Александр Соболев

Сонет с неправильной рифмовкой

Кто, по совести своей,

Быть не должен в жизни сей,

На себя так и взирает;

Тот здесь дважды умирает.

Тредьяковский

Где вы, знакомыя созданья

безценныя

Иныя         и сколькихъ

Иныя далеко  многихъ нетъ

Иныхъ ужъ въ Mipe нетъ

Пушкин

Гершко лег спать и на ночь надел на нос очки.

— Что ты делаешь, Гершко? — спросила его жена. — Зачем одеваешь очки перед сном?

— Я близорук, — ответил Гершко, — так я одеваю очки, чтобы яснее видеть сны.

«Знаменитый еврейский шут Гершко из Острополя»

Автор что хочет, то и делает.

Л.Я. Гинзбург

Игра лучей

Петр Константинович Рудковский, тридцатипятилетний программист, полноватый блондин с таким выражением лица, как будто он чуть не сказал неловкость, но в последнюю секунду одумался, начал слышать голоса. Первые несколько недель они звучали на манер радиоприемника или телевизора, включенных в соседней квартире: многоголосый нечленораздельный бубнеж, из которого при некотором умственном напряжении можно было вычленить отдельные интонации и некоторые промежутки между репликами; впрочем, здесь же обнаружился и ряд странностей, которые он не то чтобы отметил напрямую, но как-то сберег на обочине души, на манер тех еле заметных карандашных, а то и ногтевых отчеркиваний, которыми любили совершенно машинально помечать отдельные места на полях бумажных книг читатели прошлых поколений. Голоса звучали как будто одновременно, словно разговаривали люди не между собой, а каждый со своим собственным безответным собеседником. Если бы он был постарше, то ему мог бы вспомниться звуковой фон большого переговорного пункта в главном почтовом отделении крупного города, но это сравнение по молодости лет ему в голову не пришло. Подивившись забывчивости соседей, за которыми раньше ничего подобного не водилось, Рудковский постарался отрешиться от непрошенных звуков, что ему в результате и удалось: только ночью, встав по нужде и снова услыхав разговоры за стеной, он опять удивился тому, что голоса не смолкли, а лишь стали словно бессвязнее — будто говорящие, наскучив членораздельной речью, тянули нараспев какие-то словесные обрывки.

Этот и следующий день пришлись на выходные, к концу которых постоянный звук, никуда тем временем не девавшийся, сделался привычным фоном, как шум и гудки машин для горожанина. Впервые он заподозрил неладное, когда оказалось, что невидимые говоруны проследовали за ним в автобус: хотя свист кондиционера, шипение дверей и урчание мотора переменили звуковой пейзаж, сами разговоры остались при нем, хотя и отодвинулись немного на дальний план: более того, впервые он разобрал отдельное слово — и слово это было «изразец». «Какой изразец, почему изразец?» — приговаривал он с растущим раздражением, выходя на своей остановке и сворачивая во двор бывшей фабрики, которая по московскому обычаю была переделана в конгломерат демонстративно чистеньких и даже лощеных кирпичных домов, даром что общий смысл свершавшегося в них за полтора столетия, с тех пор как там гудели машины и валил клубами сизый дым, не поменялся ни на гран.

Два дня ушло на попытки заглушить эти неотвязные звуки домашними методами: Рудковский обошел соседние квартиры, прислушиваясь, не доносится ли сквозь какую-нибудь из дверей очевидный шум, причем чтобы попасть на нижний этаж, жители которого отгородились от мира тяжелой деревянной дверью, напоминающей больше крепостные ворота какого-нибудь старинного немецкого городка, ему пришлось заручиться помощью консьержа. Быстрое воображение, всегда имеющееся наготове у натур определенного склада, услужливо подобрало ему несколько сюжетов, в которых невыключенный телевизор оказывался первым из грозных признаков, скрывающих случившуюся в нескольких метрах от него драму, но этому всегда готовому сценаристу пришлось покамест захлопнуть свою тетрадку — звуки из-за дверей были совершенно мирными: где-то вовсе стояла тишина, где-то читали детским голоском нараспев стихотворение, подвывала стиральная машинка, чреватая чьим-то исподним, лаяла собака. Голоса же при этом не унимались.

