторат над Австрией и Венгрией и повысить вес Италии в Средиземноморье – прежде всего за счет Франции. Гитлер же собирался сделать Германию ведущей державой Европы, а Италии в лучшем случае отводил роль младшего партнера. Ни один из них не горел желанием поощрять амбиции другого; каждый планировал использовать вызов, который бросал западным державам другой, чтобы добиться уступок для себя. В таких обстоятельствах обсуждение практических вопросов легко могло привести к ссоре. Вместо этого Гитлер и Муссолини всячески подчеркивали свое «идеологическое» родство – передовой, творческий дух двух государств, который якобы возвышал их над изжившими себя демократиями. Именно вокруг Оси Берлин – Рим, о возникновении которой Муссолини во всеуслышание объявил в ноябре 1936 г., должна была теперь вращаться европейская политика.

В отношениях c Японией Гитлер в то время придерживался аналогичной стратегии. В практических вопросах две державы тоже не сходились во взглядах. Гитлер хотел столкнуть Японию с Россией и Великобританией, не жертвуя при этом тесными связями Германии с Китаем, реорганизацией армии которого по-прежнему руководили немецкие генералы. Для Японии присутствие на Дальнем Востоке Германии было столь же нежелательно, как и присутствие любой другой европейской державы. Каждая из двух стран только и ждала, когда другая начнет конфликт, из которого можно будет извлечь выгоду. Риббентроп, личный советник Гитлера по международным отношениям, предложил решение – это был его первый успех, который чуть более года спустя привел его на пост министра иностранных дел. Антикоминтерновский пакт стал громкой декларацией принципов, которая не обязывала к действиям ни одну из сторон. Будучи направлен исключительно против коммунизма, он даже не был альянсом против России; как показало будущее, в войне с ней Германия и Япония так и не стали союзниками. Но выглядел пакт как реальный антироссийский союз. Советские руководители были им напуганы, и если ключ к разгадке советской политики существует, то искать его нужно именно здесь. Они верили, что на них вот-вот нападут – может, Германия, может, Япония, а может, обе сразу. Самым большим и самым непосредственным их страхом была агрессия Японии на Дальнем Востоке. По безудержной иронии, на которую настолько щедра мировая история, из всех войн, которые уверенно предрекали в то время, именно этой так и не случилось.

Антикоминтерновский пакт Германии и Японии, а также менее открыто антикоммунистическая Ось Берлин – Рим влияли не только на советскую политику. Все это оказало огромное воздействие и на Англию с Францией. Россия и западные державы могли сближаться, пока международные отношения строились на основе отвлеченных понятий, в отрыве от внутренней политики. Франция заключила с Советской Россией пакт о взаимопомощи; западные державы – без особой охоты – приняли страну в качестве лояльного члена Лиги Наций и сами становились лояльнее к этой организации, пристыженные хвалебными речами Литвинова о «коллективной безопасности». Когда же Антикоминтерновский пакт выдвинул на первый план политические идеи, граждане двух демократических стран тоже ощутили зов антикоммунизма. В борьбе между фашизмом и коммунизмом они предпочитали держать нейтралитет, а может, и выбрали бы фашистов. Они боялись Гитлера как лидера сильной, агрессивной Германии; они – не все, но многие – приветствовали его как защитника европейской цивилизации от коммунизма. Тут отношение англичан и французов немного различалось. Многие англичане, прежде всего консервативных взглядов, говорили: «Лучше Гитлер, чем большевики». Ни одному из них, за исключением разве что предводителя английских фашистов сэра Освальда Мосли, не пришло бы в голову сказать: «Лучше Гитлер, чем Болдуин» – или Чемберлен; или даже Клемент Эттли. Во Франции на всеобщих выборах в мае 1936 г. победили левые: радикалы, социалисты и коммунисты. Когда они сформировали правительство Народного фронта, консервативные обеспеченные французы говорили не только «Лучше Гитлер, чем большевики», но и «Лучше Гитлер, чем Леон Блюм».

Это была не единственная причина, по которой улучшившиеся было отношения Запада с Советской Россией теперь пошли на спад. В 1936 г. в России начался Большой террор: старых большевистских лидеров почти поголовно казнили или бросали в тюрьмы; тысячи, а может, и миллионы менее заметных советских граждан выслали в Сибирь. На следующий год чистки пришли в армию: первого заместителя наркома обороны Тухачевского, еще двух из пяти маршалов, 13 из 15 командующих армиями и множество других чинов приговорили к расстрелу на тайных судебных заседаниях или вообще без суда и следствия. Причин этой расправы не знает никто. Обезумел ли Сталин от неограниченной власти? Были ли у него основания полагать, что генералы или его политические соперники планируют заручиться поддержкой Германии и устроить переворот? А может, он сам собирался помириться с Гитлером и устранял вероятных критиков? Согласно одной из версий, чехословацкому президенту Бенешу стало известно, что Тухачевский вел переговоры с Гитлером, и Бенеш передал эти сведения Сталину. По другой версии, немецкие спецслужбы сфальсифицировали эти улики и подбросили их Бенешу. Правды мы не знаем и, возможно, не узнаем никогда. Но последствия были недвусмысленными. Практически все западные наблюдатели были убеждены, что Советская Россия бесполезна как союзник: во главе страны стоит жестокий и беспринципный диктатор, ее армия находится в состоянии хаоса, а система управления может рухнуть при первом же напряжении. Не согласен с этим мнением был разве что американский посол в СССР Джозеф Дэвис. Он всегда настаивал, что заговор действительно имел место, приговоры суда были справедливыми, а военная сила страны в результате лишь укрепилась. Но это тоже лишь его предположения. Никто не знал правды тогда, никто не знает ее и сейчас. В 1941 г. советские армии дали немцам достойный отпор, но только после страшных поражений, понесенных в самом начале войны. Это может свидетельствовать как о том, что и в 1936 или 1938 г. они были вполне боеспособными, так и о том, что даже в 1941 г. они едва ли были по-настоящему готовы к войне. Все это пустые рассуждения. Практический итог был один: западные державы безоговорочно укрылись за своими оборонительными рубежами – парадоксальный результат, если вспомнить, что Франко-советский пакт послужил Гитлеру оправданием для разрушения локарнской системы.

После событий марта 1936 г. обе западные державы не сидели сложа руки. Они принялись укреплять свои оборонительные позиции – ну или они так думали; делалось это в основном из страха перед Германией, а также для того, чтобы ослабить связь с Советской Россией. Когда Гитлер ввел войска в Рейнскую область, британское правительство изменило свои данные по Локарнскому договору гарантии обеим сторонам на четкое обещание помощи Франции в случае, если та подвергнется прямой агрессии. Предполагалось, что это временная мера, которая будет действовать, пока в ходе переговоров не найдется замена локарнским решениям. Однако переговоры закончились ничем, никакой замены Локарно не возникло. Вот так случайно вышло, что Великобритания впервые в своей истории оказалась в мирное время связана союзными обязательствами перед крупной континентальной державой. Это означало серьезную перемену, которая, вероятно, свидетельствовала о большем внимании Великобритании к континентальным проблемам, а может, только о большей ее слабости. Но на самом деле никаких особенно глубоких изменений не произошло. Партнерство – в смысле общих интересов с Францией – существовало уже долгое время. Формальный союз – как будто бы твердое обязательство – предлагался не в качестве предварительного условия для совместных действий; напротив, он был создан, чтобы предотвратить любые действия Франции в ответ на ремилитаризацию Рейнской области. Практической проверкой любого союза является военное планирование, которым он сопровождается. Как только немецкие войска вошли в Рейнскую область, Великобритания и Франция вступили в контакт на уровне генеральных штабов. Переговоры шли пять дней, а затем прекратились и не возобновлялись до февраля 1939 г. От союза с Великобританией Франция не получила ни дополнительной безопасности, ни дополнительной мощи. Напротив, она получила союзника, который неустанно сдерживал ее из опасений, что их союз будет приведен в действие – хотя французы не так чтобы нуждались в особом сдерживании.

Ремилитаризация Рейнской области напрямую не ослабляла оборонительной позиции Франции, как бы сильно она ни мешала ее наступательным планам, которых в любом случае не существовало. Однако косвенные последствия оказались серьезнее. Бельгия была союзницей Франции с 1919 г., и армии двух стран тесно взаимодействовали. Но теперь Бельгия граничила с заново вооружившейся Германией. Стоило ли бельгийцам, как и раньше, полагаться на союзную Францию, оказавшуюся столь беспомощной? Или им следовало отойти в сторону в надежде избежать надвигающейся бури? Они выбрали второе. Осенью 1936 г. Бельгия прекратила действие союза с Францией, а в начале 1937-го заявила о возвращении к политике нейтралитета, которой придерживалась до 1914 г. Перед Францией встала грозная стратегическая проблема. Масштабные оборонительные сооружения линии Мажино тянулись от швейцарской до бельгийской границы. До настоящего момента французы предполагали – без особых на то оснований, – что Бельгия построит примерно такие же укрепления на коротком участке границы, отделяющем ее от Германии. И что им было делать теперь? Требовать, чтобы Бельгия возводила оборонительные сооружения, – или даже интересоваться ее планами на этот счет – французы не могли, не нарушая нейтралитета своей соседки. Франко-бельгийская граница была очень длинной, и затраты на ее укрепление оказались бы непомерно велики. Кроме того, французы не могли предпринять что-то подобное, не признав тем самым исподволь, что больше не собираются защищать Бельгию и считают ее вероятным противником. Поэтому они поступили так, как часто поступают люди, столкнувшиеся с неразрешимой проблемой: зажмурились и сделали вид, что никакой проблемы не существует. Они не пытались укрепить французскую границу с Бельгией и не предприняли ничего даже после начала войны. Зимой 1939/40 г. британские войска были размещены на франко-бельгийской границе, и многие офицеры докладывали о ее уязвимости. Их жалобы дошли до военного министра Лесли Хора-Белиши. Когда тот поднял этот вопрос в высших военных кругах, его отправили в отставку. Через несколько недель немцы вторглись в Бельгию и при содействии стратегических просчетов главнокомандующего союзными войсками Гамелена одержали там решительную победу, которая не далась им в 1914 г.

Осведомленность об этих более поздних событиях мешает нам воспринимать довоенные споры вокруг политического курса Франции и Великобритании в перспективе. Мы знаем, что Германия разгромила союзные войска во Франции, и потому легко приходим к выводу, что они были плохо подготовлены с военной точки зрения. На первый взгляд этот вывод подкрепляется цифрами. В 1938 г. Германия направляла на вооружение 16,6 % от общего объема производства, а Великобритания и Франция отводили на это только по 7 %. Но прежде чем согласиться с объяснением, что поражение западных держав стало следствием их неспособности достаточно перевооружиться, следует задаться вопросом: «Достаточно для чего?» Если бы они увеличили расходы на вооружение, разве это как-то компенсировало бы, например, стратегическое пренебрежение Бельгией? Раньше считалось, да и сейчас считается, что в идеале любой стране необходимо стремиться к паритету вооружений с возможным противником или группой противников. Но в действительности сложно придумать цель более бессмысленную: этого слишком много, если страна собирается только обороняться, и слишком мало, если она надеется навязать противнику свою волю. Британское адмиралтейство никогда не довольствовалось паритетом. Оно стремилось к решительному превосходству сразу и над Германией, и над Италией, а с 1937 г. еще и над Японией. Этого «трехдержавного стандарта» не удалось достичь не из-за нехватки средств, но из-за нехватки времени.

Но конкретно в Европе решающее значение имел уровень сухопутных вооружений, и здесь паритет как цель вводил в заблуждение больше обычного. В Первую мировую войну обороняющаяся сторона имела огромное преимущество перед наступающей: атакующим войскам для победы требовалось превосходство в три, если не в пять раз. Французская кампания 1940 г., казалось, опровергла этот опыт: немцы одержали решительную победу, не имея значительного превосходства ни в живой силе, ни в технике. Но в действительности эта кампания не доказала ничего, кроме того факта, что даже достаточно подготовленные к обороне армии можно обречь на уничтожение, если командовать ими достаточно плохо. Позже Большой коалиции из Великобритании, Советской России и США пришлось дождаться превосходства в пять к одному, прежде чем она смогла одержать победу над Германией. Таким образом, если Великобритания и Франция рассчитывали исключительно обороняться, им было бы достаточно весьма небольшого наращивания сухопутных вооружений, и такое наращивание было более чем достигнуто между 1936 и 1939 гг. С другой стороны, если они хотели разбить Германию и вернуть себе то триумфальное господство, которым обладали в 1919 г., им пришлось бы нарастить свои вооружения не в два раза, а в шесть или даже в десять, что совершенно немыслимо. Никто этого не понимал. Люди цеплялись за обманчивую концепцию паритета, полагая, что он каким-то образом обеспечит им не только безопасность, но и могущество. Министры говорили об «обороне», подразумевая при этом, что успешная оборона равна победе; их критики полагали, что успешная оборона либо невозможна, либо ничем не лучше поражения. Поэтому простого ответа на вопрос «Были ли Британия и Франция достаточно вооружены в 1939 г.?» не существует. Они были достаточно хорошо вооружены для обороны – при условии разумного использования имеющихся ресурсов; они были вооружены недостаточно, чтобы помешать расширению сферы германского господства в Восточной Европе.

Что касается одной конкретной разновидности вооружений, там обычный расчет «три к одному», казалось, не действовал. Речь идет о всеобщем убеждении, что против атаки с воздуха защиты не существует. Болдуин выразил эту идею фразой «Бомбардировщик всегда прорвется». Предполагалось, что сразу же после начала войны массированные воздушные бомбардировки сровняют с землей все крупные города, и британское правительство, исходя из этого представления, готовилось к тому, что за первую неделю войны в одном только Лондоне будет больше жертв, чем в реальности понес весь британский народ за пять долгих лет войны. Единственным ответом должен был стать «фактор сдерживания» – группировка бомбардировщиков, не уступающая по численности вражеской. Ни Великобритания, ни Франция не обладали такой группировкой ни в 1936 г., ни даже в 1939-м, чем во многом и объяснялась нерешительность их государственных деятелей. Все эти расчеты оказались неверны. Немцы вообще не собирались полагаться на бомбардировки как таковые. Их ударная авиация должна была оказывать поддержку армии на земле, а воздушные налеты на Великобританию летом 1940 г. стали чистой импровизацией. Отпор немцам дали – и одержали над ними победу – не британские бомбардировщики, а истребительная авиация, которую до войны ни во что не ставили и которой почти не уделяли внимания. Когда англичане, в свою очередь, приступили к бомбардировкам Германии, это принесло больше вреда им самим, чем немцам, – в том смысле, что Британия потратила больше персонала и техники, чем уничтожила немецких. Никто не мог этого понять до начала событий, а многие, впрочем, не поняли и после их завершения. Предвоенные годы прошли под гнетом чудовищного заблуждения.

Реальная война всегда не похожа на ту, которой все ждали. Победа достается тому, кто совершил меньше ошибок, а не тому, кто правильно угадал. В этом смысле Великобритания и Франция недостаточно подготовились к войне. Их военные эксперты давали плохие советы и следовали неверной стратегии; их министры не понимали того, что им говорили эксперты; их политики и общественность не понимали того, что им говорили министры. Критики их правительств были ненамного ближе к правильному курсу. Уинстон Черчилль, например, был «прав» только в том, что требовал больше всего подряд. Он не требовал ни иного оружия, ни иной стратегии; по многим вопросам – таким, как мощь французской армии и эффективность бомбардировок, – он особенно упрямо цеплялся за заблуждения. Главной причиной провала англо-французских усилий стали технические просчеты. Политические трудности тоже сыграли свою роль, хотя и не такую большую, как принято считать. В июне 1936 г. к власти во Франции пришло правительство Народного фронта, от которого можно было ожидать особой решительности в борьбе с фашистскими державами; однако оно также было озабочено проведением давно назревших социальных реформ. Эти умеренные реформы вызвали острое недовольство имущих классов; в результате пострадало перевооружение страны. Когда французские военачальники, сами консерваторы, требовали увеличить военные расходы, они, без сомнения, выражали реальную потребность; однако, кроме того, они в глубине души надеялись, что такой рост военных расходов обрушит программу социальных реформ. Сторонники Народного фронта – то есть большинство французов – платили им той же монетой: осознавая, что на увеличении военных расходов настаивают в том числе для того, чтобы помешать социальным реформам, они отказывались верить в необходимость какого-либо увеличения.

Перевооружение Британии запаздывало по иной причине. Правительство действительно порой заявляло, что его сдерживает непатриотичный пацифизм лейбористской оппозиции; на это оправдание особенно напирали позже, когда события сделали недоработки правительства очевидными. Но на самом деле британское правительство сознательно ограничивало расходы на вооружение скромными цифрами. В палате общин у него было огромное преимущество в 250 голосов, и лейбористы не смогли бы заблокировать предложения правительства, даже если не учитывать того факта, что многие из них и сами считали нужным наращивать вооружения. Правительство действовало медлительно по причинам политического и экономического характера, а вовсе не из страха перед оппозицией. Сначала активность правительства в этом направлении затормозили нападки Черчилля: после того как министры отвергли его обвинения, им было непросто признать его правоту. Даже уже решив наращивать вооружения, они делали это с преувеличенной осторожностью – в отличие от Гитлера, который постоянно хвастал оружием, которым не обладал. Он хотел, чтобы у противника сдали нервы; они хотели расположить противника к себе и снова усадить за стол переговоров. В угоду Гитлеру британское правительство старалось представить принимаемые им меры безвредными и неэффективными – и одновременно заверяло британскую публику и самих себя, что скоро Великобритания будет в полнейшей безопасности. Болдуин упрямо противился созданию министерства по делам вооружений; а когда в конце концов он был вынужден отчасти уступить и согласиться на учреждение ничего не значащего поста министра по координации обороны, то назначил не Черчилля и даже не Остина Чемберлена, а сэра Томаса Инскипа – кадровое решение, которое справедливо называли самым поразительным с тех пор, как Калигула сделал консулом своего коня. Но на самом деле из таких британских назначенцев Калигула смог бы составить целый кавалерийский полк.

Пойти против экономических принципов правительство Великобритании боялось даже больше, чем обидеть Гитлера. Оно все еще не разгадало секрета ящика Пандоры, открытого Шахтом в Германии, а заодно и рузвельтовским «Новым курсом» в Америке. Будучи приверженцами стабильных цен и стабильного фунта, британские государственные деятели считали увеличение государственных расходов чудовищным злом, оправданным лишь в условиях реальной войны и даже тогда нежелательным. Они не догадывались, что государственные расходы на что угодно, даже на вооружения, приводят к росту благосостояния. Как и почти все экономисты того времени, за исключением, конечно, Джона Мейнарда Кейнса, они по-прежнему относились к государственным финансам так, как будто это финансы частного лица. Когда человек тратит деньги на бесполезные вещи, у него остается меньше средств на другие цели, и «спрос» снижается. Но когда деньги тратит государство, «спрос» растет – и благосостояние общества тоже. Сейчас это очевидно, но тогда об этом почти никто знал. Прежде чем презрительно осуждать Болдуина и Невилла Чемберлена, стоить вспомнить, что еще в 1959 г. одного экономиста ввели в палату лордов за проповедь все той же доктрины государственной скупости, которая сковывала политический выбор Британии накануне 1939 г. Есть вероятность, что мы не поумнели, а просто стали больше бояться народных волнений, которые могут вспыхнуть, если экономисты добьются своего и снова возникнет массовая безработица. До 1939 г. эту безработицу считали законом природы, а правительство на голубом глазу могло утверждать, что в стране нет неиспользуемых ресурсов, когда почти два миллиона человек сидели без работы.

Здесь тоже у Гитлера имелось большое преимущество перед демократическими странами. Его главным достижением была победа над безработицей; большинству немцев не было дела до того, какими еретическими методами он этого добился – главное, что добился. Более того, даже у немецких банкиров не было никакой возможности заявить свой протест. Когда занервничал даже сам Шахт, все, что он смог, – подать в отставку, но почти никого в Германии это не взволновало. Диктатуры вроде гитлеровской способны избегать обычных последствий инфляции. Профсоюзов в стране не было, так что ничто не мешало поддерживать зарплаты на стабильном уровне, как и цены; жесткий валютный контроль, подкрепленный государственным террором и секретной полицией, препятствовал ослаблению немецкой марки. Британское же правительство по-прежнему существовало в психологической атмосфере 1931 г. и больше боялось падения фунта, чем поражения в войне. Поэтому предпринимаемые им меры по перевооружению определялись не столько стратегической необходимостью, даже если таковая и осознавалась, сколько тем, с чем может смириться налогоплательщик; а налогоплательщик, которого постоянно заверяли, что правительство уже сделало Великобританию сильной, не готов был смириться со многим. Первостепенную важность имели размер подоходного налога и настроения в лондонском Сити, перевооружение страны шло на втором месте. В таких обстоятельствах нет нужды кивать на лейбористскую оппозицию, чтобы понять, почему накануне 1939 г. Британия отставала от Германии по части подготовки к войне. Удивляться стоит скорее тому, что, когда война началась, Великобритания оказалась готова к ней настолько хорошо – это стало победой научной и технической изобретательности над экономистами.

Однако для объяснения событий 1936–1939 гг. мы не можем удовольствоваться лишь утверждением, что Великобритания и Франция были готовы к войне хуже Германии и Италии, – это было бы упрощением. Безусловно, правительствам нужно взвешивать свои силы и ресурсы, прежде чем принимать решение о действии или бездействии, но они так почти никогда не поступают. В реальной жизни правительства, которые ничего делать не хотят, непоколебимо уверены в слабости своей страны; но если они рвутся в бой, то тут же приобретают столь же непоколебимую уверенность в том, что сильны как никогда. Например, Германия в 1933–1936 гг. была готова к большой войне ненамного лучше, чем до прихода Гитлера к власти. Разница заключалась в том, что у Гитлера – в отличие от его предшественников – нервы были крепче. С другой стороны, у британского правительства в марте 1939 г. не было оснований полагать, что Великобритания сможет справиться с опасностями войны лучше, чем до того, – с технической точки зрения все было скорее наоборот. Что изменилось, так это психологическая составляющая – правительство обуял приступ неуступчивости столь же безрассудной, как и предшествовавшая ей нерешительность. Нам почти неизвестны случаи, когда власти демократических стран (а если уж на то пошло, то и диктатур) беспристрастно выслушивали советы своих военных экспертов, прежде чем избрать ту или иную стратегию. Наоборот, они сначала определяют стратегию, а уж потом обращаются к экспертам за формальными аргументами, с помощью которых эту стратегию можно оправдать. Так было с колебаниями британцев и французов по вопросу бескомпромиссной поддержки Лиги Наций осенью 1935 г.; так было и с их нежеланием решительно выступить против диктаторов в 1936 г. Британские министры хотели мира ради спокойствия налогоплательщиков, французские – чтобы осуществить в стране социальные реформы. Оба правительства состояли из благонамеренных пожилых мужчин, которые справедливо боялись большой войны и стремились ее избежать до последней возможности; для них было естественно проводить в сфере международных отношений ту же политику компромиссов и уступок, которой они придерживались внутри страны.

Они могли бы отреагировать иначе, если бы вслед за ремилитаризацией Рейнской области Гитлер бросил новый, более непосредственный вызов существующему территориальному устройству Европы или если бы Муссолини принялся искать новых завоеваний сразу после захвата Абиссинии. Но Гитлер затих, а Италия исчерпала свои силы. Главные события 1936 г. происходили в другом месте – и были (или казались) не прямым военным столкновением, а конфликтом идеологий. В Испании началась гражданская война. В 1931 г. страна стала республикой, а в результате всеобщих выборов 1936 г. там, как и во Франции, пришла к власти коалиция радикалов, социалистов и коммунистов – еще один Народный фронт. Его программа была скорее антиклерикальной и демократической, чем социалистической. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы возмутить влиятельные группы старого порядка – монархистов, милитаристов и фашистов. Планы антидемократического мятежа были разработаны еще в 1934 г. и получили весьма туманное благословение Муссолини. В июле 1936-го эти планы реализовались в виде полномасштабного вооруженного восстания. В тот момент повсеместно считалось, что это очередной этап продуманной стратегии фашистской экспансии. Первым шагом тут стала Абиссиния, следующим – ремилитаризация Рейнской области, а теперь, значит, пришел черед Испании. Испанских мятежников воспринимали как марионеток фашистских диктаторов. Знание испанской истории и испанского характера должно было подсказать, что такая точка зрения глубоко ошибочна. Испанцы, даже фашиствующие, слишком горды и независимы, чтобы быть чьими-то марионетками, и, прежде чем начать действовать, они не консультировались всерьез ни с Римом, ни с Берлином. Муссолини, всегда готовый поддержать любое выступление против демократии, предоставил им аэропланы; кое-кто из немцев сочувствовал заговорщикам, но до начала мятежа Гитлер знал о нем не больше, чем любой другой.

Мятежники рассчитывали на быструю победу, и большинство наблюдателей тоже в ней не сомневались. Но вместо этого республика мобилизовала на свою защиту трудящихся Мадрида, отбила атаку заговорщиков в столице и удержала власть на большей части территории Испании. Назревала долгая гражданская война. Муссолини наращивал помощь мятежникам – сначала вооружениями, а затем и живой силой; помощь со стороны Гитлера была скромнее. С противоположной стороны Советская Россия уже через десять дней после начала мятежа принялась поставлять военную технику республиканцам. Нетрудно понять, почему двое диктаторов помогали мятежникам. Муссолини хотел дискредитировать демократию и надеялся получить в свое распоряжение испанские военно-морские базы, с помощью которых можно было бросить вызов господству Франции в Средиземноморье. Он хотел, чтобы испанские фашисты победили, причем победили быстро, не перенапрягая скудных ресурсов Италии. Гитлер тоже был рад дискредитировать демократические страны, но он не воспринимал гражданскую войну в Испании особенно всерьез. Он стремился не обеспечить победу фашизма в Испании, а углубить раскол между Италией и Францией. Германские ВВС использовали Испанию в качестве испытательного полигона для своих пилотов и летательных аппаратов. В остальном Гитлер поддерживал испанских мятежников в основном на словах. В то время многие думали, что Германия и Италия непосредственно вступят в конфликт на стороне мятежников, если их интервенция столкнется с противодействием. Как ни странно, это было не так. Это один из немногих документально подтвержденных фактов того периода: ни Гитлер, ни Муссолини решительно не собирались ввязываться в войну из-за Испании. Столкнувшись с противодействием, они бы отступили. Тут они заняли ту же позицию, что Великобритания и Франция в отношении Абиссинии: действовать, балансируя на грани войны, но не переступая ее. В 1935 г. Муссолини продемонстрировал, что демократические державы блефовали; но когда в 1936 г. пришел черед демократий, те не смогли вывести диктаторов на чистую воду.

Исход гражданской войны в Испании решила политика – или ее отсутствие – Великобритании и Франции, а не политика Гитлера и Муссолини. Республика располагала бóльшими ресурсами, а население было на ее стороне. Она могла бы победить, если бы получила ту помощь, которая полагалась ей согласно международному праву, – поставки иностранного оружия законному правительству и никакого оружия для мятежников. Она могла бы победить, даже если бы обе стороны гражданского конфликта получали иностранную помощь или если бы обеим было равно в ней отказано. У мятежников был шанс лишь в том случае, если бы они получали иностранную помощь, а республика бы не получала или получала очень мало. Лондон с Парижем, пусть и неосознанно, им эту из ряда вон выходящую возможность и обеспечили. Первым побуждением французского правительства, которое само опиралось на коалицию Народного фронта, было разрешить продажу оружия Испанской республике. Затем последовали сомнения. Французские радикалы, хотя они и сотрудничали с социалистами в правительстве, возражали против помощи предполагаемым коммунистам за рубежом; французские социалисты опасались втягивания в войну с фашистскими державами. Премьер-министр Леон Блюм поехал посоветоваться в Лондон, и здесь его ограничили еще жестче. Британское правительство сделало ему, казалось бы, выгодное предложение: если Франция не станет помогать Испанской республике, то можно будет убедить Италию и Германию не помогать мятежникам. Народ Испании сам решит свою судьбу; к тому же, если невмешательство сработает, по всей вероятности, республика победит. Мы не знаем, почему Великобритания выступила с такой идеей. Она шла вразрез с традициями британской политики. Примерно за сто лет до этого, когда в Испании тоже шла гражданская война, Великобритания активно поддержала оружием конституционную монархию и отвергла принцип невмешательства, отстаиваемый Священным союзом. Теперь, в 1936 г., британское правительство заявляло, что действует исключительно в интересах всеобщего мира. Если все великие державы будут держаться подальше от Испании, гражданская война за пределами цивилизованного мира потухнет сама собой, как, по мысли Меттерниха, должно было случиться и с греческой Войной за независимость в 1820-х гг. Критики слева утверждали, что правительство симпатизирует фашистам и желает победы мятежников. Британские финансисты, имевшие интересы в Испании, не были в восторге от республики, и возможно, правительство находилось под их влиянием. Командование армии и флота не жаловало Народный фронт. Может, британское правительство не так настаивало бы на невмешательстве, будь ситуация обратной и в Испании произошло бы восстание коммунистов или даже радикалов против установившегося фашистского режима. Этого нам узнать не дано. Вероятно, на первом месте стояла нерешительность – желание избежать нового конфликта в Европе; симпатии к фашистам, если таковые и имелись, были на втором.

В любом случае британское правительство добилось своего. Блюм согласился с политикой невмешательства. Более того, он убедил лидеров лейбористов тоже ее поддержать, чтобы не осложнять его собственное положение во Франции. В общем, сначала коалиционное правительство Великобритании навязало невмешательство Блюму; потом Блюм навязал его лидерам лейбористов; потом те навязали его своим сторонникам – и все во имя мира в Европе. В Лондоне был создан комитет по вопросам невмешательства в испанские дела. В нем были представлены все ведущие европейские державы; они со всей серьезностью разрабатывали схемы предотвращения ввоза оружия в Испанию. Германия и Италия даже не пытались притвориться, что держат свое слово: из обеих стран оружие текло в Испанию рекой, а Италия посылала еще и вооруженные формирования. Казалось, Испанская республика обречена на скорую гибель. И тут Советская Россия разрушила эти благостные ожидания. Русские объявили, что сдержат свое обещание не вмешиваться только при условии, что Италия и Германия сдержат свое. Они начали посылать в Испанию оружие, и пусть эти поставки так и не достигли масштаба фашистских, они позволили республике продержаться еще два года.

Вряд ли Советская Россия вмешалась в испанские дела из принципиальных соображений. Советская политика при Сталине не отличалась готовностью вступаться за дело коммунизма, не говоря уже о демократии. Из Москвы не раздалось ни звука, когда Чан Кайши расправился с китайскими коммунистами; русские по-прежнему поддерживали бы отношения с нацистской Германией, если бы Гитлер изъявил такое желание[37]. Немецкий посол в Москве Вернер фон дер Шуленбург полагал, что Советская Россия помогала Испанской республике, чтобы вернуть себе авторитет среди шокированных Большим террором коммунистов Западной Европы{2}. Вероятно, тут имелись более веские причины. Конфликт в Испании был для русских предпочтительней конфликта у собственных границ. К тому же они надеялись, что этот конфликт вызовет отчуждение между западными демократиями и фашистскими державами. Но, разумеется, советские власти ни в коем случае не собирались сами ввязываться в войну. Они были заинтересованы в том, чтобы гражданская война в Испании не заканчивалась, а не в том, чтобы республика победила, – это была точно та же позиция, которую Гитлер занял по отношению к испанскому фашизму.

Гражданская война в Испании стала главной темой международных отношений, а в Великобритании и во Франции – еще и предметом острой внутренней полемики. Казалось, что в Испании решается вопрос века, совершается выбор между демократией и фашизмом. Это впечатление было обманчивым. Испанская республика никогда не была устойчивой демократией, а по ходу войны естественным образом все больше подпадала под влияние коммунистов, которые поставляли ей оружие. С другой стороны, мятежники однозначно были врагами демократии, но их заботила судьба Испании, а не «фашистский интернационал», и их лидер Франсиско Франко не имел намерения подчинить Испанию какой-либо внешней силе или внешней задаче. Он расплачивался с Гитлером и Муссолини звонкими декларациями идеологической солидарности, но, когда дело касалось экономических уступок, торговался до последнего, а в стратегических вопросах вообще на уступки не шел. В гражданской войне победили мятежники; к общему удивлению, эта победа никак не повлияла на баланс сил в Европе. Французам не пришлось перебрасывать войска в Пиренеи, несмотря на все разговоры о том, как их ослабит третья граница с враждебной страной. Британцам не пришлось беспокоиться за судьбу Гибралтара. Во время Чехословацкого кризиса 1938 г. Франко, к раздражению Гитлера, объявил о своем нейтралитете. Испания тщательно сохраняла нейтралитет и в годы Второй мировой войны – за исключением военных действий против Советской России; но даже здесь испанская Голубая дивизия стала для Германии не более чем моральной (или аморальной) поддержкой{3}.

Такой странный исход почти никто не предвидел; пока она шла, гражданская война в Испании имела огромный международный резонанс. Она нанесла тяжелый ущерб национальному единству во Франции и Великобритании. Возможно, ожесточение, вызванное победой на выборах Народного фронта, в любом случае воспрепятствовало бы сплочению французов; но в Великобритании после ремилитаризации Гитлером Рейнской области предпринимались серьезные усилия по созданию истинно общенационального правительства. Полемика вокруг вопроса о невмешательстве положила конец этим усилиям. Либералы и лейбористы обвинили правительство в предательстве дела демократии; в свою очередь, министры, находившие оправдания лицемерию комитета по вопросам невмешательства, вышли из себя, когда это лицемерие было разоблачено. Гражданская война в Испании отвлекала внимание от более серьезных вопросов, которые ставило возрождение германской мощи. Людям казалось, что стоит только разбить Франко, и все наладится; они перестали думать, как остановить Гитлера. В начале 1936 г. Черчилль воспринимался как человек, способный объединить патриотическую и демократическую общественность. Относительно гражданской войны в Испании он занял нейтральную позицию, а возможно, даже слегка симпатизировал Франко. Его авторитет пошатнулся, и вплоть до осени 1938 г. ему не удавалось вернуть себе прежние позиции среди левых.

Гражданская война вбила еще один клин между Советской Россией и западными державами – или, если точнее, между Советской Россией и Великобританией, от которой в основном зависела западная политика. Британскому правительству было неважно, чем кончится война, лишь бы она скорее кончилась. Итальянское правительство тоже хотело скорейшего окончания войны, но при условии победы Франко. Британские государственные деятели легко переходили на позицию итальянских. Победа Франко положила бы конец войне, и никто, за исключением испанцев, разницы не почувствовал бы, а такую цену можно было и заплатить. Гитлер тоже был не против победы Франко, даже несмотря на то что затягивание войны радовало Германию. Все недовольство Великобритании обратилось на Советскую Россию. Иван Майский, советский представитель в комитете по вопросам невмешательства, изобличал его фальшь и произносил речи в защиту демократии; советские поставки поддерживали республику на плаву. Да какое дело Советской России до демократии, думали британские политики. Почему она без всякой причины вмешивается в испанские дела, настолько далекие от ее границ? Наверняка она делает это исключительно, чтобы напакостить или, хуже того, чтобы распространять по миру коммунизм. Непредвзятый наблюдатель мог бы заметить, что это итальянское, а затем немецкое вмешательство превратило гражданскую войну в Испании в международную проблему; британские министры, обеспокоенные перспективой углубления кризиса и донимаемые собственной оппозицией, видели лишь, что, если бы не советская помощь республике, война бы уже закончилась. С другой стороны, в далекой Москве советских лидеров точно так же обуревали подозрения. Они пришли к выводу, что британские государственные деятели так же равнодушны к демократии, как они сами – к международному коммунизму; что они равнодушны даже к собственным национальным интересам. Русские решили, что британская политика объяснима только тем, что Великобритания желает победы фашизма. Британцы позволили Гитлеру перевооружиться и развалить европейскую систему безопасности; они помогают Франко взять верх в Испании. Без сомнения, недалек тот час, когда они будут с одобрением наблюдать, как Гитлер атакует Советскую Россию – или даже станут сотрудничать с ним в этом предприятии.

Этим взаимным подозрениям суждено было наложить серьезный отпечаток на все дальнейшее. Пока же гражданская война в Испании вынудила британских государственных деятелей поспешить к Муссолини с просьбой об одолжении. Им казалось, что ключ к миру находится у него в руках. Одни англичане, например Ванситтарт, надеялись, что Муссолини можно будет заманить обратно во фронт Стрезы, полноценно противостоящий Гитлеру; другие, поумереннее, смирились с существованием фашистской Оси и надеялись только, что Муссолини будет сдерживать Гитлера. Муссолини с готовностью раздавал обещания, но выполнять их не торопился. Он помнил, что в прошлом Италии удавалось набирать вес, балансируя между двумя сторонами и не примыкая ни к одной; и он воображал, что руки у него по-прежнему развязаны. Однако он ожидал от британцев большего, чем они были в состоянии предложить. Те думали, что он удовольствуется славой победы в Испании; но он хотел, чтобы ему обеспечили уступки со стороны Франции, которые сделали бы Италию доминирующей силой в Средиземноморье. Еще одной помехой стали испанские республиканцы, благодаря советскому оружию лишившие Муссолини победы, которую пытались организовать англичане, и вместо этого разгромившие итальянские войска под Гвадалахарой. Но британцы не оставляли своих попыток. В январе 1937 г. Италия и Великобритания заключили свое «джентльменское соглашение»: стороны торжественно заверили друг друга, что не планируют менять сложившееся положение в Средиземноморье. В мае в Великобритании произошла смена власти. Болдуин, поднаторевший в отстранении от власти королей[38], но не добившийся равного успеха с диктаторами, ушел в отставку; кресло премьер-министра занял Невилл Чемберлен. Чемберлен был более жестким и прагматичным человеком, недовольным тем, куда двигалась внешняя политика, и уверенным, что сможет остановить этот дрейф. Соглашение с Муссолини представлялось ему насущной необходимостью. 27 июля он направил Муссолини личное послание, в котором выразил сожаление, что англо-итальянские отношения находятся на таком низком уровне, и предложил начать диалог с целью их улучшения. Муссолини любезно ответил ему собственноручно – почти как Остину Чемберлену или Рамсею Макдональду в старые времена.

Но тут случился досадный сбой. «Неопознанные» подводные лодки принялись торпедировать советские корабли, доставлявшие грузы испанским республиканцам; несколько торпед поразили британские суда. В кои-то веки британское адмиралтейство очнулось ото сна. Иден, министр иностранных дел, тоже зашевелился. До сих пор он не производил впечатления сильной личности. Несмотря на то что в кабинет министров его вознесла волна возмущения планом Хора – Лаваля, он призывал Лигу отречься от Абиссинии; он, почти не протестуя, смирился с ремилитаризацией Рейнской области; он покрывал лицемерие комитета по вопросам невмешательства. Может, конечно, он был слаб, пока Болдуин оставлял все решения за ним, но стал резок и даже тверд, когда Чемберлен взял ответственность на себя. А может, он разуверился в обещаниях Муссолини. Как бы там ни было, Великобритания и Франция созвали конференцию в Ньоне и организовали в Средиземноморье военно-морское патрулирование, которое положило конец налетам таинственных субмарин. Вот практическое доказательство – так и оставшееся единственным, – что с демонстрацией силы Муссолини был склонен считаться. Но сама по себе демонстрация ничего не могла решить. Политические причины терпеть немецкое и итальянское вмешательство в дела Испании никуда не делись. Ньонская конференция обеспечила только то, что это вмешательство не должно было вылиться в конфликт между великими державами.

И тут Дальний Восток подкинул Великобритании дополнительную причину воздержаться от дальнейших военно-морских операций в Средиземноморье. В июле 1937 г. прохладные отношения между Китаем и Японией переросли в открытую войну. За 18 месяцев японцы взяли под контроль все побережья Китая, практически полностью отрезав его от внешней помощи и поставив под угрозу британские интересы в Шанхае и Гонконге. Китай в очередной раз обратился в Лигу Наций, но эта полумертвая организация смогла лишь перенаправить обращение конференции великих держав в Брюсселе. В прошлый раз, когда речь шла о Маньчжурском кризисе, на британцев обрушились потоки морального осуждения, в значительной степени не заслуженного: тогда сложилось впечатление, будто они выступали против американской доктрины непризнания, а не доказывали, что толку от нее Китаю никакого. В Брюсселе англичане нанесли свой удар первыми, заявив, что окажут Китаю точно такую же помощь, какую предложат ему американцы. Американцы, как и в прошлый раз, не стали предпринимать ничего. Они рассчитывали получить и моральное удовлетворение от своей политики непризнания, и материальное удовлетворение от выгодной торговли с Японией. Посредством непризнания американцы – без сомнения, неосознанно – хотели подтолкнуть других, и в первую очередь англичан, к противостоянию с японцами. Американцы будут выражать осуждение, британцы – оказывать сопротивление. Великобритании это предложение привлекательным не показалось. Брюссельская конференция ничем не помогла Китаю; она даже не воспрепятствовала поставкам оружия в Японию. Британцы пропустили кое-какие грузы в Китай через Бирму, но их в первую очередь заботило укрепление собственных позиций на Дальнем Востоке на случай будущих трудностей. Взаимосвязь проблем в Европе и на Дальнем Востоке трудно проследить в деталях: разные отделы британского министерства иностранных дел не координировали своих усилий. Однако такая взаимосвязь присутствовала. Одна только Великобритания пыталась одновременно играть роль и европейской, и мировой державы. Эта задача была для нее непосильной, и трудности в одной сфере сдерживали ее всякий раз, когда она пыталась действовать в другой.

Брюссельская конференция серьезно повлияла и на отношения между Великобританией и США. В своей внешней политике Великобритания издавна руководствовалась принципом не ссориться с американцами. Она никогда ему не изменила. В 1920-х гг. британские политики пошли дальше: они стремились вовлечь США в европейские дела и приветствовали их участие, например, в решении вопросов о репарациях и разоружении. «Изоляционизм», избранный США после прихода к власти Демократической партии во главе с Рузвельтом, положил конец такому участию. Американцы были слишком заняты «Новым курсом», так что времени на Европу и даже на Дальний Восток у них не оставалось. Они не могли предложить ничего, кроме морального осуждения, причем направленного не столько против диктаторов, сколько против держав, которые не сумели им противостоять. Америка осуждала Великобританию и Францию за неспособность спасти Абиссинию, за нерешительность, проявленную в годы гражданской войны в Испании, за малодушие и страх перед Гитлером. Однако сами США ни в одном из этих случаев не сделали вообще ничего – они лишь сохраняли беспристрастный нейтралитет, что, как правило, было выгодно агрессору. Брюссельская конференция показала, что Дальний Восток исключением не станет. Европейским державам было предложено прибегнуть к непризнанию во имя интересов США. Но если бы они решили оказать Японии сопротивление, рассчитывать на американскую помощь они не могли. Скорее наоборот, Япония одолела бы их с помощью американских вооружений.

Американский изоляционизм довершил изоляцию Европы. Университетские эксперты справедливо отмечали, что проблема двух диктаторов оказалась бы «решена», если бы в европейские дела были втянуты две мировые державы – Советская Россия и США. Но это наблюдение было скорее пожеланием, а не возможным внешнеполитическим курсом. Западные государственные деятели с готовностью ухватились бы за реальную поддержку из-за океана, но никто им ее не предлагал. США обладали военной силой исключительно в Тихоокеанском регионе, а законодательство о нейтралитете не позволяло им выступать даже в качестве базы снабжения. Президент Рузвельт мог обеспечить разве что высоконравственные увещевания, а именно их и опасались западные лидеры. Они связали бы им руки в отношениях с Гитлером и Муссолини, мешая тем уступкам, на которые они готовы были пойти. Морального капитала у Великобритании и Франции и так имелось в избытке; чего им не хватало, так это материальных ресурсов, но ждать в этом отношении помощи от США было бесполезно.

Сотрудничество с Советским Союзом ставило иные проблемы. Советские государственные деятели, казалось, рвались участвовать в делах Европы. Они поддерживали Лигу Наций, проповедовали коллективную безопасность, защищали демократию в Испании. Однако их истинные намерения оставались загадкой. Неужели они и правда такие ревностные поборники коллективной безопасности? Или только прикидываются, чтобы навредить западным державам? Есть ли у России боеспособная армия? И если да, то собирается ли она ее использовать? Позиция советского правительства в комитете по вопросам невмешательства была безупречной. Совсем иначе дело выглядело в Испании, где советская помощь использовалась для насаждения коммунистического диктата в демократическом лагере. Западным лидерам казалось очевидным, что гражданская война в Испании закончится, стоит только Советской России отказаться от поддержки республиканцев. Поэтому именно русские, а не фашистские диктаторы выступали для них на практике возмутителями спокойствия. Иден формулировал цель западной политики как «мир почти любой ценой». Присутствие на международной арене Советской России и США делало выплату этой цены затруднительной. Они могли позволить себе выражение негодования, тогда как западные державы вынуждены были сосуществовать с диктаторами. Западные государственные деятели хотели, чтобы Европа сама уладила свои дела без напоминаний о демократии, коллективной безопасности и святости мирных договоров.

Возможно, это была еще и типичная европейская подозрительность к вмешательству извне, неосознанное желание показать, что государства Европы не утратили статуса великих держав. Эксперимент по привлечению Нового Света для восстановления баланса сил в Старом уже провели в годы Первой мировой войны. Американское вмешательство сыграло решающую роль и позволило союзникам выиграть войну. Двадцатью годами позднее результат уже не казался таким выдающимся. Победа не решила «германского вопроса»; напротив, он по-прежнему стоял перед Великобританией и Францией и даже был более неразрешимым, чем прежде. Если оглянуться назад, разве не лучше было бы им пойти на вынужденный компромисс, заключив мир с более или менее умеренной Германией образца 1917 г.? И не следовало ли стремиться к такому компромиссу сейчас? Даже если США можно было бы уговорить вмешаться, они потом снова бы ушли, а западным державам опять пришлось бы самостоятельно разбираться с Германией. Что же касалось советского вмешательства, непонятно было, чего бояться больше – его успеха или его провала? В случае победы над Россией Германия стала бы неимоверно сильна, но альтернатива – советская победа – была еще хуже. Она означала бы установление коммунизма по всей Европе – во всяком случае, так считалось. Западные государственные деятели хотели в максимальной степени оставить все как есть, а при поддержке Америки или России им этого было не добиться.

Вот в чем заключалось главное решение двух лет полувооруженного мира. Наверное, ничто не смогло бы вовремя втянуть Советскую Россию и США в европейские дела. По причинам, которые тогда казались убедительными, западные государственные деятели постарались их в Европу не допустить. Европейские лидеры вели себя так, будто все еще жили во времена Меттерниха или Бисмарка, когда Европа была центром мира. Судьбы Европы решались в тесном кругу. Переговоры о мире велись почти исключительно среди европейских держав. Грядущая война должна была стать войной европейской.

Глава 7

Аншлюс: конец Австрии

Водораздел между двумя мировыми войнами растянулся ровно на два года. Послевоенная эпоха завершилась 7 марта 1936 г., когда Германия ввела войска в Рейнскую область, а предвоенная эпоха началась 13 марта 1938 г., когда она аннексировала Австрию. С этого момента перемены и потрясения практически безостановочно сменяли друг друга вплоть до июля 1945 г., когда руководители держав, победивших во Второй мировой войне, встретились в Потсдаме. Так кто же первым поднял бурю и дал толчок всей череде последующих событий? Принято считать, что это совершенно точно был Гитлер. Не спорят и о моменте, когда он это сделал: 5 ноября 1937 г. У нас есть отчет о его заявлениях в тот день. Он называется протоколом Хоссбаха – по имени человека, который его составил. Предполагается, что этот документ раскрывает планы Гитлера. В Нюрнберге из него выжали все, что было можно, а редакторы «Документов внешней политики Германии» утверждают, что «он представляет собой краткое изложение внешней политики Германии в 1937–1938 гг.»{1}. Поэтому этот документ стоит изучить повнимательнее. Возможно, мы найдем в нем объяснение Второй мировой войны, а может, всего лишь истоки мифа.

Во второй половине дня 5 ноября Гитлер собрал заседание в рейхсканцелярии. Присутствовали военный министр Вернер фон Бломберг, министр иностранных дел Константин фон Нейрат, главнокомандующий сухопутными войсками Вернер фон Фрич, главнокомандующий военно-морскими силами Эрих Редер и главнокомандующий военно-воздушными силами Герман Геринг. Говорил в основном Гитлер. Начал он с общих рассуждений о том, что Германии необходим Lebensraum – жизненное пространство. Он не уточнил, где его взять – видимо, в Европе, хотя он также рассуждал и о колониальных приобретениях. Но приобретения нужны были непременно. «Германская политика должна иметь в виду двух заклятых врагов – Англию и Францию… Для решения германского вопроса может быть только один путь – путь насилия, а он всегда связан с риском»[39]. Когда и как предполагалось перейти к насилию? Гитлер обсудил три «случая». Первый «случай» – это «период с 1943 по 1945 г.». После него можно было ожидать изменения обстановки не в пользу Германии; в 1943 г. настанет время действовать. Второй случай – гражданская война во Франции; она будет означать, что «наступил момент для выступления против Чехии». Третий случай – война между Францией и Италией. Она может начаться в 1938 г.; тогда «первой задачей должен быть разгром Чехии и одновременно Австрии». Ни один из этих «случаев» не реализовался; в силу этого они, очевидно, не стали планом действий для Германии. К тому же Гитлер на них не задержался. Он перешел к доказательству того, что Германия добьется своих целей без большой войны; под «насилием» он, похоже, понимал угрозу войной, а не собственно военные действия. У западных держав будут связаны руки, им не хватит решимости, чтобы помешать Германии. «Англия, а также предположительно и Франция втихомолку уже списали со счетов Чехию и согласились с тем, что когда-нибудь этот вопрос будет решен Германией». Больше никто вмешиваться не станет. «Польша, имея с тыла Россию, вряд ли будет склонна вступить в войну против Германии, если последняя будет одерживать победы». Невмешательство России обеспечит Япония.

Выкладки Гитлера были в значительной степени чистой фантазией, никак не связанной с дальнейшим ходом событий. Даже если он действительно имел в виду то, что говорил, к действиям он не призывал – во всяком случае, не призывал к полномасштабной войне; он как раз хотел продемонстрировать, что большой войны не потребуется. Несмотря на начальные упоминания о 1943–1945 гг., в основной части своей речи он анализирует шансы на мирный триумф в 1938 г., когда Франция будет занята другими проблемами. Присутствовавших одолевали сомнения. Генералы настаивали, что французская армия окажется сильнее немецкой, даже если одновременно ей придется действовать и против Италии. Нейрат не верил в неминуемый конфликт между Францией и Италией в Средиземноморье. Гитлер отмахивался от этих сомнений: «Он убежден в неучастии Англии и поэтому не верит в возможность выступления Франции с войной против Германии». Из этих бессвязных рассуждений можно сделать только один надежный вывод: Гитлер ставил на некий поворот судьбы, который подарит ему успех во внешней политике; поворот, подобный тому чуду, которое в 1933 г. сделало его канцлером. В его речах не просматривается никакого конкретного плана, никаких указаний в отношении политики Германии на 1937 и 1938 гг. А если какие-то указания и были даны, то они сводились к тому, чтобы посмотреть, как будут развиваться события{2}.

Зачем тогда Гитлер проводил это заседание? Этот вопрос историки не ставили. Но ведь одно из элементарных правил исторической науки – интересоваться не только содержанием документа, но и причинами его появления на свет. Состав участников заседания 5 ноября 1937 г. сам по себе любопытен. Нацистом из них был только Геринг. Все остальные были консерваторами старого образца, которые оставались на своих постах, дабы держать Гитлера под контролем; их всех, за исключением Редера, в течение трех ближайших месяцев ожидала отставка. Гитлер знал, что все они, кроме Геринга, были ему не союзники, да и Герингу он не особенно доверял. Почему он раскрыл свои сокровенные мысли людям, которым не верил и от которых собирался вскоре избавиться? На этот вопрос есть простой ответ: своих сокровенных мыслей он им не раскрывал. На международной арене не наблюдалось кризиса, который требовал бы широкого обсуждения или радикальных решений. Это совещание было маневром, преследовавшим внутриполитические цели. Буря назревала именно здесь. Финансовый гений Шахта обеспечил стране перевооружение и полную занятость, но теперь Шахт упрямился и выступал против дальнейшего расширения программы вооружений. Гитлер побаивался Шахта и не знал, чем ответить на его финансовые аргументы. Он знал только, что Шахт не прав: нацистский режим не может снижать темп. Гитлер хотел изолировать Шахта от других консерваторов и, следовательно, должен был убедить их в необходимости наращивать вооружения. Другой цели у его геополитических выкладок не было. Об этом свидетельствует сам протокол Хоссбаха. Последний его абзац гласит: «Вторая часть беседы касалась экономических аспектов вопроса о вооружении». Для этого, несомненно, заседание и проводилось.