Отыскав прилагавшиеся к позапрошлому телефону наушники, Рудковский попытался по рецепту древних врачевателей излечить подобное подобным: впрочем, первая попавшаяся радиостанция передавала такую пакостную ерунду, что голоса в голове, в первую секунду как бы неуверенно стихшие, показались не худшим из возможных вариантов. Не удалось заглушить докучные разговоры и включением музыки через колонки: разговоры, и не думая смолкать, просто приобретали новый фон, словно диалог двух давно не видевшихся приятелей, неохотно утихающий под укоризненными взглядами, почти физически ощущаемыми сквозь сумрак кинозала. Беда была как раз в том, что этот самый укоризненный взгляд никак нельзя было пустить себе прямо в черепную коробку, хотя Рудковский и провел чуть не полчаса, стоя перед зеркалом и пытаясь обнаружить в выражении лица и прежде всего в серых испуганных глазах признаки надвигающегося безумия — и ничего не найдя, удовлетворился тем, что истребил растительность в носу.

Между тем слова делались разборчивее и складывались иногда в целые, хотя и недлинные фра-зы: так, вероятно, младенец или кошка, постигая мир, сперва слышат отдельные наименования предметов, а лишь во вторую очередь научаются воспринимать их выраженные словесно положения. Сначала услышанное казалось лишь бредовой разноголосицей, хаотически выносимой на поверхность какого-то исполинского словесного варева: Рудковскому пришло в голову, что если пропустить, например, «Войну и мир» через офисную машинку для уничтожения документов и тянуть из получившейся бумажной лапши полоску за полоской, то эффект будет схожим. Истинное понимание происходящего вновь пришло к нему в автобусе: рассеянно глядя за окно, он слышал в голове повторяемое раз за разом «третья, осталось две», «четвертая, осталась одна», «он сказал школа, пора» — и мосластый старик, не по погоде закутанный в клетчатый шарф, стал, перехватывая поручень, как моряк в качку, пробираться к выходу.

Это открытие переменило все: хотя голоса остались прежними, но сам Петр Константинович, изводивший себя последние дни чтением статей про опухоли мозга и острые приступы шизофрении, отринул мнительность и сосредоточился на ревизии доставшегося ему дара. Как и всякий посланный небесами талант, способность читать чужие мысли оказалась капризной, переменчивой и гораздо менее захватывающей, чем представляется вчуже. Внутренне он (это сопоставление было лестно) сравнивал себя с музыкантом-виртуозом или гениальным живописцем — обоим для того, чтобы явить себя зрителям, надобились не только дорогостоящие инструменты (или холст с красками), но и то особенное состояние духа, которое служило непременным условием для создания хотя бы и короткоживущего, но шедевра.

Бывали дни, когда он слышал лишь ровный гул, почти не расчленимый на отдельные реплики; иногда один голос накладывался на другой так, что нельзя было разобрать слова ни одного из них, а иногда, сильно его пугая, в воздухе вдруг повисала ватная тишина, заставлявшая панически сожалеть о внезапной утрате новых способностей (хотя еще несколько дней назад внезапное выключение шумов заставило бы его возликовать). Более того, даже в удачные дни услышанное редко оказывалось вполне членораздельным и законченным текстом. Оказалось, что люди, как правило, думали не фразами и даже не обрывками фраз, а лишь бессвязной последовательностью слов, изредка склеивавшихся в короткие предложения. Поразмыслив, он понял, что в сознании слова неотделимы от образов и поток обычного человеческого мышления представляет собой их переплетающиеся цепи: представляя себе картинку, мозг, словно карикатурист юмористического журнала, придумывал для нее подпись — и наоборот, к пришедшему в голову слову или фразе достраивалась сценка или изображение. Таким образом, последовательность мыслей незанятого субъекта представляла собой бесконечную череду быстро листаемых картинок с подписями (или кадров с субтитрами), причем связи между ними, может быть, и очевидные для самого думающего, оказывались по большей части таинственными для невольного наблюдателя. При этом свидетель, естественно, не имел доступа к визуальной части этого потока, ограничиваясь лишь словесной, что дополнительно искажало картину: как если бы слепец пытался понять фабулу остросюжетного фильма, следя лишь за репликами героев, — при том что фильмов вокруг него идет несколько, и ни один не с начала.