К такому выводу пришли и сами его участники. После отъезда Гитлера Редер посетовал, что германский флот еще долгие годы будет не в том состоянии, чтобы воевать. Бломберг и Геринг отвели его в сторону и объяснили, что единственной целью заседания было заставить Фрича потребовать расширения программы вооружений. Нейрат тогда воздержался от комментариев. Говорят, что несколько дней спустя он осознал злодейскую природу Гитлера, после чего перенес «несколько тяжелых сердечных приступов». Правда, об этих приступах впервые стало известно лишь в 1945 г., когда Нейрата судили как военного преступника; ни в 1937 г., ни позже никаких признаков нездоровья он не проявлял. Фрич подготовил меморандум, где указывал, что немецкую армию нельзя подвергать риску войны с Францией, и 9 ноября передал его Гитлеру. Гитлер ответил, что реального риска войны нет, но Фричу в любом случае лучше ускоренными темпами перевооружаться, а не лезть в политические вопросы. Невзирая на такую попытку сопротивления, маневр Гитлера удался: с этого момента Фрич, Бломберг и Редер не выражали сочувствия по поводу финансовых затруднений Шахта. В остальном же никто из присутствовавших на встрече 5 ноября не вспоминал о ней до тех пор, пока Геринг не обнаружил, что протокол Хоссбаха представлен в Нюрнберге в качестве доказательства его вины в развязывании войны. С тех пор этот документ не покидает поля зрения исторической науки. Именно на него опирается мнение, будто ничего нового об истоках Второй мировой войны мы уже не узнаем. Утверждается, что Гитлер принял решение о войне и в деталях спланировал ее 5 ноября 1937 г. Однако протокол Хоссбаха не содержит никаких планов такого рода. Этот документ сообщает нам то, что мы всегда знали: Гитлер (как и любой другой немецкий государственный деятель) хотел, чтобы Германия стала доминирующей державой в Европе. Еще он содержит домыслы фюрера насчет того, каким образом это может произойти. Гитлер ошибался в этих домыслах. Они не имеют почти ничего общего с реальным началом войны в 1939 г. Если бы игрок на скачках делал ставки с гитлеровской точностью, он бы не преуспел.

Более того, соображения эти не только были неверны, но и вообще не имели отношения к делу. Гитлер не строил планов – ни по завоеванию мира, ни каких-либо еще. Он предполагал, что другие создадут возможности, а он ими воспользуется. Возможности, которые он предвидел 5 ноября 1937 г., так и не были созданы. Созданы были другие. Поэтому нам нужно отыскать человека, создавшего ту возможность, которой Гитлер смог воспользоваться, и тем самым первым подтолкнувшего мир к войне. Очевидный кандидат на эту роль – Невилл Чемберлен. С того момента, как в мае 1937 г. он стал премьер-министром Великобритании, Чемберлен был полон решимости что-то сделать. Конечно, он хотел что-то сделать, чтобы предотвратить войну, а не развязать ее, но он не верил, что войну можно предотвратить, не делая ничего. Он не одобрял привычки плыть по течению, свойственной скептическому и невозмутимому Болдуину. Он не верил в ассоциировавшийся с Лигой Наций нерешительный идеализм, который без особого энтузиазма продвигал Иден. Чемберлен в первых рядах ратовал за программу наращивания британских вооружений. Одновременно он переживал из-за связанных с нею трат и считал, что без них можно было бы обойтись. Гонка вооружений, по его убеждению, объяснялась недопониманием между державами, а не глубоко укорененным соперничеством между ними или коварными замыслами одной из них, рвущейся к мировому господству. К тому же он считал, что у недовольных держав – в первую очередь у Германии – есть обоснованные претензии и что эти претензии должны быть удовлетворены. В некоторой степени он разделял марксистскую точку зрения, которой придерживались и многие немарксисты, – что в основе немецкого недовольства лежат экономические причины, а именно отсутствие доступа к внешним рынкам. Еще ближе ему было «либеральное» мнение, что немцы являются жертвами национальной несправедливости; он ясно видел, в чем эта несправедливость заключалась. В Австрии проживало 6 млн немцев, которым мирные договоры 1919 г. по-прежнему запрещали воссоединение с Германией; в Чехословакии – 3 млн немцев, с желаниями которых никто не считался; еще 350 000 немцев жили в Данциге. Весь опыт последних десятилетий показывал, что национальному недовольству невозможно сопротивляться, что его нельзя заглушить – самому Чемберлену пришлось невольно признать это в отношении Ирландии и Индии. По общему мнению, хоть и не настолько подкрепленному опытом, считалось, что, как только требования нации удовлетворяются, она становится всем довольной и миролюбивой.

Вот как можно было принести мир Европе. Гитлер не навязывал Чемберлену эту программу, Чемберлен пришел к ней самостоятельно. Эти идеи витали в воздухе, их разделяли практически все англичане, которые давали себе труд задумываться о международных делах. Не согласны были только две группы. Одна, очень небольшая, в принципе отвергала правомерность национальных претензий. Эти люди считали, что политика должна опираться на принцип силы, а не на мораль и что безопасность важнее национальных чувств. Черчилль только недавно провел долгую кампанию против уступок Индии; логическим продолжением этой кампании стало его несогласие с уступками Германии. Ванситтарт и ряд других высокопоставленных дипломатов придерживались того же мнения. Однако такая точка зрения шокировала большинство англичан, своим явным цинизмом лишая ее сторонников влияния на политику. Было принято думать, что силу как метод уже испробовали во время Первой мировой войны и в послевоенные годы. Эта попытка окончилась провалом, и теперь место силы должна была занять мораль. Более многочисленная группа, преобладавшая в Либеральной и Лейбористской партиях, признавала правомерность претензий Германии, но считала, что, пока у власти там находится Гитлер, удовлетворять требования немцев нельзя. Представители этой точки зрения в первую очередь не одобряли тирании Гитлера внутри страны и в особенности преследования евреев; однако они делали из этого вывод, что цель внешней политики фюрера – завоевания, а не равные права для Германии. Им можно было бы ответить, что невмешательство в дела других стран – давняя традиция британской внешней политики, которой придерживались и Джон Брайт, и отец Чемберлена в свои радикальные годы; и что Чемберлен занимал теперь по отношению к нацистской Германии ту самую позицию, которую лейбористское движение всегда требовало занять по отношению к Советской России. Еще тут можно было бы парировать, что гитлеризм – это порождение «Версаля» и, как только версальской системы не станет, он утратит свои дурные свойства. Эти доводы были весомыми, но не окончательными. Желающих противостоять Гитлеру оставалось немало, однако слабость их позиции заключалась в том, что они признавали справедливость его претензий и отрицали лишь, что он имеет право их выдвигать. Они пытались отделить Германию от Гитлера и утверждали, что, хотя Германия права, Гитлер не прав. К сожалению, немцы не готовы были проводить такое различие.

Так или иначе, Чемберлен верил, что его программа сработает. Его мотивом неизменно был всеобщий мир в Европе. Им двигала надежда, а не страх. Ему не приходило в голову, что Великобритания и Франция не в состоянии противостоять требованиям Германии; вместо этого он предполагал, что Германия и, в частности, Гитлер будут благодарны за добровольно сделанные уступки – уступки, которые можно будет и отозвать, если Гитлер не проявит такой же доброй воли. Чемберлен разделял с Гитлером стремление все делать самому. Своим главным советником по международным отношениям он назначил сэра Хораса Уилсона, профессионального примирителя, сделавшего себе имя на улаживании конфликтов между работодателями и профсоюзами; к мнению министерства иностранных дел он не особенно прислушивался. Когда Чемберлен впервые начал переговоры с Гитлером, он сделал это не через министра иностранных дел Идена, а через лорда Галифакса, тогда занимавшего должность лорда – председателя совета. Галифакс обладал уникальным талантом: он всегда находился в центре событий и при этом как-то умудрялся создавать впечатление, что не имеет к ним никакого отношения. Чемберлен, как и все прочие, кто был связан с довоенной британской политикой, оказались безнадежно дискредитированы после катастрофы 1940 г. Галифакс, чья ответственность как министра иностранных дел на протяжении большей части этого периода уступала только ответственности Чемберлена, остался совершенно незапятнанным; настолько, что Георг VI и многие другие – включая лидеров Лейбористской партии – предлагали его кандидатуру в качестве подходящего главы правительства национального спасения. Уму непостижимо, как такое могло произойти.

19 ноября 1937 г. Галифакс встретился с Гитлером в Берхтесгадене. Визит, что характерно, был неформальным: официально Галифакс приехал в Германию, чтобы посетить охотничью выставку в Берлине. Галифакс сказал Гитлеру все, что тот ожидал услышать. Он превозносил нацистскую Германию как «бастион Европы против большевизма»; он выражал сочувствие прошлым обидам немцев. В частности, Галифакс указывал, что в некоторых вопросах «с течением времени могут стать необходимыми определенные изменения». Речь шла о Данциге, Австрии и Чехословакии. «Англия заинтересована в том, чтобы любые изменения происходили путем мирной эволюции и чтобы не допускались методы, которые могут вызвать масштабные потрясения»{3}. Гитлер слушал и время от времени молол вздор. Следуя своей обычной методике, он не проявлял инициативы: чужие предложения принимал, но сам ничего не требовал. Своими словами Галифакс подтверждал все то, что Гитлер две недели назад говорил немецким генералам: Англия ничего не будет предпринимать для сохранения существующей ситуации в Центральной Европе. Правда, при одном условии: перемены должны воплотиться в жизнь без всеобщей войны («масштабных потрясений»). Точно того же хотел и сам Гитлер. Заявления Галифакса, если в его словах имелся какой-то практический смысл, позволяли Гитлеру активизировать немецкую националистическую агитацию в Данциге, Чехословакии и Австрии, а также заверяли его в том, что эта агитация не встретит противодействия извне. Подобного рода подсказки исходили не только от Галифакса. Иден в Лондоне говорил Риббентропу: «В Англии понимают, что более тесное сближение Германии и Австрии когда-нибудь произойдет»{4}. Схожие новости доносились и из Франции. Папен, находясь с визитом в Париже, «с удивлением отмечал», что премьер-министр Шотан и министр финансов Бонне «считают переориентацию французской политики в Центральной Европе вопросом, вполне открытым для обсуждения…». Они «не возражали против заметного расширения германского влияния в Австрии, достигнутого эволюционным путем»; то же самое относилось и к Чехословакии – «на основе ее реорганизации в многонациональное государство»{5}.

Все эти заявления лишь укрепляли уверенность Гитлера в том, что он не встретит противодействия со стороны Британии и Франции. Правда, они не подсказывали решения практической проблемы стратегического характера: как сделать так, чтобы расширение германского влияния выглядело, используя выражение Галифакса, результатом «разумно достигнутых разумных соглашений». Вероятно, Германия смогла бы завоевать Чехословакию и Австрию; гораздо сложнее было устроить самоубийство этих двух стран, которого желали британские и французские государственные деятели. В подсказках из Лондона и Парижа имелся и другой изъян. Основной упор в них делался на Австрию. Гитлер же, когда он рассуждал практически, планировал в первую очередь разобраться с Чехословакией – такая расстановка приоритетов прослеживается уже в протоколе Хоссбаха. У чехов имелась сильная армия и кое-какое понимание международной политики, поэтому они могли прийти на помощь Австрии. У австрийцев же не было ни того ни другого, и поэтому они едва ли стали бы помогать Чехословакии. Кроме того – и этот момент был еще важнее, – Муссолини не было дела до Чехословакии. Он был по-прежнему официально привержен сохранению независимости Австрии, и, возможно, британцы и французы держали это в уме, когда выдвигали вопрос об Австрии на первый план. Гитлер не собирался идти им навстречу и решительно задвинул его обратно. Осенью 1937 г. он активизировал немецкую агитацию в Чехословакии. Одновременно он перестал поощрять ее в Австрии, четко заявив: «Мы должны продолжать поиски эволюционного решения»{6}. Гитлер не просто не проявлял инициативу в Австрии, он вообще не хотел с нее начинать. Не исходила инициатива тут и от британцев или французов. Галифакс и другие в многочисленных примирительных заявлениях выдвигали чисто теоретическое предположение, как и Гитлер на заседании 5 ноября: мол, было бы неплохо, если бы Германия распространила свою гегемонию на две соседние страны мирным путем. Никто не придумал только, как это сделать. Все это были пустые разговоры.

И все-таки инициатива должна была от кого-то исходить. Возможно, нам стоит внимательней присмотреться к австрийской стороне. Пост канцлера номинально независимой Австрии в то время по-прежнему занимал Шушниг. После заключения 11 июля 1936 г. «джентльменского соглашения» с Германией ему приходилось несладко. Шушниг наивно и прекраснодушно полагал, что это соглашение положит конец его бедам. Австрия провозгласит себя немецким государством, респектабельные представители «национальной оппозиции» войдут в австрийское правительство, нацистов выпустят из тюрем. Тут-то и прекратятся нацистские заговоры и разжигание недовольства, не будет больше ни тайных поставок оружия, ни нелегальной агитации. Шушнига вскоре постигло разочарование. Нацистская агитация не прекращалась, и даже приказы Гитлера не могли ее остановить. Ближайшие коллеги Шушнига сами интриговали против него в Берлине. Шушниг обратился с жалобой к своему старому покровителю и защитнику Муссолини, но там его ждал холодный прием. Муссолини нравилось выставлять себя в лестном образе гаранта существования Австрии – этакого Меттерниха наоборот, мстящего за унижения, которым Италия подвергалась сто лет назад. Он внимал предупреждениям высокопоставленных фашистов, начиная с его зятя Галеаццо Чиано, министра иностранных дел, которые твердили ему, что Гитлер – опасный союзник, который раздавит Италию, предварительно разделавшись со всеми остальными. Он к ним, казалось, прислушивался, но, когда доходило до дела, не реагировал на их увещевания. В глубине души Муссолини был единственным реалистом среди фашистского руководства, единственным, кто понимал, что собственных сил у Италии мало и что имитировать величие она может лишь в роли гитлеровского подручного. Сколько бы он ни заявлял о своей независимой политике и об отстаивании итальянских интересов в Центральной Европе, он знал, что в случае кризиса ему придется уступить Гитлеру. Поэтому его раздражал Шушниг, который вынужден был принимать позы Муссолини за чистую монету. Несмотря на всю свою браваду, Муссолини находился в том же положении, что и государственные деятели Западной Европы; он хотел продать Австрию при условии, что все пройдет мирно и с соблюдением приличий. Никакой реальной поддержки Шушниг от Италии не получил – только настойчивые советы вести себя благоразумно и не поднимать шума.

Шушниг, однако, был жертвой – последней из них – типично австрийской иллюзии: веры, будто европейскую совесть можно пробудить, если убедительно разоблачить националистические интриги и пропаганду. В середине XIX в. австрийские политики питали эту иллюзию в отношении итальянского национализма, в начале XX в. – в отношении южнославянского. В 1859 г. им казалось само собой разумеющимся, что Кавур лишится поддержки Наполеона III и будет осужден великими державами, как только обнаружатся явные доказательства его причастности к националистической пропаганде. В июле 1914 г. им казалось столь же очевидным, что все великие державы отвернутся от Сербии, как только ответственность за убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве будет убедительно возложена на ее агентов. Каждый раз они находили улики, казавшиеся им убедительными, и каждый раз это подталкивало их к решительным действиям, ведущим к гибели – к поражению в Австро-французской войне 1859 г., к поражению и краху в Первой мировой. Та же вера жила и в Шушниге. Он тоже предполагал, что австрийских нацистов ждет всеобщее осуждение, как только будут предъявлены веские доказательства их виновности: их осудят западные державы, осудит Муссолини, осудит даже Гитлер, который все-таки был законным главой предположительно правового государства. Шушниг тоже добыл такие доказательства. В январе 1938 г. австрийская полиция провела обыск в штаб-квартире нацистов и обнаружила подробные планы вооруженного восстания. Гитлер ничего не знал об этих планах, разработанных вопреки его приказаниям. В этом Шушниг был прав: австрийские нацисты действовали без санкции Берлина. Но станет ли Гитлер извиняться за своих излишне ретивых сторонников? Это был совсем другой вопрос.

Как бы там ни было, доказательства у Шушнига теперь имелись. Оставалось решить, как их использовать. Своими доказательствами и своей проблемой Шушниг поделился с немецким послом Папеном. В конце концов, Папен был благородным человеком, богатым аристократом, примерным консерватором и более или менее примерным католиком. Конечно, его не могло не потрясти такое свидетельство нацистских интриг. Для Папена жалобы Шушнига были бальзамом на душу. Его выводила из себя активность австрийского нацистского подполья, которая ставила под сомнение его собственную добросовестность и препятствовала его усилиям по поиску «эволюционного решения». В Берлине его доводы никого не трогали. Теперь Шушниг поможет их подкрепить. Папен сразу же предложил, чтобы Шушниг донес свою озабоченность до Гитлера. Невозможно сказать, что было у Папена на уме. Может, он надеялся, что Гитлер осадит нацистских экстремистов; а может, предвидел, что Шушнига вынудят пойти на дальнейшие уступки немецким националистам в Австрии. Вероятно, отчасти осуществится и то и другое. Так или иначе, Папен внакладе не останется. В первом случае он посрамит своих неуправляемых противников, во втором – повысит свой престиж как борец за немецкое дело. Может, он ловко добьется мирного триумфа в Австрии – так же, как мирно привел Гитлера к власти в Германии. Именно в этот момент, 4 февраля, в германском посольстве в Вене зазвонил телефон, и Папену неожиданно сообщили из Берлина, что он освобожден от занимаемой должности.

Отставка Папена не имела никакого отношения к австрийским событиям. Она явилась случайным побочным эффектом конфликта Гитлера с Шахтом. 8 декабря 1937 г. Шахт подал в отставку с поста министра экономики. Гитлер не хотел обнародовать их разрыв, и отставка Шахта осталась в тайне. Неожиданно Гитлеру представился удобный выход из положения. 12 января 1938 г. женился военный министр Бломберг. Свидетелями на его свадьбе были Гитлер и Геринг. Сразу после церемонии глава тайной полиции Гиммлер представил доказательства того, что новая фрау Бломберг – женщина с неблаговидным прошлым, бывшая проститутка, небезызвестная полиции. Мы никогда не узнаем, было ли это везением Гитлера или спланированной интригой. Да это и неважно: результат в любом случае был бы тот же. Гитлер оскорбился, что его втянули в эту историю. Немецких генералов возмутило поведение Бломберга. Они потребовали отставки военного министра и предложили поменять его на главнокомандующего сухопутными силами Фрича. Но Фрич был даже более решительным противником Гитлера, чем Бломберг. Этого назначения следовало не допустить. Гиммлер тут же представил свидетельства гомосексуальных связей Фрича. Свидетельства эти были полностью неверными, но в общей скандальной обстановке в них на какое-то время поверили. Гитлер решил уволить сразу всех. Бломберг ушел – его сменил сам Гитлер. Ушел и Фрич. Ушли не только они: Гитлер избавился от всех консерваторов, занимавших посты в правительстве в надежде держать его под контролем. Ушел Нейрат, его место занял Риббентроп. Уволили Папена и посла в Италии Хасселя. Самое главное, что отставку Шахта теперь можно было придать гласности незаметно под прикрытием всех остальных. Это, конечно, и было целью всей операции, но в тогдашней суматохе она действительно почти не привлекла к себе внимания.

В Берлине уволенные покинули свои посты, не протестуя. Нейрат впоследствии стал «рейхспротектором» Богемии, остальные исчезли из общественной жизни. Один только Папен не потерял бодрости духа. Он уже бывал в переделках – 30 июня 1934 г. он оказался на волосок от гибели; он всегда выходил из таких ситуаций победителем и намеревался сделать то же самое снова. 5 февраля он отправился к Гитлеру в Берхтесгаден – якобы чтобы попрощаться. Он поведал фюреру о своих успехах в Австрии, о трудностях, ожидавших нового немецкого посла, и вскользь упомянул о том, что Шушниг недавно очень хотел встретиться с Гитлером. Это был бы великолепный шанс, который теперь, без сомнения, упущен. Эффект оказался именно таким, как и ожидал Папен. Гитлер мрачно размышлял, как ему подать отставку Шахта на заседании рейхстага, назначенном на 20 февраля, и тут ему представилась прекрасная возможность отвлечь внимание[40]: визит Шушнига можно было обставить как некое достижение, позволявшее замаскировать неудобную тему финансовых разногласий с Шахтом. Гитлер загорелся: «Отличная идея. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь в Вену и организуйте нашу встречу в течение ближайших нескольких дней»{7}. Папен для виду поломался: он ведь больше не посол. Гитлер настаивал, и Папен согласился. 7 февраля он вернулся в Вену с приглашением. Шушниг ни минуты не колебался. В конце концов, идея встречи с Гитлером принадлежала ему с самого начала – ну или так ему казалось; а Папен гарантировал, что все пройдет как надо. 12 февраля Шушниг приехал в Берхтесгаден, где его встретил прибывший раньше Папен. Австрийская операция началась. Первый ход в ней сделал не Гитлер. Ему совершенно неожиданно выпал шанс, и он, как всегда, решил им воспользоваться. Это не было спланированной агрессией, а лишь поспешной импровизацией. Толчок событиям дал не Гитлер, а Папен, причем сделал он это из обычных соображений личного престижа. Странно и вместе с тем логично, что по воле случая эта роль досталась именно ему и что человек, который легкомысленно привел Гитлера к власти, с тем же легкомыслием инициировал движение Германии к европейскому господству.

В Берхтесгадене Шушниг собирался выставить себя потерпевшей стороной, изложить свои претензии и согласиться на уступки умеренным националистам только при условии, что Гитлер отречется от нацистских экстремистов. Его план провалился. Гитлер всегда считал, что нападение – лучшая защита, и нанес удар первым. Сразу же по прибытии Шушниг был засыпан обвинениями в том, что он якобы не соблюдает «джентльменского соглашения», заключенного 11 июля 1936 г. Условия дальнейшего сотрудничества Гитлер определил без его участия. Шушниг должен был назначить предположительно респектабельного националиста Артура Зейсс-Инкварта министром общественного порядка, передав тому контроль за деятельностью полиции. Свою экономическую и внешнюю политику Австрия должна была отныне координировать с Германией. Шушниг выдвинул возражения конституционного характера: он не может давать такие обещания без согласия австрийского правительства и президента. Гитлер добился своего запугиванием, демонстративно вызвав немецких генералов, ожидавших за дверью. Однако Шушниг, пусть с ним и обошлись отвратительно, получил почти все, чего хотел. К его конституционным возражениям прислушались: в окончательном варианте соглашения он лишь «высказался за принятие следующих мер». Зейсс-Инкварт был ничем не хуже других немецких националистов, уже входивших в австрийское правительство; к тому же он был другом детства Шушнига, что не помешало ему впоследствии стать нацистом. Шушниг давно уже признал, что Австрия – «немецкое государство», что само по себе предполагало координацию политики. Но на этот раз он добился важнейшей, по его мнению, уступки: Берлин осудил нелегальную активность австрийских нацистов; было решено, что все нежелательные австрийские нацисты должны «перенести свое место жительства в рейх».

Соглашение, подписанное 12 февраля, не стало концом Австрии; оно было лишь следующим этапом намеченного Гитлером «эволюционного решения». Вернувшись домой, Шушниг не попытался дезавуировать этот документ. Напротив, он добился его утверждения австрийским правительством. Гитлер, со своей стороны, решил, что кризис позади. 12 февраля он приказал присутствовавшим при нем генералам не прекращать «операцию по симулированию военного давления» до 15 февраля. После этой даты не предпринималось даже видимости каких-либо действий. 20 февраля Гитлер выступил в рейхстаге. В первую очередь он должен был как-то объяснить отставку министров-консерваторов, но подписанное 12 февраля соглашение с Австрией позволило ему сделать акцент на более приятной новости. Никаких нападок на Шушнига – без которых, несомненно, не обошлось бы, если бы Гитлер уже замышлял напасть на Австрию, – не прозвучало. Напротив, Гитлер добродушно заявил: «Всесторонняя дружба и сотрудничество двух стран теперь обеспечены». «Я хотел бы от своего имени и от имени всего немецкого народа поблагодарить австрийского канцлера за его понимание и доброту», – заключил он. На следующий день Гитлер выполнил свою часть сделки. Йозефа Леопольда, руководителя нацистского подполья в Австрии, вызвали к Гитлеру; его деятельность была названа «безрассудной», и он получил указание покинуть Австрию вместе с основными соратниками. Через несколько дней Гитлер снова встретился с теми же нацистами, задал им новую трепку и потребовал, чтобы «эволюционный курс соблюдался независимо от того, просматривается ли сегодня вероятность успеха». По его словам, «подписанный Шушнигом протокол настолько всеобъемлющ, что в случае его полного выполнения австрийская проблема решится автоматически»{8}.

Гитлер был удовлетворен. Он не готовился к активным действиям, а пассивно ждал, когда это автоматическое решение созреет. Остальные еще не полностью смирились с неизбежным, а может, просто стремились извлечь из происходящего какую-то выгоду. Муссолини, несмотря на вспышки раздражения, всегда был склонен смиряться с успехами Гитлера – в отличие от своего министра иностранных дел Чиано, который не любил, когда его ставили перед свершившимся фактом. Его мечта о независимой внешней политике так и не реализовалась; вероятно, это была не более чем мечта. Во всяком случае, Чиано попытался воспользоваться ситуацией. 16 февраля он написал Дино Гранди, итальянскому послу в Лондоне, что другого момента для примирения с Великобританией уже не будет: «Если аншлюс станет свершившимся фактом… нам будет все труднее достичь соглашения или даже вести переговоры с англичанами»{9}. Гранди обрадовался такому шансу: он всегда хотел вернуть итальянскую политику в традиционное русло – насколько фашист вообще мог выступать на стороне традиции. Чемберлен тоже отнесся к этой идее с одобрением. И тут наконец взбунтовался Иден. Он уже был разозлен тем, что Чемберлен, не посоветовавшись с ним, отклонил предложение президента Рузвельта о проведении большой международной конференции для обсуждения всех мыслимых претензий. Иден полагал – вполне вероятно, искренне, – что такая встреча поможет перетянуть США на сторону западных держав. Чемберлен – и у него было на то больше оснований – опасался повторения Брюссельской конференции по Дальнему Востоку: США снова будут провозглашать моральные принципы, ожидая, что Великобритания и Франция обеспечат военную силу для их претворения в жизнь. Но именно предложение итальянцев довело до крайности конфликт этих двух политиков. Иден не забыл унижения, которому подвергся из-за Абиссинии; его выводило из себя нескончаемое лицемерие комитета по вопросам невмешательства. Он настаивал, что о новых переговорах не может быть и речи, пока итальянцы не выполнят своих обещаний и не выведут из Испании так называемых добровольцев. Чемберлен же был готов смириться с победой фашистов в Испании, если ему удастся заручиться поддержкой Италии в обуздании Гитлера.

18 февраля Иден и Чемберлен вступили в решительную дискуссию – как ни поразительно, прямо в присутствии Гранди. Иден твердо стоял на своем в вопросе об итальянских добровольцах в Испании. Чемберлен отмахнулся от его возражений при одобрении и поддержке Гранди. Через два дня Иден подал в отставку, и министром иностранных дел, который должен был проводить в жизнь политику Чемберлена, стал Галифакс. Требуемая итальянцами цена была уплачена: переговоры должны были начаться немедленно, причем заранее было оговорено, что будут приняты условия Италии – признание их имперских владений в Абиссинии и обещание равноправного партнерства в Средиземноморье. Об Австрии ничего сказано не было, и Гранди записал, что Великобритания в этом вопросе по-прежнему будет демонстрировать «возмущенное смирение»{10}. Так оно и было. В отношении Австрии Чемберлен ничего предпринимать не собирался. Однако он надеялся, что сам факт англо-итальянских переговоров заставит Гитлера засомневаться и, возможно, даже вдохновит Муссолини на сопротивление. Но Гитлера было не так-то легко провести. Итальянцы постоянно информировали его о ходе переговоров и заверяли, что вопрос Австрии подниматься не будет: «Они не потерпят никаких попыток ухудшить германо-итальянские отношения»{11}. Это был единственный курс, которого могла придерживаться Италия. У итальянцев не было возможности остановить Гитлера. 23 февраля Чиано записал в дневнике: «Что, собственно, мы можем сделать? Начать войну с Германией? При первом же выстреле австрийцы все как один встанут против нас на сторону немцев»{12}. Возможно, Чемберлен предложил итальянцам не очень высокую цену, но никакая цена не заставила бы их сражаться за безнадежное дело австрийской независимости.

События в Лондоне укрепили уверенность Гитлера в собственных силах. Его противники оттеснялись на обочину. Ось все в большей мере определяла европейские дела, а он определял политику Оси. Тем не менее он все еще ничего не предпринимал. Он по-прежнему считал, что события сами выполнят его работу. И снова, уже в который раз, инициативу проявил Шушниг. Оставаясь в робком недоумении, он копил обиду и на то, как с ним обошлись в Берхтесгадене, и на последствия собственной слабости. Он принял решение остановить неизбежное сползание Австрии к национал-социализму драматическим жестом. Возможно, к этому его подтолкнули заверения австрийского представителя в Париже, что французы примут меры в случае прямой угрозы Австрии. Возможно, такая идея возникла у него просто в результате мрачных размышлений. Этого уже никак не узнаешь. Как бы там ни было, он решил использовать опробованный самим Гитлером метод плебисцита и спросить у австрийского народа, желает ли тот сохранить независимость. 7 марта он обратился за советом к Муссолини, который немедленно ответил: «Это было бы ошибкой». Это неубедительное предостережение Шушниг проигнорировал. 8 марта он рассказал о своем плане австрийским министрам, а на следующий день объявил о нем всему миру. Плебисцит должен был состояться через три дня, 12 марта. Шушниг никак не подготовился к плебисциту и даже не обдумал, как его можно будет организовать. Единственное, что его заботило, – провести плебисцит как можно быстрее, чтобы Гитлер не успел отреагировать. Каким бы ни был вынесенный на плебисцит вопрос, весь мир понимал, что это явный вызов Гитлеру. Немецкий национализм и независимая Австрия наконец пришли в столкновение. Шушниг мог бы задуматься над словами, которые Дьюла Андраши как-то адресовал другому австрийскому премьер-министру, решившемуся на смелый шаг: «Готовы ли вы проводить эти меры пушками? Если нет, то и не начинайте».

Гитлер отреагировал так, словно кто-то наступил ему на больную мозоль. Выпад Шушнига застал его врасплох, и подготовиться он не успел. Ему было ясно, что на «эволюционном решении» можно было ставить крест. Он должен был или действовать, или принять унижение, а принять унижение, когда разрыв с консервативными министрами был еще так свеж, он не мог. Военное командование было спешно вызвано в Берлин. Германская армия все еще не была перевооружена для сколько-нибудь серьезной кампании, и тем не менее она получила приказ о том, что войска, расквартированные вблизи австрийской границы, должны быть готовы перейти ее 12 марта. Для Муссолини было составлено письмо, в котором Гитлер перечислял свои попытки договориться с Шушнигом; завершалось оно заверением: «Я провел окончательный рубеж… между нами и Италией. Это перевал Бреннер»{13}. Принц Гессенский отвез этот документ Муссолини. Риббентроп завершал дела в Лондоне, так что рутинные обязанности министра иностранных дел продолжал выполнять Нейрат. Общее руководство Германией было возложено на Геринга, который должен был оставаться в Берлине, когда Гитлер присоединится к вводимым в Австрию войскам.

Шушниг поджег бикфордов шнур довольно мощного заряда. Когда взрыв произошел, захваченным врасплох оказался уже он сам. 11 марта он узнал, что граница между Германией и Австрией перекрыта. Министры-националисты в его правительстве по указанию Геринга настаивали на отмене плебисцита. Шушниг в унынии обратился к тем державам, которые некогда отстаивали независимость Австрии. Никакого утешения он у них не нашел. Муссолини не отвечал на телефонные звонки. Галифакс в Лондоне сказал Риббентропу, что угроза применения силы – «недопустимый метод». Эффект от этих увещеваний несколько ослаб после заявления Чемберлена, что, «как только мы оставим в прошлом этот неприятный инцидент», можно будет всерьез приступить к работе над достижением англо-германского взаимопонимания{14}. Он ослаб еще сильнее, когда английский посол в Берлине Невил Гендерсон согласился с Герингом, что «доктор Шушниг действовал с поспешным безрассудством»{15}. Единственный ответ, который британское правительство дало Вене, сводился к тому, что оно не готово взять на себя ответственность давать советы, которые могут поставить Австрию в затруднительное положение{16}. Французское правительство пало за три дня до этого из-за какого-то внутриполитического вопроса. Министры в состоянии полуотставки постановили принять «военные меры» – то есть призвать часть резервистов – в случае одобрения Британии. Одобрения из Лондона не последовало, и французы резервистов не призвали.

Всеми брошенный Шушниг остался в полном одиночестве. Вскоре после полудня 11 марта он согласился отложить плебисцит. Но этого было уже недостаточно. В телефонном разговоре Геринг заявил Зейсс-Инкварту, что Шушниг лишился доверия немцев: он должен уйти в отставку, а его место должен занять Зейсс-Инкварт. Это был уникальный в истории эпизод – международный кризис, от начала до конца состоявший из телефонных угроз. Шушниг подал в отставку. Однако президент Вильгельм Миклас отказался утвердить кандидатуру Зейсс-Инкварта – это стало последним отчаянным выражением австрийской независимости. Геринг снова взялся за телефон и сообщил, что немецкие войска остановятся на границе только в том случае, если Зейсс-Инкварт станет канцлером до половины восьмого вечера. Поскольку Миклас упорствовал, в восемь Зейсс-Инкварт назначил канцлером сам себя, но было уже поздно. Зейсс-Инкварту велели просить у Германии помощи в восстановлении законного порядка. Так он и сделал, отправив телеграмму в десять минут десятого. Гитлер не стал дожидаться его просьбы: приказ о вторжении в Австрию был отдан без четверти девять. И все же немцы колебались до последней минуты. Ранним вечером планы вторжения в Австрию были отложены, когда пришло известие об отставке Шушнига. Хотя британские увещевания почти ничего не значили, вмешательства Чехословакии немцы опасались до самого конца. Геринг сказал чешскому послу: «Даю вам слово чести, что у Чехословакии нет ни малейших оснований для беспокойства». Чехи немедленно ответили, что не станут проводить мобилизацию. Они вряд ли поверили заверениям Геринга, но, как и все остальные, понимали, что сделать ничего не могут. Последним заявил о себе Муссолини. В двадцать пять минут одиннадцатого Гесс позвонил Гитлеру из Рима: Муссолини посылает самые горячие приветы, а «Австрия его совершенно не интересует». Тревога, скрываемая за внешней решимостью Гитлера, видна по его эмоциональному облегчению: «Передайте Муссолини, что я никогда этого не забуду… Никогда, никогда, никогда, что бы ни случилось… Я никогда не забуду, что бы ни случилось… Если ему когда-нибудь понадобится помощь или будет угрожать опасность, он может быть уверен, что я буду с ним, что бы ни случилось, даже если весь мир будет против него». Это единственное обещание, которое Гитлер и вправду сдержал.

Немецкая армия вторгалась в Австрию, вернее, торжественно входила туда под всеобщее ликование населения. Но с какой целью? Зейсс-Инкварт уже был канцлером. Геринг сообщил Гендерсону, что войска будут выведены, «как только ситуация стабилизируется», после чего в стране пройдут «абсолютно свободные выборы без какого-либо принуждения»{17}. Таков был первоначальный план нацистов, наспех составленный 11 марта. Зейсс-Инкварт считал, что с его назначением кризис благополучно завершился, и в полтретьего утра 12 марта попросил остановить вторжение. Ему ответили, что это невозможно, и немецкие части продолжили движение, хотя и не без сложностей. Войска не были готовы к активным действиям и по пути от границы до Вены потеряли из-за поломок 70 % техники. Утром 12 марта Гитлер тоже въехал в Австрию. В Линце, где прошли его школьные годы, он выступил перед возбужденной толпой. Он и сам поддался всеобщей экзальтации. Поднимаясь на балкон линцской ратуши, фюрер принял внезапное, незапланированное решение: вместо того чтобы поставить в Вене «ручное» правительство, он включит Австрию в состав рейха. Зейсс-Инкварту, канцлеру на один день, было велено подписать закон о прекращении существования и его должности, и самой Австрии. 13 марта он исполнил приказ. Этот Anschluss вынесли на утверждение всего населения Великой Германии. 10 апреля за присоединение Австрии проголосовали 99,08 % участников плебисцита – результат, полностью отражавший чувства немцев.

Гитлер победил. Он достиг первой из своих честолюбивых целей – но не тем способом, которым планировал. Он собирался поглотить Австрию незаметно, так, чтобы никто и не понял, когда она перестанет быть независимой; он хотел использовать для уничтожения австрийской независимости демократические средства, опробованные им при уничтожении немецкой демократии. Вместо этого ему пришлось вводить войска. Впервые он лишился ценного актива обиженной невинности и предстал в образе завоевателя, делающего ставку на силу. Вскоре утвердилось мнение, что захват Австрии был продуманным, сильно загодя разработанным замыслом Гитлера, его первым шагом на пути к господству в Европе. Это мнение не соответствует действительности. Непосредственное начало событиям марта 1938 г. положил не Гитлер, а Шушниг. Никаких военных или дипломатических приготовлений со стороны Германии сделано не было. Все пришлось изобретать на ходу буквально за пару дней – линию поведения, обещания, военную силу. Безусловно, Гитлер собирался установить контроль над Австрией, но то, как это произошло, стало для него досадной случайностью, сбоем в его долгосрочной политике, а не исполнением тщательно продуманного плана. Однако последствий этого было уже не отменить. Среди этих последствий было и воздействие, которое вся эта история оказала на самого Гитлера. Ему сошло с рук убийство – убийство независимого государства, даже если его независимость во многом была бутафорской. Возросла уверенность Гитлера в себе, а вместе с нею и его презрение к государственным деятелям других стран. Он стал более нетерпеливым и беспечным, более готовым ускорять ход переговоров угрозой применения силы. В свою очередь, государственные деятели других стран начали сомневаться в добросовестности Гитлера. Даже те, кто еще надеялся его умиротворить, стали подумывать и о сопротивлении. Неустойчивое равновесие сместилось, пусть и ненамного, дальше от мира и ближе к войне. Цели Гитлера еще казались оправданными, но методы уже вызывали осуждение. Аншлюсом – точнее, способом его осуществления – Гитлер сделал первый шаг к тому, чтобы оказаться заклейменным как величайший из военных преступников. Однако сделал он этот шаг непреднамеренно. Более того, он даже не знал, что его сделал.

Глава 8

Чехословацкий кризис

Говорят, что в 1913 г., после раздела европейских территорий Османской империи, премьер-министр Сербии Никола Пашич сказал: «Первый раунд выигран; теперь надо готовить второй – против Австрии». Второй раунд исправно начался годом позже, хотя отмашку ему дал уже не Пашич. В марте 1938 г., после аншлюса, чуть ли не все в Европе ощущали примерно то же самое. Австрийский раунд завершен; скоро начнется чехословацкий. Готовить его не было нужды. География и политика автоматически ставили Чехословакию на повестку дня. Союзница Франции и единственное демократическое государство к востоку от Рейна, Чехословакия, вдававшаяся глубоко в территорию Германии, была для Гитлера как кость в горле. Да и защитить ее было бы нелегко. Итальянцы при желании имели прямой доступ к Австрии. Чехословакия же была отрезана со всех сторон. От Франции ее отделяла Германия; от Советской России – Польша и Румыния. Ее ближайшие соседи были настроены враждебно: крайне «ревизионистская» Венгрия и тоже ревизионистская – из-за Тешина, доставшегося чехам по итогам Первой мировой войны, – хоть и союзная Франции Польша, которая к тому же слепо полагалась на свой Пакт о ненападении с Германией. Некую «помощь» Чехословакии было бессмысленно даже обсуждать. Выбирать приходилось между отсутствием реакции и полномасштабной войной в Европе.

Чехословацкий вопрос стоял бы не так остро, если бы там была замешана одна только география. Даже демократическое устройство страны и ее союзные обязательства сами по себе могли бы не спровоцировать кризиса. Но в сердцевине самой Чехословакии таилась червоточина. Несмотря на внешнее впечатление, она была не национальным государством, а государством национальностей. Настоящими чехословаками были только чехи; и даже они под словом «Чехословакия» понимали централизованное государство с чешским характером. Все остальные – словаки, венгры, русины и в первую очередь немцы – были национальными меньшинствами: иногда они помалкивали, иногда роптали, но убежденными приверженцами существующего порядка не были никогда. 3 млн немцев (которых условно – хотя и неверно – называли судетскими) были тесно связаны с жителями Австрии кровными узами и общей историей. Аншлюс привел их в состояние неконтролируемого возбуждения. Может, с их стороны было бы мудрее удовольствоваться своей участью свободных, хотя и не равноправных граждан в демократическом обществе. Но заслышавшие зов национализма люди редко проявляют мудрость. Великое немецкое государство – мощное, единое, националистическое – лежало прямо по ту сторону их границ. Их австрийские братья только что к нему присоединились. Судетские немцы тоже воспылали таким желанием. В некоем странном смысле они также, несомненно, хотели остаться в составе Чехословакии; о том, как совместить эти два желания, они просто не задумывались. И все же немецкое националистическое движение в Чехословакии, пусть и неспособное четко мыслить, было свершившимся фактом; и те, кто хотел «не бросать Чехословакию», не объясняли, как они собираются обойтись с этим фактом. Гитлер этого движения не создавал. Оно уже ждало его, готовое – и даже жаждущее – пригодиться. От Гитлера почти не требовалось действий – даже меньше, чем в случае с Австрией. Работу за него готовы были сделать другие. Чехословацкий кризис Гитлеру обеспечили. Он им всего-навсего воспользовался.

Несомненно, Гитлер хотел «освободить» чехословацких немцев. Одновременно с более практической точки зрения ему нужно было устранить препятствие, которое хорошо вооруженная Чехословакия, союзница Франции и Советской России, создавала для немецкой гегемонии. Как это сделать, ему было совершенно неясно. Как и все в Европе, он переоценивал силу и решительность Франции. Прямое нападение Германии на Чехословакию, по его мнению, спровоцировало бы французскую интервенцию. Первоначально, как он и говорил на заседании 5 ноября 1937 г., он надеялся воспользоваться конфликтом в Средиземноморье между Францией и Италией. Тогда, как он выразился в апреле 1938 г., «мы вернемся с Чехословакией в кармане»; но, если Италия не станет действовать, «мы вернемся с пустым карманом»{1}. Этот план тоже опирался на неверный расчет: он переоценивал возможности Италии в части ведения агрессивной войны. Но независимо от того, случится война в Средиземноморье или нет, готовить почву в Чехословакии, поощряя движение судетских немцев, на всякий случай стоило. Можно с уверенностью сказать, что Гитлер не собирался идти в лобовую атаку на выстроенную французами европейскую систему. Огромное место в его мыслях по-прежнему занимал «Мюнхен»; в то время «Мюнхен» означал для него не триумфальную международную конференцию в сентябре 1938 г., а неудавшийся нацистский путч в ноябре 1923-го. Он хотел бы добиться своего интригами и угрозой насилия, но не самим насилием. 28 марта он принял представителей судетских немцев и назначил их лидера Конрада Генлейна своим «наместником». Судетцы должны были вступить в переговоры с чехословацким правительством; сам Генлейн описывал это так: «Мы всегда должны требовать так много, чтобы нас никогда нельзя было удовлетворить». Движение должно было действовать организованно и в рамках закона; чехам нельзя было дать повода подавить его силой{2}. Может, чехи поставят себя в невыгодное положение, может, французы будут заняты или у них сдадут нервы. Весной 1938 г. Гитлер не имел четких планов. Он нагнетал напряжение в надежде, что что-нибудь где-нибудь даст сбой.

Аналогичную цель преследовал и противник Гитлера, чехословацкий президент Эдвард Бенеш. Он тоже нагнетал напряжение, только в надежде на прямо противоположный результат. Он надеялся, что, столкнувшись с кризисом, французы, да и британцы тоже очнутся; что они не бросят Чехословакию; что Гитлер отступится и это унижение не только остановит его продвижение к европейскому господству, но и, возможно, приведет к падению нацистского режима в самой Германии. За плечами у Бенеша было 20 лет дипломатического опыта и успехов на дипломатическом поприще. Он был Меттернихом демократической эпохи: с той же уверенностью в себе, с той же изобретательностью в методах и аргументации, с той же склонностью излишне полагаться на договоры и международное право. К судетскому вопросу он подходил почти так же, как Меттерних к итальянскому столетием раньше: внутри страны решить его невозможно – значит, решение нужно выносить на международную арену. Бенеш был в той же мере готов вести переговоры с судетскими немцами, в какой и они с ним, и так же слабо надеялся на успешный исход. Вероятно, даже слабее: ведь пойди чехи на уступки немцам, другие национальные меньшинства принялись бы выдвигать собственные требования, а это было чревато распадом существующего государства. И Бенеш, и судетские немцы вели переговоры исключительно ради впечатления, которое эти переговоры должны были произвести на общественное мнение в Великобритании и Франции. Судетские лидеры пытались представить дело так, будто они всего лишь требуют равного статуса в составе Чехословакии. Бенеш пытался вынудить их в открытую потребовать расчленения страны. Уж тогда-то, думал он, западные державы наконец скажут свое веское слово. Об этих державах он судил по годам своей жизни во Франции во время Первой мировой войны, а также по более позднему опыту тех лет, когда они главенствовали в Лиге Наций в Женеве. Как и большинство его современников, включая Гитлера, он не отдавал себе отчета в их тогдашней слабости, как моральной, так и материальной, – и особенно в слабости Франции.

У Бенеша тоже были свои слабости. На бумаге союзы Чехословакии выглядели внушительно. Это и Франко-чехословацкий пакт о взаимных гарантиях, заключенный в 1925 г., и Советско-чехословацкий договор о взаимопомощи от 1935 г., который, однако, срабатывал лишь в том случае, если Франция делала первый шаг; и еще Малая Антанта – альянс с Румынией и Югославией, направленный против Венгрии. Бенеш пользовался преимуществами такого своего положения не в полной мере. Он сознательно пренебрегал союзом с Советской Россией. Он считал его дополнением, а не заменой союза с Францией. Другие могли – обычно с некоторым скепсисом – задаваться вопросом: придет ли Советская Россия на помощь Чехословакии, даже если Франция будет сохранять нейтралитет? Бенеш этого не делал. Он был «западником», продолжателем дела Томаша Масарика – а Масарик добился независимости для Чехословакии с западной, а не с российской помощью. Британский посол сэр Бэзил Ньютон вспоминал, как Бенеш сказал ему, что «отношения Чехословакии с Россией всегда были и останутся второстепенными. Его страна всегда будет следовать за Западной Европой и будет связана с ней»{3}. Гражданская война в Испании дала дополнительные основания не пытаться защищать «демократию» с российской помощью. Но Бенеш в таких предостережениях не нуждался: он давно уже все для себя решил. И даже если бы он поддался искушению, внутри Чехословакии существовали мощные сдерживающие силы. Чешская Аграрная партия, крупнейшая в правительственной коалиции, страшилась любых связей с коммунистами. Ее руководители тоже склонны были говорить: «Лучше Гитлер, чем большивики». Кроме того, сам Бенеш был убежденным сторонником мира. Армия Чехословакии представляла собой грозную силу; ее 34 хорошо оснащенные дивизии, скорее всего, сами по себе не уступали полуобученной немецкой армии образца 1938 г. Однако Бенеш не собирался использовать эту армию – разве что в маловероятном случае всеобщей войны. Чехи были небольшим народом. Им потребовалось почти триста лет, чтобы оправиться от чудовищного разгрома в битве при Белой Горе в 1620 г. Бенеш был твердо намерен не допустить второй такой катастрофы. Он готов был играть против Гитлера с высокими ставками; но идти ва-банк не собирался. В самом крайнем случае он планировал склонить голову перед бурей и надеяться, что чехи ее переживут – как в конечном итоге и произошло.

И Гитлер, и Бенеш нагнетали напряжение в надежде спровоцировать кризис. Британцы и французы, произведя те же расчеты, преследовали прямо противоположную цель: они хотели предотвратить кризис, чтобы избежать мучительного выбора между войной и унижением. Британцы ощущали эту необходимость острее французов. Французы казались более незащищенными – у них были четкие союзные обязательства перед Чехословакией; британцев же не связывало ничего, кроме членства в находящейся при смерти Лиге Наций. Зато французы имели возможность переложить свою проблему на Британию. Они могли рассуждать о сопротивлении Гитлеру; когда же Британия отказывала им в поддержке, вся вина ложилась на нее. Это привело к любопытному результату. Гитлер, Бенеш и даже французы могли ждать, пока кризис назреет, в уверенности, что уж тогда-то британцы будут вынуждены принять решение. Именно поэтому британцам необходимо было действовать. Чехословацкий вопрос был от них максимально далек, но именно они настойчивей всех его поднимали. Мотивы у них были самые благородные. Они хотели предотвратить войну в Европе; они также хотели урегулировать территориальный вопрос лучше, чем это было сделано в 1919 г., в более полном соответствии с основополагающим принципом самоопределения наций. Результат оказался прямо противоположным их намерениям. Они воображали, что у проблемы судетских немцев есть «решение» и что в ходе переговоров его удастся отыскать. В действительности же компромисса, способного решить этот вопрос, не существовало, и с каждым этапом переговорного процесса это становилось только очевиднее. Стремясь предотвратить кризис, британцы сами его и спровоцировали. Они не создали чехословацкой проблемы; но события Чехословацкого кризиса 1938 г. стали делом именно их рук.

Британцы отдавали себе отчет в существовании этой проблемы с момента аншлюса Австрии – задолго до того, как Гитлер сформулировал свои намерения. 12 марта, когда французский посол посетил Галифакса, чтобы обсудить австрийский вопрос, тот в ответ спросил: «Как французская сторона представляет себе оказание содействия Чехословакии?» У посла «не оказалось короткого ответа»{4}. Десятью днями позже британцы предложили свой собственный ответ – или скорее отсутствие ответа. В меморандуме для французского правительства они сделали акцент на своих обязательствах по Локарнскому договору: «Эти обязательства, по их мнению, составляют немалый вклад в поддержание мира в Европе, и, хотя они не намерены от них отказываться, расширить их они тоже не видят возможности». «Не имеет смысла надеяться», что военные усилия Франции и Советского Союза помешают немцам оккупировать Чехословакию; Британия же, даже если вступит в войну, сможет предложить не более чем «экономическое давление» в виде блокады. Поэтому чехословацкое правительство нужно было подталкивать к поиску «такого решения вопросов, касающихся немецкого меньшинства, которое было бы совместимо с обеспечением целостности чехословацкого государства»{5}. В частном порядке Галифакс приводил и другие доводы: «Откровенно говоря, момент неблагоприятный, и наши планы, как наступательные, так и оборонительные, еще недостаточно проработаны»{6}. Кроме того, он заметил французскому послу: «Возможно, французы, в отличие от нас, склонны переоценивать значение решительных заявлений»{7}. Одно такое заявление британцы уже отклонили. 17 марта советское правительство предложило обсудить «в Лиге Наций или вне ее» практические меры по «коллективному спасению мира». Галифакс не счел эту идею «сколько-нибудь ценной», и русским ответили, что конференция, «предназначенная не столько для урегулирования имеющихся проблем, сколько для организации согласованных действий против агрессии… не обязательно окажет благоприятное воздействие на перспективы европейского мира»{8}.

Французам, разумеется, не нравилось, когда их подталкивали к какому-либо решению. 15 марта на заседании комитета национальной обороны Франции обсуждался вопрос о помощи Чехословакии. Гамелен ответил, что французы смогут «сковать» часть немецких войск, но не смогут прорвать линию Зигфрида (которой на тот момент фактически не существовало); следовательно, единственный действенный путь нападения на Германию пролегает через Бельгию, а чтобы получить разрешение на проход по Бельгии, необходима дипломатическая поддержка Британии{9}. Это была обычная для него двусмысленность. Политики задавали военный вопрос, а Гамелен в ответ рассуждал дипломатически. Министр иностранных дел Жозеф Поль-Бонкур попытался последовать этому жесткому курсу, по крайней мере в том, что касалось дипломатии. 24 марта он заявил британскому послу Эрику Фиппсу, что «недвусмысленное предостережение, высказанное Германии обеими странами [Великобританией и Францией]… было бы лучшим средством избежать войны… Время играет против нас, поскольку Германия… будет становиться сильнее и сильнее, пока наконец не достигнет полной гегемонии в Европе»{10}. На эти соображения, которые они уже неоднократно слышали, британцы отвечать не стали. Да и необходимости такой не было. Дни Поль-Бонкура были сочтены. 10 апреля проработавшее меньше месяца правительство Леона Блюма лишилось власти. Даладье, следующий премьер-министр, поначалу думал сохранить за Поль-Бонкуром министерский пост, но затем встревожился из-за его заявлений о необходимости твердо стоять на своем сейчас, чтобы потом не пришлось вступать в борьбу в еще более чудовищных обстоятельствах. Даладье позвонил Поль-Бонкуру: «Политика, которую вы рекомендуете, замечательна и достойна Франции. Но я не думаю, что мы в состоянии ей следовать. Я собираюсь назначить Жоржа Бонне»{11}. Даладье оставался на посту премьера до апреля 1940 г.; Бонне на посту министра иностранных дел – до сентября 1939-го. Этим двоим предстояло привести Францию ко Второй мировой войне.

Это было непростое партнерство. Даладье был радикалом старой закалки, который стремился сберечь честь Франции и был убежден, что одна только жесткая политика способна остановить Гитлера. Но как ее проводить, он не знал. Он воевал в окопах Первой мировой и в ужасе гнал от себя мысль о новой кровавой бойне. При каждой возможности он резко выступал против политики умиротворения, а затем соглашался с ней. Бонне, напротив, буквально олицетворял собой умиротворение и готов был заплатить практически любую цену, лишь бы утихомирить Гитлера. Он считал, что все основы французского могущества уже подорваны; его основной задачей было переложить вину за последствия этого на других – на британцев, чехов, поляков, русских, на кого угодно, лишь бы послужной список его самого и Франции на бумаге остался незапятнанным. Ни Даладье, ни Бонне ни разу не пришла в голову мысль взять на себя инициативу в надежде, что за ними последуют другие, Британия в том числе. Напротив, они жалобно оглядывались на Лондон в ожидании какого-нибудь шанса выбраться из этого невозможного положения.