Обычно взрослому человеку любой новый навык достается слишком тяжело, для того чтобы простодушно ему радоваться: трудно вообразить особу, которая, закончив бухгалтерские курсы, будет для собственного удовольствия перемножать числа в уме, бескорыстно наслаждаясь приобретенными возможностями. Рудковский, на которого непрошенный дар буквально свалился с неба, убедившись в его неотменимости, как бы недоумевал, что с ним делать (как, может быть, первобытная рыба, выбравшись на берег, изумленно таращилась на появившуюся у нее пару рудиментарных лапок), но позже попытался аккуратно осознать границы своих телепатических возможностей. Особенно трудно было, как выяснилось, сопоставить голос и его владельца: наблюдения за сослуживцами, сидевшими, как водится в современной Москве, в отдельных стеклянных загончиках бывшего цеха, показали, что внутренний и внешний голоса одной личности не имеют между собой ничего общего: дизайнер по фамилии Пронин, угрюмый, быстро краснеющий крепыш, бугрящийся мускулами, в жизни говорил отрывистым баритоном, тогда как мысли его транслировались сбивчивым, запинающимся тенорком. Напротив, тощая интриганка Думинская, болезненно ревновавшая своего мужа, служившего в петербургском филиале той же корпорации, и науськивавшая шпионить за ним каждого из коллег, отправлявшихся туда в командировку, в мыслях обладала мягким и каким-то даже развратным мужским басом, цедящим про себя обидчивые обрывки.

Несколько недель спустя Рудковский уже совершенно свыкся с новым умением, перестав замечать вечный гул голосов в своей голове. В основном справился он и с тем, чтобы мысленно расплетать многоголосицу на реплики отдельных солистов: так, оказавшись в кафе с двумя десятками посетителей и двумя затормошенными официантками, он уже через несколько минут примерно понимал, кому какой голос соответствует: может быть, какой-нибудь из воркующих парочек он и присваивал случайно слова их соседей, но в основном сделанное им предварительное распределение подтверждалось — и он с мрачным удовлетворением отмечал, как лощеный господин, только что тревожно прикидывавший, сколько денег осталось у него на карте, вальяжным жестом требует счет.

Случалось ему и поразмыслить, каким бы образом можно было, приручив свою способность, поставить ее на практические рельсы. Выходило, что лучше всего было бы применить ее в карточной игре: он уже знал, что человек, читающий расписание или — особенно — подписи в музее, непременно повторяет их про себя. Последнее открытие представляло собой результат проделанного эксперимента: Рудковский хотел, оставшись в достаточно большом помещении наедине с кем-нибудь незнакомым, проверить, насколько уединение помогает чтению мыслей. Сперва он собирался подкрасться за городом к какой-нибудь отдельно стоящей избе, но этот план наткнулся на целую череду затруднений: он был городским жителем и даже не вполне понимал, каким образом ему добраться до настоящей деревни, а потом небезосновательно полагал, что, попавшись местным за этим подкрадыванием, может быть принят за злоумышленника: конечно, объяснить истинное положение вещей он не отважился бы ни пейзанам, ни полиции. Поэтому он решил пойти в будний день с утра в какой-нибудь музей не из самых популярных, предполагая, что там удастся отыскать нужную декорацию для предстоящего опыта.

С рождения живя в Москве, он был до смешного равнодушен к столичным достопримечательностям, машинально передвигаясь между домом и школой, домом и институтом, домом и работой: лишь очень редко ему случалось, вырвавшись по редкой надобности за пределы обычных своих маршрутов, вдруг залюбоваться каким-нибудь игрушечного вида храмом, со всех сторон окруженным, как крестоносец мамелюками, подступающими многоэтажками. В музеях же он после школьных экскурсий и нескольких неловких свиданий ранней юности (его провинциальная подружка, чтившая конвенансы, любила таскать его по мемориаль-ным квартирам отставных знаменитостей вроде художника Мафлыгина) не бывал, кажется, ни разу. Почему-то для эксперимента он выбрал Зоологический — вряд ли полагая, что случившееся с ним чудо правильно изучать между других свидетельств Божьего величия, а скорее по школьной памяти: запомнились безлюдные залы с навощенным паркетом, чучело кабана с наркотическим блеском глаз и чей-то исполинский скелет, выглядевший в окружении шерстистых товарищей по несчастью, как нагой среди одетых.

Как это обычно бывает с детскими воспоминаниями, реальность никак не могла приникнуть к ним без зазора: другими помнились и лестница, и экспозиция, и даже сами чучела, хотя, казалось, за ничтожные по историческим меркам два десятилетия ничего с ними произойти не могло. Зато чаемое уединение действительно досталось без труда: в десять утра в музее не было никого, кроме смотрительниц. Умом Рудковский понимал, что выглядит довольно нетипично, чтобы не сказать подозрительно, словно мужчина, пришедший без спутников на утренний спектакль в кукольном театре, но трудно было, даже обладая игривым складом ума, придумать злодеяние, которое он мог бы в окружении чучел совершить — разве что похитить одно из них. Впрочем, чтобы избыть неловкость, он мигом придумал себе легенду: дескать, провинциальный учитель зоологии, задумав организовать в школе маленький музей родного края, хочет набраться опыта в лучшем из возможных образцов для подражания. Выдумка эта не выдержала бы первых же вопросов гипотетического собеседника: в биологии он был поверхностен, провинции не знал, с учительским бытом был незнаком, а детей не любил, — но, как любая смутная фантазия, она успокоила его и добавила ему уверенности. Тем более что из-за стеклянных витрин с тиграми (один из них, привстав на задние лапы, жестикулировал передними, как будто показывая зрителю дорогу) донесся поток вполне отчетливых мыслей — настолько членораздельных, что Рудковский даже принял их сперва за живую речь. «Урсус маритимус — на месте», — говорил юный девичий голос. «Пантера пардус — присутствует, две штуки», — продолжал он. Выглянув из-за витрины с тигром, Рудковский обнаружил типичную старушонку-смотрительницу, представительницу милого русского типажа, почти неизвестного за пределами отечества, а постепенно вымирающего и у нас: всегда и по любому поводу готовые к сваре с посетителем, подозревающие всех и каждого в стремлении нанести урон драгоценным экспонатам, привыкшие, словно снайпер в засаде, проводить часы и годы в настороженной праздности, эти пожилые дамы будто вылуплялись из каких-то особенных куколок и, минуя детство, отрочество и юность, выходили на работу сразу уже в сущем виде. «Пантера тигрис в порядке, оба экземпляра», — проговорила она прямо ему в лицо и только теперь с опозданием он понял, что губы ее не шевелятся. «Хомо сапиенс, довольно потасканный, для экспозиции не годится, — продолжала старушка, поводив по нему взглядом и медленно поворачиваясь. — Вот ведь принес черт этакую дылду с утра пораньше». «Дылда» эта почему-то была Рудковскому особенно обидна, тем более что росту он был не сказать чтобы особенно высокого — лишь немного выше среднего. Несмотря на это финальное огорчение, эксперимент можно было считать удавшимся: действительно, отсутствие поблизости других сапиенсов, если пользоваться старушкиной терминологией, делало чужие мысли гораздо более отчетливыми.

Но применить свой дар в практическом смысле, то есть в карточной игре, он все-таки не смел. Для себя он объяснял это нежеланием профанировать доставшуюся ему способность, словно высшие силы, вручившие ее, могли обидеться за то, что он посмеет поправить с ее помощью свои финансовые дела: как не в меру заботливый отец, преподнесший малолетнему отпрыску микроскоп, был бы уязвлен, заметив, что чадо колет им орехи. На самом деле Рудковский, с обычной своей трусоватой косностью, просто побаивался: азартные игры в России были под запретом, так что следовало бы или лететь в другую страну или искать какие-то ходы к таинственному миру подпольных клубов, которые он смутно представлял по американскому кино: красотки в широкополых шляпах, чернокожие громилы с бульдожьими лицами и пудовыми кулаками, самоуверенные мужчины в смокингах. Для человека, которому любое отступление от рутинных траекторий давалось болезненным напряжением нервов, оба эти пути были нестерпимыми: самолетов он не любил и боялся (да и не было гарантии, что иноязычные мысли останутся для него той же открытой книгой, как и отечественные) и никаких знакомств в криминальной или близкой к ней среде не имел — и пробивалась где-то на краю его сознания, как ручеек в лесу, мыслишка-подозрение: а что если за покерным столом напротив него окажется человек с той же, как говорили в обзорах компьютерных игр, суперспособностью. Этот маловероятный, но все-таки не полностью невозможный казус грозил двойной бедой — и проигрышем (а из тех же фильмов он хорошо знал, что бывает с задолжавшими в карты), и болезненным ударом по самолюбию.