В Лондоне отношения Чемберлена и Галифакса тоже складывались совсем не просто. Из всей четверки, которая определяла политику Франции и Британии, Чемберлен обладал самым сильным характером. На его расчеты не влияли ни нерешительность, ни сомнения в силе своей страны, хотя он и питал врожденную неприязнь к войне. Он верил, что Гитлера можно склонить к миру; он считал, что в вопросе о Чехословакии у Гитлера имелись веские аргументы. Он был полон решимости действовать в соответствии с этими двумя представлениями, невзирая на сопротивление внутри страны или за рубежом. Чемберлена часто обвиняют в невежестве в вопросах внешней политики. Однако его мнение разделяли и те, кто, как предполагалось, был наиболее компетентным в этих вопросах. Невил Гендерсон, британский посол в Берлине, точно так же не сомневался, что Гитлера можно склонить к миру, а ведь Ванситтарт назначил его на эту должность как лучшего из британских дипломатов{12}. И Гендерсон в Берлине, и Ньютон в Праге настаивали, что требования судетских немцев имеют под собой твердые моральные основания и что чехословацкое правительство не предпринимает никаких реальных попыток их удовлетворить. Фиппс в Париже подчеркивал и, возможно, даже преувеличивал слабость Франции. Политика Чемберлена нравилась далеко не всем в министерстве иностранных дел. Но эти дипломаты находились практически в том же положении, что и Даладье: политика Чемберлена им не нравилась, но никакой альтернативы ей они предложить не могли. Они сожалели, что Великобритания и Франция не противодействовали ремилитаризации Рейнской области; они считали, что Гитлеру нужно «дать по голове», но не имели ни малейшего представления, как осуществить такую операцию. Никто из них не возлагал никаких надежд на США. Никто не выступал за союз с Советской Россией, и меньше всех – Чилстон, британский посол в Москве. К примеру, 19 апреля он писал: «Красная армия, хотя, несомненно, и способна вести оборонительную войну в пределах Советского Союза, не в состоянии перенести войну на территорию противника… Лично я считаю маловероятным, что советское правительство объявит войну только для того, чтобы выполнить свои договорные обязательства, или даже для того, чтобы предотвратить ущерб советскому престижу или косвенную угрозу советской безопасности… Советский Союз не должен учитываться в европейской политике»{13}. Эти его представления полностью разделяли в министерстве иностранных дел. Чемберлену пришлось разрабатывать политический курс там, где до него не было никакого курса.

Трудно сказать, был ли Галифакс согласен с этим курсом, но еще труднее сказать, какого курса придерживался он сам. Зато осуждать он любил. Французских политиков, в особенности Бонне, он презирал; к Советской России и США, по всей видимости, относился скептически. Он не симпатизировал чехам; его раздражал Бенеш. Может, он скорее верил в «умиротворение»? Вероятно, визит в Берхтесгаден наделил его стойким отвращением к Гитлеру; но Галифакс вообще провел бóльшую часть жизни среди людей, которые ему не нравились. Вице-король Индии, принимавший у себя во дворце Ганди, вряд ли был подвержен влиянию личных пристрастий. Если он и придерживался какой-то стратегии, то ее целью было выиграть время – пусть и без четкого представления, как его использовать. Непосредственная же задача Галифакса, как и Бонне, заключалась в том, чтобы сохранить незапятнанным свой послужной список. В этом Галифакс, в отличие от Бонне, преуспел. Галифакс был неизменно верен Чемберлену; верность его выражалась в том, что он позволял Чемберлену брать на себя всю ответственность, что тот охотно и делал. Но время от времени Галифакс немного подталкивал события в другую сторону; и в решающий момент такой толчок мог возыметь определенный эффект. Вот такими были те четыре человека, которые в своем тесном кругу определяли судьбу западной цивилизации.

Эти четверо взялись за это дело не по своей воле. Они с удовольствием бросили бы Центральную Европу на произвол судьбы, если бы только знали, как это сделать. В начале апреля Бенеш начал продумывать уступки, которые можно было бы предложить судетским немцам. Его целью было заручиться поддержкой Британии; если его предложения покажутся британцам разумными, спрашивал он, не передадут ли они их в Берлин? Британцы отказались. Они не хотели брать на себя никаких обязательств в отношении Чехословакии. Они даже предположили, что если они не станут ничего передавать в Берлин, то, может, Гитлер вообще позабудет о Чехословакии. К Бонне тоже подступали с настоятельными просьбами определиться. Ноэль, французский посол в Варшаве, а до того в Праге, съездил в Чехословакию и вернулся в Париж со своими рекомендациями. Он отмечал, что союзы Франции с Польшей и Чехословакией не подкреплены военными соглашениями. Все это были бумажные гарантии Лиги Наций, и воплотить их в реальность было теперь невозможно. Ноэль сказал Бонне: «Мы движемся к войне или к капитуляции». По его мнению, Бенешу нужно было сообщить, что у него есть время до начала июля, чтобы договориться с судетскими немцами; позже он уже не сможет рассчитывать на помощь Франции{14}. Решение оказалось Бонне не под силу: даже в вопросе о капитуляции он не мог проявить решительность. Вместо этого он предложил переложить ответственность на британцев: их нужно было попросить открыто и твердо встать на сторону Чехословакии. Но что, если они откажутся? Ответа у Бонне не было.

28 апреля Даладье и Бонне прибыли в Лондон для участия в двухдневном совещании с британскими министрами. Британцы четко объяснили им характер своей политики. Они подчеркнули свою приверженность обязательствам перед Францией и гарантиям марта 1938 г., но говорили о них скорее как о крайнем пределе своих возможностей, чем как о какой-то реальной перспективе. «Специально для войны на континенте» они не собирались снаряжать даже две дивизии; они не соглашались на военно-морские переговоры из опасений обидеть Италию. Чемберлен заявил, что общественное мнение в Британии не позволит правительству пойти на риск войны, даже если такой риск будет составлять один шанс из ста. Вместе с Галифаксом они перечислили аргументы против войны – благо такие аргументы всегда на поверхности. Англия и Франция не в состоянии спасти Чехословакию, даже если они могут защитить самих себя, что тоже под сомнением. От России толку нет; Польша «колеблется». Чемберлен сказал: «Если Германия и в самом деле решит уничтожить Чехословакию, я не вижу способа это предотвратить». Закончил он, однако, на обнадеживающей ноте. Люди обычно верят в то, во что хотят верить; и Чемберлен готов был поверить, что Гитлер успокоится, если требования судетских немцев будут удовлетворены. Все будет хорошо, если только Франция и Великобритания уговорят Бенеша уступить.

Даладье не понравился ни один из этих аргументов. «Войны можно избежать только в том случае, если Великобритания и Франция совершенно четко заявят о своей решимости поддерживать мир в Европе, уважая права и свободы независимых народов… Если мы вновь сдадимся перед лицом очередной угрозы, то подготовим почву для той самой войны, которой хотим избежать». Даладье тоже верил в то, во что хотел верить: «Политика Германии – политика блефа… В настоящее время мы еще можем поставить заслон на ее пути». Французы тоже готовы были добиваться уступок от Бенеша; но британцы должны были пообещать вступиться за Чехословакию, если удовлетворить Гитлера не получится. Британцы отказались. Переговоры зашли в тупик. Совместный обед был «довольно мрачным». После него французы уступили. Даладье не был готов действовать в соответствии со своими убеждениями – он не мог повести за собой Великобританию и Европу. Зато Чемберлен готов был действовать в соответствии со своими: уступки со стороны Чехословакии предотвратят войну, и его ни в коей мере не волновало, какого размера уступки для этого потребуются. «Нет» всегда сильнее, чем «да»; отказ от действий предпочтительнее полумер. Стороны сошлись на компромиссе, который фактически отражал британскую позицию. И Великобритания, и Франция станут давить на чехов, требуя уступок. Британия должна будет призывать Гитлера проявить терпение. Если уступки делу не помогут, тогда британцы предупредят германское правительство «об известных рисках, а именно что Франция будет вынуждена вмешаться… и что правительство Его Величества не может гарантировать, что не сделает того же самого»{15}.

В общем, к концу апреля 1938 г. проблема немцев в Чехословакии перестала быть спором судетских немцев и чехословацкого правительства; она уже даже не была – а точнее, так и не стала – спором между Чехословакией и Германией. Британское и французское правительства вступили в этот конфликт в роли основных заинтересованных лиц; а их цель, как бы они ни пытались ее завуалировать, заключалась не в сдерживании Германии, а в том, чтобы добиться уступок от чехов. Давление исходило в основном от Британии. Французы – в теории по-прежнему союзники Чехословакии – беспомощно плелись за ними. Такое развитие событий нарушило планы, которые строил Бенеш. Весь апрель он выступал с предложениями лидерам судетских немцев, надеясь вынудить тех к бескомпромиссному отказу. Это ему удалось. 24 апреля Генлейн, выступая в Карлсбаде, потребовал превращения Чехословакии в «государство национальностей», полной свободы для национал-социалистской пропаганды и – более того – такого изменения внешней политики Чехословакии, которое превратило бы ее в сателлита Германии. Бенешу, и если уж на то пошло, Ньютону тоже{16}, было ясно: пойди Чехословакия навстречу требованиям судетских немцев, она прекратит свое существование в качестве независимого государства. Однако эта демонстрация, по-видимому, не возымела эффекта: французское и британское правительства продолжали ради собственного душевного спокойствия требовать от Бенеша самоубийства.

Британия и Франция не только добивались уступок от чехов. Британцы еще и добивались от Гитлера того, чтобы он выдвинул свои требования. Это застало его врасплох; события развивались быстрее и благоприятнее, чем он надеялся, хотя и не в полном соответствии с его ожиданиями. Средиземноморская война между Францией и Италией пока и не думала начинаться. 16 апреля было подписано Англо-итальянское соглашение, на котором Чемберлен настоял через голову Идена; это улучшило отношения между двумя странами и, как следствие, между Францией и Италией. Гитлер отнесся к этому настолько серьезно, что в начале мая посетил Рим с целью продемонстрировать, что Ось еще существует. Там до него дошли сведения, что в итальянских партнерах он фактически более не нуждается: британцы рвались занять его сторону и с жаром его в этом уверяли. Гендерсон формулировал это так: «Франция действовала в интересах чехов, Германия – в интересах судетских немцев. Британия в данном случае поддерживала Германию»{17}. Киркпатрик, второй человек в посольстве после Гендерсона, говорил за ланчем немецкому чиновнику: «Если германское правительство конфиденциально сообщит британскому правительству, какого решения судетского вопроса оно добивается… британское правительство окажет такое давление на Прагу, что чехословацкое правительство будет вынуждено пойти навстречу пожеланиям Германии»{18}. Галифакс отругал своих представителей, что они слишком торопятся. Но он и сам не особенно медлил. Немецкому послу Галифакс «с явным чувством» сказал: «Лучшим вариантом было бы, если бы три родственные нации – Германия, Великобритания и США – объединили бы силы в деле достижения мира»{19}. Зато Гитлер не хотел, чтобы его торопили. Чем сильнее затягивалось решение вопроса и усиливалось напряжение, тем больше работы делали за него западные державы; Чехословакию, может, даже удалось бы сломить вообще без усилий со стороны Германии. Генлейна в связи с этим отправили в Лондон, где он продемонстрировал свой примирительный настрой. Он утверждал, что действует не по указке из Берлина, и почти убедил в своей искренности таких критически настроенных наблюдателей, как Черчилль и Ванситтарт. Существует еще более поразительное – в силу своей секретности – доказательство сдержанности Гитлера. 20 мая Генеральный штаб представил подготовленный в соответствии с его указаниями проект плана операции против Чехословакии. Начинался он с оговорки: «В мои намерения не входит наносить сокрушительный удар по Чехословакии военными средствами в ближайшем будущем в отсутствие провокации»; затем следовали избитые к тому моменту рассуждения о войне между Италией и западными державами{20}.

Чехословацкий вопрос касался еще одной державы, хотя все, включая чехов, старались делать вид, что это не так. Эта держава – Советская Россия, которая была связана с Чехословакией ограниченными союзными обязательствами и интересы которой оказались бы серьезно затронуты изменением баланса сил в Европе. Британское и французское правительства упоминали Советскую Россию только для того, чтобы подчеркнуть ее военную слабость; это мнение, которое, без сомнения, основывалось на имевшейся у них информации, в то же время отражало их предпочтения. Они хотели исключить Россию из Европы и поэтому с удовольствием принимали за данность предположение, что обстоятельства уже сделали это за них. Хотели ли они большего? Может, они планировали урегулировать ситуацию в Европе не только без участия Советской России, но и против нее? Может, они стремились, чтобы нацистская Германия уничтожила «большевистскую угрозу»? Советские лидеры именно так и думали как в то время, так и позже. Однако в поддержку этой версии нет почти никаких свидетельств – ни официальных, ни даже неофициальных. Британские и французские государственные деятели были слишком заняты решением германского вопроса, чтобы задумываться, что может случиться, когда Германия займет доминирующее положение в Восточной Европе. Конечно, они предпочли бы, чтобы Германия пошла войной на восток, а не на запад, если уж она куда-нибудь пойдет. Но они ставили перед собой цель предотвратить войну, а не подготовить ее; они – во всяком случае, Чемберлен – искренне верили, что Гитлер будет удовлетворен и умиротворен, если пойти навстречу его требованиям.

Советская позиция была загадкой для западных государственных деятелей; в этом смысле ничего не изменилось до сих пор. На бумаге она казалась безупречной. По условиям договора с Чехословакией советские руководители могли твердо заявлять о своей готовности действовать, если Франция начнет действовать первой; а поскольку Франция так ничего и не предприняла, их блеф – если это был блеф – так и не был раскрыт. Очевидно, решительное сопротивление Чехословакии Гитлеру отвечало их интересам независимо от того, собирались они ее поддерживать или нет. Как бы они поступили, если бы им пришлось отвечать за свои слова, – гипотетический вопрос, на который у нас нет ответа. Нам придется довольствоваться констатацией действий советской стороны в той мере, в какой их можно установить с определенностью. Весной 1938 г. советское правительство начало урезать свою помощь испанским республиканцам, а вскоре и вовсе ее прекратило. Изобретательные комментаторы предполагали, что это было сделано для того, чтобы улучшить отношения с Гитлером; но Гитлер хотел продолжения гражданской войны в Испании, и советская помощь республиканцам ему поэтому ничем не мешала – он скорее предпочел бы, чтобы она продолжала поступать. Объяснение попроще можно отыскать в событиях на Дальнем Востоке, где Япония развернула полномасштабное вторжение в Китай; вероятно, все оружие нужно было советскому правительству для обороны своей собственной страны. Если в Москве и думали о Европе, то, скорее всего, полагали, что прекращение советского вмешательства в Испании облегчит установление хороших отношений с Великобританией и Францией. Этой надежде не суждено было осуществиться.

На бумаге Советская Россия твердо поддерживала Чехословакию. 23 апреля Сталин обсудил этот вопрос со своими самыми видными соратниками. Чехам было сказано: «СССР, если его об этом попросят, готов вместе с Францией и Чехословакией предпринять все меры по обеспечению безопасности Чехословакии. Для этого он располагает всеми необходимыми средствами… Ворошилов настроен весьма оптимистически»{21}. 12 мая на заседании Лиги Наций в Женеве нарком иностранных дел Литвинов поставил вопрос о Чехословакии перед Бонне. Бонне поинтересовался, чем Советская Россия может помочь Чехословакии, учитывая отказ Польши и Румынии пропустить советские войска через свою территорию. Литвинов ответил, что получить разрешение на проход войск должна Франция как союзница этих стран. Не исключено, что Литвинов таким образом просто уклонился от ответа. Но, что вероятнее, он не осознавал всей глубины падения престижа Франции и предполагал, что Франция в состоянии диктовать союзникам свою волю, как диктовала бы свою Советская Россия, если бы у нее были союзники. Бонне в ответ только вздохнул. На этом, по словам Литвинова, «разговор наш прекратился»{22}.

Бонне действительно не ставил своей целью обеспечить условия для советского вмешательства. Этому есть и другое доказательство. В середине мая в Париж приехал Робер Кулондр, французский посол в Москве; он был одним из немногих решительных людей среди французских дипломатов. Кулондр потребовал немедленно начать переговоры на уровне генштабов между СССР, Чехословакией и Францией. Бонне, как обычно, неуверенно согласился. Но, когда Кулондр вернулся в Москву, ничего не произошло; никакой информации о таких переговорах из Парижа не поступало. В июле он узнал от своего чехословацкого коллеги, что переговоры не состоятся – из опасений обидеть британских консерваторов. Однако в Лондон никаких запросов не поступало. Бонне отказался от переговоров по собственной инициативе. Таким образом, советское правительство осталось при своей моральной правоте, а западные демократии – при своей материальной беспомощности.

Однако были и те, кто считал, что перед лицом демонстрации силы Гитлер отступит; и такую демонстрацию должным образом провели. 20 мая Чехословакия объявила о призыве резервистов и укомплектовании войсками пограничных застав; чехословацкое правительство довело до всеобщего сведения, что Гитлер готовится к внезапному нападению – такому же, как на Австрию. Немцы с видом оскорбленного достоинства все отрицали; анализ секретных документов, захваченных в конце войны, подтверждает их искренность. Немецкие войска никуда не перебрасывали; никакой подготовки к военным действиям не велось. Как же тогда объяснить этот загадочный эпизод? Объяснения пока не обнаружено. Не исключено, что чехов действительно ввела в заблуждение ложная тревога. Возможно даже, что какие-нибудь судетские экстремисты действительно планировали акции на австрийский манер, несмотря на строгий запрет. А может, немцы обеспечили передачу чехам ложных слухов, чтобы подтолкнуть их к действиям. Ни одно из этих объяснений не кажется вероятным. Более правдоподобной выглядит версия, что Чехословакия провела эту операцию с целью дискредитировать политику умиротворения и показать, что Гитлер отступит перед лицом демонстрации силы. Кому принадлежала эта идея? Самим чехам? Уж точно не русским, удивленным не меньше всех остальных. По некоторым смутным свидетельствам, этот ход был инспирирован сторонниками «жесткой» линии в британском министерстве иностранных дел, которых не устраивал существующий курс и которые затем отказывались верить опровержениям Гендерсона, несмотря на его правоту{23}.

Как бы там ни было, Гитлеру «дали по голове». На первый взгляд казалось, что эта мера сработала. Немцы заявили о своих мирных намерениях, моральный дух чехов укрепился. Но на самом деле эффект был обратным. Перспектива войны ввергла французское и британское правительства в состояние, близкое к панике. Галифакс заявил французскому послу, что Великобритания поддержит Францию только в случае неспровоцированной агрессии{24}, а Бонне уведомил не только Фиппса, но и немецкого посла, что, «если Чехословакия поведет себя действительно неразумно, французское правительство вполне может объявить, что Франция считает себя свободной от обязательств»{25}. Чиновника британского министерства иностранных дел Стрэнга направили в Прагу и Берлин для выяснения мнения британских представителей прямо на месте. Вернулся он с четкими рекомендациями. Чехословакия должна отказаться от существующих союзов и стать сателлитом Германии; регионы проживания судетских немцев должны получить автономию или даже войти в состав Германии. Поскольку чехи проявляли упрямство, британское правительство должно навязать им эту политику. Это стало бы «первой после войны серьезной попыткой устранить одну из причин (а не просто один из симптомов) европейских проблем и способствовать мирным переменам в одной из опасных точек Европы»{26}. Чехословакия действительно подтолкнула Британию к действиям, однако не в том направлении, на какое надеялись чехи.

События 21 мая драматически подействовали и на Гитлера. Такое явное унижение привело его в ярость. Взяв подготовленный для него Кейтелем проект директивы генерального штаба от 20 мая, он вычеркнул первое предложение – с отказом от военных действий против Чехословакии – и вместо него вписал: «Я решительно намерен нанести сокрушительный удар по Чехословакии военными средствами в ближайшем будущем»{27}. Вот, казалось бы, и убедительное доказательство намерения Гитлера напасть на Чехословакию, невзирая на обстоятельства. И все же оно не так убедительно, как кажется. Даже в том же документе, из которого взята эта изобличающая фраза, далее в типичной для Гитлера манере утверждается, что Франция не решится вмешаться «из-за однозначной позиции занявшей нашу сторону Италии»{28}. На самом деле это была просто сиюминутная вспышка гнева. Вскоре Гитлер вернулся к своей прежней линии. Генеральная стратегическая директива от 18 июня гласила: «Я решусь на действия против Чехословакии только в том случае, когда, как и в ситуациях с вводом войск в демилитаризованную зону и вступлением в Австрию, буду твердо уверен, что против нас не выступит Франция, а значит, не вмешается и Великобритания»{29}. Конечно, Гитлер знал, что его генералы страшатся войны с Францией, и, возможно, планировал втянуть их в эту войну против их воли. Он блефовал со всеми – с западными державами, со своими генералами, даже с самим собой. У нас есть веские основания полагать, что это был блеф. Даже к оборонительной войне с Францией не велось практически никаких приготовлений. В западной части Германии была размещена незначительная доля немецких военно-воздушных сил, «чтобы не дать Франции полной свободы действий в воздухе»{30}. На линии Зигфрида были размещены только две армейские дивизии; еще две были добавлены в сентябре – и это при потенциальной численности французских войск в восемьдесят с лишним дивизий. Более того, хотя Гитлер и сообщил генеральному штабу, что назначил крайним сроком 1 октября, огласке это не предавалось. Он держал пути отступления открытыми до тех пор, пока не выяснилось, что отступать не нужно.

Британское правительство было убеждено, что у Гитлера назначен некий крайний срок, хотя там и не знали, какой именно. Британцы убедили себя, что «он не будет ждать сильно дольше» и что его терпение иссякло, хотя вплоть до этого момента терпение было отличительной чертой его карьеры. Не имея на то других оснований, кроме собственных ощущений, они решили, что Гитлер назначил крайним сроком 12 сентября, последний день партийного съезда нацистов в Нюрнберге, и с тех пор не могли отвести глаз от этой даты. Британцы хотели опередить Гитлера; выбрав 12 сентября вместо 1 октября, они случайно достигли своей цели. До этой даты – по убеждению британского правительства – Бенеша необходимо было склонить к тем весомым уступкам, которые одни только и могли удержать Гитлера от войны: Чехословакия должна была денонсировать свои союзные соглашения с Францией и Советской Россией, а судетские немцы должны были получить все, что ни потребуют. Но как это сделать? Как выражался Гендерсон, Бенеш «уперся как хряк». Британцам очень не хотелось его принуждать; они предпочли бы переложить эту ответственность на других. Это было нелегко. Русские явно не собирались отказываться от своего союза с Чехословакией; напротив, они постоянно и ко всеобщему смущению подчеркивали свою приверженность ему. Может, французы окажутся сговорчивей? Но и здесь британцев ожидало разочарование. Сначала французы тянули время; затем они потребовали уступок от Бенеша, но упирали в основном на то, что это повысит его шансы на поддержку со стороны Британии. Галифакс сетовал: «Этот меморандум не содержит четкого предупреждения, что Франция будет вынуждена пересмотреть свое участие в договоре, если чехословацкое правительство поведет себя неразумно в судетском вопросе»{31}.

Бежать было некуда. Французы не собирались выполнять свои обязательства по союзному договору с Чехословакией, но и отказываться от них не хотели. Слабость заразительна. Франция потянула за собой Британию. Великобритания была максимально далека от чешских дел; однако ей пришлось взять инициативу на себя. Напрямую атаковать союзы с Чехословакией британцы не могли; следовательно, они должны были «решить» судетский вопрос – как именно, не имело значения, лишь бы не случилось войны. Французы ухватились за эту идею, ведь ответственность безоговорочно снималась с их плеч. Чехи проявляли меньше энтузиазма. Бенеш стремился представить вопрос как конфликт между Чехословакией и Германией; британское предложение вновь переформулировало его как конфликт между судетскими немцами и правительством Чехословакии. Чехов в очередной раз соблазнили призрачной надеждой на британскую поддержку. Галифакс писал: «Если бы чехословацкое правительство заставило себя обратиться к нам за помощью в этом вопросе, это, несомненно, произвело бы благоприятное воздействие на общественное мнение Британии»{32}. И снова Бенеш уступил. Добиться поддержки Британии оказалось сложнее, чем он надеялся; но он все же полагал, что при разумном подходе и воле к примирению ее в конце концов можно будет получить. 26 июля Чемберлен смог объявить в палате общин, что «в ответ на просьбу правительства Чехословакии» в Прагу в качестве посредника едет лорд Ренсимен. Вытянуть эту «просьбу» из чехословацкого правительства было труднее, чем зуб из челюсти. Ренсимена, бывшего министра торговли, предположительно выбрали за его умение улаживать конфликты между работодателями и профсоюзами, но, вероятно, скорее за невежество в обсуждаемых вопросах. Сначала он был либералом, сторонником Асквита и свободы торговли, а потом национальным либералом, ратовавшим за протекционизм, – на такого человека можно было положиться при необходимости выработать «мягкое» решение. В Прагу он отправился как частное лицо, а не в качестве представителя своего правительства. Галифаксу он сказал так: «Вы бросаете меня дрейфовать в маленькой лодке посреди Атлантики». По этой фразе можно понять, что Ренсимен родился в семье судовладельца; на самом деле он отправлялся в лишенное выхода к морю государство посреди Европы.

Миссия Ренсимена представляет для историка печальный интерес. Это была последняя из растянувшихся на без малого сто лет попыток отыскать «решение» для живущих в Чехии немцев и чехов – каким-то образом устроить так, чтобы эти два народа смогли в относительном согласии сосуществовать в одном государстве. Такого решения не было найдено, хотя искали его многие люди, превосходившие Ренсимена по политическим талантам и интеллектуальным способностям; не нашел его и он. Когда Ренсимен покидал Лондон, британское правительство – да и он сам – по-прежнему полагали, что решение существует, что его надо только отыскать. Правительство Чехословакии после своего предположительного обращения за содействием к Ренсимену было связано обязательством последовать его совету. Соответственно, Ренсимену оставалось лишь выяснить, что устроит судетских немцев; чехам пришлось бы согласиться на этот вариант. План не сработал. Лидеры судетских немцев, строго следуя указаниям Гитлера, постоянно поднимали планку своих требований и изводили Ренсимена точно так же, как раньше изводили Бенеша. Дальше – хуже. При всех своих прочих недостатках переговорщиком Бенеш был непревзойденным; человек, достойно противостоявший Ллойд Джорджу в 1919 г., в 1938-м быстро нашел управу на Ренсимена. Ренсимена послали добиваться уступок от Бенеша, а если не выйдет, разоблачить чешское упрямство. Преуспей он в первой задаче, кризис был бы предотвращен; преуспей во второй – Бенеш был бы дискредитирован, от Чехословакии можно было бы отречься, а честь западных держав была бы спасена. Вместо этого Ренсимен обнаружил, что его пытаются поставить в такое положение, когда он будет вынужден одобрить чешские предложения как разумные и осудить упрямство не Бенеша, а судетских немцев. Последствия вырисовывались ужасающие: если Бенеш сделает все, чего требует от него Ренсимен, и даже больше, на Британию ляжет моральный долг поддержать Чехословакию в надвигающемся кризисе. Чтобы этого избежать, Ренсимен, вместо того чтобы понукать Бенеша, вынужден был просить его повременить. Но Бенеш не позволил ему выкрутиться. 4 сентября он вызвал к себе судетских лидеров и велел им продиктовать свои условия, а когда те с перепугу замешкались, записал их собственноручно. Формально судетским немцам пообещали все, что они требовали. Конечно, Бенеш пошел на эту капитуляцию, только убедившись, что она будет отвергнута. Но из этой дипломатической партии он определенно вышел победителем. Ренсимен вынужден был признать, что ему нет никакого смысла предлагать условия соглашения, когда чехи заранее согласились на все, что он может предложить. Даже сами судетские немцы в растерянности не понимали, как им отвергнуть условия Бенеша. Для президента Чехословакии это стало последним триумфом его дипломатического таланта.

На исход силового столкновения эта моральная победа никак не повлияла, и все же ее значение трудно переоценить. В начале 1938 г. большинство англичан с пониманием относились к немецким обидам, пусть им и не нравился способ, каким Гитлер о них заявлял. Причины для обид у судетских немцев и правда имелись: ничего даже близко похожего на равноправие в составе Чехословакии у них не было. К сентябрю благодаря Бенешу их аргументация рассыпалась в прах. Почти никто теперь не верил, что претензии судетских немцев обоснованны; даже сами судетские немцы не были в этом уверены. Гитлер больше не был идеалистом – освободителем своих соотечественников; он внезапно предстал беспринципным захватчиком, жаждущим войны и европейского господства. Изначально «умиротворение» было благородной попыткой беспристрастного устранения несправедливостей. По мере развития конфликта между Бенешем и судетскими немцами оно стало казаться малодушной, хотя, по всей видимости, и неизбежной капитуляцией перед превосходящими силами оппонента. Исходно англичане спрашивали: «Оправданны ли немецкие претензии?» Теперь они начали задаваться вопросом: «Достаточно ли у нас сил, чтобы сопротивляться Гитлеру?» Ренсимен – категорически вопреки собственным намерениям – помог проторить дорогу к мировой войне. Теперь, когда Бенеш его обыграл, единственное, что заботило Ренсимена, – это поскорее затопить свою лодку и отправиться домой. Миссия Ренсимена еще несколько дней подрейфовала по Праге, после чего вернулась в Лондон, не предложив никакого варианта «решения» судетской проблемы. Позже, уже после поездки Чемберлена в Берхтесгаден, Ренсимен под диктовку министерства иностранных дел составил доклад, в котором лишь изложил план расчленения Чехословакии, согласованный Чемберленом с Гитлером. Никто не обратил на него внимания, никто не придал ему значения. Это было эхо уже мертвого прошлого.

Предотвратить кризис политическими усилиями британцам не удалось. Приближалось 12 сентября. Речь шла уже не о конфликте между правительством Чехословакии и судетскими немцами; происходящее стало проблемой для великих держав, а они по-прежнему не могли определиться с курсом. Гитлер, мастер проволочек, опять отказывался раскрыть карты и, вероятно, как и в предыдущие разы, сам не знал, каким образом выйдет победителем. Подготовка к нападению на Чехословакию 1 октября ускорилась. Это отнюдь не было окончательным решением начать войну. Немецкие генералы настойчиво твердили, что не выстоят в большой войне; Гитлер уверенно повторял, что ее не потребуется. Кое-кто из генералов поговаривал о свержении Гитлера, и, может, даже всерьез. Позже они будут заявлять, что их планам помешало отсутствие поддержки со стороны западных держав и в особенности визит Чемберлена в Берхтесгаден. На самом деле генералам помешал Гитлер. Они перешли бы к действиям только в том случае, если бы он действительно заставил Германию шагнуть в пропасть, а он этого так и не сделал. Он принял решение вступить в войну только тогда, когда другая сторона уже капитулировала, а до тех пор не связывал себе руки. В течение августа он еще пытался найти какую-нибудь лазейку. Война между Италией и Францией, на которую он рассчитывал, явно не собиралась начинаться. Напротив, Муссолини, который так храбрился, пока война была далеко, теперь все меньше горел желанием даже поддерживать Германию в чехословацком вопросе. Он попросил сообщить ему хотя бы время, когда Гитлер намерен начать войну. Гитлер ответил: «Фюрер не может назвать никакого определенного времени, поскольку и сам его не знает»{33} – вот и все, что нужно знать о его предполагаемом графике. Новая лазейка, казалось, открылась, когда венгры выразили желание поучаствовать в разделе Чехословакии. Но из этого тоже ничего не вышло. Венгрия последовала бы за Гитлером, но, так как вооруженных сил у нее к тому времени еще почти не было, инициативу она проявить не могла. Если Гитлер хотел войны, он должен был сам подать к ней сигнал. Результат оказался неожиданным. Наступил с таким страхом ожидаемый день 12 сентября. Гитлер выступил в Нюрнберге с проникновенной речью. Он перечислял претензии судетских немцев, настаивал, что чехословацкое правительство должно их удовлетворить. И что дальше? Ничего. Ни объявления мобилизации, ни угрозы войной. Терпение Гитлера не иссякло. Он по-прежнему ждал, когда нервы сдадут у других.

Ждал он не напрасно. 13 сентября, на следующий день после выступления Гитлера, лидеры судетских немцев прервали переговоры с Бенешем и дали сигнал к восстанию. Восстание провалилось. В течение суток был восстановлен порядок. Более того, многие судетские немцы, до того молчавшие или равнодушные, теперь подчеркивали свою лояльность Чехословакии и нежелание выходить из ее состава. В отличие от межвоенной Австрии или Габсбургской монархии до нее, Чехословакия распалась не изнутри. Коллапс случился в Париже, а не в Праге. Французское правительство до последнего уклонялось от необходимости принять решение. Бонне «отчаянно искал возможные пути выхода из этого “тупика”, которые не обязывали бы его сражаться»{34}; впрочем, так же отчаянно он искал, на кого бы переложить вину. Он снова попытался переложить ее на Советскую Россию. Литвинов, как и прежде, оказался ему не по зубам и дал решительный ответ. В соответствии со статьей 11 устава, заявил он, необходимо обратиться в Лигу Наций с тем, чтобы советские войска могли пройти по Румынии; нужно провести переговоры на уровне штабов между Францией, Чехословакией и Советским Союзом; кроме того, совещание с участием Франции, Великобритании и Советского Союза должно решительно осудить германскую агрессию. Советская Россия в любом случае выполнит «все свои обязательства» по Советско-чехословацкому пакту; осталось только, чтобы Франция сделала первый шаг{35}. Не исключено, что советская решимость была притворной. Это можно было проверить, согласившись на переговоры военных представителей, предложенные Литвиновым. Избежав этих переговоров, Бонне показал, что опасался, как бы советская решимость не оказалась искренней.

На других направлениях дела у Бонне шли лучше. Американский изоляционизм достиг в тот момент своего пика. 9 сентября президент Рузвельт заявил на пресс-конференции, что объединять США с Францией и Великобританией в некий общий фронт сопротивления Гитлеру на сто процентов неправильно. С того берега Атлантики западные державы получали только упреки американских интеллектуалов в том, что они лишь немногим менее малодушны, чем США. Окончательный ответ, однако, должны были дать британцы. Тут все пошло по старому шаблону: французы упирали на опасность капитуляции перед Гитлером; Галифакс отказывался сочувствовать «доводу, что несомненная война сейчас лучше возможной войны позднее, пусть и в более неблагоприятных условиях»{36}. Заключительный обмен мнениями позволил каждой из сторон продемонстрировать свое умение изворачиваться. Бонне спросил: «Какой ответ в случае нападения Германии на Чехословакию правительство Его Величества дало бы на вопрос французского правительства: “Мы собираемся воевать, вы с нами?”» Галифакс ответил: «Сам этот вопрос, хоть и простой по форме, невозможно отделить от обстоятельств, в которых он мог бы быть поставлен, а они на данном этапе являются полностью гипотетическими». Бонне «казался искренне довольным отрицательным характером ответа»{37}. Это и неудивительно. Он собирал такие отрицательные ответы отчасти для того, чтобы выгородить себя, но в большей степени для того, чтобы отбить у своих коллег желание действовать.

Даладье тоже придерживался привычного шаблона – сначала боевой задор, затем нерешительность и, наконец, капитуляция. 8 сентября он заявил Фиппсу: «Если немецкие войска пересекут границу Чехословакии, французы отправятся на войну все как один»{38}. Потом настало 13 сентября: судетские немцы на грани бунта, и Гитлер, похоже, готов прийти им на помощь. Французский совет министров оказался расколот: шестеро – за помощь Чехословакии, четверо, включая Бонне, – за капитуляцию. Даладье не принял ничью сторону. Бонне прямо с заседания отправился к Фиппсу, где сказал: «Мир необходимо сохранить любой ценой»{39}. Фиппс хотел получить подтверждение такой полной деморализации Франции; он попросил встречи с Даладье. Дело шло к вечеру, а Даладье все еще колебался. На прямой вопрос Фиппса он отвечал «с явным отсутствием энтузиазма»: «Если немцы применят силу, то и французы будут вынуждены поступить так же. Телеграмму в Лондон Фиппс завершил словами: «Боюсь, французы блефовали»{40}. В десять вечера Фиппс позвонил в Лондон с «очень срочным сообщением» от Даладье Чемберлену: «События разворачиваются стремительно и так драматично, что рискуют в одночасье выйти из-под контроля… Вторжение немецких войск в Чехословакию необходимо предотвратить во что бы то ни стало». Даладье настаивал, чтобы Ренсимен немедленно обнародовал свой план. Если этого окажется недостаточно, необходимо организовать встречу трех держав: Германия как представитель судетских немцев, Франция как представитель чехов и Великобритания как представитель лорда Ренсимена{41}. Даладье наконец определился: он решил сдаться.

Это был тот момент, которого ждал Чемберлен: сделав выбор между сопротивлением и капитуляцией, которого он добивался с апреля, французы склонились в пользу того курса, к которому Чемберлен все это время их подталкивал. Встречу трех держав он организовать и не пытался. Он по опыту знал, что Даладье, если бросить ему вызов, может снова впасть в угрюмую, безнадежную решимость. Вместо этого 15 сентября Чемберлен в сопровождении одного только сэра Хораса Уилсона полетел в Мюнхен и встретился с Гитлером в Берхтесгадене, не взяв с собой даже британского переводчика. Даладье «не выглядел довольным», когда узнал, что его проигнорировали, но снова смирился{42}. Насколько мы можем судить по официальным документам, Чемберлен не имел с собой никакого досье по чехословацкому вопросу. Он не поинтересовался, сможет ли усеченная Чехословакия сохранять независимость и каковы будут стратегические последствия ее раздела для западных держав; он не поинтересовался, каким образом может быть установлен национальный состав в разных районах страны. Он отправился в путь, вооружившись лишь предубеждением большинства англичан против Версаля и твердой уверенностью, что Гитлер станет миролюбивым, если с национальными унижениями немцев будет покончено. Гитлер тоже не готовился к встрече: он, как обычно, ждал, когда добыча сама упадет ему в руки. Его главной заботой было не дать кризису утихнуть до тех пор, пока не произойдет распада Чехословакии; и он настаивал на требованиях судетских немцев, полагая, что они не будут удовлетворены, а значит, моральное преимущество останется на его стороне. Было у него и другое моральное преимущество. Его военные планы не могли быть осуществлены раньше 1 октября, даже если он действительно намеревался их осуществить; поэтому он легко мог обещать «повременить», на деле не жертвуя ничем.

Встреча в Берхтесгадене оказалась более успешной и дружественной, чем ожидали они оба. Поначалу Чемберлен был ошеломлен одной из гневных тирад Гитлера, которыми тот всегда начинал переговоры; но он остался верен своей политике умиротворения. Он заявил: «В принципе мне нечего возразить против отделения судетских немцев от остальной Чехословакии при условии, что будут преодолены практические трудности». От такого предложения, пусть оно и не отвечало его истинной цели – лишить Чехословакию возможности осуществлять независимую внешнюю политику, Гитлер отказаться не мог. Со своей стороны, он пообещал не начинать военных действий, пока идут переговоры, – обещание, которое произвело большое впечатление на Чемберлена, хотя на самом деле ничего не стоило. Казалось, умиротворение торжествовало – серьезный конфликт вот-вот разрешится без войны. Однако все вышло неправильно. Изначально Чемберлен намеревался предложить уступку на основе принципа беспристрастной справедливости. Самые дальновидные сторонники такой политики, например Невил Гендерсон, всегда настаивали, что западные державы победили бы, если бы дело дошло до войны. Но их «моральные аргументы должны быть железобетонными»; а в случае с Чехословакией они такими не были{43}. Теперь же из-за паралича Франции мораль отошла на второй план; ее место занял страх. Гитлеру не предлагали справедливости – его спрашивали, сколько ему нужно заплатить, чтобы он не начал войну. Чехи усугубили ситуацию тем, что успешно восстановили в стране порядок, несмотря на призывы судетских немцев к восстанию. Вместо того чтобы спасать Чехословакию от распада, ей предлагали отдать территорию, которую она надежно контролировала, – и все ради того, чтобы Франции не пришлось воевать.

Чемберлен вернулся в Лондон, чтобы заручиться согласием своих коллег и французов. Британский кабинет свое согласие дал, хотя, говорят, без препирательств не обошлось. Ренсимен выбросил составляемый им доклад и послушно написал другой, в котором просто перечислял требования Гитлера, но и этот вариант тоже корректировался в последующие дни по мере того, как аппетиты Гитлера росли. 18 сентября Даладье и Бонне прибыли в Лондон для встречи с британскими министрами. Чемберлен отчитался о своих переговорах с Гитлером, настаивая, что весь вопрос сводится к тому, соглашаться ли с разделом Чехословакии – или, как он это называл, с «принципом самоопределения». Даладье попытался сместить акценты: «Он опасался, что истинной целью Германии являются уничтожение Чехословакии и реализация пангерманских целей посредством экспансии на восток». Галифакс, как он это часто делал, выступил с практическим доводом:

У них и в мыслях не было, чтобы французское правительство отказалось выполнять свои обязательства перед чехословацким правительством… С другой стороны, мы все знаем – и он, конечно, полагает, что их советники по техническим вопросам с этим согласятся, – что, какие бы действия в каждый конкретный момент времени ни предпринимали мы сами, французское правительство или советское правительство, обеспечить эффективную защиту чехословацкого государства будет невозможно. Мы могли бы начать войну в ответ на германскую агрессию, но он не думает, что на мирной конференции, которая последует за такой войной, заинтересованные стороны вновь прочертят нынешние границы Чехословакии.

Чемберлену пришла в голову хитрая мысль. Чехи возражали против передачи территории по итогам плебисцита, опасаясь подать пример живущим в Чехословакии полякам и венграм; тогда пусть все произойдет без плебисцита. «Это можно было бы представить как выбор самого чехословацкого правительства… Это избавило бы нас от подозрений, что мы расчленяем чехословацкую территорию». Даладье уступил, но поставил твердое условие: Великобритания должна присоединиться к гарантиям безопасности новых границ Чехословакии. Это делалось не ради чехов – британцы и французы уже согласились, что не в силах помочь Чехословакии ни в настоящем, ни в будущем. Великобритании предлагалось выступить поручителем для уверений Гитлера, что он добивается справедливости, а не господства в Европе. Даладье сказал:

Если бы он был уверен, что герр Гитлер говорит правду, повторяя типичную нацистскую пропаганду, будто немцам, кроме Судет, ничего больше не нужно, и что на этом цели Германии будут достигнуты, он не стал бы настаивать на британской гарантии. Но в глубине души он убежден, что Германия стремится к чему-то гораздо большему. Поэтому британская гарантия в отношении Чехословакии помогла бы Франции в том смысле, что помогла бы остановить продвижение Германии на восток.

Британцев загнали в угол. Политика Чемберлена основывалась на догме, что Гитлер является добросовестным партнером; он не мог отказаться от этой догмы, не приняв аргументов Даладье в пользу сопротивления. Поэтому гарантии должны были быть даны. Британские министры удалились на два часа. По возвращении Чемберлен заявил: «Если чехословацкое правительство примет предложения, которые сделаны сейчас, и если в промежутке не случится военного переворота, то правительство Его Величества готово присоединиться к предложенной гарантии». Таким будничным способом британское правительство, упорно отказывавшееся распространять свои обязательства на территории к востоку от Рейна и утверждавшее, что неспособно помочь Чехословакии, когда она была сильна, теперь выступило поручителем существования Чехословакии, когда она была слаба, и, более того, в неявном виде гарантировало существующее территориальное устройство всей Восточной Европы. Гарантия была дана в непоколебимой надежде, что к ней никогда не прибегнут, – просто чтобы развеять последние сомнения французов. Но Даладье сам не понял, какую победу одержал. Он получил от Великобритании обязательство противостоять гитлеровской экспансии на восток, и через полгода это обязательство пришлось исполнять. Вечером 18 сентября 1938 г., примерно в половине восьмого, Даладье дал Великобритании решающий, хотя и отложенный во времени толчок, который втолкнул ее во Вторую мировую войну{44}.

Напоследок Чемберлен спросил: «Какова будет наша позиция, если доктор Бенеш скажет “нет”?» Даладье ответил: «Этот вопрос должен быть обсужден в совете министров». События развивались иначе. 19 сентября французские министры одобрили англо-французские предложения, не приняв, однако, никакого решения о том, что произойдет в случае отказа чехов. Теоретически Франко-чехословацкий договор продолжал действовать. Более того, 19 сентября Бенеш поставил перед Советским Союзом два вопроса: «Окажет ли СССР согласно договору немедленную действительную помощь Чехословакии, если Франция останется верной и тоже окажет помощь? Поможет ли СССР в качестве члена Лиги Наций на основании статей 16 и 17 устава?»{45} 20 сентября советское правительство ответило на первый вопрос: «Да, немедленно и действенно»; на второй: «Да, во всех отношениях»{46}. Бенеш также попытался выяснить, будет ли Советский Союз действовать даже в том случае, если Франция откажется от выполнения обязательств, через лидера чешских коммунистов Клемента Готвальда. Готвальд не пожелал выступить посредником: «Он ответил, что не его дело отвечать за СССР, но никто не имеет оснований сомневаться в том, что СССР выполнит свои обязательства. Если же речь идет о чем-нибудь сверх обязательств, то пусть Бенеш сформулирует точно и запросит правительство СССР»{47}. Этого Бенеш не сделает. При прощании он говорил Ренсимену: «У Чехословакии нет никаких отдельных соглашений с Россией даже на случай войны, и она ничего не делала и не будет делать без Франции»{48}. Несмотря на все свои разочарования, Бенеш оставался западником; и даже если бы он был склонен положиться на Советскую Россию как на единственного союзника, большинство членов чешского кабинета во главе с премьер-министром Миланом Годжей были достаточно сильны, чтобы ему помешать.

Бенеш пока не отчаивался. Он поддерживал постоянную связь с более решительно настроенными группами в Париже, включая некоторых министров, и все еще верил, что, если он будет действовать с умом, Францию можно вновь перетянуть на сторону Чехословакии. Бенеш все время преувеличивал свои шансы повлиять на французскую политику и, возможно, преуменьшал свои шансы повлиять на британскую. Во всяком случае, в этот решающий момент его взор был обращен к Парижу. 20 сентября чехословацкое правительство отвергло англо-французские предложения и вместо этого апеллировало к заключенному с Германией договору об арбитраже. Спустя полчаса Годжа, судя по всему, заявил британским и французским представителям, что если их предложения были выдвинуты «в качестве своего рода ультиматума», то Бенеш и правительство сочтут возможным подчиниться им в силу форс-мажорных обстоятельств{49}. Годжа, по его собственным словам, просто пытался выяснить, действительно ли французы намерены бросить своего союзника; по словам французского посланника, Годжа прямо-таки молил об ультиматуме как о «прикрытии» для чехословацкого правительства, которое хотело капитулировать. Правду мы никогда не узнаем. Возможно, Годжа и его коллеги желали капитуляции; Бонне, вне всяких сомнений, хотел, чтобы они капитулировали. Если Бенеш и был причастен к маневру Годжи, то, скорее всего, в надежде вызвать сопротивление сторонников жесткой линии в Париже. В любом случае Бонне ухватился за эту возможность независимо от того, просил его о том Годжа или нет. В Париже был немедленно составлен ультиматум; в полночь его завизировали только Даладье и президент Лебрен; в два часа ночи 21 сентября ультиматум передали Бенешу. В нем было четко сказано: если чехи откажутся от англо-французских предложений, ответственность за последующую войну ляжет на них; по англо-французской солидарности будет нанесен удар, а в таких обстоятельствах Франция не вступит в войну, «поскольку ее помощь будет неэффективна»{50}. На следующее утро, когда кое-кто из французских министров возмутился, что чехов бросили на произвол судьбы, не спросив мнения совета министров, Бонне мог утверждать, что это было сделано по просьбе Годжи; несогласные в очередной раз умолкли. Это была позорная операция; но она всего-навсего облекла в ясную форму то, что было неизбежно с апреля, когда французы решили, что не вступят в войну без британской поддержки, а британцы, в свою очередь, решили не участвовать в защите Чехословакии. Безусловно, милосерднее и благороднее было бы сообщить об этом Бенешу с самого начала. Но страны, привыкшие видеть себя великими державами, не любят признавать, что больше таковыми не являются. И Великобритания, и Франция выступали в 1938 г. за «мир любой ценой». Обе они боялись войны, а не поражения; отсюда и неуместность как сравнения сил Германии и союзных стран, так и споров о том, можно ли было Германию победить. Гитлер мог добиться своего, просто угрожая войной и не нуждаясь в том, чтобы рассчитывать на победу.

Больше чехи не колебались. В полдень 21 сентября они безоговорочно приняли англо-французские предложения. Но Бенеш все еще не признал поражения. Он предполагал, что Гитлер, добившись успеха, выдвинет новые условия и тогда наконец британское и французское общественное мнение возмутится. Предположение было верным. 22 сентября Чемберлен вновь встретился с Гитлером, теперь в Годесберге. Гитлер объявил, что англо-французских предложений уже недостаточно. Судетских немцев массово убивают, заявил он, – что не соответствовало действительности, – и поэтому немецкие войска должны немедленно занять территории, где они проживают. Почему Гитлер повел себя таким образом, если в результате переговоров он вот-вот получил бы все, чего прежде требовал? Хотел ли он войны ради войны? Большинство историков согласны с этим объяснением. Но на тот момент Гитлер еще был успешным заговорщиком, а не «величайшим полководцем всех времен»[41]. Существует более правдоподобное объяснение. Вдохновленные примером Германии, на чехословацкие территории предъявляли претензии и другие страны. Поляки требовали Тешин; венгры наконец потребовали Словакию. Существовала большая вероятность, что Чехословакия просто распадется на части, что, собственно, и произошло в марте 1939 г. Германия тогда выступила бы в качестве миротворца, она пришла бы не ломать старый порядок, а создавать новый. Гитлер смог бы «рассмеяться Чемберлену в лицо»{51}. Таким образом, в Годесберге Гитлер тянул время. Уговоры и угрозы Чемберлена, даже его намек, что новые границы Чехословакии можно опять изменить путем переговоров, не имели никакого значения. Чехословакия Гитлера больше не интересовала; он предвидел, что, как только польская и венгерская мины взорвутся, она перестанет существовать.

Таким образом, встреча в Годесберге закончилась неудачей. Чемберлен вернулся в Лондон, по всей видимости вынужденный выбирать между войной и отказом от статуса великой державы. Сам он, похоже, склонялся к последнему варианту, если бы только получил за это хоть малую толику благодарности. В конце концов, ничто – по его мнению – не могло предотвратить раздел Чехословакии. Зачем же начинать войну из-за точного времени, когда это должно случиться? В Лондоне, однако, взбунтовался Галифакс – предположительно, как утверждалось, из-за совести, мучившей его «в бессонные ночные часы», но скорее под влиянием профессиональных дипломатов в министерстве иностранных дел. 23 сентября он уже заявил чехам, вопреки четко высказанному мнению Чемберлена, что против мобилизации в Чехословакии больше не может быть никаких возражений, и чехи тут же провели мобилизацию. Кроме того, Галифакс поинтересовался у Литвинова, находившегося на заседании Лиги в Женеве, «какие действия предпримет советское правительство в случае вовлечения Чехословакии в войну с Германией». Первый раз за весь кризис Великобритания обратилась к Советской России. Литвинов дал свой дежурный ответ: «Если французы придут на помощь чехам, Россия будет действовать». Похоже, что, как только Польша пригрозила выступить против Чехословакии, русские начали гораздо четче представлять характер своих действий. Перед ними открылась дорога в Европу; а в случае войны – еще и шанс вернуть себе потерянные земли, отошедшие к Польше в 1921 г., пусть даже чехам это не очень-то поможет. 23 сентября советское правительство предупредило Польшу, что немедленно денонсирует Советско-польский пакт о ненападении, если поляки вторгнутся в Чехословакию. 24 сентября Гамелен тоже спросил у русских, что они могут сделать. Те ответили: 30 пехотных дивизий стоят у западной границы (у французов на линии Мажино было в тот момент только 15); военно-воздушные силы и танковые войска находятся в состоянии «полной готовности». Кроме того, они настаивали на немедленном начале переговоров военных представителей СССР, Франции и Чехословакии. Гамелен, якобы с одобрения Великобритании, согласился{52}. Никаких переговоров так и не последовало.

Французы все еще колебались. 24 сентября Фиппс телеграфировал из Парижа: «Все, что есть лучшего во Франции, – против войны, почти любой ценой»; и предостерег от «даже видимости поощрения небольших, но шумных и коррумпированных провоенных групп»{53}. В более поздней телеграмме он пояснил, что под последними имел в виду «коммунистов на содержании у Москвы». Министерству иностранных дел не понравился этот ответ, и Фиппсу поручили провести более широкое исследование. Так он и сделал, сообщив через два дня: «Люди настроены фаталистически, но решительно… “Мелкий буржуа”, может, и не склонен рисковать своей жизнью ради Чехословакии, но бóльшая часть рабочих, как говорят, выступает за то, чтобы Франция выполнила свои обязательства»{54}. Совет министров Франции подобной решительности не демонстрировал. 24 сентября министры не смогли договориться, что будет делать Франция в случае вторжения Гитлера в Чехословакию. Даладье и Бонне были отосланы искать ответа в Лондоне. 25 сентября они встретились с британскими министрами. Даладье, как обычно, начал в боевом настроении. Гитлеру следует предложить вернуться к англо-французским предложениям от 18 сентября. Если он откажется, «каждый из нас должен будет исполнить свой долг». Чемберлен ответил:

Нельзя вступать в такой серьезный конфликт с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Прежде чем принимать какое-либо решение, крайне важно выяснить все обстоятельства. Поэтому он хотел бы получить дополнительную информацию и просил бы сэра Джона Саймона представить мистеру Даладье определенные соображения.