При этом обретенная, но неиспользуемая способность угнетала его — как чемпион-лыжеборец изнывал бы в пустыне. Он подслушивал попутчиков и сослуживцев; любил, приноровив свой широкий шаг к походке какой-нибудь следующей в попутном направлении пары, сравнить их внешний разговор с потоком обоюдных мыслей; иногда просыпался среди ночи от кошмара, привидевшегося соседу, чье изголовье было в полуметре от его собственного, хоть и отделенное двадцатисантиметровой бетонной стенкой, — и все это проходило по разряду невольных развлечений, как будто кто-то обещал ему в будущем настоящее дело.

Между тем кое-что действительно должно было поменяться: в один сентябрьский день начальство вызвало его к себе и сообщило (сперва отрывистыми мыслями, а после и членораздельно), что Рудковский командируется на месяц в Санкт-Петербург (который начальство, будучи заскорузлым советским старичком, именовало Ленинградом) ради обучения местных сотрудников тому-то и тому-то. Смысла в этом было немного, поскольку любое обучение сколь угодно крупной аудитории Рудковский мог бы провести, не вставая с рабочего места, но начальство, даром что руководило большим компьютерным подразделением еще более крупного холдинга, было человеком старомодным, ценящим еще с прежних времен всю немудрящую командировочную мифологию, и всех этих модных штучек не признавало: начальство любило орать в телефонную трубку, апоплексически отирая благородные черты настоящим свежим клетчатым платком, и вообще представляло собой настолько цельную карикатуру на замшелого начальника, что казалось ненастоящим.

Слух о предстоящей командировке быстро разошелся среди коллег: замечательно, что иные манеры и обычаи, казавшиеся хрупким и невольным порождением своего времени, легко проскользнули в замочную скважину истории, тогда как окружавшие их и казавшиеся незыблемыми декорации рассыпались в прах. Так, поездка по казенной надобности в другой город, несмотря на упростившиеся обстоятельства, до сих пор была окутана особенным романтическим флером — сквозь гул поднявшихся мыслей Рудковский различил и нотки зависти, и вкус возбуждения, и какое-то сочувственное предвкушение якобы предстоящих ему наслаждений, словно собирался он не в продуваемый холодными ветрами северный город, а как минимум на Лазурный Берег. На вербальном же уровне, помимо общих пожеланий счастливого пути, он получил лишь многословное напутствие Думинской, призывавшей его не просто приглядывать за ее, вероятно, отбившимся от рук мужем, но и по возможности расставить ему ловушку, чтобы посмотреть, как он себя поведет, когда его монашеская убежденность подвергнется испытанию. Рудковский хотел было спросить, не стоит ли ему предложить г-ну Думинскому прошвырнуться в публичный дом, чтобы пронаблюдать за его реакцией, но, поскольку внятная речь его собеседницы сопровождалась внутренними, но слышными ему басовитыми всхлипами и ахами, он удержался, пожалев ее, а может быть, и робея возможных осложнений.

Остромордый поезд с красными злыми глазками равнодушно принял Рудковского в свое плюшевое нутро и столь же бесстрастно выплюнул его, хоть и немного утомленного безмолвными монологами попутчиков, четыре часа спустя на петербургскую платформу, которая была бы неотличима от московской, если бы не ряды встречающих с однотипными табличками «прогулки по крышам»: словно бы с поездом следовала делегация котов и кошек. Проведя на диво спокойную ночь в гостинице (вероятно, из-за межсезонья соседние номера стояли пустыми, обеспечивая блаженную чистоту ментального эфира), свежевыбритый и чрезвычайно довольный жизнью Рудковский отправился разыскивать местный филиал своей фирмы. Даже при наличии полного адреса и электронной карты в телефоне это оказалось делом непростым — искомый флигелек спрятался в пазухе одного из бывших правительственных зданий, да так удачно, что подобраться к нему могла лишь птица небесная, не знающая преград: с одной стороны квартала Рудковский мог видеть его сквозь массивную кованую решетку, с другой — дорогу преграждала тяжелая железная дверь, не имевшая ни глазка, ни звонка, ни, что совсем уж было странно, даже отверстия для ключа, — и только через полчаса поисков он сообразил, что нужно войти в обычный, как бы жилой на вид, подъезд низкорослого желтого домика и, пройдя его насквозь, выйти во двор. Отчего-то мысль позвонить местному коллеге (телефон у него был) и затребовать инструкций, а то и провожатого, была ему неприятна — может быть, он боялся насмешек, а может быть, просто хотел продлить ощущение чистого одиночества, так редко ему достающегося в сменившихся обстоятельствах.