После чего этот выдающийся юрист подверг премьер-министра Франции перекрестному допросу, как будто бы перед ним стоял свидетель противной стороны или обвиняемый. Вторгнутся ли французы в Германию? Используют ли они свою авиацию? Как они могут помочь Чехословакии? Даладье юлил и изворачивался, напоминал о советских возможностях и все время возвращался к вопросу о принципах: «Есть одна уступка, на которую он никогда не пойдет, и это… уничтожение независимой страны и мировое господство герра Гитлера»{55}. Обсуждение зашло в прежний тупик: страх перед войной, с одной стороны, нежелание капитулировать – с другой. В конце концов было решено пригласить в Лондон Гамелена и встретиться еще раз на следующий день.

Мнение Гамелена не внесло ясности. Немецкие военно-воздушные силы превосходят авиацию союзников: «Мы понесем урон, особенно среди гражданского населения, но, если будет сохранен боевой дух, это не помешает благополучному для нас исходу». Кроме того, Гамелен считал, что чехи, имея 30 дивизий против 40 немецких, смогут выстоять, если отступят в Моравию{56}. Позже он сообщил британским военным экспертам, что Советская Россия собирается вторгнуться в Польшу – «перспектива, которая не обрадовала наших союзников». Собравшиеся министры, однако, слушать Гамелена не стали и не придали значения его мнению. Чемберлен сообщил им, что отправляет сэра Хораса Уилсона к Гитлеру с личным призывом к миру. Французские министры приняли его решение и вернулись домой. Галифакс успокоиться не мог. Уинстон Черчилль нанес визит в министерство иностранных дел и призвал его проявить твердость. В присутствии этих двоих высокопоставленный чиновник министерства Рекс Липер составил коммюнике: «Если Германия нападет на Чехословакию… Франция будет обязана прийти ей на помощь, а Великобритания и Россия, безусловно, поддержат Францию». Хотя Галифакс и «согласовал» это коммюнике, свою подпись он под ним не поставил. Таким окольным путем он обезопасил свое положение как в настоящем, так и в будущем: сохранив доверие Чемберлена, он впоследствии оказался единственным из «людей Мюнхена», кто по-прежнему пользовался расположением Черчилля. В тот момент коммюнике большого эффекта не возымело. В Париже Бонне отмел его как фальшивку, а к вечеру Чемберлен фактически дезавуировал его своим заявлением, в котором вновь обещал выполнить все требования Гитлера.

26 сентября Уилсон был принят Гитлером – безрезультатно. Напротив, вечером того же дня Гитлер выступил с речью, в которой впервые заявил о своем решении к 1 октября оккупировать Судетскую область. Поэтому Уилсону было поручено передать особое послание, «скорее горькое, чем гневное»:

Если Германия нападет на Чехословакию, Франция сочтет, что обязана выполнить свои договорные обязательства… Если это будет означать, что французские войска примут активное участие в боевых действиях против Германии, британское правительство сочтет себя обязанным поддержать Францию{57}.

Гитлер сделал вид, что возмущен этой предположительной угрозой, которую на самом деле не стоило воспринимать всерьез. Британское правительство уговаривало французов не атаковать даже в случае вторжения немцев в Чехословакию, поскольку это «автоматически развязало бы мировую войну, но, к несчастью, никак не поспособствовало бы спасению Чехословакии»{58}. Бонне был с этим полностью согласен; Фиппс докладывал: «Франция… не станет сколько-нибудь решительно сражаться в безнадежной наступательной войне против Германии, к которой она не готова»{59}. К Гитлеру продолжали поступать прошения: новые призывы Чемберлена, заверения Франции в том, что к 1 октября Германия может получить как минимум три четверти территории Судет, и, наконец, 28 сентября – послание от Муссолини. На это последнее прошение Гитлер ответил благосклонно: он возьмет паузу на 24 часа, чтобы четыре державы смогли провести конференцию в Мюнхене. Почему Гитлер притормозил в последний момент? Может, его решимость поколебали очередные предостережения его генералов? Может, он вдруг понял, что немецкий народ не хочет войны? Может, он был обескуражен колебаниями Муссолини? Если исходить из предположения, что он собирался начать войну, любое из этих объяснений вполне вероятно. Но подоплека событий говорит об обратном. Ход мыслей Гитлера до начала кризиса, его мастерские усилия оставить возможность для компромисса или скорее для победы без применения силы – все это заставляет предположить, что он никогда не терял контроля над собой. Он ждал, когда Чехословакия распадется, однако этого не случилось. Польских претензий на Тешин, как бы грубо на них ни настаивали поляки, оказалось недостаточно. Пошатнуть Чехословакию могли только действия Венгрии, а венгры бездействовали, возможно побаиваясь Малой Антанты, а возможно не желая окончательно переходить на сторону Гитлера. 28 сентября было последним моментом, когда Гитлер еще мог отменить войну. Он мог изобразить миролюбие и все равно получить свой выигрыш.

28 сентября Чемберлен выступил в палате общин. Он уже обратился к Муссолини с просьбой о посредничестве, и у него были все основания полагать, что это посредничество окажется успешным. Настрой британской публики ожесточался; многие теперь считали угнетенным народом не судетских немцев, а чехов. Чемберлен хотел обойти эту аргументацию и с этой целью подчеркивал опасность войны, а не справедливость претензий Германии. Маневр удался. Когда в конце выступления он с просчитанным драматизмом объявил, что четыре державы договорились о встрече в Мюнхене, парламентарии – по крайней мере, консерваторы – выразили истерическое облегчение: «Слава богу, что у нас такой премьер-министр». Это был триумф, но плоды его оказались горькими. Умиротворение начиналось как беспристрастное рассмотрение претензий противной стороны и исправление прошлых ошибок. Потом оно оправдывалось страхом французов перед войной. Но теперь, похоже, основным его мотивом стал страх самих британцев. Чемберлен отправился в Мюнхен не за справедливостью для судетских немцев и не для того, чтобы уберечь французов от войны; он отправился – во всяком случае, так казалось, – чтобы спасти Британию от воздушных налетов. Умиротворение утратило свою моральную состоятельность. Перед отъездом Чемберлен телеграфировал в Прагу: «Пожалуйста, заверьте доктора Бенеша, что я буду всецело учитывать интересы Чехословакии»{60}. На самом деле чехов не допустили на конференцию из опасений, что они будут создавать трудности. Русских тоже не пригласили. Галифакс попытался оставить открытой дверь для будущих контактов, заверив советского посла Майского, что этот шаг «ни в коей мере не означает ослабления желания с нашей стороны, как, несомненно, и со стороны французского правительства, сохранить наши договоренности и отношения с советским правительством». Реакция Майского показалась Галифаксу, «как, собственно, и следовало ожидать, несколько настороженной»{61}.

Чемберлен и Даладье не встретились заранее, чтобы обговорить общую линию поведения. Координировать капитуляцию не было необходимости; а может, Чемберлен опасался, что Даладье в очередной раз попробует без толку обсуждать сопротивление. Гитлер встретился с Муссолини, встревожив его разговором о молниеносной войне с Францией, в которой Италия должна будет принять участие. Незадолго до начала конференции Муссолини получил от своего посла в Берлине Бернардо Аттолико – якобы без ведома Гитлера – предлагаемые условия соглашения, подготовленные министерством иностранных дел Германии. Так это было или нет, Гитлеру это было удобно. Муссолини повторил эти условия с видом беспристрастного посредника, а Гитлер, согласившись с ними, мог продемонстрировать свой примиренческий настрой. Видимости диктата удалось избежать. До самого конца Гитлер не выдвигал требований; он только любезно принимал предложения других. Согласованные условия можно назвать компромиссом лишь в том смысле, что оккупация Судетской области должна была осуществляться поэтапно и завершиться к 10 октября, а не одномоментно к 1 октября, что в любом случае было технически невыполнимо. Никаких сомнений относительно территорий, подлежащих передаче, не высказывалось. Чемберлен придирался к финансовым деталям. Муссолини поднял вопрос о венгерских претензиях, но Гитлер от него отмахнулся: раз венгры не развалили Чехословакию, они его не интересовали. Обсуждение затянулось за полночь, с долгим перерывом на обед. В итоге условия, предложенные Муссолини, приняли практически без изменений. Когда четыре лидера сели за стол, чтобы поставить свои подписи под документом, оказалось, что в богато украшенной чернильнице нет чернил.

В это время представители Чехословакии ждали в соседней комнате, надеясь поднять вопросы практического характера. Высказаться им не дали. В два часа ночи их вызвали к Чемберлену и Даладье, которые показали им соглашение. Даладье дал понять, что «это был приговор без права на обжалование и без возможности изменения». Чехи должны были принять его до пяти часов вечера или нести ответственность за последствия. Чемберлен зевал и не высказывался; он «устал, но в приятном смысле». На следующее утро в Праге Бенеш в отчаянии обратился к советскому послу. Чехословакия «поставлена перед выбором либо начать войну с Германией, имея против себя Англию и Францию… либо капитулировать перед агрессором». Каково отношение СССР к этим двум возможностям, «то есть к дальнейшей борьбе или капитуляции»? Не успело советское правительство обсудить этот вопрос, как следующей телеграммой его уведомили, что ответа не требуется: «Правительство уже вынесло решение принять все условия»{62}. Трудно поверить, что этот запрос был сделан всерьез. Бенеш остался верен своему убеждению, что Чехословакия не должна воевать ни в одиночку, ни с Советской Россией в качестве единственного союзника. Много позже, в 1944 г., он заявлял, что польская угроза Тешину стала для него последним толчком к капитуляции; если так, то это был толчок в том направлении, в каком и сам он намеревался идти. Бенеш все еще верил – и, как в итоге оказалось, не ошибался, – что в какой-то момент Гитлер падет жертвой собственных амбиций; однако процесс этот занял больше времени, чем он надеялся. Между тем чехи были избавлены от ужасов войны – причем не только в 1938 г., но и на всем протяжении Второй мировой. Впоследствии, обозревая Прагу из президентского дворца, Бенеш мог бы с полным правом сказать: «Разве она не прекрасна? Единственный неразрушенный город Центральной Европы. И все это благодаря мне».

30 сентября состоялась еще одна встреча Чемберлена с Гитлером. Чемберлен сказал: «Я очень доволен результатами вчерашней работы». Затем, после сумбурной дискуссии о разоружении и испанском вопросе, он подытожил: «Обеим нашим странам и миру в целом было бы полезно, если бы они выпустили какое-нибудь заявление, свидетельствующее о согласии между ними относительно желательности улучшения англо-германских отношений с целью укрепления стабильности в Европе»; после чего предъявил проект, который принес с собой. Проект представлял собой «подписанное вчера вечером соглашение и Англо-германское военно-морское соглашение как символизирующие желание наших двух народов никогда более не воевать друг с другом». Далее в нем говорилось следующее:

Мы приняли твердое решение, чтобы метод консультаций стал методом, принятым для рассмотрения всех других вопросов, которые могут касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия по устранению возможных источников разногласий и таким образом содействовать обеспечению мира в Европе{63}.

Проект перевели Гитлеру. Он с энтузиазмом его одобрил. Оба лидера под ним расписались. Политики разъехались по своим странам. Даладье пребывал в мрачном настроении, ожидая, что дома его встретят враждебные толпы, – и был ошеломлен восторженным приемом. Чемберлен подобных опасений не испытывал. Выходя из самолета, он размахивал декларацией с подписью Гитлера, восклицая: «Я этого добился». По пути в Лондон Галифакс уговаривал его не пытаться воспользоваться сиюминутными настроениями, объявив всеобщие выборы, а сформировать настоящее национальное правительство, включающее либералов и лейбористов наряду с Черчиллем и Иденом. Чемберлен разделял сомнения Галифакса, а о ликовании говорил так: «Все это закончится через три месяца». Но вечером того же дня он появился в окне резиденции на Даунинг-стрит, 10 и сказал собравшимся: «Второй раз в истории из Германии на Даунинг-стрит привезен почетный мир. Я убежден, что это мир на всю нашу жизнь».

Глава 9

Мир на шесть месяцев

Мюнхенская конференция должна была ознаменовать начало новой эпохи в европейских отношениях. Версальская система 1919 г. была не только мертва, но и похоронена. Ей на смену должна была прийти новая система, основанная на равенстве и взаимном доверии четырех великих европейских держав. Чемберлен сказал: «Я убежден, что это мир на всю нашу жизнь». Гитлер заявил: «У меня больше нет территориальных требований в Европе». Безусловно, ряд серьезных международных вопросов еще ожидал своего решения. Гражданская война в Испании не закончилась. Германия не вернула себе колонии. В более отдаленной перспективе для достижения стабильности в Европе необходимо было договориться об экономической политике и вооружениях. Ни один из этих вопросов не был чреват всеобщей войной. Было продемонстрировано, что путем мирных переговоров Германия может добиться в Европе того положения, которое полагалось ей в силу имеющихся у нее ресурсов. Европе удалось преодолеть самое серьезное препятствие: система, направленная против Германии, была демонтирована по соглашению, без войны. Однако всего через полгода против Германии начала выстраиваться новая система. Уже через год Великобритания, Франция и Германия находились в состоянии войны. Был ли «Мюнхен» с самого начала обманом – для Германии всего лишь шагом на пути к завоеванию мира, а для Великобритании и Франции всего лишь способом потянуть время, пока не продвинется их перевооружение? Оглядываясь назад, так и казалось. Когда мюнхенская политика закончилась провалом, все стали утверждать, что ничего другого и не ожидали; причастные к ней лица не только обвиняли в обмане остальных, но и хвастались тем, что обманывали сами. В действительности же никто не был так дальновиден, как пытался представить впоследствии; каждый из четырех участников Мюнхенской конференции был по-своему искренен, хотя каждому было что скрывать от других.

Французы уступили больше всех, причем с наименьшими надеждами на будущее. Они отказались от положения ведущей европейской державы, которое, как им казалось, занимали с 1919 г. Но эта их жертва была воображаемой. Они уступили не столько силе, сколько реальности. Они всю дорогу воспринимали полученные ими в 1919 г. и позднее преимущества – ограничения в отношении Германии и союзы с восточноевропейскими государствами – как активы, которыми они могут беспечно пользоваться, а не как завоевания, которые они должны яростно защищать. После оккупации Рура в 1923 г. они и пальцем не пошевелили, чтобы отстоять версальскую систему. Они отказались от репараций; попустительствовали перевооружению Германии; позволили немцам ремилитаризовать Рейнскую область; они не сделали ровным счетом ничего, чтобы отстоять независимость Австрии. Они сохраняли свои союзы в Восточной Европе только из убеждения, что союзники придут на помощь Франции, если Германия на нее нападет. Они бросили Чехословакию в то же мгновение, когда союз с ней начал грозить рисками, а не работать на безопасность Франции. Мюнхен был логическим завершением французской политики, а отнюдь не ее разворотом. Французы осознавали, что лишились господства в Восточной Европе, и понимали, что вернуть его невозможно. Это далеко не означает, что они боялись за себя. Напротив, они приняли проповедуемый британцами со времен Локарно тезис, что в случае отступлении за Рейн война будет грозить им в меньшей степени. Они предпочли безопасность величию – может, и не очень благородная политика, но точно не безрассудная. Даже в 1938 г. французы, хоть и боялись воздушных налетов, не боялись поражения в войне, если их вынудят в таковую вступить. Гамелен неизменно настаивал, что демократические державы победят, и политики ему верили. Но какой смысл мог быть в такой войне? Этот довод мешал французам действовать с 1923 г. и до того времени. Германия, даже побежденная, никуда не денется: великая, сильная страна, твердо намеренная вернуть свое. Война может остановить часы, но она не повернет их вспять; после войны события своим чередом пойдут к тому же самому финалу. Поэтому французы готовы были пожертвовать всем, кроме собственной безопасности, и они не считали, что в Мюнхене ею пожертвовали. Они твердо и, как оказалось, вполне обоснованно верили в неприступность линии Мажино – так твердо, что считали неприступной и линию Зигфрида, на что, как оказалось, оснований было меньше. Они полагали, что в Западной Европе сложилась патовая ситуация. Они не могли воспрепятствовать экспансии Германии в Восточной Европе; в равной степени и Германия не могла вторгнуться во Францию. В Мюнхене французы были унижены, но – как полагали они сами – не были поставлены в опасную ситуацию.

Позиция Британии была сложнее. Мораль не входила во французские расчеты или входила только для того, чтобы ею пренебречь. Французы признавали, что помочь Чехословакии – их обязанность; они отвергли эту обязанность как слишком опасную или слишком трудную. Лучше всего их чувства выразил Леон Блюм, встретивший известие о Мюнхенском соглашении «со смесью стыда и облегчения». Для британцев же, напротив, мораль имела большое значение. Британские государственные деятели использовали рациональные аргументы: опасность воздушных налетов, отставание в перевооружении, невозможность помочь Чехословакии даже при наличии достаточных вооружений. Но к этим аргументам они прибегали для того, чтобы подкрепить ими моральные доводы, а не чтобы заглушить их. Британская политика в отношении Чехословакии исходила из убеждения, что у Германии имеется моральное право на территории судетских немцев на основании принципа права наций на самоопределение; из этого для британцев дополнительно вытекало, что победа немцев в борьбе за самоопределение обеспечит Европе более прочный, более долговременный мир. Британское правительство согласилось с расчленением Чехословакии не только из страха перед войной. Оно сознательно приняло решение заставить чехов уступить эти территории до того, как возникла угроза войны. Мюнхенское урегулирование стало победой британской политики, которая стремилась именно к такому результату; а не победой Гитлера, который вступал в игру без таких четких намерений. Не было оно и просто победой эгоистичных или циничных британских лидеров, равнодушных к судьбам далеких народов или рассчитывавших, что Гитлера можно подтолкнуть к войне против Советской России. Это была победа всего, что было лучшего и просвещенного в британской жизни; победа тех, кто проповедовал справедливость и равенство народов; победа тех, кто мужественно обличал жестокость и недальновидность Версаля. Генри Брейлсфорд, ведущий на социалистическом фланге эксперт по международным делам, в 1920 г. писал о мирном урегулировании: «Самым страшным преступлением стало подчинение более трех миллионов немцев чешскому владычеству»{1}. Последствия этого преступления были устранены в Мюнхене. Идеалисты могли обвинять британскую внешнюю политику в медлительности и нерешительности – в 1938 г. она искупила эти свои прегрешения. Умело и настойчиво Чемберлен заставил сперва французов, а затем и чехов последовать требованиям морали.

Существовал довод и против отчуждения Судетской области в пользу Германии – утверждение, что экономические и географические связи важнее национальной принадлежности. Тот же довод выдвигали и против расчленения монархии Габсбургов; к нему не могли прибегать как чехи, возглавившие ее раздел, так и их сторонники в Западной Европе. Спор нужно было перенести из области морали в область практических соображений – в сферу, которую неодобрительно называют «реальной политикой». Самые радикальные противники Мюнхена, такие как Уинстон Черчилль, утверждали просто-напросто, что Германия становится слишком могущественной в Европе и что ее нужно остановить угрозой со стороны большой антигерманской коалиции или, если потребуется, силой оружия. Принцип самоопределения народов, на котором основывалось существование Чехословакии, отвергался как фикция. Единственный моральный аргумент, к которому они прибегали, заключался в том, что границы существующих государств неприкосновенны и что в своих границах каждое государство может вести себя как ему заблагорассудится. Это был принцип легитимности, принцип Меттерниха и Венского конгресса. Будь он принят, запрещенным оказался бы не только распад монархии Габсбургов, но и завоевание независимости британскими колониями в Северной Америке. Для британских левых в 1938 г. это был странный довод, и он их смущал – отсюда нерешительность и неэффективность их критики. Дафф Купер, первый лорд адмиралтейства, не испытывал подобных сомнений, когда подавал в отставку в знак протеста против Мюнхенского соглашения. Его, восторженного биографа Талейрана, закономерно волновал европейский баланс сил и честь Британии, а не самоопределение народов или несправедливость Версаля. Судьба Чехословакии казалась ему в 1938 г. сутью проблемы не более, чем судьба Бельгии – в 1914-м. Такая аргументация подрывала моральную обоснованность позиции Великобритании в Первой мировой войне, но нравилась консервативному большинству в палате общин. Чемберлену нужно было отвечать на нее в рамках тех же силовых представлений. Он не мог сослаться на нежелание французов воевать, которое в действительности представляло собой решающую слабость позиции западных держав, и поэтому ему пришлось делать вид, что сама Великобритания не в состоянии воевать с Германией.

Чемберлен попал в ловушку собственных доводов. Если Великобритания была слишком слаба, чтобы воевать, то правительству следовало ускорить перевооружение, а перевооружение подразумевало сомнения в добросовестности Гитлера, неважно, декларируемые или нет. В этом смысле Чемберлен сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы подорвать основы своей же собственной политики. К тому же одни подозрения обычно вызывают другие. Неизвестно, верил ли Гитлер в искренность Чемберлена до Мюнхена; но совершенно точно известно, что несколько дней спустя он в нее уже не верил. Как следовало из позиции самого Чемберлена, то, что должно было стать умиротворением, превратилось в капитуляцию. Гитлер усвоил, что самым мощным его оружием являются угрозы. Соблазн выставить Мюнхенское соглашение как триумф силы был слишком велик, чтобы ему противостоять. Гитлер уже не рассчитывал добиваться уступок, афишируя свои претензии к версальской системе, он планировал добиваться их, играя на страхах англичан и французов. Тем самым он только подтверждал подозрения тех, кто разоблачал Мюнхенское соглашение как подлую капитуляцию. Мораль в международных отношениях стремительно обесценилась. Парадоксальным образом, в конечном итоге истинным триумфатором Мюнхена оказался Бенеш. Хотя Чехословакия потеряла территорию, а затем и независимость, Гитлер лишился морального преимущества, которое до сих пор делало его неуязвимым. Слово «Мюнхен» стало ругательным, символом позора, о котором люди до сих пор не могут рассуждать бесстрастно. Значение имело не то, что было сделано в Мюнхене, а то, как это было сделано, а уж то, что впоследствии говорили та и другая стороны, оказалось вообще важнее всего.

Два стула в Мюнхене пустовали, а точнее, для двух великих держав, которые по праву могли рассчитывать на приглашение, там не подготовили стульев. В разгар кризиса президент Рузвельт призвал провести встречу в какой-нибудь нейтральной столице. Он не уточнял, будет ли на ней присутствовать американский представитель; в любом случае «правительство США… не возьмет на себя никаких обязательств в ходе нынешних переговоров». «Молодец», – похвалил Рузвельт Чемберлена, узнав о результатах Мюнхенской конференции. Позже, когда умиротворение не заладилось, американцы радовались своему отсутствию в Мюнхене. Это давало им право осуждать англичан и французов за то, что они и сами бы сделали на их месте. Отсутствие американской поддержки способствовало тому, чтобы «демократические» державы уступили. Тем не менее урок, который американцы усвоили после Мюнхена, сводился к тому, что они должны еще меньше поддерживать эти слабые державы. Рузвельт, полностью занятый проблемами внутренней политики, не собирался усугублять свои трудности, провоцируя дискуссии по поводу политики внешней. Европа могла идти своей дорогой и без Америки.

У русских имелось более конкретное предложение о проведении конференции. Они хотели организовать встречу «миролюбивых держав», чтобы скоординировать усилия по сопротивлению агрессору. Они тоже могли теперь занять позицию морального превосходства. Щеголяя своей верностью договорным обязательствам, они взваливали всю вину на Францию и ее слабость. 30 сентября один советский дипломат отметил: «Мы чуть было не наступили на гнилую доску. Теперь мы пойдем другой дорогой». Первый заместитель наркома иностранных дел СССР Потемкин, обращаясь к Кулондру, сказал: «Мой бедный друг, что вы наделали? Я не вижу для нас иного выхода, кроме четвертого раздела Польши»[42]. Русские утверждали, что не переживают за свою безопасность. Литвинов заявил Кулондру: «Гитлер может напасть или на Великобританию, или на СССР. Он выберет первое… и для успешного осуществления этого предприятия предпочтет договориться с СССР»{2}. Но в глубине души они были не так уверены в себе. Гитлер не сделал им никаких предложений и, более того, заявил, что спас Европу от большевизма. Изощренные наблюдатели ожидали, что следующим ходом Гитлера станет экспансия на Украину: западные государственные деятели ожидали этого с затаенной радостью, советские – с ужасом. Правители Советской России были бы рады отгородиться от Европы, но отнюдь не были уверены, что Европа отгородится от них. Поэтому после короткого периода упреков им пришлось возобновить призывы к созданию Народного фронта и системы коллективной безопасности против агрессии. Трудно поверить, что они всерьез рассчитывали на успех этой политики.

Все обсуждали, в каком направлении Гитлер двинется дальше. Меньше всех об этом говорил – и, видимо, думал – сам Гитлер. Точный график, приписываемый ему многими авторами, – Мюнхен в сентябре 1938 г., Прага в марте 1939-го, Данциг в сентябре – не основан ни на каких свидетельствах того времени. Одержав блестящую победу в Мюнхене, Гитлер вернулся в Бергхоф и предался рисованию фантастических планов реконструкции Линца, австрийского города, где он провел свои школьные годы. Время от времени он ворчал, что ему не дали повоевать с Чехословакией. Но о людях нужно судить по их поступкам, а не по тому, как они их потом комментируют. Гитлер снова выжидал, когда события обернутся в его пользу. Военное командование просило распоряжений насчет дальнейших действий. 21 октября Гитлер дал свой ответ: «Вермахт должен постоянно быть готовым к следующим случаям: (I) Охрана границ рейха и защита против неожиданного воздушного нападения. (II) Решение вопроса об оставшейся части Чехии». Это были не агрессивные планы, а меры предосторожности. Далее в директиве об этом говорится прямо: «Должна быть обеспечена возможность в любое время разгромить оставшуюся часть Чехии, если она, например, начнет проводить политику, враждебную Германии»{3}. 17 декабря вермахту было сказано: «Внешне это должно выглядеть как мирная инициатива, а не мероприятие военного характера»{4}. Эти директивы часто цитируют в качестве доказательства, будто Гитлер лукавил, соглашаясь на мюнхенское урегулирование. На самом же деле он скорее сомневался, что это урегулирование сработает. Притом что его часто считали политически невежественным, Гитлер лучше других европейских государственных деятелей понимал чешские проблемы и без всякого злого умысла считал, что независимая Чехословакия не сможет выжить с подорванным престижем чехов и лишенная своих естественных границ. Это не было желанием уничтожить Чехословакию. И Масарик, и Бенеш, создавая страну в 1918 г., придерживались такого же мнения; на этом принципе с первого и до последнего дня зиждилась независимость Чехословакии.

Если Чехословакия развалится на части, что должно появиться на ее месте? В Годесберге, во время Чехословацкого кризиса, Гитлер высказывался в пользу идеи щедро поделиться чехословацкими территориями с Венгрией и Польшей в награду за проявленную ими инициативу. Позже он передумал. Обе страны выжидали до тех пор, пока кризис почти не завершился; обе, по всей видимости, еще надеялись усидеть на двух стульях. 14 октября Гитлер сказал венгерскому представителю: «Я не в обиде на Венгрию, но она упустила свой шанс»{5}. Подчиненная Чехословакия казалась ему теперь предпочтительней уничтоженной. При всем своем несомненном злодействе Гитлер был рациональным политиком. Он стремился к неуклонному расширению могущества Германии, а не к театральным демонстрациям величия. Для этой цели зависимые государства были полезнее прямой аннексии территорий; и Гитлер с большим терпением коллекционировал таких сателлитов. Это было другой разновидностью его излюбленного метода, когда он предоставлял другим выполнять работу за себя. Сразу после Мюнхена немецкие представители в международной комиссии так беззастенчиво применяли выдуманные ими самими правила в пользу судетских немцев, что у Чехословакии отняли даже больше территорий, чем она потеряла бы в случае исполнения требований, выдвинутых в Годесберге. Дело приняло иной оборот, когда Риббентроп и Чиано встретились в Вене, чтобы определить новую границу между Чехословакией и Венгрией. Чиано вынашивал типичную для него изящную и бесплодную идею превратить Венгрию в заслон от Германии. Риббентроп моментально его раскусил и так решительно поддержал позицию словаков, что Чиано возмутился: «Теперь вы приводите в пользу Чехословакии все те доводы, которые в сентябре использовали против нее». Словаков, свободных как от чешской приверженности демократии, так и от венгерских фантазий о величии, Гитлер сделал новым элементом в своих расчетах: «Он сожалел, что не знал раньше о словацкой борьбе за независимость»{6}. Часто утверждается, будто Гитлер поддержал Словакию, чтобы воспользоваться ею как коридором для вторжения на Украину. На самом деле с точки зрения географии эта идея была столь же неосуществимой, как и обратная – что Советская Россия якобы могла угрожать Германии через Чехословакию. Гитлер поддержал Словакию ради нее самой как стойкого и надежного сателлита, каким она себя и показала на всем протяжении Второй мировой войны.

Если Гитлер действительно хотел добраться до Украины, ему нужно было двигаться через Польшу; осенью 1938 г. эта мысль вовсе не казалась бредовой. Польша, номинально все еще союзница Франции, крайне расширительно трактовала свой Пакт о ненападении с Германией в интересах последней. Во многом благодаря ей так и не воплотился в реальность франко-советский альянс. Во время Чехословацкого кризиса ее позиция исключила всякую возможность советской помощи Чехословакии; а под конец кризиса польский ультиматум Чехословакии с требованием вернуть Тешин наконец заставил Бенеша, по его собственному признанию, отказаться от попыток помешать мюнхенскому урегулированию. Польша как пособница Германии в Восточной Европе оказывалась пока даже полезней, чем Италия в Средиземноморье. Ни у Польши, ни у Италии не было причин отказываться от этой роли. И там и там имелись свои сложности: в итальянском Южном Тироле проживало порядка 300 000 немцев, а в польской Силезии и в Польском коридоре – около полутора миллионов; однако эти сложности были вполне преодолимыми. Гитлер был готов позабыть о страдающих под инородным гнетом немцах в обмен на политическое сотрудничество или покорность. Именно так он поступил в Италии; более того, он согласился переселить немцев Южного Тироля на территорию рейха – хотя, будучи австрийцем, и очень им сочувствовал.

Польским немцам он сочувствовал меньше; а к полякам он, видимо, испытывал более дружеские чувства, чем когда-либо к итальянцам. Делу мешали чувства немцев, а не чувства Гитлера. Отторжение территорий в пользу Польши было для большинства немцев несмываемой обидой Версальского мира. Планируя сотрудничать с Польшей, Гитлер бросал этой обиде дерзкий вызов. Но выход был. О самих польских немцах можно было забыть, или же их можно было переселить; о чем забывать было нельзя, так это о Польском коридоре, отделявшем Восточную Пруссию от рейха. Компромисс был возможен и здесь. Германию мог бы устроить «коридор через коридор» – сложная идея, для которой, однако, в немецкой истории легко отыскать немало прецедентов. Чувства немцев можно было удовлетворить возвращением Данцига. Это казалось несложным. Данциг Польше не принадлежал, он был вольным городом со своим автономным правительством во главе с верховным комиссаром, назначаемым Лигой Наций. Поляки, в своей гордыне считавшие себя великой державой, одними из первых бросили вызов авторитету Лиги. Конечно, они не станут возражать, если функции этой организации возьмет на себя Германия. Более того, за время, прошедшее с 1919 г., ситуация изменилась. Тогда порт Данцига был Польше жизненно необходим. Теперь же, когда поляки построили свой порт в Гдыне, Данциг нуждался в Польше сильнее, чем Польша в Данциге. В этих обстоятельствах было бы нетрудно соблюсти польские экономические интересы и при этом вернуть Данциг в состав рейха. Камень преткновения был бы устранен; Германия и Польша смогли бы объединить свои усилия на Украине.

24 октября Риббентроп впервые представил эти предложения польскому послу Юзефу Липскому. Если вопросы Данцига и Польского коридора будут урегулированы, две страны смогут проводить «совместную политику в отношении России на основе Антикоминтерновского пакта»{7}. Гитлер был еще откровеннее, когда в январе 1939 г. его посетил министр иностранных дел Польши Юзеф Бек: «Дивизии, которые Польша вынуждена держать на русской границе, избавляют Германию от соответствующих дополнительных военных расходов». Конечно, добавил он, «Данциг остается и всегда будет немецким; рано или поздно этот город отойдет к Германии». Если вопрос Данцига будет решен, он готов гарантировать сохранение коридора за Польшей{8}. Возможно, Гитлер все это время обманывал поляков, и его требование вернуть Данциг должно было послужить всего лишь предлогом к их разгрому. Но польские амбиции на Украине имели давнюю историю; Данциг в сравнении с ними казался мелочью. Когда 1 февраля Риббентроп посетил Варшаву, Бек «не скрывал, что Польша имеет устремления в отношении Советской Украины»{9}.

И все же поляки не ответили на предложение Гитлера. Будучи слепо уверенными в собственной силе и презирая чехов за слабость, они не собирались уступать ни пяди; таким был, по их мнению, единственный надежный способ вести дела с Гитлером. Более того, хотя поляки ни в какую не хотели сотрудничать с Советской Россией против Германии, они почти так же решительно не желали сотрудничать с Германией против Советской России, чего Гитлер никогда не понимал. Они считали свою страну независимой великой державой и забыли, что в 1918 г. она получила независимость только потому, что и Россия, и Германия потерпели поражение в войне. Теперь им нужно было выбирать между Германией и Россией. Они не выбрали ни ту ни другую. Сотрудничеству Германии с Польшей мешал один только Данциг. По этой причине Гитлер хотел убрать его с дороги. Ровно по той же причине Бек не давал ему этого сделать. Ему не приходило в голову, что это может привести к фатальному разрыву.

Тень отчуждения между Польшей и Германией пока оставалась незамеченной в Западной Европе. Напротив, их совместная кампания на Украине считалась делом решенным. Чемберлен с тревогой спрашивал у Парижа, вступит ли в действие Франко-советский пакт, «если Россия обратится к Франции за помощью на том основании, что Германия провоцирует сепаратистское движение на Украине»{10}. Чемберлен явно не хотел иметь ничего общего с Восточной Европой. Галифакс, проинструктированный чиновниками министерства иностранных дел, выражался менее определенно. 1 ноября он писал Фиппсу: «Одно дело – допустить германскую экспансию в Центральной Европе, что, на мой взгляд, явление нормальное и естественное, однако мы должны быть в состоянии противостоять германской экспансии в Западной Европе, в противном случае вся наша позиция будет подорвана». Для Германии по-прежнему нужен был противовес. «Польша, по всей видимости, будет только сильнее втягиваться в орбиту Германии. Советская Россия… едва ли может стать союзницей Германии, пока жив Гитлер». Поэтому «с той единственной оговоркой, что, как я надеюсь, Франция оградит себя – и нас – от втягивания Россией в войну с Германией, я не решаюсь советовать французскому правительству денонсировать Франко-советский пакт, поскольку будущее все еще слишком неопределенно!»{11}. Проще говоря, Россия должна сражаться за интересы Великобритании, но Великобритания и Франция за ее интересы сражаться не должны.

Однако для того чтобы заручиться советской дружбой, ничего сделано не было. Британцев больше заботило, как бы освободиться от уже имеющихся обязательств в Центральной Европе. Гарантии, между делом данные Чехословакии, лежали на них тяжким грузом. Давать гарантии беспомощному государству, которое было невозможно защитить, даже когда оно было полностью вооружено, – очевидная нелепость. Британцы заклинали французов освободить их от этого обещания. 24 ноября в Париже состоялась встреча британских и французских министров. Чемберлен настаивал, что эти гарантии должны быть исключительно коллективными; «гарантии, данные одним только правительством Его Величества, не многого стоят… Он и представить себе не может такой ситуации, в которой Великобритании пришлось бы исполнять свои обязательства в одиночку». Галифакс полагал, что совместные гарантии, «судя по всему, не противоречат букве Англо-французской декларации». Тут возмутился даже Бонне: «Но едва ли соответствуют ее духу». Поскольку французы уступать не хотели, решено было просить чехов помочь британцам выпутаться из этого затруднительного положения{12}. Если бы Чехословакию устроили коллективные гарантии, британская совесть была бы тоже спокойна. Когда чехи не ответили, Галифакс потерял терпение:

Правительство Его Величества не готово рассматривать гарантии, которые могли бы обязать его, в одиночку или вместе с Францией, прийти на помощь Чехословакии в условиях, когда эффективная помощь не может быть оказана. Это произошло бы в том случае, если бы агрессором выступила либо Германия, либо Италия, а вторая из них отказалась бы от исполнения своих обязательств{13}.

Этим дело и ограничилось: британцам не удалось избавиться от гарантий, которые они категорически не намерены были выполнять.

Зимой 1938/39 г. Британия была не вполне уверена даже в своем положении в Западной Европе, не говоря уже о невыполнимых обязательствах дальше к востоку. Предмет особой гордости Чемберлена, Англо-германская декларация о дружбе вскоре потеряла свой блеск. Гитлер стремился «расколоть» британское общественное мнение. Он полагал, что наращивание вооружений вызовет сопротивление среди прогермански настроенных британцев; он разоблачал британских «поджигателей войны» – Черчилля, Идена и Даффа Купера – в уверенности, что это обрушит на них всеобщий гнев. Однако эффект оказался обратным. Консервативные члены палаты общин с трудом выносили мрачные предостережения Черчилля и разозлились, когда Дафф Купер подал в отставку, но они категорически не принимали вмешательство Гитлера в их дела. Они верили во взаимное невмешательство. В Восточной Европе Гитлер мог творить что ему заблагорассудится; он мог уничтожать Чехословакию или вторгаться на Украину, но британских политиков он должен был оставить в покое. Консерваторы часто утверждали, что критика Гитлера извне лишь укрепляет его власть в Германии. Теперь же, наоборот, Гитлер обеспечивал британским «поджигателям войны» ту популярность, которую они сами заработать не смогли бы. Поведение Гитлера озадачивало британских государственных деятелей. Они перевооружались, чтобы укрепить собственную безопасность; после этого им было бы проще принять немецкую экспансию в Восточной Европе. Но Гитлер, вместо того чтобы приветствовать эту их политику, подрывал ее основы и из кожи вон лез, демонстрируя правоту ее критиков. Тем не менее его нападки не поколебали уверенности британских лидеров в необходимости тем или иным способом умиротворить Германию. Территориальными уступками и потворством националистическим эмоциям умилостивить Гитлера не вышло, поэтому британцы вернулись к своего рода примитивному марксизму. Они вновь стали утверждать, что сделать Гитлера миролюбивым сможет лишь процветание. В Германию хлынул поток торговых делегаций с предложениями об экономическом сотрудничестве, причем у британской стороны был тут дополнительный интерес: эти договоренности позволили бы заручиться поддержкой Германии в конкуренции с США. Каждый визит благожелательно настроенного бизнесмена или представителя министерства торговли только укреплял уверенность Гитлера в слабости Британии. Откуда ему было знать, что британцы всего лишь читали левых авторов, напиравших на экономические причины войны.

Появились у британцев и другие заботы. До Мюнхена они задавали темп умиротворения, а упирающиеся французы тащились у них в хвосте. После Мюнхена все стало наоборот. Бонне завидовал отдельному соглашению, которое Чемберлен заключил с Гитлером, и мечтал добиться большего. Риббентроп полагал, что франко-германская декларация о дружбе еще сильнее поколеблет британскую решимость вмешиваться в дела континентальной Европы. 6 декабря он посетил Париж, и такая декларация была подписана. Сама по себе она оговаривала немного: добрую волю во взаимоотношениях, признание границ и готовность к совместным консультациям в случае возникновения в будущем международных проблем. Возможно, французы могли записать в свой актив то, что Гитлер таким окольным путем отказался от претензий на Эльзас и Лотарингию; да и новые мюнхены могли казаться им привлекательной идеей. Слухи описывали нечто более масштабное: Риббентроп якобы согласился не настаивать на возвращении немецких колоний, а Бонне, в свою очередь, отказался от всех французских интересов в Восточной Европе. Скорее всего, их переговоры были не настолько детальными и не настолько зловещими. Можно не сомневаться, что Бонне не выказал горячей приверженности Франко-советскому пакту. Но что было сказано о союзе Франции с Польшей? Позже Риббентроп утверждал, что Бонне фактически отрекся от него. Бонне это опровергал. Похоже, что о Польше они на самом деле просто не упомянули. В декабре 1938 г. она, по всей видимости, не представляла проблемы для франко-немецких отношений. Оба политика исходили из того, что Польша – верный сателлит Германии и что вопрос о Данциге будет мирно решен без очередного европейского кризиса. Такого мнения, в конце концов, придерживались сами поляки. Неудивительно, что его разделяли и Бонне с Риббентропом.

Франко-германская декларация встревожила британцев. Они убеждали Францию снизить уровень своих обязательств в Восточной Европе, но не хотели, чтобы она полностью отказалась от роли великой державы. Это была деликатная проблема. Если бы Германия свободно действовала в Восточной Европе, не опасаясь французского вмешательства, она бы так окрепла, что безопасность Франции «неизбежно оказалась бы под угрозой». Если же, с другой стороны, французское правительство решило бы не давать Германии свободы действий в Восточной Европе, Великобритания, обязанная поддерживать Францию, могла бы быть втянута в войну{14}. Британцы прибегли к старому испытанному средству – попытались использовать Муссолини, чтобы тот попридержал Гитлера. Англо-итальянское соглашение от 16 апреля было «введено в действие», несмотря на то что итальянцы не выполнили предварительного условия по выводу войск из Испании. Галифакс писал: «Хоть мы и не рассчитываем отделить Италию от Оси, мы считаем, что это соглашение добавит Муссолини свободы маневра и понизит его зависимость от Гитлера; таким образом у него появится возможность вернуться к традиционной итальянской стратегии балансирования между Германией и западными державами»{15}. Другими словами, поддавшись на шантаж Муссолини, мы поощрим его требовать большего. Муссолини с удовольствием подчинился. Он начал кампанию за отчуждение французских территорий. Италия заявила требования на Корсику, Савойю и Ниццу. Но как бы сильно французы ни страшились Гитлера, Италии они не боялись. На вызов, брошенный Муссолини, был дан резкий ответ. В итоге британцы лишь обидели французов и не умилостивили Муссолини. В январе 1939 г. Чемберлен и Галифакс съездили в Рим. Вернулись они с пустыми руками. Муссолини ожидал уступок за счет Франции. Вместо этого он получил от Чемберлена прекраснодушную просьбу заверить его в том, что Гитлер не собирается начинать войну. Муссолини «выдвинул подбородок» и ответил атакой на британскую прессу. Визит в Рим, задумывавшийся как кульминация политики Чемберлена, ознаменовал лишь конец связанных с Италией иллюзий. Более того, хотя британцы этого и не знали, своими действиями они подтолкнули Муссолини к тому, чтобы окончательно перейти на сторону Германии. Сразу после визита британских политиков он сообщил немцам, что готов к заключению формального союза. Гитлер, однако, решил его проучить и заставил подождать.

Британцы довели себя к тому моменту до состояния крайней тревоги, которое только усилили своими мерами предосторожности. Галифакс и министерство иностранных дел считали, что Гитлер «обдумывает возможность нападения на западные державы»{16}. Они ожидали атаки на Голландию и были полны решимости рассматривать такие действия Германии как casus belli. Предполагалось, что Швейцария тоже находится в опасности; не исключался и внезапный авиационный налет на Англию. Все эти кошмары не имели под собой реальной основы. Не существует ни малейших свидетельств, что Гитлер когда-либо строил подобные планы даже в самой отдаленной перспективе. Невил Гендерсон был ближе к истине, когда писал 18 февраля: «У меня сложилось четкое впечатление, что герр Гитлер в настоящее время не замышляет никаких авантюр»{17}. Да и зачем бы ему? Восточная Европа сама шла к нему в руки. Венгрия, Румыния и Югославия боролись за его расположение. Франция бросила Восточную Европу на произвол судьбы. Советская Россия была изолирована от западных держав. Польша по-прежнему поддерживала с Германией дружественные отношения, несмотря на свою прискорбную неспособность перейти к решению вопроса о Данциге. Единственной тучей на горизонте маячила Чехословакия. Дело было не в том, что она могла проводить независимую внешнюю политику или была враждебна Германии. Но, как предвидели и Бенеш, и Гитлер, как только престиж и власть чехов пошатнулись, удержать страну от распада было уже невозможно. На Западе это понимали немногие; сторонники Чехословакии предпочитали об этом умалчивать. В глазах Запада Чехословакия была благополучным демократическим государством, которое Гитлер ни с того ни с сего подверг разделу. На самом же деле это было многонациональное государство, созданное по чешской инициативе и поддерживаемое чешским авторитетом. За его ослаблением последовала дезинтеграция, подобно тому как за поражением в Первой мировой войне последовал распад монархии Габсбургов.

Словаки, в частности, никогда не считались там равноправными партнерами. Мало кто из них мечтал раствориться в искусственной чехословацкой нации. Движение за словацкую автономию все 20 лет чехословацкой истории угрюмо бурлило на глубине; после Мюнхена оно вырвалось на поверхность. Гитлер покровительствовал словацким сепаратистам, чтобы насолить Венгрии, которой Словакия принадлежала раньше. Он не создавал этого движения, а просто воспользовался им точно так же, как воспользовался австрийскими и судетскими немцами. Его бы вполне устроила словацкая автономия внутри подчиненного и покорного чехословацкого государства. Словаков она не устраивала. Избавившись от прежнего благоговения перед Прагой, они начали бунтовать. К концу февраля 1939 г. Чехо-Словакия (название которой с октября предшествовавшего года писали через дефис) уже была на грани распада. Хотя у правительства в Праге почти не осталось независимости, оно все еще ощущало себя достаточно сильным, чтобы усмирить словаков, – более того, обязанным это сделать ради сохранения Чехо-Словакии. 9 марта правительство Словацкой автономии было распущено; готовился ввод чешских войск. И снова происходящее застало Гитлера врасплох. К этому новому кризису он был не готов. Он не мог позволить чехам восстановить свой подорванный престиж. С другой стороны, если бы он настоял, чтобы чешские войска не входили в Словакию, туда вполне могли вторгнуться венгры, как они и планировали в сентябре 1938 г. В этот момент Гитлер выступил против венгров, и поскольку чешская армия не могла теперь войти в Словакию, чтобы дать им отпор, Гитлеру пришлось сделать это самому.

Германия спешно признала независимость Словакии, покончив тем самым с Чехо-Словакией. Но что было теперь делать с остатком чешских территорий? Управлять ими было некому. Бенеш ушел в отставку и уехал из страны сразу же после Мюнхена. Его преемником стал Эмиль Гаха, пожилой юрист без всякого политического опыта. Сбитый с толку и беспомощный, он в этой ситуации только и мог, что воззвать к великому немецкому диктатору. Как Шушниг до него, он попросил аудиенции у Гитлера; его просьбу удовлетворили. В Берлине его приняли с почестями, полагающимися главе государства, а затем приказали расписаться под документом, лишавшим его страну независимости. Последние искры сопротивления были потушены угрозой, что в противном случае Прага немедленно подвергнется бомбардировке. Это была самая небрежная из многочисленных импровизаций Гитлера. Как он сам позже признавал{18}, немецкие аэродромы были окутаны туманом и ни один аэроплан не смог бы подняться с земли. Но Гаху едва ли нужно было уговаривать. Он подписал все, что от него требовалось, и до такой степени не затаил обиды, что до самого конца войны преданно служил немцам. 15 марта Чехия стала немецким протекторатом Богемии и Моравии. Германские войска оккупировали страну. Гитлер провел в Праге ночь 15 марта – единственный его документально зафиксированный визит в город. Весь мир увидел в этом кульминацию давно спланированной кампании. На самом же деле это был непредвиденный побочный эффект событий в Словакии; Гитлер действовал тут скорее против венгров, чем против чехов. К тому же в самой идее протектората не было никакого зловещего плана. Мнимый революционер Гитлер просто самым консервативным образом вернулся к привычной ситуации прошлых столетий. Чехия всегда была частью Священной Римской империи, с 1815 по 1866 г. входила в Германский союз, а затем вплоть до 1918 г. находилась в составе немецкой Австрии. Независимость, а не подчинение – вот что было в новинку в чешской истории. Конечно, гитлеровский протекторат принес в Чехию тиранию – гестапо, СС, концентрационные лагеря; но ничего такого, чего не было бы в самой Германии. Однако именно это и возмущало британскую общественность. Настоящим преступлением Гитлера была не внешняя его политика, а внутренняя – и именно она в конечном итоге привела к полному краху и его самого, и Германию. В тот момент так не казалось. Заняв Прагу, Гитлер совершил шаг, определивший весь его дальнейший путь. Сделал он это безо всякого умысла, да и выгоды особой от него не получил. Он перешел к действиям лишь тогда, когда в ходе событий мюнхенское урегулирование развалилось само собой. Однако общественное мнение вне Германии, и прежде всего остальные творцы Мюнхенского соглашения, было уверено, что это Гитлер его умышленно развалил[43].

Даже Муссолини был раздражен. 15 марта он жаловался Чиано: «Каждый раз, как Гитлер оккупирует какую-нибудь страну, он шлет мне письмо». Муссолини пофантазировал о создании антигерманского фронта с участием Венгрии и Югославии, но к вечеру пришел в себя и снова продемонстрировал свою верность Оси: «Мы не можем сейчас изменить свою политику. В конце концов, мы же не политические проститутки». Французы безропотно приняли новый удар. Они капитулировали еще в сентябре и теперь уже ничего не могли поделать. Бонне самодовольно размышлял: «Возобновившийся раскол между чехами и словаками лишь показывает, что прошлой осенью мы чуть не вступили в войну ради защиты государства, которое не было “жизнеспособным”»{19}. Великобритания отреагировала жестче. До 15 марта англичане еще пытались убедить себя, что Мюнхен – это триумф морали, а не капитуляция перед превосходящей силой. Несмотря на тревожные сигналы из министерства иностранных дел, ведущие члены кабинета утверждали, что все в порядке. 10 марта сэр Сэмюэль Хор заявил своим избирателям, что наступает золотой век: перевооружение завершено и теперь сотрудничество великих европейских держав «поднимет уровень жизни на такую высоту, на которую мы еще никогда не могли замахнуться». Даже оккупация Праги первоначально не поколебала оптимизма официальных лиц. Галифакс сказал французскому послу: «В качестве компенсации я вижу здесь то положительное обстоятельство, что случившееся естественным образом положило конец несколько неловкому гарантийному обязательству, затрагивающему и нас, и французов»{20}. Чемберлен рассуждал в палате общин, что конец Чехословакии «мог быть, а мог и не быть неизбежным». Сэр Джон Саймон объяснял, что невозможно выполнить гарантийные обязательства перед государством, которого больше не существует.

И тут общественное мнение отреагировало подспудным взрывом того рода, что историк не в состоянии точно его проследить. Оккупация Праги не представляла собой ничего нового ни в политике, ни в поведении Гитлера. Президент Гаха подчинился легче и охотнее Шушнига или Бенеша. Тем не менее британская публика пришла в такое возбуждение, какого она не выказывала ни после поглощения Австрии, ни из-за капитуляции в Мюнхене. Гитлер, как утверждалось, перешел все границы! Его слову больше никогда нельзя было верить. Возможно, такую реакцию породили завышенные после Мюнхена ожидания. Вопреки очевидным фактам люди полагали, будто фраза «мир на всю нашу жизнь» означает, что европейские границы больше не станут меняться. Возможно, возникло убеждение, опять же необоснованное, что вооружение Британии теперь лучше соответствует требованиям момента. Опять-таки консерваторов беспокоила «неловкая» проблема гарантий, которые, как они полагали, действительно что-то значили. Каким-то труднообъяснимым образом все начали прислушиваться к людям, которые всегда предостерегали насчет Гитлера и которых раньше игнорировали[44]. Пророчившие беды исходили из самых разных посылок. Одни, как Черчилль и недолюбливавшие Германию чиновники министерства иностранных дел, считали Гитлера всего лишь очередным выразителем идей прусского милитаризма. Другие приписывали ему новые, более грандиозные планы, которые они якобы раскрыли, прочитав Mein Kampf[45] в оригинале (Гитлер запретил издавать свою книгу на английском). Третьи же, прежде всего левые, описывали национал-социализм в марксистских терминах как «высшую стадию агрессивного империализма» и верили, будто Гитлер вынужден придерживаться агрессивного курса, чтобы угодить немецким капиталистам. Многими двигало неприятие антисемитизма, немногими – симпатии к чехам и полякам. Одни хотели «освободить» Германию, другие – нанести ей поражение. Средства тоже предлагались разные: коллективная безопасность, экономические санкции, наращивание британских вооружений. Различия были несущественны. Все пророки в один голос утверждали, что Гитлер никогда не успокоится; что он будет идти от одного завоевания к другому и остановить его можно только силой или угрозой применения силы. Как вода точит камень, так и их голоса в какой-то момент пробились сквозь толщу неверия. Похоже, они были правы, а «умиротворители» ошибались. Эта перемена не была ни резкой, ни необратимой. Под решимостью противостоять Гитлеру все еще теплилась надежда умиротворить его, как раньше под верхним слоем умиротворения билось стремление к сопротивлению. Однако с этого момента умиротворители пребывали в обороне, легко сбиваясь с пути и почти не удивляясь собственным неудачам.

Эта перемена в настроениях влияла на Чемберлена – и это еще один процесс, который сложно проследить историку. Возможно, координаторы парламентского большинства сообщили ему о разочаровании среди рядовых депутатов. Возможно, Галифакс опять услышал зов совести «в бессонные ночные часы». Возможно, ничего столь очевидного не случилось – просто череда сомнений и сожалений поколебала прежнюю уверенность Чемберлена. Каким-то образом и в каких-то обстоятельствах он осознал, что должен жестче отреагировать на гитлеровскую оккупацию Праги. 17 марта Невила Гендерсона отозвали из Берлина – якобы для консультаций, но на самом деле в знак протеста. Тем же вечером Чемберлен выступил с речью в Бирмингеме, где спрашивал: «Последнее ли это нападение на малое государство, или за ним последуют другие? Не является ли это на самом деле шагом в направлении мирового господства, добытого силой оружия?» Мюнхенское урегулирование он по-прежнему оправдывал. Никто «не мог бы спасти Чехословакию от вторжения и уничтожения»; даже после победоносной войны «мы никогда не смогли бы восстановить Чехословакию в границах, установленных Версальским договором». Он все еще был «не готов связывать страну новыми неопределенными обязательствами, вступающими в силу в условиях, предвидеть которые в настоящий момент невозможно». Но Чемберлен также реагировал и на увещевания парламентских координаторов, и на зов совести Галифакса – или же своей собственной. Ради предотвращения войны он не станет жертвовать «свободами, которыми мы пользовались сотни лет», а «любая попытка доминировать над миром с помощью силы – это попытка, которой должны противостоять демократии». Это предостережение по-прежнему оставалось гипотетическим. Притязания Германии на мировое господство все еще казались Чемберлену «невообразимыми». Тем не менее предостережение было сделано.

Этот момент стал поворотным в британской политике, хотя ничего подобного не имелось в виду. Чемберлен рассматривал его не как смену курса, а как смещение акцентов. Раньше британское правительство то и дело предостерегало Гитлера в частном порядке, публично придерживаясь тактики умиротворения. Теперь же оно предостерегало его публично, продолжая умиротворение за закрытыми дверями – а порой и публично тоже. Британия признала органы власти протектората Богемии и Моравии; Банк Англии передал им чехословацкое золото на сумму свыше 6 млн фунтов стерлингов. Оглядываясь назад, Хор охарактеризовал позицию британского правительства так: «Урок Праги заключался не в том, что дальнейшие усилия по достижению мира были тщетными, а в том, что без стоящей за ними превосходящей силы переговоры и соглашения с Гитлером не обладали постоянной ценностью»{21}. Целью британской политики оставалось всеобъемлющее урегулирование с Гитлером; чтобы он охотнее на него шел, ему чинили всевозможные препятствия. Британские министры не боялись поражения в войне, хотя, естественно, страшились войны как таковой. Они полагали, что оборонительные позиции Великобритании и Франции абсолютно неприступны; они полагали также, что Великобритания и Франция победят, если вступят в войну с Германией; они даже полагали, что Гитлер это тоже понимает. Чего они боялись, и с некоторым на то основанием, так это того, что Гитлер рассчитывает на их невмешательство. Поэтому ими предпринимались шаги, призванные продемонстрировать, что они не останутся в стороне. В конце апреля в Великобритании ввели частичную воинскую повинность; государствам, которым предположительно угрожала опасность, щедро предоставлялись гарантии. Эти шаги не были действенной практической подготовкой ко всеобщей войне; это были предостережения, призванные помочь такой войны избежать. Многие жаловались на их половинчатость, но так и было задумано. Дверь для переговоров держали открытой, а Гитлера настойчиво к ней подталкивали. Британское правительство стремилось соблюсти баланс. Гитлера все жестче предостерегали и все активней уговаривали. Его нужно было «сдерживать»; его нельзя было «провоцировать».

Такова была идеальная модель, которой пытались следовать британские политики. На деле же они больше реагировали на события и меньше контролировали их, чем им хотелось бы думать и чем они утверждали впоследствии. После немецкой оккупации Праги они без всяких на то оснований ожидали, что немцы немедленно предпримут следующие шаги в иных направлениях. Французы считали, что Гитлер может сразу же поддержать итальянские претензии в Северной Африке; британцы – что он внезапно атакует их флот. Все пытались расслышать новые тревожные сигналы. Один такой сигнал не замедлил поступить. 16 марта румынский посланник в Лондоне Виорел Тиля явился в министерство иностранных дел и сообщил, что его стране грозит непосредственная опасность. На следующий день он нанес новый визит, с еще более срочными новостями: немецкие войска в любой момент могут вторгнуться в Румынию. Тревога была ложной. И румынское правительство, и британский посланник в Бухаресте решительно опровергали эту информацию. Румынию действительно насильно втягивали в экономическую орбиту Германии – но под давлением плановой внешней торговли, а не под угрозой немецких дивизий. Противопоставлять политические гарантии изобретенной Шахтом двусторонней системе внешней торговли было все равно что охотиться на крупную дичь со сворой английских гончих – элегантно, но неэффективно. Возможно, Тиля, поднимая тревогу, вел сложную игру с целью получить британский кредит. Возможно, он искренне разделял заблуждения британцев. Во всяком случае, британские министры заглотили наживку и отмахнулись от опровержений. Необходимо было немедленно устроить какую-нибудь демонстрацию, чтобы помешать дальнейшему продвижению Германии. 19 марта Чемберлен лично подготовил проект декларации о коллективной безопасности, которую предложили подписать французскому, советскому и польскому правительствам. Там говорилось о намерении «безотлагательно провести консультации о том, какие шаги необходимо предпринять, чтобы оказать совместное сопротивление любым действиям, представляющим угрозу политической независимости любого европейского государства». Несмотря на расплывчатость и запутанность формулировок, на деле речь шла о предполагаемой угрозе Румынии – отсюда и выбор стран, которым предложили присоединиться к декларации.

Французы сразу же согласились. Они и так считали своим долгом консультироваться с Великобританией чуть ли не по каждому вопросу. Дополнительные консультации им не повредили бы, наоборот, облегчили бы для них бремя союза с Румынией, который теоретически все еще существовал. Согласились и русские: это была та самая коллективная безопасность, за которую они всегда выступали. Однако они были полны решимости не позволить поставить себя в такое положение, когда они вынуждены будут противостоять Германии в одиночку. «Мирный фронт» должен был быть достаточно прочным, чтобы они к нему присоединились. Поэтому они оговорили одно условие: Франция и Польша должны подписать декларацию первыми. Франция не возражала, а вот Бек воспользовался предоставленным ему правом вето. Он все еще собирался балансировать между Россией и Германией, а предложенная декларация обязывала его встать на сторону России. При этом он готов был подписать двустороннюю декларацию с Великобританией. Это, по его мнению, укрепило бы позицию Польши в отношении Данцига, не вызвав при этом гнева Германии. Он намеренно не сообщал англичанам, что его переговоры с Германией зашли в тупик. Напротив, он намекнул, что вопрос о Данциге скоро будет решен. Британцы вновь встревожились. Они опасались, что Польша может снова, как в 1938 г., сблизиться с Германией. Участие Польши в «мирном фронте» представлялось им жизненно важным. Только Польша могла сделать реальной угрозу открытия второго фронта против Германии. 21 марта Бонне – с одобрения Галифакса – заявил:

Привлечение Польши было абсолютно необходимо; помощь России будет эффективной только в случае участия Польши. Если Польша будет сотрудничать, Россия сможет оказать очень большую помощь, если нет – гораздо меньшую{22}.

Британцы были невысокого мнения о Красной армии, зато безосновательно преувеличивали боевую мощь поляков – «этой великой мужественной нации», как говорил Чемберлен. Кроме того, они наверняка испытывали облегчение от того, что им не нужно связываться с большевистской Россией, что они нашли ей замену. 26 марта Чемберлен писал: «Должен признаться, что я совершенно не доверяю России. Я не верю, что она сможет вести эффективные наступательные действия, даже если захочет. И я не доверяю ее мотивам, которые, как мне кажется, мало связаны с нашими представлениями о свободе и направлены лишь на то, чтобы рассорить всех остальных»{23}. Но определяющим фактором оказалась простая география. Польша непосредственно граничила с Германией, а Россия – нет.

Британцам вряд ли приходило в голову, что, выбрав Польшу, они могут потерять Россию. У Галифакса, с его даром смотреть на дело под разными углами, возникали кое-какие догадки. 22 марта он говорил: «Было бы прискорбно, если бы мы сейчас действовали так, чтобы у советского правительства создалось бы впечатление, что мы его отталкиваем»{24}. Никаких шагов для того, чтобы развеять это впечатление, предпринято не было. Считалось, что и необходимости такой нет. Британцы были неколебимо убеждены, что Советская Россия и нацистская Германия – непримиримые враги. Поэтому не было и никакой необходимости покупать советскую дружбу. Москва с благодарностью воспримет любой небрежный кивок с британской стороны. А если и нет, то ничего не будет потеряно. «Благожелательный нейтралитет» Советской России будет так же полезен, как и ее участие в войне, – а может, даже полезнее, поскольку он не встревожит Польшу и Румынию{25}. Без Советской России «мирный фронт» будет сильнее, стабильнее, респектабельнее. В любом случае ее можно было пригласить присоединиться только при условии согласия остальных участников, прежде всего Польши.

В это время прозвучал еще один тревожный сигнал, который, казалось, свидетельствовал, что Германия безостановочно продвигается вперед. Тревога была связана с Мемелем. Мемель, расположенный в дальнем северо-восточном углу Восточной Пруссии, по составу населения был, как и Данциг, преимущественно немецким, но после Первой мировой войны не совсем законным способом отошел Литве. Жители Мемеля хотели вернуться в Германию. До сих пор Гитлер сдерживал их – возможно, намереваясь использовать Литву в качестве подручного против Польши, а скорее воспринимая ее как возможную компенсацию Польше при заключении германо-польского союза. Когда немцы заняли Прагу, жители Мемеля пришли в неконтролируемое возбуждение, и их уже было не удержать[46]. 22 марта министр иностранных дел Литвы прибыл в Берлин, где согласился на немедленную передачу Мемеля. Аннексия состоялась 23 марта, и Гитлер, только что вернувшийся из Праги, тут же посетил свое новое приобретение. Он отправился в путь по морю – это стало одним из немногих известных морских путешествий фюрера. Говорят, его укачало, что, возможно, обострило его недовольство существованием Польского коридора. Казалось, что аннексия Мемеля прошла согласно продуманному и давно созревшему плану. В документах такого плана не обнаружено. Мемельский вопрос, по-видимому, сдетонировал без посторонней помощи. В любом случае целью аннексии, если таковая имелась, была подготовка сделки с Польшей: Мемель мог стать для нее заменой Данцигу. Несомненно, присутствовал тут и элемент предупреждения: то, что произошло в Мемеле, могло случиться и в Данциге. Но всерьез эти последствия в расчет не принимались, и в дальнейшем Мемель никак не был задействован в германо-польских отношениях.

Аннексия Мемеля придала британской политике еще более экстренный и тревожный характер. Безотлагательное создание «мирного фронта» представлялось британцам жизненно важным, а здесь все зависело от Польши. Если ее удастся уговорить присоединиться, «мирный фронт» будет прочным; если же она откажется, вряд ли его вообще удастся создать. Британцы не считали, что самой Польше грозит серьезная опасность со стороны Германии. Напротив, они побаивались, что Польша может встать на немецкую сторону, особенно с учетом возможного предложения ей Мемеля. Поляки тоже не чувствовали себя в опасности. В отношениях с Германией они по-прежнему предполагали следовать независимым, но параллельным курсом, как во время Чехословацкого кризиса. Однако они были недовольны тем, что Гитлер создал Словакию, не посоветовавшись с ними и не предложив им никаких территориальных приобретений. Поляки решили продемонстрировать свое равноправие. 21 марта Липский встретился с Риббентропом и выразил протест против действий Германии в словацком вопросе, которые «можно было расценить только как удар по Польше». Позиция Риббентропа была слабой, и он это понимал. Обороняясь, он выдвинул в ответ собственные претензии. Польские газеты, возмущался он, ведут себя возмутительно: «Постепенный рост напряженности в германо-польских отношениях становится очевидным». Данциг должен вернуться в состав рейха, что намертво привяжет Польшу к Германии. Тогда Германия сможет гарантировать безопасность Польского коридора, заключить с Польшей договор о ненападении на 25 лет и проводить с ней «общую политику» на Украине{26}. Липскому поручили передать это предложение Беку. Сотрудничество с Польшей по-прежнему оставалось целью Германии, а Данциг – лишь средством ее достижения. Так считал и сам Гитлер. 25 марта он выпустил директиву:

Фюрер не желает решать вопрос о Данциге силой. Он не желает тем самым толкать Польшу в объятия Великобритании.

Возможную военную оккупацию Данцига можно будет рассматривать только в том случае, если Л[ипский] даст понять, что польское правительство не в состоянии оправдать добровольного отказа от Данцига перед своим собственным народом и что свершившийся факт облегчит ему решение вопроса{27}.

Целью Гитлера был союз с Польшей, а не ее уничтожение[47]. Решение вопроса о Данциге было тягостным предварительным условием, с которым следовало разобраться. Как и прежде, Бек делал все, чтобы этого не произошло. Пока между Польшей и Германией стоял Данциг, он мог уклоняться от неудобного предложения вступить в союз с Германией и тем самым, как ему казалось, сохранять независимость Польши.

Расчеты Бека сработали, хотя и не совсем так, как он предполагал. 26 марта Липский вернулся в Берлин. Он привез с собой твердый отказ уступать в вопросе о Данциге, но не отказ от переговоров. До этого момента все происходило втайне, без публичных намеков на отчуждение, возникшее между Польшей и Германией. Теперь оно выплеснулось наружу. Бек, желая продемонстрировать свою решимость, объявил о призыве польских резервистов. Гитлер, чтобы, как он предполагал, ускорить развитие событий, разрешил наконец германской прессе писать о немецком меньшинстве в Польше. Пошли слухи о переброске немецких войск к польской границе, подобно тому как 21 мая 1938 г. появились аналогичные слухи о переброске немецких войск к границе Чехословакии. Эти новые слухи были так же беспочвенны. По всей видимости, запустили их поляки. Однако им помогли некие немецкие генералы, которые утверждали, что являются противниками Гитлера, и «предупредили» британское правительство. С какой целью? Чтобы Великобритания сдержала Гитлера, угрожая ему войной? Или чтобы она помешала ему начать войну, заставив поляков уступить Данциг? Возможно, и то и другое одновременно, с упором на второе. Как бы там ни было, эти генералы передали информацию корреспонденту газеты News Chronicle, которого как раз высылали из Германии; 29 марта он, в свою очередь, поднял тревогу в министерстве иностранных дел. Там к нему охотно прислушались. После оккупации Праги и мнимой угрозы Румынии британцы готовы были верить во что угодно. О Данциге они уже и не думали. Они полагали, что сама Польша находится в неминуемой опасности и вряд ли выстоит. Правда, от британского посла в Берлине тревожных сигналов не поступало. Но он и раньше вводил министерство в заблуждение – ну или там так думали; теперь там предпочитали верить журналистам. Казалось, чтобы укрепить дух поляков и спасти «мирный фронт», нужно немедленно что-нибудь предпринять.

30 марта Чемберлен собственноручно составил заверение в адрес польского правительства:

…В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества и французское правительство немедленно окажут польскому правительству всю поддержку, которая в их силах.

Вечером того же дня Бек обсуждал с британским послом, как реализовать сделанное им на прошлой неделе предложение о принятии общей декларации, когда принесли телеграмму из Лондона. Посол зачитал заверения Чемберлена. Бек принял их «между двумя щелчками по сигарете». Два щелчка – и британским гренадерам предстояло отправиться на смерть за Данциг. Два щелчка – и призрачная великая Польша, созданная в 1919 г., подписала себе смертный приговор. Гарантии были безусловными: только поляки должны были решать, когда к ним прибегнуть. Британцы не могли больше настаивать на уступках по Данцигу, равно как и призывать Польшу к сотрудничеству с Советской Россией. На Западе Германию и Россию считали равно враждебными силами, диктаторскими по методам управления, безжалостными в средствах. Однако с этого момента мир держался на предположении, что и Гитлер, и большевики окажутся благоразумнее и осторожнее Чемберлена: что Гитлер по-прежнему будет терпеть в Данциге ситуацию, которая уже давно казалась неприемлемой большинству англичан, и что Советская Россия не откажется от сотрудничества на условиях вопиющего неравенства. Эти предположения вряд ли могли оправдаться.

Британская политика основывалась и на другом предположении: что Франция безропотно последует за Британией, куда бы та ее ни повела. На самом деле заверения от 30 марта передали Беку от имени не только Великобритании, но и Франции, причем еще до консультаций с французами. Тем ничего не оставалось, кроме как согласиться, хотя они сердито отметили, что, по их мнению, Польше не угрожает непосредственная опасность. Что ж, у них были причины для недовольства. У Британии не имелось никакой практической возможности исполнить свое обещание; это были просто слова. На практике Британия от имени Франции заверила Польшу, что Франция не отступится от союза с ней, как она отступилась от союза с Чехословакией. Однако французы располагали достоверной информацией, которая заставляла их сомневаться в боеспособности польской армии; к тому же они не чувствовали особых моральных обязательств перед Польшей, учитывая ту роль, которую та сыграла в разделе Чехословакии. Два щелчка Бека решили и этот вопрос. В сентябре 1939 г. Франции предстояло вступить в войну за тень своего былого величия – величия, которым в реальности она пожертвовала в Мюнхене годом ранее.

Не успели британцы принять на себя это обязательство, как осознали его недостатки: они не поставили полякам условия проявить благоразумие в вопросе о Данциге; не взяли с Польши обещания поддержать Румынию; покончили с любым шансом на сотрудничество Польши с Советской Россией. В первых числах апреля Бек должен был приехать в Лондон, и британцы решили тогда и устранить эти проблемы. Такие надежды не оправдались. Бек, не дрогнув, возражал Гитлеру; вряд ли он поддался бы на мягкие увещевания Чемберлена и Галифакса. Со свойственным ему «великодержавным» высокомерием он выразил готовность превратить одностороннюю британскую гарантию в пакт о взаимопомощи – «единственную форму, которую примет любая уважающая себя страна». В остальных вопросах он упрямо стоял на своем. Он «не видит никаких признаков опасных силовых действий со стороны Германии»; «никаких переговоров по поводу Данцига не ведется»; «германское правительство никогда не оспаривало польских прав на Данциг, а недавно и подтвердило их»; «если бы он руководствовался заявлениями самих немцев, то сказал бы, что самым серьезным из всех является колониальный вопрос». Собственно, он как бы намекал, что, соглашаясь на союз, Польша оказывает Великобритании услугу. Но союз этот, настаивал он, должен быть исключительным для обеих сторон; о «мирном фронте» и коллективной безопасности теперь не могло быть и речи. Распространять соглашение на Румынию было очень опасно. Это привело бы Венгрию в объятия Германии, а «в случае конфликта между Польшей и Германией помощь, которую Польша могла бы ожидать от Румынии, была бы весьма незначительной». Еще более категорично Бек был настроен против любых связей с Советской Россией. «Для Польши невозможны две вещи, а именно: поставить свою политику в зависимость от Берлина или от Москвы… Любой пакт о взаимопомощи между Польшей и Советской Россией вызвал бы немедленную враждебную реакцию Берлина и, вероятно, приблизил бы начало конфликта». Если британцы того желают, они вольны вести переговоры с Советской Россией и могут даже взять на себя обязательства по отношению к ней. «Эти обязательства ни в коем случае не расширили бы круг обязательств, взятых на себя Польшей»{28}.

Чемберлен и Галифакс выслушали это виртуозное выступление почти без возражений. Заявления Бека не вызвали той скептической критики, которой ранее подвергались заявления Даладье. Не было ни попыток поставить под сомнение могущество Польши, ни напоминаний о пользе примирительного подхода. Ложная тревога 30 марта заставила британское правительство поспешить с предоставлением гарантий Польше. Теперь Бек мог диктовать свои условия, и он воспользовался этим преимуществом сполна. Польша не присоединилась к «мирному фронту». Она не пообещала поддержать Румынию и фактически наложила вето на сближение с Советской Россией. Британцам не дали возможности выступить посредниками в вопросе о Данциге. Англо-польский альянс должен был стать обособленным начинанием, не имеющим ни других членов, кроме Франции, ни какой-либо целесообразности в общеевропейском контексте. Бек не считал, что Польше грозит опасность со стороны Германии; он просто хотел укрепить свои позиции в переговорах по Данцигу. Англичанам не было дела до Данцига, а если и было, то их симпатии в этом вопросе были на стороне Германии. Они собирались сделать лишь некий туманный и великодушный жест с целью умерить темпы продвижения Германии. У них оставалась единственная крохотная лазейка: англо-польский союз пока что был временным – «формальное соглашение» еще не был заключено, высказывались пожелания о привлечении к нему других стран, в том числе и Советской России. В реальности, однако, никакой лазейки не существовало; Бек волен был закрыть ее по своему усмотрению. Британское правительство оказалось в ловушке не столько из-за гарантий, выданных Польше, сколько из-за прежних своих отношений с Чехословакией. С ней они пошли на уступки; по отношению к ней они не выполнили своих обещаний. Если они хотели сохранить хоть какое-то уважение мирового сообщества и собственного народа, они не могли снова отказаться от данного слова. Шансы на успех в войне теперь, вероятно, были ниже, а немецкая позиция в отношении Данцига – сильнее, чем в отношении территорий судетских немцев. Но все это не имело значения. Британское правительство приняло решение сопротивляться. Бек пожинал то, что посеял Бенеш.

Глава 10

Война нервов

Англо-польский союз стал настоящей революцией на международной арене. Всего за три года до этого британцы впервые взяли на себя обязательства перед континентальной державой в мирное время, вступив в альянс с Францией. Тогда они подчеркивали, что он должен быть единственным в своем роде, действовать только в Западной Европе и преследовать исключительно оборонительные цели. Теперь же они решились на союз со страной, расположенной далеко в Восточной Европе; страной, которая буквально до вчерашнего дня считалась не стоящей костей ни единого британского гренадера. Политика других держав менялась под воздействием этого поразительного нового факта. Немцы планировали разрушить англо-польский союз; русские – использовать его в своих интересах. Французы и итальянцы пребывали в ужасе от последствий, которыми он им грозил, и безуспешно искали пути спасения. Европа гудела от дипломатической активности, а Лондон был ее центром. Британия, не планируя того, сделала Данциг решающим вопросом 1939 г., как в 1938 г., после более глубоких раздумий, поступила с вопросом о судетских немцах – правда, с одним отличием. Судетский вопрос ставился перед чехами и французами. Это от них требовалось либо пойти на уступки, либо навлечь на себя угрозу войны. В 1939 г. выбор между сопротивлением и умиротворением стоял уже перед самими британцами. Британские министры предпочитали второй вариант. Они по-прежнему оставались миролюбивыми деятелями, рукоплескавшими Мюнхенскому соглашению. Им по-прежнему была ненавистна перспектива войны, они по-прежнему надеялись найти выход из положения посредством переговоров. Более того, с учетом нарастающего давления со стороны Японии на Дальнем Востоке у них все чаще возникало желание повернуться к Европе спиной. Кроме того, занимая жесткую позицию в вопросе о Данциге, они становились на особенно зыбкую почву. Данциг был самой обоснованной из немецких претензий: город, населенный одними немцами, которые, очевидно, желали вернуться в состав рейха и которых Гитлер и сам с трудом сдерживал. Решение проблемы тоже представлялось необычайно простым. Галифакс всегда неустанно предлагал вернуть Данциг под суверенитет Германии, приняв меры для защиты польских торговых интересов.

Гитлер хотел того же. Уничтожение Польши не входило в его первоначальные планы. Напротив, он хотел решить вопрос о Данциге, чтобы сохранить добрососедские отношения Германии и Польши. Было ли в таком случае польское упрямство единственным препятствием на пути Европы к миру? Ни в коем случае. Раньше вопрос о Данциге мог быть решен без каких-либо потрясений на международной арене. Теперь же город стал символом польской независимости, а после заключения англо-польского союза – и британской независимости тоже. Гитлер больше не хотел ограничиваться удовлетворением национальных амбиций немцев или чаяний жителей Данцига. Он стремился показать, что навязал свою волю британцам и полякам. Они же, со своей стороны, должны были ему помешать. Все участники стремились к урегулированию путем переговоров, но только после победы в войне нервов. Есть, конечно, и альтернативное объяснение. Возможно, некоторые – или даже все – участники сознательно шли к войне. Вряд ли кто-нибудь поверит в подобное в отношении Польши; немногие, даже в Германии, в наши дни верят, будто Британия планировала «окружить» Германию, чтобы вновь навязать ей версальскую «кабалу». Зато многие считают Гитлера новым Аттилой, который жаждал разрушения ради разрушения и потому рвался воевать, не задумываясь о политических аспектах. С такими догмами не поспоришь. Гитлер был совершенно необычной личностью, так что, может, они и правы. Но его политика вполне поддается рациональному объяснению, а на рациональных объяснениях стоит историческая наука. Уйти в иррациональность, безусловно, проще. Тогда вину в развязывании войны можно будет возложить на гитлеровский нигилизм, а не на ошибки и промахи европейских политиков – ошибки и промахи, которые разделяла с ними европейская общественность. Однако ход истории чаще определяется людскими ошибками, чем злодеяниями. Во всяком случае, эту альтернативную догму стоит развить хотя бы в качестве академического упражнения. Конечно, характер и привычки Гитлера сыграли свою роль. Ему легко давались угрозы, а на компромиссы он шел с трудом. Однако это вовсе не означает, что он предвидел то общеевропейское господство, которого, казалось, достиг к 1942 г. или к которому сознательно шел. Все политики стремятся выиграть. Размер выигрыша часто удивляет их самих[48].

Рациональные причины для целенаправленного стремления Германии к войне в 1939 г. отыскать можно. Одна из них экономическая; это еще одна догма, на этот раз примитивно марксистского типа. Считается, что восстановление промышленности поставило Германию перед кризисом перепроизводства. Столкнувшись с заградительными тарифами, введенными другими странами, она должна была либо завоевать себе новые рынки, либо треснуть по швам. Свидетельств в пользу этой догмы недостаточно. Проблема Германии заключалась в кредитной инфляции, а не в перепроизводстве, как и предупреждал Шахт, уходя в отставку в 1938 г. Германия выпускала слишком много государственных ценных бумаг, а производительных сил для их поглощения ей не хватало. Производство не захлебывалось в собственных излишках, оно выбивалось из сил. Когда война началась, Германия вовсе не использовала захваченные ею страны в качестве рынков сбыта, напротив, она безжалостно эксплуатировала их в интересах своей военной машины. К концу войны все страны – сателлиты Германии, за исключением Венгрии, имели в Берлине огромное положительное сальдо, то есть немцы много ввозили и мало вывозили. И даже в этих условиях производство вооружений в Германии сократилось в 1940 г., а потом снова в 1941-м; нагрузка на промышленность была слишком велика. Таким образом, этот экономический аргумент говорит не в пользу войны, а против нее[49]. Или в лучшем случае этот аргумент замыкается сам на себя: Германия нуждалась в военных трофеях исключительно ради того, чтобы успешнее воевать.

Вооружение Германии само по себе дает нам вторую причину, по которой Германия могла стремиться к войне. По уровню вооружений Германия опережала все другие державы, но ее лидерство постепенно должно было сойти на нет. Гитлер и сам использовал этот довод – но только летом 1939 г., когда уже решился начать войну; вряд ли стоит воспринимать эти его слова серьезнее его же заявления, что он хотел поскорее разобраться с войной, чтобы посвятить себя художественному творчеству. До этого он говорил, что перевес Германии достигнет максимума между 1943 и 1945 гг.; как и все подобные цифры, в действительности они означали «в этом году, или в следующем, или когда-нибудь». Немецкие генералы, профессионально лучше всех подготовленные, чтобы об этом судить, выступали решительно против войны в 1939 г. по практическим соображениям; и чем выше была их квалификация, тем тверже они стояли на своем. Гитлер не опровергал их доводов, он отвергал их как не относящиеся к делу. Он намеревался победить без войны или же войной настолько символической, что ее едва можно было бы отличить от дипломатии. Он не планировал большой войны; поэтому тот факт, что Германия не была к ней готова, не имел никакого значения. Гитлер сознательно отказался от «перевооружения вглубь», на котором настаивали его технические советники. Он не собирался готовиться к долгой войне с великими державами. Вместо этого он сосредоточил усилия на «перевооружении вширь», предполагавшем создание армии из передовых частей без резервов, пригодной только для молниеносного удара. Под гитлеровским руководством Германия была оснащена для победы в войне нервов – единственной войне, которую он понимал и любил; к завоеванию Европы страна не готовилась. С сугубо оборонительной точки зрения Великобритания и Франция уже были непобедимы. С течением времени их оборона стала бы надежнее, однако преимущество Германии в способности к нанесению молниеносного удара никуда бы не делось. С годами она ничего не потеряла бы, а дипломатическими усилиями могла бы многое выиграть. Рассматривая характер вооружения Германии, мы покидаем мистическую область психологии Гитлера и находим ответ в области фактов. И ответ этот очевиден. Состояние германских вооружений в 1939 г. – неопровержимое доказательство того, что Гитлер и не думал о всеобщей войне, а может, и вовсе не собирался воевать[50].

Остается рассмотреть еще одну, более глубокую причину, по которой Германия могла искать войны в 1939 г. Мировое равновесие складывалось не в пользу Германии не столько в плоскости вооружений, сколько в потенциале экономического развития. В экономическом отношении Германия опережала и Великобританию, и Францию – и немного их обеих, вместе взятых. Великобритания все еще сохраняла статус великой державы; Франция фактически скатилась к положению державы второго ряда. Равновесие неуклонно смещалось в сторону Германии. Но если принять во внимание весь остальной мир, картина окажется иной. США располагали бóльшими экономическими ресурсами, чем все три европейские державы в совокупности; с годами американское преимущество увеличивалось. Было бы логично, если бы Гитлер запланировал объединить Европу для противостояния «американской угрозе», но он об этом не думал. По какой-то неясной причине – возможно, в силу упрямого невежества уроженца отрезанной от моря Австрии – он никогда не воспринимал США всерьез ни в экономическом, ни в политическом отношении. Он полагал, что США, как и западные державы Европы, испорчены демократией, а высокоморальные увещевания Рузвельта только усиливали его презрение. Он и помыслить не мог, что эти увещевания могут воплотиться в материальную силу; он не понимал, что, объявив в декабре 1941 г. войну США, натравил на Германию грозного врага.

Экономический прогресс Советской России, напротив, не давал Гитлеру покоя. Темпы его действительно поражали. За десять лет – с 1929 по 1939 г., когда промышленное производство в Германии выросло на 27 %, а в Великобритании – на 17 %, в Советской России оно увеличилось на 400 %; и это было только начало. К 1938 г. Советская Россия уже занимала второе место среди индустриальных держав мира, уступая лишь США. Стране предстоял еще долгий путь: ее население пока не выбралось из нищеты, ее ресурсы использовались лишь в малой степени. Но у Германии оставалось не так много времени, если она не хотела, чтобы ее задвинули на второй план, и еще меньше – если она надеялась захватить Украину. И снова было бы логично, если бы Гитлер задумал полномасштабную войну против Советской России. Однако, несмотря на то что о такой войне он не раз говорил, он ее не планировал. Вооружение немецкой армии не было рассчитано на такую войну. Гитлеровское перевооружение вширь задумывалось как подкрепление в дипломатической войне нервов. И даже перевооружение вглубь, которого желали немецкие генералы, обеспечило бы Германии лишь возможность вести затяжную войну на истощение на западном фронте, подобную той, что велась на полях Первой мировой. В 1941 г., начав войну с Советской Россией, немцам пришлось судорожно импровизировать; им не удалось одержать быструю и решительную победу прежде всего потому, что они совершенно не подготовили к войне такого рода свой транспорт[51]. В итоге трудно сказать, рассматривал ли Гитлер проект войны с СССР всерьез, или же это был всего-навсего заманчивый мираж, которым он надеялся загипнотизировать западных политиков. Если он относился к нему серьезно, то реальная война 1939 г. – не против Советской России, а против западных держав в условиях, когда Советская Россия и Германия находились на полпути к заключению союза, – выглядит еще более необъяснимой, чем когда-либо. Вернее, в таком случае делается вероятнее простое, старое как мир объяснение. Война 1939 г., отнюдь не преднамеренная, была ошибкой, результатом дипломатических просчетов с обеих сторон.

С апреля по август 1939 г. Гитлер практически не участвовал в дипломатическом процессе. Как и в прошлые разы, он довольствовался тем, что выжидал и готовился – в уверенности, что все препятствия на его пути так или иначе развеются. Пример Чехословацкого кризиса не шел у него из головы. Тогда ему противостояли сильная чешская армия и, казалось бы, прочный союз между Францией и Чехословакией. В итоге французы уступили, а чехи сдались. То же самое будет и с Польшей. О западных политиках он говорил: «Наши противники – жалкие создания [мелкие черви]. Я разглядел их в Мюнхене». О французах он больше не беспокоился. Он знал, что они пойдут за британцами, куда бы те их ни повели, пусть даже и тормозя всеми силами на пути к войне. В этот раз британцам придется принимать более непосредственное решение; он рассчитывал, что они решат уступить. Ожидал ли он, что и поляки уступят без войны? На этот вопрос ответить труднее. 3 апреля немецким войскам приказали быть готовыми к нападению на Польшу в любой момент начиная с 1 сентября, но с заверением, что это случится только в случае изоляции Польши, – заверением, которое 23 мая Гитлер повторил в куда более несдержанной форме{29}. Но эти приготовления были необходимы независимо от того, каким способом Гитлер собирался добиться своего – войной или угрозами. Они ничего не говорят о его истинных намерениях; скорее всего, он и сам еще с ними не определился. Пока что было достаточно и войны нервов. Здесь Гитлер четко сформулировал свою позицию. 28 апреля он денонсировал и Пакт о ненападении с Польшей 1934 г., и Англо-германское военно-морское соглашение 1935 г. В тот же день он выступил в рейхстаге. Он перечислил свои предложения Польше и осудил польские провокации: немцы хотели решить вопрос о Данциге путем переговоров, а поляки отвечали, полагаясь на силу. Он готов был заключить новое соглашение, но только если поляки изменят свое отношение, а именно уступят в вопросе Данцига и откажутся от союза с Великобританией. О британцах он говорил в абсолютно других выражениях: превозносил Британскую империю как «фактор неоценимого значения в экономической и культурной жизни всего человечества»; отвергал идею ее слома как «не что иное, как проявление бессмысленной человеческой склонности к разрушению»; с самыми теплыми чувствами предвидел заключение нового соглашения, как только британцы одумаются. Цену он назвал ту же самую: уступка Данцига и отказ от союза с Польшей. Изложив таким образом свои условия, Гитлер погрузился в молчание. Послы не могли достучаться ни до него, ни до – почти в той же степени – Риббентропа. Никаких новых дипломатических контактов с Польшей не было до самого начала войны, а прямых контактов с Великобританией – до середины августа.

Решение, таким образом, оставалось за британцами; точнее, им его диктовал англо-польский союз. Они не могли из него выйти, даже если бы захотели. Мало того что они были пленниками собственного общественного мнения. Они понимали, что, отказавшись от этого союза, они всего лишь встанут перед старыми проблемами. Они были готовы и даже желали уступить в вопросе Данцига, но только при условии, что Гитлер после этого успокоится и изберет мир. Гитлер же хотел получить Данциг без всяких условий. В любом случае поляки не желали уступать ни пяди. Британцы с запозданием выяснили, что Бек был «не полностью откровенен» в том, что касалось Данцига: он создал у них впечатление, будто никакого конфликта в данный момент нет, тогда как на самом деле Гитлер уже вовсю выдвигал свои требования. Британцы использовали этот факт как повод попросить Бека впредь информировать их точнее и напомнили ему, что гарантия вступит в силу, только «если польское правительство решит оказать сопротивление в случае “явной” угрозы польской независимости»{30}. Это был осторожный намек, что Великобритания не брала на себя обязательства защищать существующее положение вещей в Данциге. Бек упорствовал: «Никакого casus belli в связи с вопросом о Данциге не возникнет, если только немцы не прибегнут к силовым мерам»{31}. С британской точки зрения это была не слишком радостная перспектива. На самом деле ни одна из сторон не осмеливалась открыто обсуждать вопрос о Данциге, опасаясь ссоры; поэтому они ничего и не обсуждали и каждая надеялась в решающий момент настоять на своем. Формальный союз, предусмотренный еще в апреле, был заключен только 25 августа.

Иными, менее прямолинейными методами британцы как могли сдерживали поляков. В ходе штабных переговоров между двумя странами Великобритания не раскрывала карт; но и раскрывать ей было нечего. Очевидно, на прямую военную помощь поляки не рассчитывали; тем больше у них было причин просить о помощи финансовой. В этом вопросе британцы проявили поразительное упрямство. Поляки просили о займе в 60 млн фунтов стерлингов наличными. Британцы сначала ответили, что наличных у них нет и они могут предложить только кредиты, потом настояли, что кредиты эти можно будет потратить только в Великобритании, и наконец, снизив сумму до 8 млн, сказали, что британские оружейные заводы загружены до предела, так что кредитом в любом случае нельзя будет воспользоваться. К моменту начала войны никаких кредитов выдано не было; ни одна британская бомба или винтовка не доехала до Польши. Вряд ли поляков успокаивало объяснение Галифакса: «В случае войны самым грозным оружием Великобритании должна стать ее экономическая устойчивость, которую соответственно крайне важно не подорвать»{32}. В таком странном поведении проявлялся двойственный характер британской политики. Британцы стремились обуздать Гитлера примерно в той же мере, что и урезонить поляков. Надежды их оказались тщетными. Бек ничем не напоминал Бенеша. Он был уверен, что первый же шаг по пути уступок неизбежно приведет его в Мюнхен, поэтому не делал никаких шагов. В 1939 г. у лорда Ренсимена не было шансов даже собрать чемоданы для очередной экскурсии на континент.

Британцы вспомнили еще одну уловку, которая помогла им годом ранее. Они по-прежнему надеялись на каком-то этапе привлечь к делу Муссолини, чтобы тот повлиял на Гитлера. Все было тщетно. Минутное раздражение, вызванное оккупацией Гитлером Праги, оказалось последней вспышкой негодования со стороны Муссолини. Теперь он сам был занят агрессивными действиями, превратив итальянский протекторат над Албанией в открытую аннексию. Это вызвало всплеск дипломатической активности: британцы предоставили гарантию Греции и на всякий случай Румынии; были начаты переговоры о союзе с Турцией, которому не суждено было осуществиться. Эти шаги, хоть и увеличивали документооборот в британском министерстве иностранных дел, никак не способствовали решению важнейшего «германского вопроса». Италия, подобно Франции, больше не была активным игроком; судьба обеих стран зависела теперь от действий их более могущественных союзников. Французы увлеклись сопротивлением итальянским территориальным претензиям в Северной Африке. Вот нашелся противник их весовой категории, которому они готовы были противостоять. Муссолини, со своей стороны, наконец решился заключить официальный союз с Германией. «Стальной пакт», обязывавший их объединить усилия в случае войны, был подписан 22 мая. Наверняка Муссолини надеялся, что это соглашение наделит его каким-то правом голоса. Он рассчитывал, что, взяв на себя обязательство поддержать Германию в случае войны, он сможет определять и время ее начала; и он настаивал, что Италия не будет готова к войне раньше 1942 или 1943 г. Немцы придавали «Стальному пакту» меньшее значение. Они заключили его почти случайно, в качестве утешения после провала переговоров о тройственном союзе с Японией.

Дальний Восток представляет собой фактор, который до сих пор с трудом поддается оценке в контексте дипломатии 1939 г. Безусловно, ситуация там была как-то связана с ситуацией в Европе. Но в чем эта связь заключалась? Японцы находились в состоянии войны с Китаем; одновременно они посягали на иностранные интересы в регионе, в первую очередь на британские колонии. Очевидно, что британцы предпочли бы поскорее разобраться в Европе, чтобы отстаивать свои позиции в Китае, но трудно сказать, насколько серьезно эти соображения влияли на избранный ими политический курс. С другой стороны, немцы хотели добавить Британии проблем на Дальнем Востоке, а японцы хотели усугубить трудности Британии в Европе. В этом перетягивании каната между двумя странами-агрессорами победила Япония. Немцы пытались превратить Антикоминтерновский пакт в союз против всех остальных. Япония соглашалась объединять усилия только против России. Несомненно, японцы надеялись добиться уступок от Британии и без войны; не исключено, что их останавливала мысль об американском флоте. В первую очередь они сомневались, что за заключением общего союза последует война в Европе; скорее они ожидали нового Мюнхена за счет Польши, после чего Японии пришлось бы в одиночку противостоять Британии. Переговоры между Германией и Японией ни к чему не привели. Японцы добивались уступок от Британии, и та постоянно уступала. Конфликт на Дальнем Востоке откладывался, что повышало вероятность конфликта в Европе.

Сотрудничеству Германии и Японии мешало и другое обстоятельство, хотя ни одна из сторон не упоминала о нем в открытую. Японцам нужна была поддержка в их противостоянии с Советской Россией. Немцы, бывшие некогда знаменосцами антикоммунизма, теперь двигались в противоположном направлении. С того момента, как Польша стала непосредственным объектом враждебных устремлений Германии, Советская Россия автоматически превратилась для нее в потенциально нейтральное государство, а то и в вероятного союзника. Русские были важны не только для Германии: теперь с ними должны были считаться все европейские державы. Это было эпохальным событием. 1939 год стал годом начала Второй мировой войны. В долгосрочной перспективе даже более важным может показаться то, что в том году Советская Россия впервые с 1917 г. вошла в круг великих держав. После большевистской революции эта страна часто представляла собой «проблему»; международный коммунизм был фактором риска, во всяком случае потенциальным. Но великой державой Советскую Россию никто не считал. Когда Литвинов выступал с предложениями в Лиге Наций, он смотрелся как пришелец с другой планеты. Западные державы никогда всерьез не задумывались о сотрудничестве с Советской Россией, даже несмотря на существование Франко-советского пакта. В 1938 г. ни Германия, ни Франция с Британией не ожидали, что Советская Россия вмешается в Чехословацкий кризис. Россия казалась бесконечно далекой. Во многом это объяснялось пропастью в политических подходах и давней традицией фактического непризнания с обеих сторон, однако у этого отчуждения имелись и практические основания. Пока существовал «санитарный кордон», Советская Россия в самом деле была отрезана от Европы. Если она и могла как-то действовать на европейской арене, то только извне, по примеру Японии или США. Все изменилось, как только был поставлен вопрос о Польше. Европа очутилась у России на пороге. Хотела она того или нет, Россия снова стала европейской державой.

Какую роль станет играть Россия теперь, когда она вернулась в Европу – ну или когда Европа вернулась к ней? Все державы задавались этим вопросом: и британцы, и французы, и поляки, и немцы. Русские настойчиво задавали его самим себе. Поначалу невозможно было ни предвидеть ответ, ни даже сформулировать его возможные варианты. Почти все политические вопросы имеют давнюю предысторию. Государственные деятели могут опираться на предшествующий опыт и двигаться дальше по давно проложенным траекториям. Но в случае Советской России прецедентов было немного, да и те, что были, вели в неверном направлении – обратно ко временам изоляции и отчуждения. Определенное влияние эти обманчивые прецеденты оказали. Британцы не могли избавиться от привычки рассматривать Советскую Россию как второстепенную державу; русские все еще были склонны считать, будто могут повернуться к Европе спиной, как только захотят. У немцев тут было преимущество. У них имелся своего рода прецедент в виде Рапалльского договора и периода германо-советской дружбы. Однако времена изменились. В Рапалло две побежденные и настороженные державы договорились не соглашаться на то, чтобы остальные использовали их друг против друга. Это был малоподходящий пример для отношений между двумя теперь уже величайшими державами на Европейском континенте. И снова Гитлер был не прочь подождать, пока ход событий подскажет ему политический курс. Германия умерила свой антикоммунизм, заменив его антисемитизмом. Звучали намеки, будто немцы хотели бы расширить торговлю с Советской Россией или даже улучшить политические отношения с ней. С немецкой стороны не было сделано никаких попыток прояснить, что это могли быть за улучшения; русские проявляли еще бóльшую сдержанность. Инициатива оставалась за другими игроками.

Находившиеся на противоположном конце спектра французы четко сформулировали свои пожелания: между Советской Россией и западными державами должен быть заключен прямой военный союз. Французы не верили, что Гитлера можно умиротворить, а потому и не боялись, что союз с Советской Россией может его спровоцировать. Они считали, что Гитлера остановит только демонстрация силы, а такой союз поможет ее обеспечить. Если же такая демонстрация не достигнет цели и дело дойдет до войны, русская угроза снова отвлечет на себя силы Германии, как это уже было в 1914 г.; а если немцы нападут на Россию, французы спокойно отсидятся за линией Мажино. Франции не было дела до польских возражений; напротив, они лишь повышали ее мотивацию. Французские обязательства перед Польшей находились в тот момент на самом низком уровне. В ходе Чехословацкого кризиса отступничество Польши исключило всякую возможность восточного фронта, и теперь французы готовы были отплатить полякам за неблагодарность той же монетой. Гамелен был невысокого мнения о польской армии и склонен был, хоть и не без колебаний, ставить советскую армию несколько выше. Поэтому если Польша использует франко-советский альянс как повод разорвать свой собственный союз с Францией, это к лучшему, считали французы. В таком случае они избавились бы от пассива и приобрели бы актив. 10 апреля Бонне заявил советскому послу, что они должны определить условия военного сотрудничества двух стран, и добавил: «Затем мы решим, как поступить в случае отказа Румынии или Польши от этой помощи»{33}. Это решение было простым, но невозможным. Французы могли пренебречь союзом с Польшей, но не союзом с Великобританией, от которого полностью зависело их положение в мире. Англо-польский союз был катастрофой для Франции. Поскольку собственных сил для ведения войны на континенте у Британии не было, этим союзом она фактически гарантировала, что Франция не подведет поляков, как в свое время подвела чехов. Но французы именно так и хотели поступить. И когда им перекрыли путь отступления, единственное, что им оставалось, – втянуть Британию в союз с Советской Россией.

Не только Франция подталкивала британцев к этому союзу. Необходимость в нем стала очевидной любому компетентному британскому наблюдателю, как только Польше была выдана гарантия безопасности. 3 апреля Черчилль говорил об этом в палате общин:

Остановиться, предоставив гарантию Польше, значило бы остановиться на ничейной полосе под огнем с двух сторон и без прикрытия… Взявшись за создание большого альянса против агрессии, мы не можем позволить себе потерпеть неудачу. В случае неудачи мы окажемся в смертельной опасности… Самой страшной глупостью, за которую не выступает никто, было бы охлаждение и отказ от того сотрудничества, на которое Советская Россия сочтет необходимым пойти в собственных интересах{34}.

Ллойд Джордж высказывался еще решительней:

Если мы вступаем в конфликт без помощи Советской России, мы сами идем в ловушку. Это единственная страна, чье оружие может туда дотянуться… Если Россия еще не будет привлечена к делу по причине определенных чувств поляков, которые не желают присутствия там русских, мы должны объявить свои условия, и если поляки будут не готовы принять те единственные условия, на которых мы можем им помочь, ответственность будет лежать на них{35}.

Эти аргументы постоянно звучали со стороны парламентской оппозиции. Противоборствующим группировкам внутри Лейбористской партии было особенно легко сплотиться на платформе союза с Советской Россией – либо по военным соображениям практического характера, либо из верности социалистическим принципам. Практический аргумент был и в самом деле почти неотразим. Любой мог убедиться в этом, взглянув на карту, и критикам Чемберлена удалось наконец всерьез достучаться до общественности. Если раньше казалось, что они призывают к идеологической войне против Гитлера, то теперь складывалось впечатление, будто это Чемберлен дистанцируется от Советского Союза по идеологическим мотивам. Несомненно, критика со стороны оппозиции подталкивала Чемберлена к переговорам с Москвой; но она же и заставляла его упираться. Чем бы ни окончились переговоры, британские власти были бы дискредитированы. Если бы переговоры провалились, виноватым оказалось бы действующее правительство, а если бы они увенчались успехом, тем самым подтвердилась бы правота Черчилля, Ллойд Джорджа и Лейбористской партии. Чемберлен был несгибаем в своих неприязнях, по крайней мере во внутриполитической борьбе; вглядываясь в Кремль издалека, он видел за его стенами лица, напоминавшие ему о лидерах парламентской оппозиции.

Были и другие соображения, заставлявшие британское правительство колебаться. С нравственной категоричностью завязавшего алкоголика люди, без зазрения совести предавшие Бенеша, теперь считали себя обязанными исполнять любую прихоть Бека. Британцы гарантировали права малых государств. Как они тогда могли не принимать во внимание возражений поляков, не желавших сотрудничать с Советской Россией? Выступая в палате лордов, Галифакс особо отметил: «Наша политика основана на том принципе, что более сильные государства не должны ущемлять права государств малых, что сила не должна быть решающим фактором в отношениях между народами и что принуждение не должно омрачать переговоры или заменять их»{36}. Британское правительство, в отличие от его критиков, не мыслило категориями неизбежной войны. Оно даже не планировало «сдерживать» Гитлера демонстрацией превосходящей силы. Оно стремилось произвести моральную демонстрацию, а моральный эффект от союза с Советской Россией был бы утерян, если бы этот союз сопровождался протестами со стороны малых государств. Такой моральный эффект мог бы даже сыграть на руку Гитлеру, подтвердив его обвинения в намерении «окружить» Германию. «Будут говорить, что, отказавшись от дальнейших попыток оставаться беспристрастными, мы преднамеренно готовимся к войне между соперничающими группами держав». Италия, Испания, Япония будут оскорблены; «не следует также забывать, что Ватикан считает Москву оплотом Антихриста даже в большей степени, чем Берлин»{37}.

Британские лидеры стремились к сохранению мира в Европе, а не к победе в войне. Их политика определялась моралью, а не стратегическими расчетами. Но и мораль эта имела свои пределы. Они считали вескими претензии Германии к версальскому урегулированию, но им и в голову не приходило, что Советская Россия может не испытывать особого желания сохранять сложившееся в Восточной Европе положение, возникшее, по сути, на основе двух унизительных для нее договоров: Брестского и Рижского. Их раздражали сомнения России в отношении поддержки «мирного фронта», но любые намеки на готовность России вступить в войну против Германии пугали их сильнее. Они бы предпочли, чтобы российская помощь поступала и прекращалась по желанию, как вода из крана, открывать и закрывать который могли бы только они сами и, быть может, еще поляки. Галифакс так объяснял свою позицию румынскому министру иностранных дел Григоре Гафенку: «Желательно не отдалять Россию, но постоянно держать ее в напряжении»{38}. Советские государственные деятели подозревали англичан в том, что те планируют втянуть Россию в войну с Германией, сохранив при этом нейтралитет; это обвинение повторяют и советские историки. Это неверное понимание британской позиции. Британцы вообще не хотели войны: ни своей войны с Германией, ни ее – с Россией. С их точки зрения, исход всеобщей войны в Европе был бы катастрофическим. Ведь победит в ней либо Германия, либо Россия, а это в любом случае если не подорвет, то ослабит положение Великобритании как великой державы. Англо-польский союз был до странности уместным, так как обе эти страны извлекли выгоду из чрезвычайных обстоятельств окончания Первой мировой войны, в которой потерпели поражение и Германия, и Россия. Польша была обязана этим обстоятельствам своей иллюзорной независимостью, Великобритания – величием и авторитетом, пусть и не настолько иллюзорными, но такими, поддержание которых не требовало особых усилий. Обе страны хотели, чтобы мир оставался таким, каким он стал в 1919 г. Польша отказывалась идти на поводу как у Германии, так и у Советской России. Англичане не допускали и мысли о решительной победе какой-то одной из этих держав. Перспектива завоевания большевиками Восточной Европы претила большинству англичан. В этом смысле подозрения советской стороны были оправданными. Однако такой вариант развития событий представлялся маловероятным. Британцы ожидали победы немцев, если те будут воевать против одной только России, и эта мысль, хотя, наверное, и казалась им менее неприятной, вызывала еще бóльшую тревогу. Распространив свою власть в Европе от Рейна до Урала, Германия, по мнению британцев, немедленно обратит оружие против Британской и Французской империй. Поэтому, когда советские руководители обвиняли британцев в том, что те якобы планируют стравить Германию с Россией, они льстили себе в двух отношениях. Во-первых, британцев слишком мало беспокоила «красная угроза», чтобы желать ее уничтожения в ходе войны; во-вторых, они были убеждены, что победа немцев окажется слишком легкой и слишком опасной для Британии.

А вот что действительно пугало британских государственных деятелей при рассмотрении возможных вариантов развития событий, так это риск, что Советская Россия постоит в стороне, наблюдая, как европейские державы рвут друг друга на части. «Если война неизбежна, необходимо попытаться вовлечь в нее Советский Союз, иначе в конце войны, когда Британия и Германия будут лежать в руинах, Советский Союз, сохранивший свою армию, добьется господства в Европе»{39}. Это был еще один вариант политики водопроводного крана, который можно открывать и закрывать по желанию (Великобритании). А если бы советские лидеры не проявили должной покладистости и отказались от предлагаемой им роли? Британцев снова и снова предупреждали, что Россия и Германия могут прийти к какому-то соглашению или, по крайней мере, что Россия может отсидеться в безопасности, когда остальная Европа попадет в переделку. Их предупреждал их собственный посол в Москве Уильям Сидс, их предупреждал Даладье; косвенно их предупреждал даже Геринг, которому не нравилась потенциально просоветская линия в германской внешней политике. Чемберлен, Галифакс и министерство иностранных дел были непоколебимы. Они снова и снова отказывались прислушиваться к этим предупреждениям, называя их «по природе своей неправдоподобными»{40}. Неужели британцы не видели, что, вступив в союз с Польшей, они уже взяли на себя обязательство защищать Советскую Россию с оружием в руках? Как же они могли считать советскую помощь чем-то иным, кроме как не отягощенным обязательствами преимуществом? На эти вопросы невозможно дать разумного ответа. Если Британия в 1939 г. всерьез стремилась к союзу с Советской Россией, переговоры об этом были ее самой некомпетентной дипломатической операцией с того момента, как лорд Норт потерял американские колонии. И все-таки некомпетентность – возможно, слишком простое объяснение. Британцы не справились со стоявшей перед ними сложнейшей задачей – разработать политику для мировой державы, которая желает отвернуться от Европы и в то же время вынуждена играть ведущую роль в европейских делах. Они раздавали гарантии странам Восточной Европы и планировали создание военных союзов. При этом они хотели добиться мира в Европе и мирной перекройки границ за счет тех самых государств, которым давали гарантии. Они не доверяли ни Гитлеру, ни Сталину, но стремились к миру с одним и союзу с другим. Неудивительно, что они потерпели неудачу по всем направлениям.

Путаницу усиливали расхождения во взглядах отдельных британских политиков. Чемберлен никогда не желал сотрудничества с Советской Россией иначе как на невыполнимых условиях. Его тащил за собой Галифакс, которого, вопреки его собственному скепсису, тащило за собой министерство иностранных дел. Даже карьерные дипломаты скорее не доверяли Гитлеру, чем доверяли Сталину; они охотно отмечали опасности союза с Советской Россией, но редко видели его преимущества. Если бы не постоянное давление в палате общин и со стороны общественного мнения, никаких шагов к союзу с Россией не было бы сделано вообще; министры уступали такому давлению не столько потому, что считали это правильным, сколько потому, что не могли предложить никакой альтернативы. Однако общественное мнение не было монолитным. Призывы к союзу с Советской Россией звучали громко, но враждебность к ней, пусть не такая открытая, была, пожалуй, сильнее – особенно среди рядовых парламентариев от Консервативной партии. Когда эта затея окончательно провалилась, очень многие испытали облегчение – на самом деле именно в этот момент исчезло некое психологическое препятствие к началу войны. Логичным результатом британской политики, если что-то такое вообще можно вообразить, стал советский нейтралитет, однако, когда этот результат предсказуемым образом был достигнут, британцы пришли в крайнее возмущение.

Была ли у советских лидеров рациональная цель, которую они ставили перед собой с самого начала? Ответа на этот вопрос не знает никто, кроме, может быть, позабытого в опале Молотова, а тот вряд ли его даст[52]. У нас нет ни малейших данных о внутреннем устройстве советской политики. Мы не знаем, о чем советские послы докладывали в Москву и читало ли руководство их доклады. Мы не знаем, что советские государственные деятели говорили друг другу и что им говорили их советники. В отсутствие данных историкам остается лишь строить гипотезы на основании внешнего впечатления – или собственных предубеждений. Советские историки (которые, похоже, знают не больше нашего) опираются на постулат о добродетельности собственного правительства и коварстве всех остальных. По их версии, Советская Россия изо всех сил боролась за мирный фронт, а Великобритания и Франция замышляли втянуть ее в войну против Германии один на один; Сталину удалось в последний момент избежать этой ловушки своим гениальным решением. Западные историки, примерные солдаты холодной войны, видят вещи прямо противоположным образом. Согласно самой последней версии, советское правительство все время стремилось заключить сделку с Германией, а переговоры с Великобританией и Францией вело только для того, чтобы вынудить Германию выйти с соответствующим предложением. Или же Советская Россия вела переговоры с обеими сторонами, наблюдая, как растут ставки, пока не остановилась на самом привлекательном варианте. По одному из мнений, советские лидеры сознательно провоцировали войну в Европе, по другому – они были полны решимости во что бы то ни стало не быть вовлеченными в войну самим. Несмотря на то что в этих представлениях может присутствовать некоторая доля истины, у них есть общий недостаток. Они приписывают советскому руководству способность предвидеть последующие события; но при всем коварстве этих деятелей сомнительно, чтобы дьявол до такой степени делился с ними своими прерогативами. Считается, например, будто советскому правительству с самого начала было известно, что Гитлер начнет войну 1 сентября, и с учетом этого оно и выстраивало свою тактику. Возможно, эта дата была известна Гитлеру, но уж точно не Сталину. В этом, как и в других вопросах, историкам не мешало бы держать в голове мудрое изречение Фредерика Мейтленда: «Трудно помнить, что события далекого прошлого когда-то были будущим».

Некоторые из замыслов, приписываемых советским лидерам, при ближайшем рассмотрении не выдерживают критики. Принято считать, например, что они затягивали переговоры с западными державами, только чтобы заставить Гитлера сделать им выгодное предложение в решающий момент. При изучении дипломатической переписки становится ясно, что дело затягивал Запад, а советское правительство реагировало с почти головокружительной скоростью. Первое предварительное предложение британцы сделали 15 апреля; встречное советское предложение поступило два дня спустя, 17 апреля. Британцы потратили на подготовку ответа три недели и дали его 9 мая; задержка с советской стороны составила пять дней. Британцы отвечали тринадцать; СССР опять хватило пяти. И снова британцам потребовалось тринадцать дней; советское правительство уложилось с ответом в 24 часа. После этого темп ускорился. Британцы справились в пятидневный срок; советский ответ пришел в течение суток. Далее британцам потребовалось девять дней, а русским – два. Еще пять дней для британской стороны, сутки – для советской. Восемь дней – для британской; советская ответила в тот же день. Задержка со стороны Британии – шесть дней, советский ответ – в тот же день. После этого переписка фактически прекратилась. Если даты что-нибудь значат, затягивали дело как раз британцы, а русские стремились довести его до конца. Есть и другие признаки того, что британцы относились к переговорам несерьезно и вели их скорее для успокоения общественного мнения, чем ради какого-то реального результата. Когда Энтони Иден вызвался отправиться в Москву со специальной миссией, Чемберлен отклонил его предложение. Чиновник министерства иностранных дел, посланный в Москву с какой-то неясной целью (уж точно не ради заключения союза), беспечно писал домой 21 июня: «Осмелюсь предположить, что в конце концов мы к чему-нибудь придем. Когда я говорю “в конце концов”, то вспоминаю сегодняшнее замечание [французского посла] Наджиара, что он, вероятно, достигнет предельного возраста службы и уйдет на пенсию прежде, чем я уеду из Москвы»{41}. Высказывался ли бы этот чиновник в таком безответственном тоне, если бы он и его начальство в самом деле считали, что от союза с Советской Россией зависит, кончится ли дело войной или миром?

С этими переговорами связана еще одна любопытная загадка. Они велись в условиях недостатка секретности, примечательного даже во времена, когда прежние стандарты дипломатической тайны нарушались повсеместно. Все более-менее официальные переговоры перед Второй мировой войной становились достоянием общественности; когда требовалась настоящая секретность, приходилось прибегать к помощи странных и неожиданных посланников. Тем не менее подробности, как правило, просачивались в прессу не сразу. Однако детали англо-советских переговоров зачастую попадали в газеты раньше, чем в руки противоположной стороны, а если и не попадали в газеты, то оказывались у немцев. Виновников подобных утечек практически невозможно установить достоверно, так что делать из таких догадок далекоидущие выводы было бы опрометчиво. Похоже, однако, что источником информации для прессы было советское правительство – к большому раздражению британской стороны. Советские предложения попадали в печать моментально, британские – только после того, как о них узнавали в Москве. С другой стороны, министерство иностранных дел Германии получало сведения из «надежного источника» иногда даже до того, как они попадали в прессу, а зачастую и до того, как они становились известны в Москве. Следовательно, этим надежным источником должен был быть кто-то в британском министерстве, действовавший либо по инструкции, либо по собственной инициативе. Из этих фактов можно сделать кое-какие осторожные выводы. Советское правительство точно не беспокоилось о том, как информировать собственное население или влиять на него; советским общественным мнением можно было управлять по мановению руки. Следовательно, эти разоблачения делались с целью повлиять на общественное мнение Британии, предположительно с целью заставить британское правительство принять наконец решение. Если это так, значит, советское правительство искренне желало союза с Британией. Оно могло вести более тонкую политическую игру, надеясь спровоцировать в Великобритании политический переворот, который привел бы к власти левых. Но даже к этому они должны были стремиться ради заключения союза. С другой стороны, перед «надежным источником» в Лондоне должна была стоять задача встревожить немцев и таким образом подтолкнуть Британию и Германию к компромиссу – если у него вообще были какие-то политические намерения. Безусловно, более приземленные объяснения тоже имеют право на существование. Не исключено, что русские просто хотели продемонстрировать свою высокую нравственность, как они часто делали впоследствии, а лондонский информатор действовал из соображений личной выгоды. Самое большее, что можно сказать с уверенностью, – утечки невозможно приписать какой-то одной стороне.

Такие рассуждения принесут больше пользы, если позабыть, чем все закончилось, и попытаться реконструировать советскую картину мира. Несомненно, советские государственные деятели относились ко всем иностранным державам с огромным подозрением и, в свою очередь, сами были готовы действовать беспринципно. В глубине души они понимали, что впервые оказались вовлечены в серьезную дипломатию. С тех пор как в начале 1918 г. Троцкий лишился должности наркома иностранных дел, внешнюю политику отдавали на откуп коммунистам второго плана – сначала Чичерину, а затем Литвинову (ни один из них не был членом Политбюро). 3 мая 1939 г. Литвинова сменил Молотов. Иногда это назначение трактуют как решение в пользу Германии; скорее его следует понимать как признание важности международных отношений. Молотов был вторым после Сталина человеком в Советском Союзе. К иностранным делам он подходил не только с подозрением, но и с той педантичной внимательностью к выбору слов, которая отличала большевиков в их внутренних распрях. Нет никаких сомнений, что он считал эти вопросы крайне серьезным делом. Не вызывает сомнений и основной мотив советской политики: желание, чтобы Россию оставили в покое. Правительство осознавало собственную слабость, опасалось враждебной коалиции капиталистических государств, стремилось к продолжению экономического роста. Советское правительство, как и британское, хотело мира. Расходились они лишь в том, как этот мир сохранить. Советские лидеры не верили, что Гитлера можно умиротворить уступками; они считали, что остановить его можно только убедительной демонстрацией единства антигерманской коалиции.

Были тут и другие причины для расхождений. Несмотря на то что советские руководители, в отличие от Гитлера, не чувствовали жгучего желания разрушить сложившееся положение вещей, ни любви к нему, ни энтузиазма по его поводу они не испытывали; предложение приложить усилия для его сохранения впервые заставило их осознать, как сильно оно им не нравится. Они вообще не хотели ничего делать, но если бы они и взаправду взялись за дело – особенно если бы они вступили в войну, – то уж точно не для того, чтобы защитить итоги Рижского и Брестского договоров. Советская Россия хотела бы вернуться в мировую политику только в качестве великой державы, равной Великобритании и доминирующей в Восточной Европе. Кроме того, стороны расходились в оценке сил друг друга. Британцы полагали, что в случае войны с Германией Советская Россия потерпит сокрушительное поражение. Поэтому они были почти настолько же заинтересованы в предотвращении войны между Германией и Советской Россией, как и в предотвращении войны между Германией и Великобританией. Русские исходили из того, что Великобритания и Франция смогут удержать свои оборонительные рубежи и тогда война на западе взаимно истощит обе стороны. Таким образом, если всеобщего мира добиться не удавалось, русские могли рискнуть и поставить на войну, а британцы – нет. Если бы британцам не удалось умиротворить Гитлера, им пришлось бы ему противостоять; зато русские в таком случае были вольны выбирать между войной и миром – или так им казалось. Советская свобода выбора сохранялась и в более формальном смысле. Заключив союз с Польшей, Британия уже взяла на себя обязательство сопротивляться. Русских же нужно было в этом убеждать, и вряд ли их могла убедить высокомерная рассеянность британцев, не говоря уже о том упрямстве, с которым поляки отказывались даже думать о советской помощи. При перечислении всех этих разногласий кажется, что переговоры были обречены с самого первого дня. Похоже, однако, что ни одна из сторон не осознавала этого ни в их начале, ни, быть может, до самого конца. Русские полагали, что западные державы отчаянно желают их помощи, как это, собственно, и должно было быть. Британцы твердо рассчитывали на идеологическую несовместимость фашизма и коммунизма, полагая, будто советскому правительству можно польстить любым намеком на внимание.

Рисунок расхождений определился изначально. Сразу же после оккупации немцами Праги советское правительство предложило провести конференцию мирных держав. Британцы отклонили эту идею как «преждевременную» – любимое их словечко. Вместо этого они принялись раздавать гарантии государствам, которым якобы угрожала опасность. Этим бы британское правительство и удовольствовалось, если бы его оставили в покое. Но в покое его не оставили. Его подвергали нападкам в палате общин. Его переполошили известием, что Франция хочет заключить с Советской Россией пакт о взаимопомощи. Это был французский ответ на британское поведение в вопросе о гарантиях Польше. Британцам угрожала опасность против воли быть втянутыми в союз с Советской Россией, подобно тому как французы, вопреки их воле, были вынуждены гарантировать независимость Польши. Чтобы оградить себя от этой опасности, британцам пришлось проявить инициативу: переговоры с Советской Россией во многом были направлены на предотвращение прямого союза, к которому стремились французы. 15 апреля британское правительство нехотя обратилось к Москве: оно хотело получить заверения, что в случае нападения на кого-либо из соседей России «помощь советского правительства, если она будет желательна, будет оказана таким образом, какой будет признан наиболее удобным». Здесь несколько в иных формулировках изложен тот же принцип односторонности из Чехословацко-советского пакта, который в 1938 г. сковывал действия советского руководства. Тогда Советская Россия могла действовать только в том случае, если первой в дело вступит Франция; теперь же она должна была действовать только в том случае, если Польша, Румыния или какая-нибудь из прибалтийских стран соблаговолит попросить о помощи. Если в 1938 г. СССР, возможно, рад был предлогу ничего не предпринимать, то спустя полгода его отношение поменялось{42}. По мере обрушения «санитарного кордона» советские лидеры начали ощущать себя на переднем краю конфликта. Их не заботило сохранение Польши или моральное превосходство перед Гитлером. Они хотели заручиться конкретной и однозначной военной поддержкой западных держав на случай нападения Гитлера на Россию – либо через Польшу, либо более прямым путем.

17 апреля Литвинов представил встречное предложение: заключить пакт о взаимопомощи между Англией, Францией и Советским Союзом на срок от пяти до десяти лет, который, более того, должен предусматривать «всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств»{43}. В глазах британцев предложение советского правительства помогать Польше без предварительного приглашения уже никуда не годилось; предложение оказывать помощь прибалтийским государствам было еще хуже. Британцы считали, что русские просто пытаются исподволь реализовать свои «имперские» устремления; с тех пор это обвинение повторялось регулярно. Однако в Москве в самом деле испытывали неподдельную тревогу в отношении этих государств. Русские опасались атаки Германии на Ленинград, и, учитывая военно-морское превосходство Германии на Балтике, оно было вполне вероятным. Поэтому они хотели укрепить свои военные позиции на суше благодаря контролю над прибалтийскими государствами. Прекрасно понимая, что эти государства, если их прижать к стенке, предпочтут не Россию, а Германию, они оговаривали, что советская «помощь» должна оказываться без приглашения. Такое пренебрежение независимостью малых государств, несомненно, можно назвать беспринципным, но – с учетом того что Советская Россия вставала на враждебную Германии позицию – оно проистекало из вполне реальных опасений. Великобритания ранее гарантировала безопасность Польши и Румынии; следовательно, решив сдержать свое обещание, она в случае нападения Германии на Советскую Россию через какую-нибудь из этих стран должна была вступить в войну. В отношении прибалтийских стран у Великобритании не было никаких обязательств; воспользовавшись этой лазейкой, Германия могла напасть на Советскую Россию при сохранении нейтралитета западных держав. Отказ Великобритании от этого предложения убедил советских руководителей в обоснованности их подозрений. И они были правы. Британцы с искренним уважением относились к независимости малых государств. Более того, в случае Бельгии это уважение довело Британию вместе с Францией до стратегической катастрофы мая 1940 г. Тем не менее отказ британцев в первую очередь связан с их нежеланием оставлять решение вопроса о войне и мире за СССР. Такое решение можно было отдать на откуп полякам или странам Прибалтики, но советскому правительству – ни за что. «Правительство Его Величества может быть втянуто в войну не ради сохранения малого европейского государства, но ради поддержки Советского Союза в войне с Германией. По этому вопросу общественное мнение в стране… может разделиться»{44}. Этого-то русские и боялись. Чем настойчивей отстаивали британцы независимость прибалтийских государств, тем настойчивей русские выступали против; чем настойчивей русские выступали против, тем сильнее укреплялись в своих подозрениях британцы. Договориться по этому вопросу так и не удалось; именно на нем и сорвались переговоры. Не то чтобы он был так важен сам по себе, но в нем отразилось фундаментальное расхождение между двумя сторонами. Британцам был нужен пакт, который защищал бы других и таким образом сдерживал бы Гитлера, не дав тому развязать войну. Русским был нужен союз, который защищал бы их самих.

Получив ответ Литвинова, британцы суетились две недели. Они поинтересовались у Польши и Румынии, какое соглашение эти две страны позволят им заключить с Советской Россией. Те сказали, что Британия вольна заключать любые соглашения, какие только пожелает, лишь бы они не затрагивали Польшу и Румынию. Британцы попытались воспользоваться дипломатической смекалкой французов. Увы, Бонне их подвел. «В пылу беседы» он сообщил советскому послу, что Франция предпочла бы заключить пакт о взаимопомощи. И тем не менее британцы стояли на своем с упорством, достойным лучшего применения. 8 мая они вышли с предложением, чтобы советское правительство, принимая во внимание британские гарантии Польше и Румынии, «обязалось бы, в случае вовлечения Великобритании и Франции в военные действия во исполнение принятых ими обязательств, оказать немедленно содействие, если оно будет желательным, причем род и условия, в которых представлялось бы это содействие, служили бы предметом соглашения». Перед нами снова концепция крана, открываемого и закрываемого, «если оно будет желательным» Британии, но неподконтрольного России. Церемония вручения памятной записки с этим предложением стала дебютом Молотова на посту наркома иностранных дел и вряд ли способствовала укреплению взаимного доверия. Хотя Молотов и утверждал, что советская политика не поменялась, изменилась сама атмосфера. Никаких больше добродушных комментариев Литвинова, никаких ухмылок и легкомысленных шуток при упоминании Бека и других поляков. Вместо этого – «бесконечные вопросы»; британскому послу «приходилось туго». 14 мая Молотов официально отклонил британское предложение и потребовал «взаимности»: заключения пакта о взаимопомощи, гарантирования безопасности всех восточноевропейских государств, хотят они того или нет, и подписания «конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах помощи, оказываемой друг другу».

На этот раз британские министры едва не сдались в отчаянии – а может, из принципа. Непонятно, почему они решили попробовать еще раз. Конечно, их продолжали критиковать в палате общин. 19 мая Ллойд Джордж говорил: «Уже несколько месяцев мы заглядываем в зубы этому могучему дареному коню… Почему бы нам, не теряя времени, не принять решение, что по отношению к России мы должны прийти к тем же условиям, к каким мы пришли с Францией?»{45} Подобные доводы при всей их логичности не действовали на Чемберлена и рядовых депутатов-консерваторов. Скорее наоборот. Неприязнь к Германии, вызванная оккупацией Праги, поутихла, а привычная враждебность к Советской России, наоборот, нарастала, особенно когда снисходительная просьба британцев о помощи отчего-то не произвела впечатления на советских руководителей. Советское «упрямство» затмило гитлеровскую агрессивность. С другой стороны, проблемы никуда не делись. Вероятно, решающим фактором, подтолкнувшим Британию к действиям, стали недовольство и жалобы французов. На французов взвалили ответственность перед Польшей, но британская щепетильность не давала им заручиться советской поддержкой. В довершение всех бед поляки настойчиво пытались расширить и модернизировать обязательства союзников. Они требовали, чтобы Франция взяла на себя конкретные гарантии в отношении Данцига, от которых Британия пока уклонялась; кроме того, они вполне оправданно просили наконец подкрепить давно заключенный союз военным соглашением. По первому пункту Даладье и Бонне устояли: даже в большей степени, чем британцы, они считали возвращение Данцига под суверенитет Германии вполне оправданным требованием. По второму пункту они как бы уступили. Даладье поручил Гамелену провести переговоры по военному соглашению, закончившиеся его подписанием 19 мая. Соглашение это оказалось обманкой, поскольку должно было вступить в силу только после достижения политического соглашения, а работа над ним затягивалась. Гипотетические посулы французов и сами по себе были с изъяном. Гамелен пообещал, что в случае, если Германия нападет на Польшу, «основная часть» французских сил перейдет в наступление. Поляки понимали слова про «основную часть» как касающиеся всей французской армии целиком, то есть как обещание французского генерального наступления; Гамелен же – во всяком случае, по его собственным словам – имел в виду только те силы, что будут в тот момент находиться на линии Мажино, то есть обещал всего лишь приграничную операцию.

Странно, что поляки удовольствовались столь малым. Но, переполненные иллюзиями на свой счет, они легко заблуждались и в отношении других; а может, они не предполагали, что дело дойдет до полномасштабного конфликта. Они до последнего не сомневались, что победят в войне нервов. Бонне был в восторге от этой уловки; Даладье, как обычно, стыдился и раздражался по поводу своих поступков. Как раз в этот момент в Париж прибыл Галифакс, направлявшийся в Женеву. Он застал Даладье сердитым на поляков и готовым на резкие движения. Даладье хотел заключить с Советской Россией полномасштабный пакт о взаимопомощи. Когда Галифакс возразил, что тогда Великобритания и Франция вынуждены будут вступить в войну, даже если Германия нападет на Россию при попустительстве или с согласия Польши или Румынии, Даладье ответил: «В таком случае Франция все равно будет втянута в нее Франко-советским пактом, а если это так, то мы [Великобритания] не сможем остаться в стороне»{46}. С британской точки зрения, это была нерадостная перспектива. Меньше всего англичанам хотелось стать третьими в возрожденном франко-русском союзе. Оставался единственный выход: дать принципиальное согласие на заключение пакта о взаимопомощи, а в дальнейшем добиться внесения в него ограничительных оговорок. 24 мая британский кабинет министров одобрил предложенный курс.

Характер переговоров с Москвой изменился. Если раньше британцы вели их самостоятельно, пока французы нетерпеливо ожидали в стороне, то теперь каждый шаг ценой бесконечных проволочек предварительно согласовывался с французами; тем не менее французы поддерживали любые советские возражения. Британцев уламывали на одну уступку за другой. Они принимали почти все советские формулировки, каждый раз с явной неохотой, однако в главном не поддавались. Они отвергали любые определения «косвенной агрессии», которые позволяли Советской России, а не государству, которому эта агрессия угрожала, решать, имела ли она место: помощь прибалтийским странам не должна была навязываться против их воли. Внешне это выглядело как защита независимости малых государств. На самом деле разница лежала глубже: англичане готовы были сотрудничать с Советской Россией, только если нападению подвергнется Польша, которая при этом согласится принять советскую помощь; в любом другом случае русским пришлось бы воевать в одиночку. Трудные, мелочные переговоры тянулись два месяца, с 27 мая по 23 июля. Выбраться из тупика так и не удалось. Тогда Молотов обошел проблему с фланга, предложив приступить к военным переговорам и надеяться, что вопрос о «косвенной агрессии» разрешится сам собой. Французы, которые всегда были готовы принять политические условия СССР в обмен на гарантированное военное сотрудничество, ухватились за это предложение. Британцы в очередной раз неохотно уступили – но по-прежнему не уступали в главном. Более того, с началом военных переговоров они почувствовали, что могут «позволить себе занять более жесткую позицию касательно того единственного пункта, которому всегда приписывали первостепенную важность»{47}. Оказалось, что в более жесткой позиции не будет необходимости. Политические переговоры были приостановлены и всерьез больше не возобновлялись. С таким трудом составленному проекту договора не суждено было добраться до стадии подписания. Британия и Франция неторопливо укомплектовали свои военные миссии, а затем так же неторопливо отправили их в Ленинград морем. Поездом через Германию ехать было, как считалось, невозможно, а ни одного самолета по странной случайности не нашлось. Британцы вели себя так, будто впереди у них вечность. К моменту, когда военные миссии добрались до Москвы, кризис перешел в завершающую фазу.

Был ли вообще какой-нибудь смысл или реалистическая основа в этих бесконечных переговорах? Велик соблазн сказать, что не было. Несомненно, само течение этих переговоров чрезвычайно обострило взаимные подозрения. К концу июля русские были твердо убеждены, что британцы и французы пытаются втянуть их в войну с Германией, в которой сами будут сохранять нейтралитет. Как ни странно, британцы, со своей стороны, не предвидели сделки между Москвой и Берлином. Они упрямо считали, что идеологический барьер слишком высок и его не преодолеть: даже если советские руководители больше не были пламенными коммунистами, антикоммунизм Гитлера, думали они, никогда не ослабнет. 28 июля Галифакс телеграфировал в Москву: «В течение ближайших критических недель опасности немедленного коллапса больше нет». Можно ли извинить его слепоту? Может, по примеру вечно подозрительных русских британцам стоило с той же подозрительностью следить за контактами России и Германии? И если уж на то пошло, насколько оправданными были подозрения русских? Никакой другой вопрос не сравнится с этим по противоречивости и не затуманен в такой степени знанием о том, что случится потом. Когда были опубликованы немецкие документы, появились доказательства того, что контакты с Германией поддерживала как Советская Россия, так и Великобритания. С обеих сторон немедленно раздались ликующие возгласы: взаимные обвинения в нечестности оказались обоснованными. Однако имеющиеся доказательства не в состоянии поддерживать те сложные конструкции, которые на них возводятся. В обоих случаях инициатива в той мере, в какой она наличествовала, исходила от немцев. Британские и советские представители не более чем критически выслушивали немецкие предложения. Надо признать, что ни одна из сторон не предупреждала другую о том, что ей предлагают предать общее дело; видимо, такое поведение лишает их какого-либо права жаловаться. Как бы там ни было, переговоры с Германией велись ради перестраховки и не являлись основной задачей дипломатии что Великобритании, что Советской России.

Это хорошо видно на примере советской стороны. В органах власти СССР всегда, по-видимому, присутствовал «прогерманский» элемент: люди, которые организовывали в прошлом успешную советско-германскую торговлю, догматики-марксисты, порицавшие всякую связь с «преступной Антантой», русские старой школы, которые думали только об Азии и не желали иметь дела с Европой. Эти люди жадно ловили намеки на улучшение советско-германских отношений и сами готовы были их делать. Вряд ли они ждали указаний из Кремля, а их случайные высказывания мало что говорят нам о политике России. События могут, вероятно, рассказать больше. Дальний Восток – фактор, который имел для русских огромное значение, – как ни странно, вообще не упоминался в ходе переговоров с Великобританией и Францией. Причем это была не какая-то гипотетическая проблема далекого будущего: Дальний Восток уже пылал. Летом 1939 г. советские и японские войска вступили в столкновения на границе Маньчжоу-Го и Внешней Монголии. Столкновения переросли в полномасштабную войну[53], и в августе Япония потерпела поражение на Халхин-Голе, потеряв убитыми и ранеными 18 000 человек. Советскому правительству не могло понравиться, что англичане, сосредоточившись на Европе, безропотно проглотили унижение от японцев в Тяньцзине; если они знали об этом, их должно было обрадовать известие, что переговоры между Германией и Японией зашли в тупик. Советской России не нужны были завоевания в Европе, ей нужна была безопасность; удивительно, что она еще раньше не попыталась получить ее, заключив сделку с Германией. Объяснение лежит на поверхности: советские руководители боялись усилившейся Германии и не доверяли Гитлеру. Союз с западными державами казался им менее рискованным вариантом, если он укреплял безопасность Советской России, а не просто увеличивал объем ее обязательств по поддержке упирающейся Польши. В отсутствие прямых доказательств обратного – более того, в отсутствие каких бы то ни было данных о советской политике – можно смело предполагать, что советское правительство обратилось к Германии, только потеряв надежду на союз с западными державами.

Так считали даже те немцы, которые выступали за улучшение отношений с Советской Россией. Это тоже были люди старой школы, считавшие себя наследниками Бисмарка, генералы и дипломаты, помнившие опыт Рапалло. Они понимали, что им остается только ждать благоприятного момента. Кроме того, им приходилось проявлять осторожность и у себя дома. В 1934 г. Гитлер фактически порвал с Советской Россией; после этого никто не осмеливался открыто оспаривать его антикоминтерновскую позицию. Вместо этого люди, желавшие сближения с Россией, упирали на выгоды торговли с ней; она несколько оживилась после Мюнхенской конференции, в период советского разочарования Западом, и снова заглохла после оккупации Праги. Советские и немецкие эксперты по внешней торговле ратовали за сотрудничество и по-прежнему изредка встречались. Несомненно, каждая из сторон приписывала тут инициативу другой, чтобы не навлечь на себя гнев с самого верха. Первый серьезный шаг был сделан только в конце мая, причем, вне всяких сомнений, сделали его немцы[54]. Немецкий посол в Москве Шуленбург и статс-секретарь министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер желали возврата к курсу, намеченному в Рапалло, и стремились сделать русским серьезное «политическое предложение». 26 мая немецкое министерство определило его условия: Германия выступит посредником между Россией и Японией, а в отношении Польши обязуется «максимально учитывать интересы России»{48}. Однако проект был немедленно отозван, вероятно, по приказу самого Гитлера: любая попытка вступить в переговоры «будет встречена раскатами татарского хохота».

Последовало долгое молчание. 29 июня Шуленбург предпринял самостоятельную попытку и не получил от Молотова ничего, кроме заверений, что Советская Россия стремится к хорошим отношениям со всеми странами, включая Германию. Риббентроп после этого заявил Шуленбургу, что говорить больше не о чем. Однако торговые переговоры между двумя странами возобновились, и в конце июля Риббентроп воспользовался этим предлогом для того, чтобы обсудить заодно и политические темы. 2 августа он сказал советскому поверенному: «От Балтийского до Черного моря не будет проблем, которые мы совместно не сможем разрешить между собой»{49}. На следующий день Молотов показался Шуленбургу «непривычно открытым» и готовым к экономическому сотрудничеству. Однако в политических вопросах он сговорчивей не стал: Германия, сетовал Молотов, поощряет милитаристскую Японию; мирное решение «польского вопроса» зависит от Германии; «свидетельств изменившегося отношения не наблюдается». Шуленбург подвел итог:

Мое общее впечатление таково, что советское правительство в настоящее время намерено заключить соглашение с Британией и Францией, если те выполнят все советские пожелания… С нашей стороны потребуются значительные усилия, чтобы изменить курс советского правительства{50}.

Ни один сторонний наблюдатель не умел судить о советской политике лучше Шуленбурга; а тот еще 4 августа считал, что советское правительство настроено на союз с западными державами. Конечно, Гитлер мог все уже согласовать со Сталиным по частному каналу, не привлекшему до сих пор ничьего внимания. Но если факты что-то да значат, примирение между Советской Россией и Германией не только не планировалось заранее, но и было полной импровизацией с советской стороны и почти такой же импровизацией – с немецкой.

Британское «умиротворение» тоже было в основном импровизированным, но с одним отличием: мирное урегулирование с Гитлером ценой значительных уступок всегда провозглашалось целью британской политики. Однако британские государственные деятели выжидали, пока они не улучшат своих переговорных позиций, либо заключив союз с Советской Россией, либо убедив поляков пойти на компромисс по вопросу о Данциге. К концу июля ни того ни другого добиться не удалось, поэтому Чемберлен и Галифакс ничего не предпринимали, ограничиваясь общими рассуждениями о своей политике в публичных выступлениях. Гитлер тоже выжидал, рассчитывая, что надежды британцев в отношении России и Польши не оправдаются и тогда он тоже сможет выторговать себе более выгодные условия. С конца марта до середины августа никаких официальных дипломатических сношений между Британией и Германией не было. Гендерсон не встречался ни с Риббентропом, ни тем более с Гитлером, а его немногочисленные беседы с Вайцзеккером продолжения не имели. Дело в том, что Вайцзеккер не осмеливался передавать их дальше. Риббентроп представлял собой почти непреодолимое препятствие. До того, как занять пост министра иностранных дел, он был послом в Лондоне и поначалу ставил перед собой амбициозную цель примирения между Германией и Британией. У него ничего не вышло, и теперь он твердо решил, что там, где не преуспел он, не должен преуспеть и никто другой. Его преемник Герберт фон Дирксен не получал никаких распоряжений; его сообщения игнорировались, а то и вовсе отвергались как ошибочные. Риббентроп не уставал повторять Гитлеру, что британцы поддаются только на угрозы, а не на уступки, и Гитлер охотно ему верил.

В высших нацистских кругах эти идеи разделяли не все. Даже хвастливый задира Геринг предпочел бы по возможности обойтись без войны. Ему хватило солдатской славы в Первой мировой войне; теперь он вел роскошную жизнь римского патриция времен заката империи. Ему нравилось выступать в качестве выразителя мнения немецких генералов, которые и сами боялись войны; к тому же он, как предполагаемый руководитель немецкой экономики, возможно, понимал, что Германия не готова ко всеобщей войне. К попыткам сближения как с Советской Россией, так и с Великобританией Германию подталкивали экономические советники – лучшее доказательство того, что у Второй мировой войны не было экономических причин. Сначала Геринг пытался связаться с британцами через шведских промышленников, с которыми познакомился в годы своего изгнания; их английские партнеры охотно откликнулись. Эти посредники впутались в непростое дело и преувеличивали готовность обеих сторон к компромиссу – так часто бывает, когда дилетанты пробуют свои силы в дипломатии. Тем не менее сдержанные ответы Галифакса достаточно четко определили позицию Великобритании: удовлетворить пожелания Германии не составит особого труда, как только Гитлер продемонстрирует свою готовность к последующему прочному миру. То же самое Галифакс говорил еще в ноябре 1937 г.; в этом состоял коренной конфликт между сторонами. Веские доводы имелись у обеих. Британцы могли говорить, что делать Гитлеру уступки нет смысла – и даже крайне опасно, – если после каждой он просто переходит к более масштабной угрозе. Гитлер мог с равной убедительностью отвечать, что смог добиться упомянутых Галифаксом «разумных» уступок только путем угроз; примеры Австрии, Чехословакии и Данцига были тому подтверждением. «Мирный пересмотр», к которому в теории стремились обе стороны, был внутренне противоречивым понятием. Пересмотр предлагался в качестве способа избежать войны; но добиться его можно было только методами, которые эту войну приближали.

Неофициальные шведские посредники не могли похвастать особыми результатами своих усилий, хотя один из них, Биргер Далерус, остался на сцене, чтобы сыграть важную роль в финале кризиса. Гельмут Вольтат, один из главных экономических переговорщиков Геринга, перевел контакты на более практический уровень. Вольтат был важной фигурой, обеспечившей Германии экономический контроль над балканскими государствами. Он всегда был готов поговорить о потребности Германии в сырье и нехватке капитала, что вполне соответствовало мировоззрению многих англичан, принимавших современную им доктрину экономических причин войны. С 18 по 21 июля Вольтат находился в Лондоне, где встречался с сэром Хорасом Уилсоном и министром внешней торговли Робертом Хадсоном. Оба они напирали на выгоды, которые ожидают Германию, если та откажется от своей агрессивной позиции и пойдет на сделку с Великобританией. Хадсон соблазнял Вольтата перспективой огромного британского займа – согласно одному из отчетов, речь шла об 1 млрд фунтов, – который поможет Германии преодолеть трудности периода разоружения. Он добавил: «Данциг в мобилизованной Европе – это одно, а Данциг в Европе разоруженной и настроенной на экономическое сотрудничество – совсем другое»{51}. Уилсон предъявил написанный на почтовой бумаге резиденции премьер-министра меморандум, который, что неудивительно, исчез из британских архивов. В нем предлагалось заключить Англо-германский пакт о ненападении и невмешательстве, наряду с соглашением о разоружении, а также сотрудничать во внешней торговле. Подобная договоренность «позволила бы Великобритании избавиться от обязательств по отношению к Польше»{52}. Считается, будто Уилсон был невежественен в вопросах внешней политики. Но никто и никогда не обвинял его в нелояльности своему политическому начальству; невозможно себе представить, что эти предложения были сделаны без ведома или одобрения Чемберлена. Это и неудивительно, потому что они представляли собой программу англо-германского сотрудничества, на которую всегда возлагал свои надежды премьер-министр. Но даже Уилсон четко дал понять, что сначала должно быть выполнено одно условие: спорные вопросы между Германией и Польшей необходимо урегулировать на мирных переговорах.

Британское правительство можно простить за то, что оно продолжало напирать на выгоды, которые получит Германия, если возьмет курс на примирение. Настоящая его ошибка состояла в другом: британцы не смогли четко сформулировать свою собственную позицию на случай, если Гитлер выберет иной курс. Речи Чемберлена и Галифакса большого эффекта не возымели; Гитлер и в прошлом году слышал подобные заявления и знал им цену. Не произвели на него впечатления и затянувшиеся переговоры Британии с Советской Россией. Безотлагательно подписанный союзный договор мог бы его встряхнуть, но три месяца торга лишь укрепили его веру в себя. Невил Гендерсон по-прежнему пребывал в Берлине, и трудно поверить, что его враждебность к полякам прорывалась только в личных письмах домой. В мудрых советах при этом недостатка не было. В начале июля в Англии побывал граф фон Шверин, сотрудник германского военного ведомства. Он откровенно говорил: «Гитлер со словами не считается – только с поступками». Британцам следовало устроить военно-морскую демонстрацию на Балтике, ввести Черчилля в кабинет министров, направить во Францию ударную авиационную группу{53}. Эти советы проигнорировали. Люди не могут изменить свою природу, как бы они ни меняли свою риторику. Британские государственные деятели пытались найти компромисс между твердостью и соглашательством и, будучи теми, кем они были, разумеется, отыскали неверный.

Встреча Вольтата с Уилсоном давала объективное представление о взглядах Чемберлена, но в Германии не произвела почти никакого эффекта. Геринг, может, и был впечатлен, но Риббентроп лишь упрекнул Дирксена за то, что тот позволил ей состояться; Гитлер вряд ли вообще о ней слышал. Беседа Хадсона и Вольтата, несмотря на ее меньшую важность, вызвала больший резонанс. Информация о ней просочилась в прессу – по всей видимости, от британской стороны{54}. Цель этой утечки остается неясной. Возможно, все дело в простой болтливости Хадсона, а возможно, это была сознательная попытка сорвать переговоры с Советской Россией – желающих в правительстве было немало. Публикации привели к вопросам в палате общин, при ответах на которые решимость Чемберлена противостоять Германии выглядела еще менее убедительной, чем раньше. Советское правительство проигнорировало тогда эту историю, но позже напирало на нее как на удобное оправдание собственных сношений с Гитлером. Историку нет необходимости задерживаться на этих взаимных обвинениях. И британцы, и русские с благосклонностью прислушивались к предложениям с немецкой стороны, причем до конца июля британцы проявляли даже бóльшую заинтересованность. Однако переговоры о заключении англо-советского альянса провалились не по причине соблазнительных немецких предложений. Их погубила неспособность договориться. Обе стороны действительно хотели заключить соглашение, но не одно и то же соглашение. Британцам нужно было произвести моральную демонстрацию, которая позволила бы им договориться с Гитлером на выгодных условиях. Русским нужен был прочный военный союз, договор о взаимопомощи, который либо сдержит Гитлера, либо обеспечит его поражение. Британцы боялись за Польшу, русские – за себя. Их ночным кошмаром было немецкое вторжение в Россию, а не какое-то там смещение баланса сил в Европе в пользу Германии. Они искали союзников, а им предлагали отказаться от той свободы действий, которая у них пока еще была.

Но сильно ли бы изменилась ситуация, если бы какое-то англо-советское соглашение в самом деле удалось бы подписать? Союзы ценны, только когда выражают реальную общность интересов; в противном случае они ведут только к путанице и катастрофе, чему примером союзы Франции. Невозможно себе представить, чтобы британцы в обстоятельствах 1939 г. решительно и бесповоротно взяли на себя обязательства перед Советской Россией и против Германии, и столь же немыслимо, чтобы русские взяли на себя обязательства по защите сложившегося в Европе территориального устройства. Великобритания и Советская Россия в конце концов все же стали союзниками, но не в силу своей политики или своих принципов – Гитлер просто принудил их к этому. К 1941 г. умение выжидать покинуло Гитлера; он погнался за вторым зайцем, не догнав первого. В 1939-м дар терпения все еще был при нем. Его более слабые духом соотечественники, поддавшись тревоге, могли начать посылать сигналы в Москву или Лондон. Гитлер же хранил молчание. Англо-советским переговорам мешали не предложения немецкой стороны, а отсутствие таких предложений. Эти переговоры были начаты как изощренный ход в войне нервов. Они должны были поколебать решимость Гитлера, но вместо этого только ее укрепили. Гитлер поставил на то, что переговоры провалятся, и в очередной раз не ошибся. Он полагался не на знания или объективную информацию, но, как всегда, на свое шестое чувство, и оно его не подвело. Он был мастером войны нервов и в начале августа 1939 г., как казалось, одержал в этой войне очередную победу. Бесполезно рассуждать, предотвратил бы англо-советский союз Вторую мировую войну или нет. Но провал попыток создать такой союз стал одной из ее важнейших причин.

Уточнение: Эта речь Гитлера, подробно обсуждаемая здесь, противоречит другим его высказываниям в тот период, и я с самого начала сомневался в ее подлинности. Теперь нам известно, что это фальшивка, созданная, скорее всего, в немецком генштабе с целью запугать британцев. 23 мая Гитлер никаких речей не произносил, а большинство людей, якобы присутствовавших на этом мероприятии, попросту отсутствовали в Берлине[55].

Глава 11

Война за Данциг

Августовский кризис 1939 г., приведший ко Второй мировой войне, являлся – или как минимум казался – спором о статусе Данцига. Позиции в этом споре были сформулированы в последние дни марта, когда Германия выдвинула требования относительно Данцига и Польского коридора, а Польша их отвергла. С этого момента все ожидали, что Данциг станет следующим эпицентром международного конфликта. Однако, по странному контрасту с предыдущими кризисами, о статусе Данцига не велось никаких переговоров; не предпринималось попыток искать решение или хотя бы нагнетать напряжение. Такая парадоксальная тишина в какой-то мере объяснялась ситуацией в самом Данциге. Позиции и Польши, и Германии были тут неприступными, пока они не предпринимали никаких действий; любой шаг одной из сторон привел бы к сходу лавины. Поэтому в этом случае не могло быть и речи о маневрах и торговле, которыми был отмечен Чехословацкий кризис. Судетские нацисты, как и австрийские до них, постепенно наращивали напряжение без указаний Гитлера. В Данциге напряжение и так уже достигло пика; и Гитлер если что и делал, так это сдерживал местных нацистов. В самом вольном городе они уже одержали победу; его сенат находился у них в руках. Но воспользоваться ситуацией Гитлер не мог. Если бы нацисты Данцига открыто нарушили условия регулировавших жизнь города соглашений, проголосовав за присоединение к Германии, поляки были бы вольны вмешаться в ситуацию при поддержке своих западных союзников, и это вмешательство увенчалось бы успехом. Дело в том, что от Восточной Пруссии, единственной соседней с ним немецкой территории, Данциг был отрезан Вислой, через которую не имелось мостов, тогда как поляки контролировали три железнодорожные и семь автомобильных магистралей, ведущих в город. Немецкая помощь Данцигу не могла быть половинчатой, речь шла только о полномасштабной войне; а к ней Гитлер был бы готов не раньше конца августа, когда должны были завершиться его военные приготовления.

До тех пор Данциг был беззащитен перед лицом Польши. Но и поляки не могли обратить эту ситуацию себе на пользу. Вступив в союзы с Великобританией и Францией, они так и не добились от них внятного обещания поддержки в вопросе о Данциге; более того, им было прекрасно известно, что оба их союзника склоняются в этом отношении на сторону Германии. Поляки могли сохранить расположение союзников, только ничего не предпринимая и ожидая «явной угрозы» польской независимости. Все должно было выглядеть так, будто их вынуждают действовать; а в случае Данцига этого не происходило. В аналогичных обстоятельствах прежние антагонисты Гитлера, Шушниг и Бенеш, отчаянно искали пути к отступлению, бесконечно изобретая компромиссы в надежде предотвратить надвигающийся кризис. Поляки же невозмутимо взирали, как он приближается, уверенные, что Гитлер будет разоблачен как агрессор, а обоснованные претензии жителей Данцига позабыты. На нацистские провокации поляки не реагировали; но раздававшиеся со стороны Запада настойчивые просьбы пойти на уступки тоже игнорировали.

Что касается более широкого контекста международной политики, то в этой войне нервов и Гитлер, и поляки заняли жесткие позиции. С 26 марта и до самого начала войны Гитлер больше не выдвигал никаких требований относительно Данцига. Ничего удивительного; таков был его обычный метод. Так же он в свое время ожидал предложений от Шушнига касательно Австрии; так же он ждал предложений по Чехословакии – от Бенеша, от Чемберлена и, наконец, от Мюнхенской конференции. Тогда он ждал не напрасно. Понимал ли он, что на этот раз никаких предложения от поляков ожидать не стоит? Судя по документам, да. 3 апреля он распорядился: «Подготовка [к нападению на Польшу] должна осуществляться таким образом, чтобы реализация была возможной в любое время, начиная с 01.09.39»{1}. Однако в директиве, выпущенной неделей позже, разъяснялось, что эти приготовления носят чисто предупредительный характер, на случай, «если Польша изменит свою политику… и займет позицию, создающую угрозу Германии»{2}. При этом 23 мая, выступая перед генералами, он высказывался уже не так сдержанно: «Это будет война. Задача состоит в том, чтобы изолировать Польшу… Это не должно привести к одновременному конфликту с Западом»{3}. Звучит достаточно однозначно. Но реальные планы Гитлера установить не так легко. В 1938 г. он с той же бравадой говорил и о войне с Чехословакией; но тогда он практически наверняка ставил на победу в войне нервов. И теперь подготовка к войне должна была вестись независимо от того, планировал ли он победить военными или дипломатическими средствами. Когда Гитлер общался со своими генералами, он работал на внешний эффект, а не открывал им, что у него на уме. Он знал, что генералы его не любят и ему не доверяют; он знал, что кое-кто из них планировал совершить переворот в сентябре 1938 г.; вероятно, он знал, что они постоянно посылают сигналы тревоги в британское и французское посольства. Он хотел произвести на генералов впечатление и одновременно их напугать. Потому-то 23 мая он говорил не только о войне против Польши, которую, возможно, и в самом деле собирался начать, но еще и о большой войне против западных держав, которая уж точно не входила в его планы. Расчет Гитлера оправдался: не успело совещание 23 мая закончиться, как генералы, начиная с Геринга и ниже, принялись умолять западные державы образумить Польшу, пока еще есть время.

Дальнейшее поведение Гитлера предполагает, что он не настолько твердо определился со своими планами, как утверждал 23 мая. До последней минуты он бился за польское предложение, которого так и не дождался. Может, Гитлер и не рассчитывал, что поляки сами потеряют самообладание; но он ожидал, что западные державы додавят их за него, как они сделали с Бенешем в 1938 г. Он не пытался предугадать, как именно сдадут нервы у западных держав или как именно это повлияет на поляков. Не имело для него большого значения и то, сдадутся ли поляки без войны или же будут разгромлены в изоляции; результат в любом случае будет одинаковым. В главном же – что нервы Запада не выдержат – он не сомневался. Есть также основания полагать, что уже во второй половине лета он стал догадываться, как это произойдет. Он считал, что дело довершит провал англо-франко-советских переговоров. Убежденность Гитлера в провале этих переговоров – самая удивительная черта всей этой удивительной истории. Как он мог быть настолько в этом уверен? Почему он не прилагал особых усилий для сближения с Россией и считал, что русские сами к нему придут? Неужели у него были секретные источники информации, до сих пор не раскрытые историками, – какой-то агент в коридорах Уайтхолла или Кремля, а то и прямой канал связи с самим Сталиным? Было ли это осознанием, что буржуазные государственные деятели и коммунисты не достигнут взаимопонимания, итогом глубокого социального анализа? Все может быть; узнать наверняка мы не можем[56]. Вероятно, им двигала непоколебимая уверенность азартного игрока, что чутье его не обманывает, а иначе он просто не стал бы играть. Брошенная вскользь фраза говорит о политике Гитлера больше, чем все его напыщенные речи перед генералами. 29 августа жаждавший компромисса Геринг сказал Гитлеру: «Пора прекратить эту игру ва-банк». На что Гитлер ответил: «Всю жизнь я играю только так»{4}.

Гитлеру (и не только ему) не повезло встретить в лице поляков политических игроков той же школы. Они не просто шли ва-банк; они не могли поступать иначе, если хотели сохранить свое иллюзорное положение независимой великой державы. Трезвомыслящие политики капитулировали бы в удобный для себя момент, оценив нависшие над Польшей опасности и несоразмерность им ее возможностей. Германия, мощная и агрессивная, с одной стороны; потенциально враждебная Советская Россия – с другой; вдалеке же – два не испытывающих энтузиазма союзника, стремящиеся к компромиссу с Гитлером и в силу своего географического расположения неспособные оказать действенную помощь. Польше приходилось полагаться лишь на собственные ресурсы; но и они не были толком освоены. Военную подготовку прошло менее половины мужчин призывного возраста; еще меньшая их доля могла рассчитывать на нормальное снаряжение. Чехословакия, население которой в три раза уступало польскому, годом ранее имела больше обученных солдат и офицеров; к тому же чехи располагали современным оружием. Ничего этого у Польши не было; все, что у нее было, – это около 250 устаревших боевых самолетов и единственный танковый батальон, также не отвечавший современным требованиям[57]. Что могли предпринять поляки в таких обстоятельствах, кроме как игнорировать угрозы Гитлера, объявив их блефом? Было очевидно, что, что бы они ни сделали, им придется идти на уступки; поэтому они не делали ничего. В конце концов, бездействие – лучшая стратегия для тех, кто желает сохранить все как есть, а возможно, и вообще единственная. Западные союзники Польши были, конечно, дополнительной причиной для ее дипломатической неколебимости; ясно было, что, как только Польша согласится на переговоры, Великобритания и Франция тут же пойдут на уступки в вопросе Данцига. Поэтому поляки на переговоры не соглашались. «Мюнхен» отбрасывал длинную тень. Гитлер ждал, что он повторится; Бек извлек урок из судьбы Бенеша.

Германия и Польша занимали жесткие позиции. Три западные державы – Италия, Великобритания и Франция – не решались поднять вопрос о Данциге по прямо противоположным соображениям: их позиции были слишком мягкими. Все три были убеждены, что Данциг не стоит войны; все три были согласны, что он должен отойти Германии при условии соблюдения экономических интересов Польши. При этом все три сознавали, что Польша не уступит без боя, а Гитлер не станет откладывать решение вопроса о Данциге до более спокойных времен. Италия была связана с Германией Стальным пактом, Великобритания и Франция были связаны обязательствами с Польшей. Ни одна из трех держав не хотела воевать за Данциг; ни одна из двух конфликтующих сторон не собиралась уступать. Единственное, что всем оставалось, так это игнорировать данцигский вопрос и надеяться, что и другие его тоже проигнорируют. Три западные державы изо всех сил желали, чтобы Данцига просто не существовало:

По лестнице вниз шел я раз по делам

И встретил того, кого не было там.

Сегодня он снова навстречу не лез.

Так хочется мне, чтоб он вдруг исчез[58].

Таков был дух европейской дипломатии летом 1939 г. Данцига там не было; а если бы все великие державы захотели того достаточно сильно, он бы вдруг исчез.

Когда пришел август, стало ясно, что Данциг никуда не делся. Местные нацисты неустанно провоцировали поляков; поляки отвечали с вызывающей твердостью. Все чаще поступали сообщения о передвижении немецких войск, и на этот раз слухи были обоснованными. Все ждали, что Гитлер вот-вот начнет действовать. Но как? И, что еще важнее, когда? Это был основной вопрос и в Чехословацком, и в Польском кризисах. И в том и в другом случае западные державы предполагали, что Гитлер взорвет ситуацию публично, на съезде нацистской партии в Нюрнберге. И в том и в другом случае эти предположения не оправдались; однако в Чехословацком кризисе западные державы ошибались в верную сторону, а в Польском – в неверную. В 1938 г. партийный съезд состоялся 12 сентября, а свои военные планы Гитлер привязывал к 1 октября, и поэтому «умиротворители» неожиданно получили две недели дополнительного времени. В 1939-м съезд был назначен на первую неделю сентября; на этот раз Гитлер решил добиться успеха заранее. На «Съезде мира» он будет не готовить победу, а уже объявлять о ней. Никто не мог предугадать, что военные планы Германии приурочены к 1 сентября. Эта дата – как и 1 октября в прошлом году – не была выбрана по каким-либо рациональным соображениям, будь то погодные или какие-то другие, несмотря на то что большинство авторов впоследствии утверждали обратное; ее выбрали, как в таких случаях обычно и бывает, наугад ткнув булавкой в календарь. Срок для переговоров в любом случае был мал; дипломатические планы западных держав дали осечку отчасти потому, что он оказался примерно на неделю меньше, чем они думали.

В начале августа западные державы все еще тянули время в надежде, что их неопределенные отношения с Советским Союзом удержат Гитлера от активных действий. Другие не были настолько в этом уверены. В Берхтесгаден потянулась череда визитеров, пытавшихся выяснить намерения Гитлера. Возможно, их расспросы и вынудили его наконец определиться с этими намерениями. Первыми стали венгры. 24 июля венгерский премьер-министр Пал Телеки направил Гитлеру два письма. В одном он обещал, «что в случае всеобщего конфликта Венгрия будет согласовывать свою политику с политикой Оси», но в другом уточнял: «Венгрия не в состоянии по соображениям морального порядка начать военные действия против Польши»{5}. 8 августа в Берхтесгадене министр иностранных дел Венгрии Иштван Чаки получил безжалостный ответ: Гитлеру без надобности венгерская помощь. «Польша не представляет для нас проблемы в военном отношении… Остается надеяться, что Польша в последнюю минуту все же образумится… В противном случае будет разгромлена не только польская армия, но и польское государство… Франция и Британия не смогут нам в этом помешать». Чаки заикался, извинялся и в итоге дезавуировал письма Телеки, «так как они, к сожалению, были явно неверно истолкованы»{6}.

Тремя днями позже настала очередь Карла Буркхардта, назначенного Лигой Наций верховного комиссара Данцига. И снова Гитлер был настроен воинственно: «Я нанесу молниеносный удар всей мощью механизированной армии, о которой поляки даже не имеют представления». Но одновременно он подавал и примирительные сигналы: «Если поляки абсолютно мирно уйдут из Данцига… я могу и подождать». Он ясно дал понять, чего будет ждать. Его по-прежнему устроили бы условия, выдвинутые 26 марта, – «к сожалению, поляки их решительно отвергли». Затем он высказался в более общем плане: «Мне ничего не нужно от Запада… Но я должен иметь свободу рук на востоке… Я хочу жить в мире с Англией и заключить с ней окончательный пакт; гарантировать все английские владения по всему миру и сотрудничать с ней»{7}. И с Чаки, и с Буркхардтом Гитлер явно старался произвести определенное впечатление – то воинственное, то примирительное. Точно такой же тактики он придерживался и годом ранее, так почему не сейчас? Если его речи о мире были всего лишь актерской игрой, то ею же были и его речи о войне. Какие из них воплотятся в реальность, зависело от обстоятельств, а не от заранее принятых Гитлером решений.

12 августа прибыл гость поважнее: Чиано, министр иностранных дел Италии. Итальянцы были настроены по-боевому, пока казалось, что война далеко, но всерьез обеспокоились, когда стали накапливаться свидетельства ее приближения. Затянувшаяся интервенция в Испании истощила силы Италии – вероятно, это был единственный значительный итог испанской гражданской войны. Запасы золота и сырья были на исходе; перевооружение современным оружием едва началось. Италия могла быть готова к войне не ранее 1942 г.; но и это была воображаемая дата, означавшая лишь «в некотором отдаленном будущем». 7 июля Муссолини сказал британскому послу: «Передайте Чемберлену, что если Англия будет сражаться за Данциг на стороне Польши, то Италия будет сражаться на стороне Германии»{8}. Две недели спустя он совершил полный разворот и попросил о встрече с Гитлером в Бреннере. Он собирался настаивать, что войны следует избежать и что Гитлер сможет получить все, чего хочет, на международной конференции. Немцы поначалу отмахнулись от встречи, а затем заявили, что обсуждаться на ней будет исключительно предстоящее нападение на Польшу. Вероятно, Муссолини не верил в свою способность противостоять Гитлеру; во всяком случае, он решил послать вместо себя Чиано, снабдив того четкими инструкциями: «Мы должны избежать конфликта с Польшей, поскольку локализовать его будет невозможно, а всеобщая война будет губительна для всех»{9}. На встрече с Гитлером 12 августа Чиано высказался твердо, но его слова были проигнорированы. Гитлер объявил, что предполагает напасть на Польшу, если не получит полного удовлетворения к концу августа; «он абсолютно уверен, что западные демократии… уклонятся от всеобщей войны», а вся операция закончится к 15 октября. Это заявление конкретнее всех предыдущих высказываний Гитлера; однако сомнения остаются. Он знал, что все, что он скажет итальянцам, будет передано западным державам; и он стремился поколебать их решимость, а не раскрыть Муссолини свои настоящие планы.

Странный эпизод показал, в чем заключались эти планы. Когда Чиано беседовал с Гитлером, «фюреру вручили телеграмму из Москвы». Чиано дали понять, что в ней написано: «Русские согласились на приезд в Москву немецкого политического представителя». По словам Чиано, «русские просили прислать в Москву полномочного представителя, который будет вести переговоры о заключении договора о дружбе»{10}. В германских архивах ничего похожего на такую телеграмму не обнаружено; да ее и быть не могло. Русские дали согласие на приезд немецкого представителя не 12 августа, а только 19-го{11}. Конечно, Сталин мог сообщить о своем решении Гитлеру через какие-то тайные каналы за неделю до того, как он его принял. Но это фантастическая гипотеза, в пользу которой не существует никаких свидетельств. Гораздо вероятнее, что телеграмма была сфабрикована, чтобы произвести впечатление на Чиано и развеять его сомнения. Однако эта обманка не была беспочвенной. Основой для нее послужила «интуиция» Гитлера – его уверенность, что все, чего он ни пожелает, обязательно произойдет. Шестое чувство еще никогда его не подводило. В этот раз он поставил на него все, заранее уверенный, что англо-франко-советские переговоры сорвутся и тогда западные державы тоже не устоят.

12 августа англо-франко-советские переговоры еще не сорвались. Более того, они как раз возобновились. Британская и французская военные миссии наконец-то прибыли в Москву. Даладье дал французам указание как можно скорее заключить военное соглашение. Британцам, напротив, было велено «продвигаться очень медленно», пока не будет достигнуто политическое соглашение (хотя 27 июля обсуждение этого документа было приостановлено до заключения военного соглашения): «Достижение согласия по множеству поднятых вопросов может занять месяцы»{12}. На самом деле британское правительство не было заинтересовано в военном сотрудничестве с Советской Россией; оно всего лишь хотело погрозить Гитлеру «красным пугалом» в надежде, что это заставит того умерить пыл. Но когда переговоры начались, британские представители вскоре обнаружили, что французы и руководитель советской делегации Ворошилов втянули их в серьезную дискуссию. Британские и французские военные планы описывались в деталях; подробно перечислялись ресурсы обеих держав. 14 августа настал черед советской стороны. Ворошилов поинтересовался: «Будут ли советские вооруженные силы пропущены на территорию Польши в районе Вильно через так называемый Виленский коридор?.. Будут ли советские вооруженные силы иметь возможность пройти через польскую территорию для соприкосновения с войсками агрессора через Галицию?.. Будет ли обеспечена возможность вооруженным силам Советского Союза в случае надобности воспользоваться территорией Румынии?»{13} Это был ключевой вопрос. Ни британцы, ни французы ответить на него не могли. Переговоры зашли в тупик; 17 августа они были прерваны и уже никогда не возобновились.

Почему русские так твердо и настойчиво задавали этот вопрос? Просто для того, чтобы получить предлог для переговоров с Гитлером? Возможно. Но вопрос был реальным, его нужно было задавать, и на него нужно было отвечать. В 1938 г. Польша и Румыния стали непреодолимым препятствием для каких бы то ни было действий советской стороны. Если теперь Советская Россия должна была действовать как равный партнер, эти препятствия нужно было преодолеть, а преодолеть их могли только западные державы. Этот вопрос в новой форме возобновлял старый принципиальный спор. Западные державы готовили Советскому Союзу вспомогательную роль; русские хотели, чтобы за ними признали ведущую. Кроме того, между сторонами существовала и еще чаще ускользавшая от внимания разница в стратегических подходах. Великобритания и Франция по-прежнему мыслили категориями Западного фронта Первой мировой войны и потому преувеличивали значение оборонительных позиций. Военным миссиям было сказано: если Германия атакует на западе, пусть даже через Голландию и Бельгию, «рано или поздно этот фронт будет стабилизирован». На востоке Польша и Румыния замедлят немецкое наступление; а при наличии поставок советских вооружений могут и полностью его остановить{14}. В любом случае, когда начнется война, у Красной армии будет достаточно времени для укрепления линий обороны. После этого все засядут в свои надежные окопы в ожидании, когда Германия рухнет под гнетом блокады. Придерживаясь этих воззрений, западные державы видели в требовании России о проходе через Польшу исключительно политический маневр; русские, думали они, хотят унизить Польшу или даже покончить с ее независимостью.

Никто не может сказать, имелись ли у русских такие планы. Но совершенно ясно, что у них были иные стратегические представления, сами по себе достаточные, чтобы объяснить их требования. Русские исходили из своего опыта Гражданской войны и периода военной интервенции, а не Первой мировой. Тогда все решали кавалерийские атаки. Более того, будучи коммунистами, они инстинктивно отдавали предпочтение стратегической доктрине более динамичной и революционной, чем та, которой придерживался загнивающий капиталистический Запад. Русские считали, что кавалерийские атаки, теперь уже в механизированной форме, невозможно отразить – или скорее что им можно противопоставить только аналогичные атаки на других участках фронта. В случае войны они планировали бросить на Германию бронетанковые колонны, как бы немцы ни атаковали в других местах. Они не отказались от этого намерения даже в 1941 г.; осуществить его им помешал лишь тот факт, что Гитлер напал на них раньше, чем они успели подготовиться. Их доктрина была, как выяснилось, ошибочной, хотя и не более, чем доктрина западных держав; в 1941 г. внезапное нападение Гитлера спасло их от провала, который мог обернуться непоправимой катастрофой. Но что бы ни произошло потом, это не имеет отношения к дипломатии 1939 г. Тогда русские требовали права прохода по территории Польши, потому что считали, пусть и ошибочно, что это единственный способ выиграть войну. Существовали, возможно, и политические цели; но они были вторичными относительно насущных военных нужд.

Британское и французское правительства не понимали этих советских расчетов; но они осознавали, что, коль скоро этот неприятный вопрос задан, на него придется отвечать. Оба без особой надежды адресовали вопрос Варшаве. Британцы, как и раньше, прибегли к политическому аргументу: «Cоглашение с Советским Союзом будет направлено на то, чтобы удержать Гитлера от войны». Если же переговоры сорвутся, «Россия сможет либо разделить трофеи с Германией… либо стать основной угрозой по окончании войны»{15}. Бек дал не менее политический ответ: согласие на проход советских войск по территории Польши не только не сдержит Гитлера, но и «приведет к немедленному объявлению войны со стороны Германии»{16}. Оба политических довода казались разумными, и оба были полностью оторваны от сложившейся военной ситуации. Французы рассуждали практичнее. Единственное, что их заботило, – вовлечь Красную армию в конфликт с Гитлером, и они не возражали, если это будет сделано за счет Польши. Предоставленные сами себе, они с радостью пожертвовали бы Польшей, если бы могли получить взамен советское сотрудничество. Лондон запретил французам выступать с угрозами такого рода, поэтому им пришлось ограничиться уговорами. Бонне показалось, что он отыскал выход. Русские настаивали, чтобы соглашение о военном сотрудничестве с Польшей было подписано до начала войны; поляки приняли бы советскую помощь, только когда война уже началась. В связи с этим Бонне утверждал, что настал момент, который русские еще могли считать миром, но который уже казался войной полякам. Маневр не удался. Бек был непреклонен: «От нас требуют подписаться под новым разделом Польши». 21 августа французы потеряли терпение. Они решили игнорировать отказ поляков и идти напролом, надеясь волей-неволей склонить тех к сотрудничеству. Айме Думенку, главе военной миссии в Москве, было велено дать «в целом утвердительный ответ» на вопрос русских; он должен был «провести переговоры и подписать любое соглашение, которое могло бы наилучшим образом отвечать общим интересам и которое будет подлежать окончательному утверждению французским правительством». Британцы не желали иметь с этим ходом ничего общего, но и не протестовали против него.

Как бы там ни было, возможность заключить союз с СССР, если она вообще существовала, уже была упущена. 14 августа, всего через несколько часов после того, как Ворошилов задал свой судьбоносный вопрос, Риббентроп отправил телеграмму своему послу в Москве Шуленбургу: «В действительности интересы Германии и СССР нигде не сталкиваются… Между Балтийским и Черным морями не существует вопросов, которые не могли бы быть урегулированы к полному удовлетворению обоих государств». Риббентроп готов был приехать в Москву, чтобы заложить «фундамент для некоторого улучшения германо-русских отношений»{17}. Это послание стало первым реальным сдвигом в отношениях между Россией и Германией. До тех пор они пребывали в состоянии застоя; контакты второстепенных лиц, о которых так много писали впоследствии западные авторы, были не более чем проверкой почвы, вдохновленной сожалениями об исчезнувшем взаимопонимании времен Рапалло. Теперь Гитлер наконец-то взял инициативу в свои руки. Почему именно в этот момент? Что подсказало ему, что военные переговоры зайдут в тупик спустя всего два дня с их начала, – высочайшее политическое мастерство, шестое чувство? Возможно, вопрос Ворошилова и письмо Риббентропа совпали во времени не просто так, и не было ли это совпадение втайне подстроено? Может, какой-то оставшийся неизвестным агент в Кремле сообщил Гитлеру, что нужный момент настал? Или же совпадение действительно было чисто случайным? Гитлер впервые обмолвился о своем намерении сломить волю Британии и Франции соглашением с Советской Россией, когда 12 августа притворно хвастался перед Чиано приглашением из Москвы, чтобы развеять опасения итальянцев. Вполне может быть, что этот ход пришел Гитлеру в голову лишь в тот самый момент. В конце концов, он был известен своими дерзкими импровизациями; он принимал молниеносные решения, а затем преподносил их как результат долгосрочной политики. Риббентроп оставался в Берхтесгадене до 13 августа. В Берлин он вернулся 14-го. Следовательно, раньше этого дня отправить телеграмму в Москву он не мог. Вероятно, здесь действительно имела место случайность; но это одна из тех тайн, которые мы никогда не сможем разгадать.

Шуленбург доставил сообщение Риббентропа 15 августа. Молотов отказывался куда-либо спешить. И хотя он отнесся к письму «с величайшим интересом», он считал, что переговоры займут некоторое время. Он спросил: «Как германское правительство относится к идее заключения пакта о ненападении с Советским Союзом?»{18} Ответ пришел менее чем через 24 часа: Германия предлагала не только пакт о ненападении, но и совместную гарантию безопасности Прибалтийских государств, и посредничество между Советской Россией и Японией. Самым важным вопросом теперь был визит Риббентропа{19}. Русские по-прежнему держали открытыми обе двери. 17 августа Ворошилов заявил британской и французской военным миссиям, что не видит смысла в дальнейших переговорах, пока они не ответят на вопрос о Польше, однако после уговоров согласился еще раз встретиться с ними 21 августа. Буквально в то же самое время Молотов сказал Шуленбургу, что улучшение советско-германских отношений будет делом небыстрым. Сначала нужно заключить экономическое соглашение, потом пакт о ненападении. Тогда наконец можно будет подумать о визите Риббентропа; но советское правительство «предпочитает, чтобы практическая работа была закончена без подобного церемониала»{20}.

18 августа Риббентроп еще настойчивее постучался в русские двери. Отношения необходимо прояснить немедленно, «чтобы мы… не были застигнуты врасплох началом германо-польского конфликта»{21}. Молотов по-прежнему колебался. Дату визита Риббентропа «невозможно даже приблизительно определить». Через полчаса Шуленбурга вызвали обратно в Кремль; Риббентроп, сказали ему, может приехать через неделю{22}. Невозможно сказать, чем было вызвано это внезапное решение. Шуленбург полагал, что тут вмешался лично Сталин; однако это просто предположение, как и все сделанные позже. Но даже это было недостаточно быстро для Гитлера; он хотел, чтобы Риббентропа приняли немедленно. Может, это было просто нетерпением, которое всегда охватывало его после длительных колебаний. А может, тут есть более глубокое объяснение. 26 августа было бы вполне подходящей датой, если бы Гитлер просто хотел расчистить себе путь для нападения на Польшу 1 сентября. Но если он планировал две операции – сначала сломить волю западных держав соглашением с Советской Россией, а затем сломить волю поляков при помощи западных держав, – времени бы ему не хватило. Такая спешка наводит на мысль, что целью Гитлера была не война, а очередной Мюнхен.

Во всяком случае, теперь Гитлер действовал без посредничества дипломатов. 20 августа он направил Сталину личное послание, в котором согласился на все советские требования и попросил, чтобы Риббентропа приняли немедленно{23}. Это послание стало важной вехой в мировой истории; оно ознаменовало момент, когда Советская Россия вернулась в Европу в качестве великой державы. До этого ни один европейский государственный деятель не обращался к Сталину напрямую. Западные лидеры относились к нему так, будто он был далеким и беспомощным бухарским беем. Теперь Гитлер признал в нем правителя могучего государства. Принято думать, что Сталин был невосприимчив к таким вещам, но обращение Гитлера, должно быть, все же ему польстило. Настал решающий момент. 20 августа было подписано торговое соглашение между Советской Россией и Германией; первое условие русских было выполнено. Утром 21 августа Ворошилов встретился с членами западных военных миссий. Сказать им было нечего; встреча была окончена без назначения новой даты переговоров. В пять часов пополудни Сталин дал согласие на скорейший – то есть 23 августа – приезд в Москву Риббентропа. В Берлине эту новость сделали достоянием общественности тем же вечером, в Москве – на следующий день. Французы все еще пытались спасти ситуацию. 22 августа Думенк встретился с Ворошиловым лично. По указанию Даладье он предложил согласиться на советское требование, не дожидаясь ответа от поляков. Ворошилов отверг это предложение: «Мы не хотим, чтобы Польша демонстрировала свой отказ от нашей помощи, которую мы ей не собираемся навязывать»{24}. Англо-франко-советские переговоры завершились. На следующий день, 23 августа, французы наконец выбили из поляков скупое согласие. Французы могли передать русским: «Уверены, что в случае общих действий против немецкой агрессии сотрудничество между Польшей и СССР… не исключается (или: возможно)»{25}. Русских с этой формулировкой так и не ознакомили. В любом случае в ней не было ни слова правды. Бек согласился на нее, только когда узнал, что Риббентроп уже в Москве и что советская помощь Польше больше не грозит. Но это его не смущало. Он по-прежнему верил, что у независимой Польши больше шансов договориться с Гитлером. Советская Россия, думал он, дистанцировалась от Европы; для поляков это были хорошие новости. «Настала очередь Риббентропа, – самодовольно сказал он, – испытать на себе советское вероломство»{26}.

Риббентроп бы с ним не согласился. Он приехал в Москву, чтобы подписать договор, и добился этого немедленно. Обнародованный текст Пакта, подписанный 23 августа, предусматривал взаимное ненападение. Секретный протокол оговаривал отсутствие немецких интересов на территории прибалтийских государств и в районах Польши, лежащих к востоку от линии Керзона и населенных украинцами и белорусами. В конечном итоге именно этого русские и хотели от западных держав. Германо-советский пакт был всего лишь иным способом добиться той же цели: способом не таким хорошим, но лучшим, чем ничего. С территориальным урегулированием, установленным Брестским договором, было наконец-то покончено – с согласия Германии, а не при поддержке западных держав. Со стороны Советской России было, конечно, скверно пойти на соглашение с ведущим фашистским государством; но этот упрек звучал неубедительно из уст государственных деятелей, которые побывали в Мюнхене и которых поддержало в этом большинство населения их собственных стран. Русские, по сути, поступили так, как хотели бы поступить сами западные лидеры; и горечь Запада была горечью разочарования, смешанного с гневом из-за того, что преданность коммунистов коммунизму оказалась не более искренней, чем их собственная преданность демократии. Пакт не содержал ничего подобного пышным уверениям в дружбе, которые Чемберлен вписал в Англо-германскую декларацию на следующий день после Мюнхенской конференции. Более того, Сталин отверг любые такие поползновения: «Советское правительство не может внезапно представить общественности германо-советские уверения в дружбе после того, как нацистское правительство на протяжении шести лет поливало нас грязью».

Пакт не был ни союзом, ни соглашением о разделе Польши. Настоящим союзным соглашением с целью раздела было как раз Мюнхенское: Британия и Франция вынуждали чехов согласиться на раздел Чехословакии. Советское правительство не делало в отношении Польши ничего подобного. Оно лишь пообещало сохранять нейтралитет, чего от него всегда хотели поляки и что подразумевала под собой политика западных стран. Более того, соглашение было, если уж на то пошло, антигерманским: оно ограничивало продвижение Германии на восток в случае войны, что и подчеркнул Уинстон Черчилль, выступая по радио сразу по окончании польской кампании. В августе русские не думали в терминах войны. Они, как и Гитлер, считали, что западные державы не станут воевать, не заключив союза с Советской Россией. Польша будет вынуждена уступить; когда же препятствие в виде Польши будет устранено, оборонительный союз с Западом можно будет заключить на более выгодных условиях. В противном случае, если поляки станут упорствовать, сражаться им придется в одиночку; и тогда они будут вынуждены принять наконец советскую помощь. Эти расчеты были опровергнуты последующими событиями: войной, в которой участвовали и Польша, и западные державы. Но даже и такой сценарий стал успехом для советского руководства, поскольку был предотвращен исход, которого оно боялось больше всего, – совместное нападение капиталистических стран на Советскую Россию. Однако задача советской политики состояла не в этом; события 1 и 3 сентября нельзя было предвидеть 23 августа. И Гитлер, и Сталин считали, что предотвратили войну, а не приблизили ее. Гитлер думал, что теперь получит в Польше еще один Мюнхен; Сталин был уверен, что, как бы там ни было, неравной войны прямо сейчас он избежал, а возможно, и вообще избавился от такого риска.

Как ни крути хрустальный шар, вглядываясь в будущее из 23 августа 1939 г., трудно понять, каким еще курсом могла бы пойти Советская Россия. Советские опасения по поводу сплочения Европы против России были преувеличенными, но не беспочвенными. Но и помимо этого – учитывая отказ Польши от советской помощи, а также британской политики затягивания переговоров в Москве без какого-либо серьезного намерения достичь соглашения – нейтралитет, подкрепленный официальным пактом или нет, был максимумом, которого могла достичь советская дипломатия; а ограничение масштабов завоеваний Германии в Польше и Прибалтике стало той приманкой, которая решила дело в пользу заключения формального пакта. Согласно любым учебникам дипломатии эта политика была правильной – и все же она содержала в себе грубейшую ошибку: заключив письменное соглашение, советские государственные деятели, как и западные до них, поддались иллюзии, что Гитлер сдержит свое слово. Сам Сталин явно испытывал определенные сомнения. Прощаясь с Риббентропом, он сказал: «Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. [Я могу] дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера». Это был явный намек: «Поступайте и вы так же. И тем не менее Сталин, очевидно, считал, что пакт имеет ценность не только как сиюминутный маневр, но и в долгосрочной перспективе. Это любопытно, но отнюдь не необычно. Люди, сами не отличающиеся щепетильностью, не устают жаловаться, став жертвами обмана.

Как бы там ни было, бомба взорвалась. Гитлер сиял, уверенный, что нанес решающий удар. 22 августа он обратился к генералам с дичайшей из своих речей: «Закрыть сердце для всякой человеческой жалости. Действовать жестоко». Это пустозвонство не было руководством к действию – никакого официального протокола не велось. Гитлер бахвалился собственным политическим мастерством. Но проскальзывала в этой речи и основная суть происходящего: «Сейчас вероятность того, что Запад не вмешается, еще велика»{27}. К тому же Гитлер старался произвести впечатление[59]. В британском посольстве о содержании его речи стало известно буквально сразу{28} – намеренно или нет, так называемое «сопротивление» выполняло за Гитлера его работу. 23 августа Гитлер сделал следующий шаг. Он назначил нападение на Польшу на 4:40 утра 26 августа. И снова это была игра с целью впечатлить генералов, а через них – западные державы. Немецкие планы можно было привести в исполнение не раньше 1 сентября. До этого дня наступление на Польшу было возможно, лишь если бы она уже капитулировала. Но технические соображения, похоже, больше не имели значения: предполагалось, что Германо-советский пакт расчистил путь к дипломатическому коллапсу западных держав.

Французы почти оправдали ожидания Гитлера. Бонне всегда хотел бросить поляков на произвол судьбы. Его возмущало, как они повели себя во время Чехословацкого кризиса; по вопросу Данцига он принимал доводы немцев; в польскую армию не верил. Русские, напоминал Бонне, заявляли, что не могут воевать против Германии в отсутствие общей границы; если Германия захватит Польшу, такая граница появится, так что можно будет оживить и реально задействовать Франко-советский пакт. 23 августа, когда стало известно о визите Риббентропа в Москву, Бонне попросил Даладье созвать комитет национальной обороны. Там он намекнул на свою позицию: «Должны ли мы слепо следовать условиям нашего союза с Польшей? Не лучше ли, напротив, подтолкнуть Варшаву к компромиссу? Так мы выиграем время, чтобы завершить оснащение армии, укрепить нашу боеспособность и улучшить дипломатическую позицию, получив в итоге возможность эффективнее противостоять Германии, если она впоследствии выступит против Франции». Но Бонне не был бойцом, пусть даже и за мир. Решения он оставлял другим. Генералы отказывались признавать военную слабость Франции, ответственность за которую несли они сами; возможно, они ее и не осознавали. Гамелен заявил, что французская армия «готова» (что бы это ни значило); а потом добавил, что Польша продержится до весны, а к тому моменту Западный фронт будет уже неприступным{29}. Никто не поднял вопроса о реальной возможности помочь Польше. Очевидно, все присутствующие полагали, что французская армия будет просто держать линию Мажино, несмотря на то что Гамелен обещал полякам некое наступление. Не обсуждалась ни политическая стратегия, ни даже необходимость предупредить поляков о том, в какой опасности они находятся. Поляки были вольны поступать как им вздумается – сопротивляться Гитлеру или договариваться с ним. Что еще примечательнее, французы решили не обращаться к Британии и не проводить никаких встреч на уровне министров, которые были так характерны для периода Чехословацкого кризиса. Британцы тоже были вольны сопротивляться Гитлеру или договариваться с ним, не имея никакой информации ни о намерениях, ни о силах французов. Однако британское решение связывало и Францию. В зависимости от того, что предпочтет Лондон, французам пришлось бы либо окончательно уйти из Восточной Европы, либо практически в одиночку нести бремя большой европейской войны. Французы хранили полное молчание в диалоге с британцами и поляками и почти полное – в диалоге с немцами. Даладье направил Гитлеру письмо с предостережениями, а в остальном за ту неделю, которая на многие годы вперед определила судьбу Франции, французские государственные деятели не сделали ровным счетом ничего.

Это была странная пассивность, но не более странная, чем политика Франции в предшествующие годы. Французы все время не знали, какой путь выбрать. Они не хотели отказываться от урегулирования 1919 г. и в то же время ощущали, что не способны его защитить. Точно так же они вели себя и в вопросе о перевооружении Германии. Они не хотели с ним смириться, но не могли отыскать способ его предотвратить. То же самое было и с Австрией: французы повторяли свое «нет», пока не случился аншлюс. Если бы не вмешательство Великобритании, в Чехословакии повторилась бы та же история. В тот момент британцы настояли на капитуляции, и французы уступили. Теперь же никаких указаний из Лондона не поступало, и Даладье, самый типичный из всех французских политиков, вновь погрузился в строптивое молчание. Данциг заботил французов не больше немецкоязычных районов Чехословакии; но они не хотели собственными руками разрушать то, что когда-то выстроили. Они хотели так или иначе положить всему этому конец. Il faut en finir – таково было общее настроение во Франции в 1939 г. Что это мог быть за конец, они понятия не имели. Практически никто из французов не предвидел военного поражения; победа над Германией представлялась столь же недостижимой. Судя по некоторым свидетельствам, французская секретная служба преувеличивала силу внутригерманской оппозиции. Но за решением, принятым 23 августа, не стояло никаких расчетов. Французы не знали, что им делать, и поэтому они решили пустить все на самотек.

Решение оставалось исключительно за правительством Британии. Британская политика тоже, казалось, потерпела крах; об англо-советском союзе можно было забыть. Но это было фундаментальным недопониманием британской позиции, недопониманием, которое в неменьшей степени, чем все иные факторы, и привело ко Второй мировой войне. Союз с Советской Россией был политикой оппозиции – политикой лейбористов, Уинстона Черчилля и Ллойд Джорджа. Это они настаивали, что сопротивление Гитлеру возможно лишь в том случае, если Советская Россия окажется на стороне западных держав. Правительство не разделяло этой точки зрения. Оно никогда не придавало союзу с Россией практической важности; оно оказалось втянуто в переговоры без всякого своего желания, подталкиваемое настроениями в парламенте и в стране. Министры испытали облегчение, когда эти переговоры сорвались, радуясь и возможности сказать своим критикам «Мы же вам говорили», и избавлению от неловкой ситуации. Рядовые депутаты-консерваторы шли дальше. Многие из них одобрительно воспринимали Гитлера как борца с большевизмом; теперь же он стал в их глазах предателем дела западной цивилизации. В тот же момент, когда консерваторы ополчились против Гитлера, лейбористы с почти таким же ожесточением ополчились против Сталина; они решили показать, что уж они-то искренни в своем антифашизме, даже если это означало поддержать Чемберлена. По всем рациональным расчетам Германо-советский пакт должен был обескуражить британский народ. Но Ллойд Джордж был практически единственным, кто произвел такие расчеты. Во всех остальных Пакт пробудил решимость, какой британцы не демонстрировали уже два десятилетия. 22 августа кабинет министров к восторгу всего общества принял решение не отступать от своих обязательств перед Польшей.

Как эти обязательства могут быть выполнены, не обсуждалось; на самом деле выполнить их не было никакой возможности. К военным экспертам даже не обращались, разве что для обсуждения вопроса о противовоздушной обороне Лондона. Британское правительство все еще мыслило категориями политики, а не активных действий. Его политика не поменялась: с одной стороны, недвусмысленные предупреждения Гитлеру, что, если он нападет на Польшу, ему грозит общеевропейская война; с другой – столь же настойчивые заверения, что если он будет действовать миром, то может рассчитывать на уступки. Британцы твердо определились с этой стратегией. Поэтому они не обсуждали с французами практическую возможность ведения войны и не спрашивали у поляков, на какие уступки те могут пойти. Более того, они были полны решимости пойти на уступки даже через голову поляков, если Гитлер будет вести себя разумно. Британское правительство по-прежнему соглашалось с Гитлером по вопросу Данцига. Но даже в тот момент вопрос о Данциге оставался официально не поднятым. Гитлер ждал предложений, чтобы потребовать больше; британцы ждали требований, чтобы поторговаться. Кто бы ни сделал первый шаг, тот бы и проиграл; поэтому никто его и не делал. Британское правительство нашло срединный путь: предостеречь Гитлера от войны и одновременно намекнуть на преимущества, которые даст ему мир. Первоначально они хотели послать специального эмиссара – на этот раз не Чемберлена, а, возможно, генерала Айронсайда. Но после заключения Германо-советского пакта события развивались так быстро, что это оказалось невозможным. Послание поручили доставить послу Невилу Гендерсону, который 23 августа вылетел в Берхтесгаден.

Это был неудачный выбор. Гендерсон, несомненно, старался говорить твердо, но душа у него к этому не лежала. С последовательностью, достойной лучшего применения, он по-прежнему считал, что поляки не правы. Он хотел, чтобы их заставили уступить, как годом ранее заставили уступить чехов. За несколько дней до этого он писал своему другу из министерства иностранных дел: «История рассудит, что главной причиной войны стала пресса… Что касается требований по Данцигу и Польскому коридору, то из всех немцев, хочешь верь, хочешь нет, Гитлер – самый умеренный… В прошлом году мы не могли припугнуть Бенеша, пока не оказались на грани войны. Так и сейчас мы не можем припугнуть Бека»{30}. И уж точно он не мог припугнуть Гитлера. Хотя он добросовестно передал британское послание, он заодно продемонстрировал британскую готовность пойти на мировую. Он совершенно правдиво сказал Гитлеру: «Доказательством дружбы Чемберлена является тот факт, что он отказался ввести Черчилля в кабинет министров», а потом заявил, что враждебное отношение к Гитлеру в Великобритании – дело рук евреев и врагов нацистов, что в точности соответствовало мнению самого Гитлера{31}. Столкнувшись с таким нерешительным противником, Гитлер куражился и бушевал. Когда Гендерсон вышел за дверь, Гитлер хлопнул себя по ляжке и сказал: «Чемберлен не переживет этого разговора; его кабинет падет сегодня же вечером»{32}. Гендерсон повел себя точно так, как хотел Гитлер. Сразу же по возвращении в Берлин он написал Галифаксу: «Я с самого начала считал, что поляки ведут себя в высшей степени глупо и безрассудно». И далее: «Лично я больше не вижу никакой надежды избежать войны, если только польский посол не получит инструкций сегодня или самое позднее завтра просить личной аудиенции у Гитлера»{33}.

Однако события, развернувшиеся в Англии, не оправдали ожиданий Гитлера. Скорее наоборот. На заседании 24 августа парламент единодушно одобрил то, что депутаты сочли твердой позицией правительства. Гитлера начали одолевать сомнения: видимо, чтобы добиться от Британии уступок, на которые он по-прежнему рассчитывал, нужно было что-то еще. 24 августа Гитлер вылетел в Берлин. По его указанию Геринг вызвал к себе шведа Далеруса и отправил того в Лондон с неофициальной просьбой о британском посредничестве. Это была хитрая западня: если бы британцы отказались, Гитлер мог сделать вид, что он им ничего не предлагал; если бы они уступили, то были бы принуждены оказать давление на Польшу. Тем же вечером Гитлер провел совещание с Герингом, Риббентропом и верхушкой вермахта. Продолжать ли реализацию плана нападения на Польшу, которое должно было начаться уже через 36 часов? Гитлер заявил, что предпримет еще одну попытку вбить клин между западными державами и их польскими союзниками. Эта попытка приняла форму «последнего предложения», переданного Гендерсону вскоре после полудня 25 августа. Германия, заявил Гитлер, намерена «устранить эти македонские условия на [своей] восточной границе»[60]. Проблема Данцига и Польского коридора должна быть решена, хотя он так и не сказал, как именно. И когда она будет решена, Германия обратится к Англии со «всеобъемлющим предложением»: она гарантирует безопасность Британской империи, согласится на разумное ограничение вооружений и еще раз подтвердит, что западная граница рейха – окончательная{34}. Гендерсон, как обычно, был впечатлен. Гитлер, по его словам, «говорил со всей серьезностью и прямотой»{35}. Позднее это предложение Гитлера списывали со счетов как мошенническое; и в каком-то смысле так оно и было. Непосредственной его задачей была изоляция Польши. Но это предложение также отражало неизменную политику Гитлера: хотя он действительно хотел получить свободу действий, чтобы устранить ограничения на востоке – ограничения, которые просвещенное общественное мнение Запада тоже признавало нетерпимыми, – амбиций, направленных против Великобритании и Франции, у него не было.

Но чего Гитлер мог надеяться добиться этим предложением в сложившихся обстоятельствах? Гендерсон обещал вылететь в Лондон утром 26 августа; а к тому времени наступление на Польшу уже должно было начаться. Может, Гитлер говорил исключительно для протокола – чтобы обелить себя в глазах потомков или даже чтобы очистить собственную совесть? Или он позабыл о своем графике, не понимая, что приказы, раз отданные, в конечном итоге будут выполнены? Последнее объяснение кажется более вероятным. Всю вторую половину дня 25 августа Гитлер метался по имперской канцелярии, не зная, что предпринять. В три часа пополудни он подтвердил, что приказ о нападении на Польшу должен быть приведен в исполнение. Три часа спустя прибыл итальянский посол Бернардо Аттолико с сообщением от Муссолини: хотя Италия безоговорочно поддерживает Германию, она не сможет помочь ей «военными средствами», если только Германия тотчас же не обеспечит все ее потребности в снаряжении и сырье; а доставленного позже списка этих потребностей, по словам Чиано, «хватило бы, чтобы прикончить быка, если бы бык умел читать». Муссолини до последнего корчил из себя сильного лидера; теперь, когда война стала неизбежной, он тут же дезертировал. За этим ударом сразу же последовал другой. Риббентроп доложил, что в Лондоне только что было подписано официальное соглашение между Великобританией и Польшей. Гитлер вызвал Кейтеля, начальника верховного командования вооруженных сил: «Остановите все сейчас же, немедленно перехватите Браухича [главнокомандующего сухопутными войсками]. Мне нужно время для переговоров». Новые приказы были разосланы вскоре после семи вечера. Преждевременное наступление было так же стремительно отменено.

Это еще один загадочный момент. Почему Гитлер в последний момент сдал назад? Неужели он струсил? Неужели эти два события – нейтралитет Муссолини и англо-польский союз – застали его врасплох? Сам он, со свойственной политикам склонностью перекладывать вину на других, немедленно обвинил Муссолини: известие о решении Италии не воевать придало британцам сил, когда они были уже на грани капитуляции. Это полная чушь. Британцы ничего не знали о решении Муссолини, когда подписывали соглашение с Польшей, хотя и могли о чем-то догадываться. Да и сам договор с Польшей вовсе не был предназначен для того, чтобы произвести впечатление в этот конкретный момент. Заключение соглашения откладывалось на время переговоров с Советской Россией; когда они сорвались, в дальнейших проволочках смысла не было, и как только удалось уладить все формальности, британцы его подписали. Они не знали, что Гитлер назначил кульминацию кризиса на 25 августа. Они думали о первой неделе сентября; да и сам Гитлер долго ориентировался на 1 сентября. Вероятно, именно этим объясняется его нерешительность 25 августа. Перенос наступления на эту дату был «пробным шаром», дополнительным вызовом, подобно его преувеличенному упрямству в Годесберге в прошлом году. К тому же для возвращения к первоначальной дате имелись веские военные причины и помимо дипломатических событий 25 августа. В этот день западная граница Германии оставалась практически незащищенной. Вероятно, Гитлер к тому времени осознавал, что какая-то война с западными державами все-таки маячит на горизонте. Но, скорее всего, он сказал Кейтелю правду: ему нужно было время для переговоров.

Британцы тоже стремились к переговорам. Подписание Англо-польского соглашения было подготовкой к ним, а не твердым решением вступить в войну. Существуют явные свидетельства того, что британцы не воспринимали союз с Польшей так уж всерьез. Свой вариант текста они составляли таким образом, чтобы он не противоречил англо-советскому союзу, который к тому времени уже не стоял на повестке дня. В неразберихе, последовавшей за заключением Германо-советского пакта, в текст договора были включены пункты и из польского варианта; и один из них содержал обязательство, от которого британцы до того уклонялись, – соглашение теперь полностью распространялось на Данциг. Но буквально в момент подписания союзного договора некий чиновник министерства иностранных дел Великобритании составил «возможные ответные предложения герру Гитлеру», где говорилось, что Данциг должен иметь «право определять свою политическую принадлежность» при условии признания экономических прав Польши{36}; сам Галифакс заявил польскому послу, что «польское правительство совершит большую ошибку, если попытается занять позицию, которая исключает дискуссию о мирном изменении статуса Данцига»{37}. Таким образом, британское правительство и Гитлер были близки к согласию относительно того, чем должен закончиться кризис; не в ногу тут шли поляки. Однако проблема заключалась не в том, чем должны закончиться переговоры, но в том, как им начаться; и для нее решения найдено не было.

Приготовления к переговорам активно шли в период между 26 и 29 августа: британцы намекали на то, что они могут предложить, Гитлер – на то, чего он может потребовать. Обе стороны не могли решиться переступить черту и приступить к реальному обсуждению. Дополнительную путаницу внесло и то, что эти предварительные контакты происходили сразу на двух уровнях. Гендерсон выступал в качестве официального посредника; Далерус сновал между Берлином и Лондоном еще усерднее. Он прилетел в Лондон 25 августа и обратно в Берлин 26-го; 27 августа – в Лондон и обратно; 30-го опять в Лондон и обратно. В Берлине он встречался с Герингом и иногда с Гитлером; в Лондоне его принимали со всей возможной секретностью, и там он виделся с Чемберленом и Галифаксом. Хотя британцы настаивали, что все, что они говорят Далерусу, – это «не для протокола», Гитлеру все равно должно было казаться, что для него готовят второй Мюнхен. Может, его и в самом деле ошеломило подписание Англо-польского договора, но этот эффект ослабевал по мере того, как Гендерсон и Далерус множили свои усилия. Однако в то же самое время британцы, прислушиваясь к Далерусу, воображали, что их положение улучшается. Сотрудник министерства иностранных дел комментировал деятельность шведа так: «Это показывает, что правительство Германии колеблется… И хотя мы можем и должны вести политику примирительную по форме, мы должны быть абсолютно твердыми по существу… Последние по времени признаки свидетельствуют, что наши позиции неожиданно сильны». В том же меморандуме содержится и следующее замечание: «Виделся с министром, который сказал, что вполне со мной согласен»{38}. Галифакс даже придерживался чрезвычайно оригинального мнения, что второй Мюнхен дискредитирует Гитлера, а не британское правительство. Он писал: «Когда мы говорим о Мюнхене, мы должны помнить о переменах, которые произошли с тех пор в настроениях и мощи Британии, а также на многих других направлениях – в Италии и, будем надеяться, Японии – и т. д. Если теперь подвести Гитлера к принятию умеренного урегулирования, то, возможно, мы не будем выдавать желаемое за действительное, полагая, что это вызовет определенное умаление его престижа внутри Германии»{39}.

Вот так две стороны кружили одна вокруг другой, как два борца в поиске преимущества перед схваткой. Британцы предложили организовать прямые переговоры между Германией и Польшей, если Гитлер пообещает вести себя миролюбиво; Гитлер ответил, что войны и не будет, если ему отдадут Данциг. Впоследствии часто утверждалось, что ответ Гитлера был неискренним; что его целью было изолировать Польшу, а не избежать войны. Вполне возможно, так оно и было. Но предложение британского правительства тоже было неискренним: у них не было бы никакого шанса добиться уступок от поляков, если бы опасность войны была устранена, – и британцы это знали. Годом ранее Бенеш обратился к Британии за поддержкой. Ему намекнули, что он сможет ее получить, если изберет курс на примирение, и он заглотил наживку. Теперь британцы уже были связаны обязательствами, причем обязывал их не столько формальный союз с Польшей, сколько настрой британского общественного мнения. Они не могли диктовать условий полякам и не могли позволить Гитлеру это делать. Но пока никто не диктовал условий, никаких уступок быть не могло. 23 августа сэр Хорас Уилсон, действуя по поручению Чемберлена, встретился с американским послом в Лондоне Джозефом Кеннеди. После этого разговора Кеннеди позвонил в госдепартамент США: «Британцы хотят от нас одного, и только одного, а именно чтобы мы оказали давление на поляков. Они считают, что, учитывая их обязательства, ничего подобного сделать не могут, а мы можем»{40}. Президент Рузвельт с ходу отверг эту идею. Чемберлен – снова по словам Кеннеди – потерял после этого всякую надежду: «Он сказал, что самое ужасное – это бессмысленность всего происходящего; в конце концов, они не могут спасти Польшу; все, что они могут, – начать войну отмщения, а это будет означать гибель всей Европы»{41}.

Патовая ситуация сохранялась до 29 августа. Покончил с ней Гитлер. Британцы об этом не знали, но его позиция была слабее. 1 сентября приближалось, и чтобы добиться победы дипломатическими средствами, у него оставалось не так много времени. В четверть восьмого вечера он обратился к Гендерсону с официальным требованием: он начнет прямые переговоры с Польшей, если на следующий день в Берлин прибудет польский полномочный представитель. Это было отступлением от позиции, которой Гитлер неукоснительно придерживался с 26 марта, – что он никогда больше не будет иметь дела с поляками напрямую. Хотя Гендерсон жаловался, что это требование опасно напоминало ультиматум, он очень хотел его принять; по его мнению, это был «единственный шанс предотвратить войну». Гендерсон настойчиво требовал от собственного правительства пойти навстречу; он убеждал французов рекомендовать срочный визит Бека; но сильнее всего он давил на польского посла Липского{42}. Липский ему не внял – по-видимому, даже не сообщил в Варшаву о требовании Гитлера. Французы столь же однозначно отреагировали противоположным образом – они сказали Беку немедленно ехать в Берлин. Но решение оставалось за правительством Великобритании. Британцы получили предложение, которого всегда хотели и на которое неоднократно намекали Гитлеру: прямые переговоры между Польшей и Германией. Гитлер выполнил свою часть сделки, но выполнить свою они были не в состоянии. Они очень сильно сомневались, что поляки явятся в Берлин по одному слову Гитлера. В своих донесениях в Вашингтон Кеннеди сообщал о настроениях Чемберлена: «Откровенно говоря, его больше беспокоит вопрос, как привести в чувство поляков, а не немцев»{43}. Над этой проблемой британцы ломали голову весь день 30 августа. Наконец им удалось отыскать какое-то решение. О требовании Гитлера они сообщили в Варшаву в 00:25 ночью 31 августа, то есть через двадцать пять минут после истечения срока немецкого ультиматума – если это был ультиматум. Британцы были правы в своих опасениях относительно польского упрямства. Бек, когда ему сообщили о требовании Гитлера, тут же ответил: «Если бы его пригласили в Берлин, он бы, конечно, не поехал, поскольку не желает, чтобы с ним обошлись как с президентом Гахой»{44}. Таким образом, британцы, сделав свой ход слишком поздно, все же могли заявлять, что в самом деле предложили нечто, чего, как они знали, не смогут обеспечить: польского полномочного представителя в Берлине.

Такого Гитлер не ожидал. Он думал, что переговоры начнутся, а затем сорвутся из-за неуступчивости поляков. По его указанию были наконец сформулированы детальные условия: немедленное возвращение Данцига и плебисцит в Польском коридоре{45} – те самые условия, за которые давно выступали британское и французское правительства. Но в отсутствие польского полномочного представителя немцам некому было эти условия предъявить. В полночь 30 августа Гендерсон лично сообщил Риббентропу, что польский полномочный представитель в назначенный срок не прибыл. У Риббентропа был только черновой список тех самых условий, весь исчерканный гитлеровскими поправками. В таком виде его нельзя было показывать Гендерсону, и Гитлер особо предупредил Риббентропа не делать этого. Поэтому тот медленно зачитал условия вслух. Позже сложился миф, будто он их «пробормотал», намеренно вводя Гендерсона в заблуждение условиями, выдвинутыми лишь для вида. В действительности же Гендерсон четко уловил их суть и был впечатлен. Если принимать их за чистую монету, думал он, эти требования «не чрезмерны». В два часа ночи, вернувшись в посольство, он вызвал к себе Липского и настоятельно попросил того немедленно добиваться встречи с Риббентропом. Липский уговорам не внял и снова отправился спать.

Теперь немцы заволновались, что Гендерсон должным образом не зафиксировал выдвинутых ими условий. Они в очередной раз привлекли Далеруса в качестве якобы неофициального посредника. Геринг, заявляя, что действует за спиной у Гитлера, показал условия Далерусу, который, в свою очередь, около четырех утра передал их по телефону в британское посольство. Поскольку Герингу было прекрасно известно, что все телефонные разговоры прослушиваются как минимум тремя секретными службами (одна из которых – его собственная), его неподчинение Гитлеру – это, конечно, выдумка. На следующее утро Геринг от нее отказался. Далерусу вручили копию немецких условий, и он отвез ее в британское посольство. Гендерсон снова вызвал Липского, но тот отказался явиться. Далерус и советник посольства Огилви-Форбс съездили к Липскому сами. Тот оставался непоколебим. Он отказался даже взглянуть на немецкие условия. Когда Далерус вышел из комнаты, Липский выразил протест против вовлечения такого посредника и сказал: «Он готов поставить свою репутацию на то, что моральный дух Германии сломлен и что нынешний режим скоро падет… Немецкое предложение – ловушка, но также и признак слабости со стороны немцев»{46}. В еще одной попытке сломить упрямство Липского Далерус позвонил в Лондон сэру Хорасу Уилсону. Немецкие условия, сказал он, «крайне либеральные»; «нам [Далерусу? Герингу? Гендерсону?] очевидно, что поляки препятствуют возможности переговоров». Уилсон, зная, что немцы прослушивают разговоры, велел Далерусу заткнуться и положил трубку{47}.

Эта предосторожность явно запоздала. Каждый шаг, сделанный за последние несколько часов, был таким же публичным, как если бы о нем писали в газетах. Телефонные разговоры между Гендерсоном и Липским и между Далерусом и Гендерсоном, перемещения между британским и польским посольствами – все это было известно немцам и, без всяких сомнений, Гитлеру. К какому выводу мог он прийти? Только к тому, что ему таки удалось вбить клин между Польшей и ее западными союзниками. Это было верно в отношении французского правительства. Это было верно в отношении Гендерсона. Поздно вечером 31 августа он писал: «С учетом предложений Германии война была бы совершенно неоправданной… В свете немецких предложений, которые теперь обнародованы, польское правительство должно завтра же объявить о своем намерении направить полномочного представителя для обсуждения этих предложений в общих чертах»{48}. Гитлер не мог знать, что Гендерсон больше не имеет в Лондоне такого же веса, как годом ранее. Но терпение британского правительства в отношении поляков тоже было на исходе. Поздно вечером 31 августа Галифакс телеграфировал в Варшаву: «Я не вижу причин, по которым правительство Польши должно испытывать трудности с тем, чтобы уполномочить польского посла принять документ от правительства Германии»{49}. Еще двадцать четыре часа – и трещина стала бы непоправимо широкой. Но у Гитлера не было этих часов. Он был заложником собственного графика. Под скептическими взглядами своих генералов он не мог еще раз отменить атаку на Польшу без серьезного на то основания[61], а поляки отказывались предоставить ему такое основание. Трещина между Польшей и ее союзниками давала ему шанс, и он вынужден был рискнуть.

В 12:40 дня 31 августа Гитлер решил, что наступление должно начаться по плану. В 13:00 позвонил Липский, попросив о встрече с Риббентропом. Немцы, перехватившие данные Липскому инструкции, знали, что ему было приказано не вступать ни в какие «конкретные переговоры». В 15:00 Вайцзеккер позвонил Липскому и спросил, приедет ли он в качестве полномочного представителя. Липский ответил: «Нет, в качестве посла». Этого Гитлеру было достаточно. Поляки, похоже, продолжали упрямиться; он мог продолжить разыгрывать свою ставку на то, что их удастся изолировать от союзников в ходе войны. В 16:00 приказ о начале наступления был подтвержден. В 18:30 Липский наконец встретился с Риббентропом. Он сообщил, что его правительство «в благоприятном смысле учитывает» британское предложение о прямых польско-германских переговорах. Риббентроп спросил, является ли он полномочным представителем, и Липский снова ответил отрицательно. Риббентроп не стал сообщать ему немецких условий; если бы он попытался это сделать, Липский отказался бы их принять. Тем и закончился единственный с 26 марта прямой контакт между Германией и Польшей. Поляки сохранили присутствие духа вплоть до последнего момента. На следующее утро, в 4:45, началось немецкое наступление на Польшу. В шесть часов утра немецкие самолеты уже бомбили Варшаву.

Для Великобритании и Франции это был очевидный casus foederis. Их союзник подвергся неспровоцированному нападению; им оставалось только объявить агрессору войну. Но ничего подобного не произошло. Оба правительства выразили Гитлеру болезненное недовольство, предупредив, что, если он не прекратит, они будут вынуждены вступить в войну. Тем временем они ждали, не произойдет ли чего-нибудь, и это что-то произошло. 31 августа Муссолини, в точности следуя прошлогоднему сценарию, предложил созвать европейскую конференцию: она должна была начать работу 5 сентября и обсудить все причины европейского конфликта, но с предварительным условием, что Данциг должен быть возвращен Германии. Впервые услышав об этом предложении, оба западных правительства отнеслись к нему благосклонно. Но Муссолини неправильно рассчитал время. В 1938 г. у него было три дня, чтобы предотвратить войну, а в 1939-м – меньше суток, и этого оказалось недостаточно. 1 сентября, когда западные правительства дали ответ Муссолини, они уже не могли не выдвинуть собственного предварительного условия: остановки военных действий в Польше. Но и это было еще не все. Бонне с энтузиазмом воспринял предложение Муссолини, но в Великобритании верх взяло общественное мнение. Палата общин была недовольна, услышав от Чемберлена, что Германию всего-навсего «предостерегли»; на следующий день она ожидала каких-то более серьезных шагов. Галифакс, как обычно следовавший за настроениями нации, настаивал, что конференция может состояться только в том случае, если Германия выведет войска со всей территории Польши. Итальянцы понимали, что передавать это требование Гитлеру смысла нет, и на этом оставили идею конференции.

Но и британское, и французское правительства, особенно французское, продолжали верить в конференцию, которая исчезла, не успев стать реальностью. Гитлер поначалу сообщил Муссолини, что, если ему будет направлено приглашение, он даст на него ответ в полдень 3 сентября. Поэтому Бонне, а вместе с ним и Чемберлен отчаянно пытались отложить объявление войны до этого момента, хотя итальянцы больше не собирались приглашать ни Гитлера, ни кого бы то ни было еще. Бонне придумал себе оправдание: якобы эта отсрочка нужна французским военным, чтобы провести мобилизацию, не подвергаясь немецким воздушным атакам (которых, как ему было известно, все равно не последовало бы – вся немецкая авиация была задействована в Польше). Чемберлен вообще никакого оправдания не изобретал, кроме того что об отсрочке просили французы и что иметь дело с союзниками всегда непросто. Вечером 2 сентября он все еще рассказывал в палате общин о гипотетических переговорах: «Если правительство Германии согласится вывести войска, правительство Его Величества согласится считать положение таким же, каким оно было до того, как немецкие войска пересекли польскую границу. Иными словами, будет открыта дорога для дискуссии между Польшей и Германией по обсуждаемым вопросам». Это было уже слишком даже для лояльных консерваторов. Лео Эмери обратился к лидеру оппозиции Артуру Гринвуду: «Говорите от имени Англии» – задача, с которой Чемберлен явно не справлялся. Министры во главе с Джоном Саймоном предупредили премьер-министра, что правительство падет, если он не выдвинет Гитлеру ультиматум до того, как палата соберется на следующее заседание. Чемберлен уступил. Возражения французов отмели. Британский ультиматум был вручен немцам в девять утра 3 сентября. Его срок истек в одиннадцать утра, после чего две страны оказались в состоянии войны. Когда Бонне узнал, что британцы в любом случае собираются вступить в войну, его главной заботой стало от них не отстать. Сроки французского ультиматума были перенесены вопреки возражениям генерального штаба: его предъявили в полдень 3 сентября, а истек он в пять вечера того же дня. Вот таким странным образом французы, которые 20 лет призывали сопротивляться Германии, выглядели втянутыми в войну Британией, которая 20 лет призывала к компромиссам. Обе страны вступили в войну, защищая ту часть мирного урегулирования, в обоснованности которой обе сильнее всего сомневались. Возможно, Гитлер и вправду с самого начала строил планы общеевропейской войны; но если судить по документам, складывается впечатление, что он оказался вовлечен в такую войну, начав 29 августа дипломатический маневр, который следовало бы начать 28-го.

Таковы истоки Второй мировой войны, или, если сформулировать точнее, войны между тремя западными державами за судьбу версальского урегулирования; войны, которая неявно назревала с момента окончания Первой мировой. Люди еще долго будут спорить, можно ли было предотвратить эту новую войну, проявив больше твердости или больше воли к компромиссам; ответов на эти гипотетические вопросы не будет получено никогда. Возможно, успехом могла увенчаться любая из этих стратегий, если бы ее придерживались последовательно; но их сочетание, к которому прибегло британское правительство, имело минимальные шансы на успех. Сегодня эти вопросы кажутся бесконечно отвлеченными. Хотя Гитлер грубо просчитался, предположив, что две западные державы вообще не станут воевать, его предчувствие, что они не станут воевать всерьез, в конечном итоге оправдалось. Великобритания и Франция не сделали ничего, чтобы помочь Польше, и мало чем помогли самим себе. Европейское противоборство, начавшееся в 1918 г., когда немецкая делегация предстала перед маршалом Фошем в его железнодорожном вагоне в Компьенском лесу, завершилось в 1940-м, когда теперь уже французская делегация предстала перед Гитлером в том же самом вагоне. В Европе установился «новый порядок», и доминировала в нем Германия.

Британский народ был полон решимости дать отпор Гитлеру, хотя ему и не хватало сил, чтобы обратить вспять немецкие достижения. Гитлер сам пришел на помощь Британии. Его успех зиждился на изоляции Европы от остального мира. Гитлер собственноручно разрушил фундамент этого успеха. В 1941 г. он напал на Советскую Россию и объявил войну США, двум мировым державам, которые хотели только одного – чтобы их оставили в покое. Так началась настоящая мировая война. Мы до сих пор живем в ее тени. Война, разразившаяся в 1939 г., в наше время представляет лишь исторический интерес.

Библиография

Этот список, как и моя книга, выборочен в части, касающейся начала описываемого периода, но к его концу становится подробнее. В него вошли только те книги, которые мне в тот или иной момент пригодились. В книге Тоскано (M. Toscano: Storia dei trattati e politica internazionale, I, 2nd edition, 1963) приводится более полный список с подробными комментариями.

ИСТОЧНИКИ

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

В сборниках Documents on International Affairs с 1928 г. публикуются подборки документов, преданных гласности в соответствующий год. Том за 1939 г. был опубликован только после войны; в нем также содержатся отрывки документов, опубликованных позднее.

Documents on German Foreign Policy 1918–1945 (с 1948 г.) выходили под редакцией самых разных американских, британских и французских специалистов. Здесь собраны документы министерства иностранных дел Германии, в конце войны попавшие в руки союзников. Ряд документов был уничтожен. В любом случае те, что опубликованы, больше говорят о сотрудниках министерства иностранных дел, чем о Гитлере, который не любил доверять свои мысли бумаге. Телеграммы редакторы приводят выборочно, поэтому сборники эти создают, возможно, обманчивое впечатление продуманной политики, а не поспешных действий сбитых с толку людей. Публикация не завершена и, возможно, никогда не будет завершена. Я использовал: Series С, volumes I–III; Series D, volumes I–VI.

Documents and Materials relating to the Eve of the Second World War, Volume I: November 1937–1938 (1947). Volume II: Dirksen Papers 1938–1939 (1948). Здесь содержатся немецкие документы, захваченные советскими войсками. Вместо первого тома теперь лучше пользоваться более всеохватным изданием, которое указано выше. Во втором томе есть несколько документов, которые в противном случае оказались бы утрачены.

Documents on British Foreign Policy 1919–1939 (с 1946 г.), под редакцией Роэна Батлера и сэра Э. Л. Вудворда; последнего позже сменил Дж. П. Т. Бьюри. Эти документы взяты почти исключительно из официальных архивов министерства иностранных дел Великобритании; меморандумы министров и чиновников приводятся редко. В процессе публикации находятся сразу три серии, завершена только третья. Я использовал: First Series, volume I–IX; Second Series, volumes I–VIII; Third Series, volumes I–IX.

I documenti diplomatici italiani (1952). Это издание в конечном итоге будет полностью охватывать всю историю итальянской дипломатии с момента основания королевства Италия в 1861 г. до падения Муссолини в 1943 г. Выходит в 9 сериях. Для освещения охватываемого книгой периода я использовал: Sixth Series, edited by R. Mosca, volume I; Seventh Series, edited by R. Moscati, volumes I–III; Eighth Series, edited by M. Toscano, volumes XII–XIII.

New Documents on the History of Munich (1958). Здесь содержатся чешские и ряд советских документов за 1938 г. В остальном по Советской России есть только документы открытого доступа, собранные Джейн Деграс в трехтомник Soviet Documents on foreign policy (с 1953 г.).

Papers relating to the Foreign Relations of the United States – ежегодное издание, с двумя дополнениями за период 1931–1939 гг. Такое раннее обнародование, а также практически неограниченный доступ, предоставляемый историкам Государственным департаментом США, делают неубедительными заявления всех остальных правительств о необходимости сохранения тайны до истечения 50 лет.

ЛИЧНЫЕ ДОКУМЕНТЫ И МЕМУАРЫ

ГЕРМАНИЯ

G. Stresemann, Diaries, Letters, and Papers, 3 volumes (1935–1940) – эта подборка преувеличивает «западную» ориентацию политики Штреземана. J. Curtius, Sechs Jahre Minister der deutschen Republik (1947).

Нацистский период: Гитлер свои действия не прокомментировал. Риббентроп в тюрьме написал J. Ribbentrop, Memoirs (1954), в которых попытался обелить себя. Папен в F. von Papen, Memoirs (1952) изобретательно излагает свою версию событий. Вайцзеккер, бывший статс-секретарь министерства иностранных дел, попытался снять с себя вину, опубликовав книгу E. von Weizsacker, Erinnerungen (1950). Дирксен оправдывается в книге H. von Dirksen, Moskau – Tokio – London (1949). Книга E. Kordt, Nicht aus den Akten (1950) уступает по информативности официальным документам. Книга P. Schmidt, Statist auf diplomatischer Bühne (1949) содержит истории, рассказанные переводчиком Гитлера. Книга Далеруса B. Dahlerus, The Last Attempt (1947) – важный источник сведений о неофициальном посредничестве автора между британским и германским правительствами.

ФРАНЦИЯ

G. Suarez, Briand, sa vie, son œuvre, volumes V and VI (1940–1941) содержит некоторые данные о проводимой автором внешней политике. Воспоминания Эррио E. Herriot, Jadis 1914–1936 (1953) слишком поверхностны, чтобы быть полезными. Трехтомник Поль-Бонкура J. Paul-Boncourt, Entre deux Guerres (1945–7), напротив, несколько слишком обстоятелен. Книга Фландена P. E. Flandin, Politique française, 1919–40 (1947) полезна только в качестве источника информации о кризисе, связанном с ремилитаризацией Рейнской области в 1936 г. Книга Бонне G. Bonnet, Defense de la paix. Vol. I: De Washington au Quai d’ Orsay (1946). Vol. II: Fin d’une Europe (1948) – источник чрезвычайной ценности, особенно в отсутствие официальных публикаций. Бонне много критиковали за уклончивость и неточности, но его воспоминания превосходят обычный уровень сочинений, выходящих из-под пера министров иностранных дел. Книга Гамелена M. Gamelin, Servir, Volume II (1947) также представляет большую ценность, описывая политические события с позиции начальника генерального штаба. Воспоминания оставили также три французских посла: A. François-Poncet, Souvenirs d’une ambassade a Berlin (1946); R. Coulondre, De Staline à Hitler (1950); L. Noël, L’agression allemande contre la Pologne (1946).

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ

Двухтомник Ллойд Джорджа D. Lloyd George, The Truth about the Peace Treaties (1938) содержит много материала о первых годах после Первой мировой войны. В C. Petrie, Austen Chamberlain, 2 volumes (1934–1940) можно найти некоторое количество писем. D’Abernon, An Ambassador of Peace, 3 volumes (1929–1931) – важный источник сведений о временах Локарно. О Макдональде нет ничего, о Болдуине – ничего ценного. В книге K. Feiling, Neville Chamberlain (1946) приводится несколько писем и выдержек из дневников Чемберлена. Книга S. Hoare, Nine Troubled Years (1954) представляет интерес, несмотря на то что написана скорее не в качестве объективного документа, а в качестве оправдания. Вклад лорда Галифакса и лорда Саймона лучше обойти молчанием. N. Henderson, Failure of a Mission (1940) – честная работа Гендерсона, которая заслуживает лучшего приема, чем тот, который она получила. Мне не удалось вынести ничего полезного из сочинений Ванситтарта, Стрэнга и Киркпатрика. Труд Черчилля W. Churchill, The Second World War, Volume I: The Gathering Storm (1948) – это записки критика, но время от времени там попадается ценная информация. Книга T. Jones, Diary with Letters 1931–50 (1954) дает наилучшее представление об «умиротворителях». The History of the Times, volume IV (1952) – также важный источник сведений по этому предмету.

ИТАЛИЯ

От Муссолини – ничего. Самый важный источник – это дневники Чиано G. Ciano, Diary 1937–1938 (1952) и G. Ciano, Diary 1939–1943 (1947). Сборник Ciano’s Diplomatic Papers (1948) со временем уступит по информативности официальным публикациям. Алоизи, глава итальянского представительства в Женеве, в 1957 г. опубликовал свой дневник за 1932–1936 гг. Из него ясно, что профессиональные дипломаты, в отличие от Муссолини, хотели решить абиссинский вопрос путем переговоров. Книга R. Guariglia, Ricordi (1950) не особенно информативна, но полезна для понимания франко-итальянских отношений в Средиземноморье. M. Magistrati, L’Italia a Berlino 1937–39 (1956) дополняет представленные Аттолико официальные документы.

ПОЛЬША

Бек, будучи интернирован в Румынии, написал книгу в защиту своей политики под названием J. Beck, Dernier rapport (1951). Шембек опубликовал в 1952 г. свои дневники за 1933–1939 гг., из которых можно получить представление о работе польского министерства иностранных дел.

РУМЫНИЯ

В G. Gafencu, Last Days of Europe (1948) описывается поездка автора по европейским столицам в апреле 1939 г. и опубликованы документы, полученные им от Бонне.

СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

Ничего.

США

Очень много опубликовано о дальневосточных делах и очень немного о европейских. Самый содержательный текст – Cordell Hull, Memoirs, 2 volumes (1948). Додд, посол в Берлине, в 1945 г. опубликовал свои дневники. Книга Joseph E. Davies, Mission to Moscow (1941) не очень содержательна в плане документов, но необычна в том смысле, что ее автор симпатизирует советскому правительству.

ВТОРИЧНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Книги широкого охвата:

W. N. Medlicott, British Foreign Policy since Versailles (1940).

E. H. Carr, International Relations between the Two World Wars (1947).

A. M. Gathorne-Hardy, Short History of International Affairs 1920–1939 (1950).

W. P. Potyomkin, Histoire de la diplomatie, Volume 3. Полезна только как изложение советской точки зрения.

M. Baumont, La faillite de la paix (1951).

P. Renouvin. Histoire des relations internationales. том VII: Lescrises du XXe siècle. I. de 1914 à 1929. (1957). Том VIII: Les crises du XXe siècle. II. de 1929 à 1945 (1958).

F. P. Walters, History of the League of Nations (1951).

В следующих источниках обсуждаются различные аспекты германской проблемы:

E. H. Carr, The Twenty Years’ Crisis (1938), блестящая полемика в пользу умиротворения.

L. Schwarzschild, World in Trance (1943), столь же блестящая полемика в пользу твердости.

W. M. Jordan, Great Britain, France and the German Problem 1919–1939 (1943).

R. B. McCallum, Public Opinion and the Last Peace (1944).

Etienne Mantoux, The Carthaginian Peace (1946), резкая критика кейнсианских взглядов на репарации и мирное урегулирование.

H. W. Gatzke, Stresemann and the Rearmament of Germany (1948).

Советско-германским отношениям в последнее время уделяется больше внимания, чем они того заслуживают:

E. H. Carr, German-Soviet Relations between the Two World Wars (1952), лучшее краткое описание.

L. Kochan, Russia and the Weimar Republic (1954).

G. Hilger & A. G. Meyer, The Incompatible Allies. A memoir-history of the German-Soviet Relations 1918–1941 (1953).

G. Freund, Unholy Alliance (1957), до странности морализаторская версия.

О советской политике в целом есть только это:

M. Beloff, Foreign Policy of Soviet Russia 1929–1941 (1947–1949).

Разумеется, это по большей части предположения.

Книги, посвященные международным отношениям в период непосредственно перед Второй мировой войной, в основном выходили до публикации больших официальных сборников. Вот самые важные из них:

Alan Bullock, Hitler (1952), отличная глава, посвященная внешней политике Гитлера.

E. Wiskemann, The Rome-Berlin Axis (1949).

J. W. Wheeler-Bennett, Munich, Prologue to Tragedy (1948).

J. W. Wheeler-Bennettm, The Nemesis of Power (1953), включает в себя некоторые сведения о неудачном сопротивлении Гитлеру со стороны военных.

M. Toscano, Le origini del Patto d’Acciaio (1948).

W. L. Langer & S. E. Gleason, The Challenge to Isolation (1952), в первых главах освещается европейская предвоенная дипломатия – с ожидаемым антисоветским уклоном.

L. B. Namier, Diplomatic Prelude (1948). Europe in Decay (1950). In the Nazi Era (1952).

W. Hofer, War Premeditated (1954), анализ последних десяти дней мира.

The Survey of International Affairs (публикуется ежегодно с 1925 г.) дает современный изданию взгляд на международные отношения. Первый том за 1938 г. стал последним изданным с таким подходом. После него серия была приостановлена, а когда после войны издание возобновилось, подход стал более историческим. Том II за 1938 г., написанный Р. Г. Д. Лаффаном (1951), посвящен Чехословацкому кризису. Том III охватывает следующие шесть месяцев вплоть до оккупации Гитлером Праги (1953). Книга The World in March 1939 (1952) содержит очерки неодинаковой ценности, лучший из которых – сравнительное исследование сил великих держав, выполненное Г. Хиллманом. В книге The Eve of War 1939 (1958) подробно, хоть и несколько спутанно описывается дипломатия последних шести предвоенных месяцев.

Об авторе

Алан Джон Персиваль Тейлор был одним из самых известных и авторитетных историков Британии. Он – автор продававшихся огромными тиражами фундаментальных исследований в области европейской истории и истории дипломатии; импровизированные лекции, которые он читал по телевидению, принесли ему популярность у самой широкой публики.

А. Дж. П. Тейлор родился в Ланкашире в 1906 г. После окончания с отличием оксфордского Ориел-колледжа с 1930 по 1938 г. Тейлор читал курс современной истории в Манчестерском университете, затем вплоть до 1976 г. преподавал в Модлин-колледже в Оксфорде. Со временем он стал почетным членом Модлин-колледжа, а также получил почетные степени доктора Бристольского, Уорикского и Манчестерского университетов. Он автор книг The Course of German History («Ход немецкой истории»); How Wars Begin («Как начинаются войны»); How Wars End («Как заканчиваются войны»); Europe: Grandeur and Decline («Европа: величие и упадок»); а также автобиографической книги A Personal History («Личная история»). Важнейшие его труды печатаются до сих пор; в каталоге издательства Penguin среди прочих находятся его книги Bismarck: The Man and the Statesman («Бисмарк: человек и государственный деятель»); The Origins of the Second World War («Истоки Второй мировой войны»); The First World War («Первая мировая война»); The Second World War: An Illustrated History («Вторая мировая война: иллюстрированная история»); The Habsburg Monarchy 1809–1918 («Габсбургская монархия 1809–1918»). В 1958 г. на русском языке была издана книга Тейлора «Борьба за господство в Европе 1848–1918» (The Struggle for Mastery in Europe 1848–1918), которая по сей день является настольной для всех изучающих европейскую дипломатию этого периода.

А. Дж. П. Тейлор скончался в сентябре 1990 г. Некролог в газете The Times воздал ему должное как «вероятно, самому неоднозначному и, без сомнения, самому широко известному историку англоязычного мира». Далее там говорилось: «На пике своей карьеры А. Дж. П. Тейлор привлекал – и завораживал – такую массу последователей, о которой мог только мечтать даже Маколей. Плодовитый и популярный автор, одаренный журналист и уникальная в своем роде телезвезда, он попытался изменить исторические представления своей эпохи».

Сноски

1

Большинство современных исследователей согласны, что ван дер Люббе действовал в одиночку. Однако остается спорным вопрос о том, самостоятельно ли он пришел к мысли о поджоге Рейхстага или стал невольным исполнителем чужой воли. – Прим. науч. ред.

2

Карл Зеверинг был министром внутренних дел Пруссии в 1920–1926 и 1930–1932 гг., Германии в 1928–1930 гг. С лета 1932 г. находился в оппозиции. Нацисты использовали материалы, подготовленные министерством внутренних дел до 1933 г., однако наверняка ими не ограничивались. – Прим. науч. ред.

3

Большевики обычно говорили не о «разрушении европейской цивилизации», а о ликвидации капиталистической системы. – Прим. науч. ред.

4

С другой стороны, важно учитывать, что для Гитлера и многих его соотечественников война имела ценность и смысл сама по себе, как средство воспитания и морального развития нации. – Прим. науч. ред.

5

По данным современных исследований, уровень жизни основной части населения Германии к 1938 г. в лучшем случае вернулся к докризисным показателям 1928–1929 гг. Другой вопрос, что о росте уровня жизни безостановочно трубила нацистская пропаганда. – Прим. науч. ред.

6

В 1936 г. в Германии был принят так называемый Четырехлетний план, целью которого являлась подготовка вооруженных сил и экономики к войне с Россией. В упоминаемом автором секретном меморандуме Гитлера, который лег в основу этого плана, указывалась и цель войны: расширение германского жизненного пространства. – Прим. науч. ред.

7

В директивах германского верховного командования среди задач весеннего наступления 1940 г. значилась защита Рура, однако ключевой целью назывался разгром основной массы французской армии – то есть, по сути, полная победа над Францией. – Прим. науч. ред.

8

Копия Киршбаха была вновь обнаружена в 1989 г. и подтвердила подлинность упомянутого Тейлором текста. Пытаясь уменьшить значение этого документа, автор прибегает к формальным аргументам, обходя тот факт, что записи Хоссбаха – не являясь «официальным протоколом» – реально отражали сказанное Гитлером на совещании, что подтверждалось другими участниками. – Прим. науч. ред.

9

В протоколе все же упоминаются оптимальные сроки начала войны и необходимость в случае начала военных действий в первую очередь разгромить Чехословакию и Австрию. – Прим. науч. ред.

10

Книга публикуется в качестве памятника исторической мысли. Редакция может не разделять мнение автора. – Прим. ред.

11

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

12

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

13

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

14

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

15

В упомянутой книге немецкого историка Фрица Фишера речь идет о планах, которые разрабатывались в Берлине уже после начала Первой мировой войны. Вопрос о том, каковы были цели кайзеровской Германии до 1914 г., до сих пор остается дискуссионным. – Прим. науч. ред.

16

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

17

За последние десятилетия и на немецком, и на русском языке опубликован большой объем исследований и документов, опровергающих это утверждение применительно к периоду после 1941 г. – Прим. науч. ред.

18

В современной историографии Второй мировой войны это считается крайне спорным тезисом. То, что к руководителям внешней политики других европейских держав можно предъявить серьезные претензии, еще не означает, что они были не лучше Гитлера. В конечном счете именно Третий рейх вступил на путь нарушения европейских границ и развязал Вторую мировую войну. – Прим. науч. ред.

19

Здесь Тейлор чересчур обобщает; достаточно вспомнить сказанные в 1919 г. слова маршала Фоша: «Это не мир, а перемирие на двадцать лет». – Прим. науч. ред.

20

Книга публикуется в качестве памятника исторической мысли. Редакция может не разделять мнение автора. – Прим. ред.

21

Опасения автора в этом отношении скорее не оправдались. За десятилетия, прошедшие после публикации книги Тейлора, введен в оборот огромный объем источников, начиная с документов государственных архивов и заканчивая личными дневниками и письмами. – Прим. науч. ред.

22

Перевод Н. Демуровой. – Прим. пер.

23

Это верно после 1922 г., но до того сложно называть «игнорированием существования» довольно активное вмешательство держав-победительниц в Гражданскую войну в России. – Прим. науч. ред.

24

Эта фраза восходит к вольному пересказу одним из британских авторов конца 1940-х гг. замечания Ленина из работы «Детская болезнь левизны в коммунизме» (1920): лейбористов следует поддерживать так же, «как веревка поддерживает повешенного». – Прим. науч. ред.

25

Автор, очевидно, говорит о задаче, стоявшей перед Бисмарком уже после объединения Германии в 1871 г. – Прим. науч. ред.

26

Чемберлен в данном случае перефразировал Бисмарка, заявившего в конце 1870-х гг., что балканские дела «не стоят здоровых костей ни одного померанского мушкетера». – Прим. науч. ред.

27

Хенгист и Хорса – легендарные братья, по преданию возглавлявшие англов, саксов и ютов во время их предполагаемого вторжения в Британию в V в. – Прим. пер.

28

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

29

Предшественники Гитлера понимали необходимость государственных антикризисных мер, однако считали, что рост бюджетных расходов не позволит добиться отмены репараций. В результате, когда в 1932 г. репарации оказались фактически отменены, времени на стабилизацию экономической ситуации уже не осталось. – Прим. науч. ред.

30

Однако вермахт, к примеру, существенно опережал французскую армию в сфере организации и использования самостоятельных подвижных соединений. – Прим. науч. ред.

31

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

32

Хотя хорватские усташи имели непосредственное отношение к подготовке покушения, убийца все-таки был болгарином, членом Внутренней македонской революционной организации. – Прим. науч. ред.

33

Гитлер неоднократно использовал это выражение, имея в виду собственную интуицию, якобы неизменно приводящую его к успеху. В те годы было широко распространено представление о том, что лунатик, несмотря на бессознательное состояние, способен уверенно двигаться с такой ловкостью и аккуратностью, какая недоступна бодрствующему человеку. – Прим. науч. ред.

34

Однако необходимость производства синтетического топлива – как и многих других искусственных заменителей – была вызвана именно дефицитом сырья. Еще до начала войны проблема оплаты сырьевого импорта оказалась весьма непростой. В целом состояние германской экономики и государственных финансов в конце 1930-х гг. по сегодняшний день остается предметом исследовательских дискуссий; согласно распространенной точке зрения, возможности обеспечивать экономический рост за счет увеличения государственных расходов были уже исчерпаны. – Прим. науч. ред.

35

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

36

Однако Гитлер с ранней юности являлся приверженцем немецких националистов в Австрии, выступавших за присоединение к общегерманскому государству. – Прим. науч. ред.

37

Гитлер в 1933 г. изъявлял такое желание; последовавшее охлаждение отношений происходило по инициативе обеих сторон. – Прим. науч. ред.

38

Отсылка к внутриполитическому кризису 1936 г., связанному с отречением от престола Эдуарда VIII. – Прим. ред.

39

Здесь и далее цитаты даны в переводе В. И. Дашичева. – Прим. пер.

40

Тейлор оставляет без ответа вопрос о том, почему Гитлера так беспокоила необходимость сообщить об отставке Шахта лишенному всякого реального значения рейхстагу, единственная функция которого, по распространенному утверждению, заключалась в том, чтобы в начале заседаний торжественно исполнять национальный гимн (остряки называли его «самым высокооплачиваемым мужским хором в Германии»). В таком случае необходимости «маскировать» разногласия с Шахтом у Гитлера не было. Соответственно, концепция Тейлора, что аншлюс Австрии был лишь случайным побочным эффектом нацистских кадровых перестановок, скорее лишена оснований. – Прим. науч. ред.

41

Так Гитлера именовала нацистская пропаганда времен Второй мировой войны. – Прим. науч. ред.

42

Это высказывание известно по воспоминаниям Кулондра, его достоверность не подтверждена. В любом случае, по свидетельству Кулондра, его собеседник потерял самообладание, так что слова Потемкина сложно воспринимать как отражение уже принятых внешнеполитических решений. – Прим. науч. ред.

43

Против этой версии Тейлора можно выдвинуть весьма серьезные аргументы. Подготовка к вводу войск в Чехию началась еще в первых числах февраля 1939 г.; немцы активно подталкивали словацких националистов к действиям и буквально требовали от них обратиться к Германии за помощью, чтобы обеспечить Гитлера предлогом для вмешательства. – Прим. науч. ред.

44

Тут можно предложить достаточно простое объяснение: если раньше действия Гитлера касались территорий, населенных этническими немцами (то есть формально соответствовали праву наций на самоопределение), то новый захват резко противоречил национальному принципу и тем самым выглядел в глазах современников принципиально иначе. – Прим. науч. ред.

45

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов. – Прим. ред.

46

По иной версии, возбуждение было вполне контролируемым, поскольку в локальном парламенте большинство составляли национал-социалисты. 20 марта Риббентроп поставил Литве ультиматум, требуя немедленной передачи Мемеля. В своем дневнике Геббельс писал о необходимости вернуть то, что было некогда отобрано у Германии. – Прим. науч. ред.

47

С тем же успехом можно сказать, что целью Гитлера являлось господство в Европе. Польша могла превратиться в послушного сателлита, готового выполнить все требования немцев, или в поверженного врага – с точки зрения Гитлера оба варианта были приемлемы. – Прим. науч. ред.

48

Здесь и в других местах Тейлор рассуждает скорее с позиции модели рационального игрока, отодвигая на второй план личностные качества и мировоззрение индивида. Сегодня и в исторической, и в политической науке такой подход вызывает обоснованные возражения. – Прим. науч. ред.

49

Суть аргументации современных исследователей, подчеркивающих экономические мотивы войны, состоит в следующем: Германии становилось все труднее оплачивать импорт сырья, а государство выпустило слишком много кредитных обязательств, что было чревато финансовыми неурядицами. Война оказывалась средством решить эти проблемы за счет сателлитов и оккупированных территорий. – Прим. науч. ред.

50

С другой стороны, можно сказать, что темпы развития германских вооруженных сил и состояние германских вооружений в 1939 г. определялись объективными причинами, не имевшими отношения к желанию или нежеланию Гитлера воевать: возможностями военной промышленности, подготовкой личного состава и так далее. – Прим. науч. ред.

51

Здесь автор, опять же, исходит из неочевидного допущения, что возможности вермахта определялись исключительно желаниями германского руководства, а не объективными условиями и ограничениями военного строительства. Сам Тейлор выше писал о том, что в Берлине сильно недооценивали мощь советских вооруженных сил и политическую стабильность СССР, предполагая, что воевать придется против «колосса на глиняных ногах». К такой войне вермахт был вполне готов. – Прим. науч. ред.

52

Документы советской внешней политики, ставшие доступными за последние десятилетия, в целом подтверждают выводы Тейлора. – Прим. науч. ред.

53

Называть локальный конфликт на Халхин-Голе полномасштабной советско-японской войной все-таки не вполне корректно. – Прим. науч. ред.

54

Как нам теперь известно, первые попытки прощупать позицию друг друга на предмет возможного улучшения отношений были предприняты еще в конце 1938 г., однако до следующего лета ни во что серьезное они не вылились. Тем не менее обе стороны старались не прерывать контакт. – Прим. науч. ред.

55

Так называемый «протокол Шмундта», фиксировавший содержание встречи Гитлера с руководством вермахта 23 мая 1939 г., был после войны захвачен победителями и использовался в качестве документа обвинения на Нюрнбергском процессе против главных военных преступников. Неудивительно, что обвиняемые пытались опровергнуть его подлинность. В последующие десятилетия версия о фальшивке была опровергнута. В частности, в 1980 г. присутствовавший на совещании адъютант Гитлера Н. фон Белов подтвердил в своих воспоминаниях как сам факт проведения совещания 23 мая, так и аутентичность «протокола Шмундта». – Прим. науч. ред.

56

Все могло было быть гораздо проще: Гитлер считал, что западные державы не готовы воевать и поэтому просто не смогут предоставить Советскому Союзу гарантии, без которых соглашение не имело для Москвы никакой ценности. – Прим. науч. ред.

57

Количественное и качественное превосходство германской авиации и танковых войск не вызывает сомнений. Тем не менее, по общепринятым сейчас оценкам, в августе 1939 г. у поляков насчитывалось около 800 танков и 850 боевых самолетов. – Прим. науч. ред.

58

Отрывок из стихотворения Уильяма Хьюза Мирнса Antigonish. – Прим. пер.

59

Любопытно, что Тейлор не упоминает одну из ключевых фраз этого выступления: «Боюсь только одного: как бы в последний момент какая-нибудь паршивая свинья не подсунула мне свой план посредничества». То есть Гитлер заявлял о своем желании воевать, а не идти на компромиссы. – Прим. науч. ред.

60

В описываемое время Македония была разделена между Югославией и Болгарией. Формулировка «македонские условия» тут отсылает к постоянной нестабильности, вызванной несовпадением государственных и этнических границ. – Прим. науч. ред.

61

Тут автор скорее преувеличивает зависимость Гитлера от германского генералитета в августе 1939 г. – Прим. науч. ред.

Комментарии

1

Альфред Роуз, см. его книгу: Alfred Rose, All Souls and Appeasement.

2

Burton H. Klein, Germany’s Economic Preparations for War (1959). Кляйн – экономист Rand Corporation.

3

Klein, p. 16–17.

4

Fritz Tobias, Reichstagbrand (1962).

5

Кейтель – Риббентропу, 30 ноября 1938 г.: German Foreign Policy, series D, IV, No. 411.

6

Директива Кейтелю, 22 марта 1939 г.: ibid., VI, Appendix I.

7

Доклад Кейтеля, 4 апреля 1939 г.: ibid., Appendix III.

8

Wolfgang Sauer, Die nationalsozialistische Machtergreifung (1960).

9

Churchill, The Second World War, 1, p. 226.

10

Klein, p. 17.

11

Ibid., p. 26.

12

Ibid., p. 17.

13

Версия Хоссбаха: показания под присягой в International Military Tribunal, xlii, p. 228, и с изменениями в книге Hossbach, Von der militärischen Verantwortlichkeit in der Zeit vor dem Zweiten Weltkrieg (1948), p. 28. Копия Киршбаха и связанные с ней сомнения: G. Meinck, Hitler und die deutsche Aufrustung 1933–7 (1956), p. 236. Контрмеморандум Бека: W. Foerster, Ein General kämpft gegen den Krieg (1949), p. 62. Начало сопротивления: Hans Rothfels, Die deutsche Opposition gegen Hitler (1951), p. 71. В Нюрнберге Бломберг, Геринг и Нейрат свидетельствовали против подлинности протокола. Их показания, как правило, считали ничего не стоящими или скорее ценными лишь постольку, поскольку они подтверждали вину Гитлера.

14

Теперь они могут остановиться еще и на второй книге Гитлера – или, как ее назвали в английском издании, «тайной книге», которую он написал в 1928 г. и которая до недавнего времени не публиковалась. Конечно, ничего тайного в ней нет. Это всего лишь пересказ выступлений Гитлера, и не публиковали ее лишь потому, что она вообще не стоила публикации. Эпитет «тайная» типичен для того романтического фантазерства, с которым воспринимается все, что касается Гитлера.

15

Fritz Fischer, Griff nach der Weltmacht (1961).

1

H. N. Brailsford, The War of Steel and Gold (1914), p. 35.

2

С удивительной, хотя и не уникальной изобретательностью немецким генералам удалось сделать разоружение более дорогостоящим, чем вооружение. Содержание огромных армии и флота в 1914 г. обходилось немецким налогоплательщикам дешевле, чем содержание небольшой армии в отсутствие флота после 1919 г.

3

Протокол встречи Пяти держав 6 декабря 1932 г.: Documents on British Foreign Policy, second series, IV, No. 211.

1

Макдональд, разговор с Поль-Бонкуром 2 декабря 1932 г.; British Foreign Policy, second series, iv, No. 204.

2

«Это для улицы» – или, возможно, «для сточной канавы».

3

Записка Саймона; Саймон – Фиппсу, 31 января 1934 г.: British Foreign Policy, second series, VI, No. 240.

4

Меморандум Темперли, 10 мая 1933 г.: British Foreign Policy, second series, V, No. 127.

5

Фиппс – Саймону, 21 ноября 1933 г.: British Foreign Policy, second series, VI, No. 60.

6

Макдональд, разговор с Даладье 16 марта 1933 г.: ibid., IV, No. 310.

7

Меморандум Министерства иностранных дел, 25 января 1934 г.: ibid., VI, No. 206.

8

Записка Идена о Тирелле – Саймону, 8 марта 1934 г.: ibid., VI, No. 337.

9

Англо-французское совещание, 22 сентября 1933 г.: British Foreign Policy, second series, v, No. 406.

10

Совещание министров, 17 октября 1933 г.: Documents on German Foreign Policy, series C, II, No. 9.

11

Конференция министров, 7 апреля 1933 г.: German Foreign Policy, series C, I, No. 142.

12

Фон Бюлов – Надольному, 13 ноября 1933: ibid., II, No. 66.

13

Меморандум фон Бюлова, 30 апреля 1934 г.: German Foreign Policy, series С, 11, No. 393.

14

Меморандум Нойрата, 15 июня 1934 г.; Хассель – Нойрату, 21 июня 1934 г.: ibid., III, No. 5, No. 26.

1

Меморандум Кепплера, 28 February 1938: German Foreign Policy, series D, I, No. 338.

2

Шуленбург – министерству иностранных дел, 12 октября 1936 г.: German Foreign Policy, series D, III, No. 97.

3

Одаренные богатым воображением теоретики даже утверждают, что если бы победили республиканцы, то Гитлер сразу после завоевания Франции вторгся бы в Испанию, а значит, победа Франко была выгодна союзникам. От подобных «если» в истории нет никакого проку. С тем же успехом можно утверждать, что победа республиканцев так подкосила бы фашизм, что войны вообще бы не было. Гитлер остановился на испанской границе отчасти из-за нехватки ресурсов, отчасти потому, что его не интересовало Западное Средиземноморье. Характер испанского режима мало что для него значил.

1

Documents on German Foreign Policy, series D, I, footnote on p. 29.

2

Протокол Хоссбаха, 10 ноября 1937 г.: German Foreign Policy, series D, I, No. 19.

3

Меморандум 19 ноября; циркуляр министерства иностранных дел, 22 ноября 1937 г.: German Foreign Policy, series D, I, Nos. 31 and 33.

4

Риббентроп – Нейрату, 2 декабря 1937 г.: ibid., No. 50.

5

Папен, доклад фюреру, 8 ноября; Вайцзеккеру, 4 декабря 1937 г.: German Foreign Policy, series D, 1, Nos. 22 and 63.

6

Меморандум Кепплера, 1 октября 1937 г.: ibid., No. 256.

7

Papen, Memoirs, p. 408.

8

Меморандум (Кепплера), 21 и 26 февраля 1938 г.: German Foreign Policy, series D, I, Nos. 318 and 328.

9

Чиано – Гранди, 16 февраля 1938 г.: Ciano’s Diplomatic Papers, p. 161.

10

Гранди – Чиано, 19 февраля 1938 г.: Ibid., p. 183.

11

Меморандум Риббентропа, 23 февраля 1938 г.: German Foreign Policy, series D, I, No. 123.

12

Ciano’s Diary 1937–1938, p. 79.

13

Гитлер – Муссолини, 11 марта 1938 г.: German Foreign Policy, series D, I, No. 352.

14

Докладные записки Риббентропа, 11 марта 1938 г.: German Foreign Policy, series D, I, Nos. 150 and 151.

15

Гендерсон – Галифаксу, 12 марта 1938 г.: British Foreign Policy, third series, I, No. 46.

16

Галифакс – Паларету, 11 марта 1938 г.: ibid., No. 25.

17

Гендерсон – Галифаксу, 12 марта 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 46 and 48.

1

Записка Шмундту, апрель 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 132.

2

Сообщение Генлейна, 28 марта 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 107.

3

Ньютон – Галифаксу, 18 мая 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 229.

4

Галифакс – Фиппсу, 12 марта 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 62.

5

Галифакс – Фиппсу, 22 марта 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 106.

6

Гамильтон – Фиппсу, 23 марта: ibid., No. 107.

7

Гамильтон – Фиппсу, ibid., No. 109.

8

Галифакс – Майскому, 24 марта 1938 г.: ibid., No. 116.

9

Gamelin, Servir, 11, p. 324.

10

Фиппс – Галифаксу, 24 марта 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 112.

11

Paul Boncour, Entre Deux Guerres, 111, p. 101.

12

Ванситтарт часто сам упоминал об этом с саркастической усмешкой. Нет никаких оснований полагать, что Чемберлен выбрал Гендерсона для проведения политики умиротворения.

13

Чилстон – Галифаксу, 19 апреля 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 148.

14

Noël, L’agression allemande, p. 198–202.

15

Англо-французские переговоры 28 и 29 апреля 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 164.

16

Ньютон – Галифаксу, 16 мая 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 221.

17

Вёрман – Риббентропу, 7 мая 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 149.

18

Меморандум Бисмарка, 10 мая 1938 г.: ibid., No. 151.

19

Кордт – Риббентропу, 29 апреля 1938 г: ibid., No. 139.

20

Проект Кейтеля, 20 мая 1938 г.: ibid., No. 175.

21

Фирлингер – Крофте, 23 апреля 1938 г.: New Documents on the History of Munich, No. 7.

22

Литвинов – Александровскому, 25 мая 1938 г.: Ibid., No. 14.

23

В British Foreign Policy (Third series, 1, No. 450) есть любопытная сноска: «Исходя из имеющихся в нашем распоряжении свидетельств, министерство иностранных дел не согласилось с мнением сэра Н. Гендерсона или военного атташе по этому вопросу». Сами свидетельства не приводятся.

24

Галифакс – Фиппсу, 22 мая 1938 г.: ibid., No. 271.

25

Фиппс – Галифаксу, 23 мая 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, No. 286; Вельцек – Риббентропу, 26 мая 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 210.

26

Записи Стрэнга, 26–27 мая, 28–29 мая 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 1, Nos. 349 and 350.

27

Директива Гитлера, 30 мая 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 221.

28

Генеральная стратегическая директива, 18 июня 1938 г.: ibid., No. 282.

29

Выдержка из аналитического обзора стратегии за 1938 г., 2 июня 1938 г.: German Foreign Policy, series D, ii, No. 235.

30

Галифакс – Бонне, 7 июля 1938 г.: British Foreign Policy, third series, No. 472.

31

Галифакс – Ньютону, 18 июля 1938 г.: ibid., No. 508.

32

Галифакс – Ньютону, 18 июля 1938 г.: ibid., No. 508.

33

Филипп Гессенский – Муссолини, сентябрь 1938 г.: German Foreign Policy, series D, 11, No. 415.

34

Фиппс – Галифаксу, 10 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 843, footnote.

35

Литвинов – Александровскому, 2 сентября 1938 г.; Потемкин, служебная записка, 5 и 11 сентября 1938 г.: New Documents, Nos. 26, 27, 30.

36

Галифакс – Фиппсу, 9 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 814.

37

Галифакс – Фиппсу, 12 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 843.

38

Фиппс – Галифаксу, 8 сентября 1938 г.: ibid., No. 807.

39

Фиппс – Галифаксу, 13 сентября 1938 г.: ibid., No. 855.

40

Фиппс – Галифаксу, 13 сентября 1938 г.: ibid., No. 857.

41

Фиппс – Галифаксу, 13 сентября 1938 г.: ibid., No. 861.

42

Фиппс – Галифаксу, 14 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 883.

43

Гендерсон – Галифаксу, 12 августа 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 613.

44

Англо-французские консультации, 18 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 928.

45

Александровский – Литвинову, 19 сентября 1938 г.: New Documents, No. 36.

46

Фирлингер – Крофте, 20 сентября 1938 г.: ibid., No. 39.

47

Александровский – Литвинову, 20 сентября 1938 г.: ibid., No. 37.

48

Крофта – Масарику и Осускому, 16 сентября 1938 г.: ibid., No. 32.

49

Ньютон – Галифаксу, 20 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 979.

50

Bonnet, de Washington à la quai d’Orsay, p. 250; Крофта – Масарику и Осускому, 21 сентября 1938 г.: New Documents, No. 42.

51

Беседа Гитлера с Чаки, 16 января: German Foreign Policy, series D, V, No. 272.

52

Фирлингер – Крофте, 29 сентября 1938 г.: New Documents, No. 55.

53

Фиппс – Галифаксу, 24 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 1076.

54

Фиппс – Галифаксу, 26 сентября 1938 г.: ibid., No. 1119.

55

Англо-французские консультации, 25 сентября 1938 г.: ibid., No. 1093.

56

Gamelin, Servir, II, p. 352.

57

Беседа Гитлера с Уилсоном, 27 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 1129.

58

Галифакс – Фиппсу, 27 сентября 1938 г.: Документы внешней политики Британии, третья серия, 11, No. 1143.

59

Фиппс – Галифаксу, 28 сентября 1938 г.: ibid., No. 1160.

60

Галифакс – Ньютону, 28 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, II, No. 1184.

61

Галифакс – Чилстону, 29 сентября 1938 г.: ibid., No. 1221.

62

Александровский – Литвинову, 30 сентября 1938 г.: New Documents, Nos. 57 and 58.

63

Разговор между Чемберленом и Гитлером, 30 сентября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 11, No. 1228.

1

Brailsford, After the Peace (1920), p. 47.

2

Coulondre, De Staline à Hitler, pp. 165, 169, and 171.

3

Директива Гитлера, 21 октября 1938 г.: German Foreign Policy, series D, IV, No. 81.

4

Директива Кейтеля, 17 декабря 1938 г.: ibid., No. 152.

5

Гитлер в разговоре с Дараньи, 14 октября 1938 г.: German Foreign Policy, series D, IV, No. 62.

6

Разговор между Гитлером и Тукой, 12 февраля 1939 г.: German Foreign Policy, series D, IV, No. 168.

7

Со слов Липского. Риббентроп записал только, что «Польша присоединится к Антикоминтерновскому пакту», но это, по сути, то же самое. German Foreign Policy, series D, V, No. 81.

8

Беседа Гитлера с Беком, 5 января 1939 г.: German Foreign Policy, series D, V, No. 119.

9

Памятная записка Риббентропа, 1 февраля 1939 г.: ibid., No. 126.

10

Англо-французские консультации, 24 ноября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 111, No. 325.

11

Галифакс – Фиппсу, 1 ноября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, III, No. 285.

12

Англо-французские консультации, 24 ноября 1938 г.: ibid., No. 325.

13

Галифакс – Ньютону, 8 декабря 1938 г.: ibid., No. 408.

14

Сарджент – Фиппсу, 22 декабря 1938 г.: British Foreign Policy, third series, III, No. 385, footnote.

15

Галифакс – Фиппсу, 1 ноября 1938 г.: British Foreign Policy, third series, 111, No. 285.

16

Галифакс – Линдси, 24 января 1939 г.: ibid., No. 5.

17

Гендерсон – Галифаксу, 18 февраля 1939 г.: ibid., No. 118.

18

Hitler’s Table Talk, p. 204.

19

Фиппс – Галифаксу, 14 марта 1939 г.: British Foreign Policy, third series, IV, No. 234.

20

Галифакс – Фиппсу, 15 марта 1939 г.: ibid., No. 280.

21

Templewood, Nine Troubled Years, p. 377.

22

Беседа между Галифаксом и Бонне, 21 марта 1939 г.: British Foreign Policy, third series, IV, No. 458.

23

Feiling, Chamberlain, p. 403.

24

Англо-французские консультации, 22 марта 1939 г.: British Foreign Policy, third series, IV, No. 484.

25

Галифакс – Кеннарду, 27 марта 1939 г.: ibid., No. 538.

26

Меморандум Риббентропа, 21 марта 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VI, No. 61.

27

Директива фюрера, 25 марта 1939 г.: ibid., No. 99.

28

Британские консультации с Беком, 4–6 апреля 1939 г.: British Foreign Policy, third series, V, Nos. 1, 2 and 10.

29

См. уточнение в конце главы 10.

30

Галифакс – Кеннарду, 3 мая 1939 г.: British Foreign Policy, third series, V, No. 346.

31

Кеннард – Галифаксу, 4 мая 1939 г.: ibid., No. 355.

32

Галифакс – Кеннарду, 1 июня 1939 г.: ibid., No. 692.

33

Bonnet, Fin d’une Europe, p. 178.

34

Hansard, fifth series, 345: 2500–2.

35

Ibid., 345: 2507–10.

36

19 апреля 1939 г., Hansard, fifth series, 112: 697–8.

37

Меморандум министерства иностранных дел Британии, 22 мая 1939 г.: British Foreign Policy, third series, V, No. 576.

38

Беседа Галифакса с Гафенку, 26 апреля 1939 г.: ibid., No. 280.

39

Меморандум министерства иностранных дел Британии, 22 мая 1939 г.: British Foreign Policy, third series, V, No. 576.

40

Памятная записка министерства иностранных дел Британии о телеграмме Гендерсона Галифаксу, 8 мая 1939 г.: ibid., No. 413.

41

Стрэнг – Сардженту, 21 июня 1939 г.: ibid., VI, No. 122.

42

Со стороны историков школы холодной войны, осуждающих Советский Союз за соблюдение этого ограничения в 1938 г., несправедливо с тем же пылом осуждать его за отказ соблюдать аналогичные ограничения в 1939 г.

43

Сидс – Галифаксу, 18 апреля 1939 г.: British Foreign Policy, third series V, No. 201.

44

Меморандум министерства иностранных дел, 22 мая 1939 г.: ibid., No. 576.

45

Hansard, fifth series, 347: 1815–19.

46

Галифакс – Кадогану, 21 мая 1939 г.: British Foreign Policy, third series, v, No. 576.

47

Галифакс – Сидсу, 28 июля 1939 г.: ibid., VI, No. 474.

48

Вайцзеккер – Шуленбургу, черновик, 26 мая 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VI, No. 441.

49

Риббентроп – Шуленбургу, 3 августа 1939 г.: ibid., No. 760.

50

Шуленбург – Риббентропу, 4 августа 1939 г.: ibid., No. 766.

51

Беседа между Хадсоном и Вольтатом, 20 июля 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, No. 370.

52

Беседа между Вольтатом и Уилсоном, 24 июля; запись Дирксена, 21 июля 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VI, No. 716; Dirksen Papers, No. 13.

53

Беседа между Шверином, Маршалл-Корнуэллом и Джеббом, 7 и 8 июля 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, No. 269 and 277.

54

Дирксен утверждал, что утечка произошла не через Вольтата и не через посольство Германии. Памятная записка Сарджента, 24 июля 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, No. 426.

1

Директива Кейтеля, 3 апреля 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VI, No. 149.

2

Директива Гитлера, 11 апреля 1939 г.: ibid., No. 185.

3

Протокол совещания, 23 мая 1939 г.: ibid., No. 433.

4

Weizsäcker, Erinnerungen, p. 258.

5

Меморандум Вайцзеккера, 24 июля 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VI, No. 712.

6

Меморандум Эрдмансдорфа, 8 августа 1939 г.: ibid., No. 784.

7

Памятная записка Макинса, 14 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, No. 659.

8

Лорейн – Галифаксу, 7 июля 1939 г.: ibid., No. 261.

9

Ciano’s Diary, 1939–1943, p. 123.

10

Разговор Гитлера с Чиано, 12 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, No. 43; I documenti diplomatici italiani, eighth series, XIII, No. 4.

11

Сейчас всеми признается, что телеграммы из Москвы 12 августа не было, но часто высказывается предположение, что согласие на визит немецкого представителя было дано через Астахова, советского поверенного в делах в Берлине. Это также не соответствует действительности. Астахов сказал лишь, что «СССР заинтересован в обсуждении отдельных вопросов». О заключении пакта о дружбе он не упоминал и «оставил открытым вопрос о том, кто должен был вести переговоры в Москве – посол или кто-то другой». German Foreign Policy, series D, VII, No. 50. Вероятно, Астахов действовал по собственной инициативе, как он часто поступал и раньше. В любом случае нет никаких доказательств, что эта информация была передана Гитлеру.

12

Инструкции британской военной миссии, август 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, Appendix V.

13

Протоколы встречи, 14 августа 1939 г.: ibid., VII, Appendix II.

14

Инструкции британской военной миссии, август 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VI, Appendix V, para. 83.

15

Галифакс – Кеннарду, 17 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, Nos. 38, 39, and 91.

16

Кеннард – Галифаксу, 18 августа 1939 г.: ibid., No. 52.

17

Риббентроп – Шуленбургу, 14 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, No. 56.

18

Шуленбург – Риббентропу, 16 августа 1939 г.: ibid., No. 70.

19

Риббентроп – Шуленбургу, 16 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, vii, No. 75.

20

Шуленбург – Риббентропу, 18 августа 1939 г.: ibid., No. 105.

21

Риббентроп – Шуленбургу, 18 августа 1939 г.: ibid., No. 113.

22

Шуленбург – Риббентропу, 19 августа 1939 г.: ibid., No. 132.

23

Риббентроп – Шуленбургу, 20 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, No. 142.

24

Беседа между Ворошиловым и Думенком, 22 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, Appendix II, No. 10.

25

Кеннард – Галифаксу, 23 августа 1939 г.: ibid., No. 176.

26

Noël, L’Agression allemande, p. 424.

27

Меморандум о речи Гитлера, 22 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, Nos. 192 and 193.

28

Огилви-Форбс – Киркпатрику, 25 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 314.

29

Bonnet, Fin d’une Europe, p. 303–4.

30

Гендерсон – Стрэнгу, 16 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 37.

31

Меморандум Лоша, 24 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, No. 200.

32

Weizsäcker, Erinnerungen, p. 252.

33

Гендерсон – Галифаксу, 24 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, Nos. 257 and 241.

34

Гендерсон – Галифаксу, 25 августа 1939 г.: ibid., No. 283.

35

Гендерсон – Галифаксу, 25 августа 1939 г.: ibid., No. 284.

36

Меморандум Макинса, 25 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 307.

37

Галифакс – Кеннарду, 25 августа 1939 г.: ibid., No. 309.

38

Памятная записка Киркпатрика, 27 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 397.

39

Памятная записка Галифакса по поводу сообщения Гендерсона Галифаксу, 29 августа 1939 г.: ibid., No. 455.

40

Moffat Papers 1919–43 (1956), p. 253. Имя Уилсона сообщает Корделл Халл. Memoirs, I, p. 662.

41

Кеннеди – Халлу, 23 августа 1939 г.: Foreign Relations of the United States, 1939, 1, General.

42

Гендерсон – Галифаксу, 29 августа, 30 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, Nos. 493 and 510.

43

Кеннеди – Халлу, 30 августа 1939 г.: Foreign Relations of the United States, 1939, 1, General.

44

Кеннард – Галифаксу, 31 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 575.

45

Шмидт, циркулярное письмо, 30 августа 1939 г.: German Foreign Policy, series D, VII, No. 458.

46

Гендерсон – Галифаксу, 31 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 597.

47

Памятная записка Кадогана, 31 августа 1939 г.: British Foreign Policy, third series, VII, No. 589.

48

Гендерсон – Галифаксу, 1 сентября 1939 г.: ibid., No. 631.

49

Галифакс – Кеннарду, 1 сентября 1939 г.: ibid., No. 632.

Content

Алан Джон Персиваль Тейлор
Истоки Второй мировой войны

Предисловие научного редактора

Если еще подумать Предисловие автора ко второму изданию

Глава 1 Позабытая проблема

Глава 2 Наследие Первой мировой войны

Глава 3 Послевоенное десятилетие

Глава 4 Конец версальской системы

Глава 5 Абиссинский кризис и конец локарнской системы

Глава 6 Полувооруженный мир, 1936–1938 ГГ

Глава 7 Аншлюс: конец Австрии

Глава 8 Чехословацкий кризис

Глава 9 Мир на шесть месяцев

Глава 10 Война нервов

Глава 11 Война за Данциг

Библиография

Об авторе

Сноски