Флигелек был толстостенный, приземистый, словно отчасти вросший в землю, как былинный богатырь, какой-нибудь Чурила Пленкович: верно, в прежние времена здесь была барская кухня, или прозекторская, или что-то еще, для чего теперь даже нет названия — какой-нибудь склад чресседельников или лавка, где торговали онучами. Рядом с дверью имелись табличка, звонок и немигающий рыбий глаз видеокамеры; Рудковский позвонил и назвался: в интеркоме захрипело, в двери щелкнуло, и он вошел внутрь.

Здешняя офисная планировка почти полностью повторяла московскую, даром что сам главный зал был поменьше, но зато обладал комплектом хоть и подслеповатых и глубоко утопленных в стенах, но все-таки настоящих окон, сквозь частые переплеты которых лился мутный свет; в московской бывшей фабрике окон не было вовсе. Кроме того, на дальней от входа стене висели неправдоподобно огромные раскидистые оленьи рога, оставшиеся, вероятно, от позапрошлых хозяев (и, как мельком подумалось Рудковскому, подсознательно намекавшие на небезосновательность опасений ревнивой сослуживицы). Впрочем, секундные эти впечатления были сметены валом мыслей, разом им услышанных: из-за скудности внешних событий появление его произвело несоразмерный эффект. В поднявшемся внутреннем шуме, особенно чувствительном на фоне деловитого внешнего безмолвия, трудно было разобрать отдельные голоса — одновременно говорилось «московский», «уволит», «сейчас расскажут про Никодима», «слава богу, не опоздал сегодня, а то вышло бы дельце», «однако вырядился», «запоет Маркович, запоет», «накладные просадил на спирограф», — и вдруг на этом фоне прозвучал как будто раздавшийся въяве, чистый женский голос: «ох, какой красавец… неужели к нам?» Рудковский, не сбиваясь с шагу, поискал глазами, кто бы это мог подумать, не нашел, все-таки споткнулся на какой-то вспухшей сквозь паркет поперечной балке, а за дальним начальственным столом поднимался уже начальник филиала, издалека протягивая ему как бы удлинявшуюся руку со сверкнувшей на манжете бриллиантовой сле-зой запонки.

В ближайшие дни, впрочем, владелица голоса нашлась сама собой: выяснилось, что посещение лекций, которые должен был читать здесь Рудковский, забыли сделать обязательными, так что ходили на них четыре-пять человек: юный карьерист, честно следовавший инструкциям из книги некоего Натаниэля Гирша «Делаясь боссом вмиг»; похожий на увядшую обезьяну старичок, явно мающийся бездельем и старавшийся подольше задержаться на работе; типичный петербуржец по фамилии Вильде — телепень в роговых очках и розовой рубашке, носивший с собой маленькую клетку с ручной канарейкой (порой он приводил с собою близнеца или раздваивался, причем дублировалась и канарейка), — и светловолосая, коротко стриженная, одетая во все черное миниатюрная бледная Дарья Адольфовна Тихоцкая («можно просто Даша»).

Все зерна компьютерной мудрости, которые Рудковский старательно сеял в эту неплодородную почву, немедленно чахли не взойдя: карьерист ел его глазами, не понимая, кажется, ни аза, старичок тихо задремывал, пригревшись, канареечный мужик тянул про себя какие-то псалмы на неизвестном языке, а вот Даша, напротив, думала про себя коротко и ясно, но ее громко звучавшие мысли заставляли Рудковского ежиться и запинаться — столь далеки они были от языков программирования. Иногда она обсуждала сама с собой костюм, в который стоило бы переодеть Рудковского, чтобы выгодно оттенить его внешность, иногда восхищалась какой-нибудь деталью его внешности, вроде крыльев носа или таинственного «козелка», который пришлось, прервав лекцию, срочно смотреть в словаре, а порой просто погружалась в какие-то отрывистые мечтания, в которых Петру Константиновичу отводилась центральная роль. Неудивительно, что на четвертый вечер он пригласил ее на свидание.

Заранее просчитанной неловкости с его стороны не вышло: ее чистый, чуть хрипловатый голос, которым она выговаривала слова так тщательно, словно работала на радио, почти заглушал ее же собственные мысли — и к концу вечера замерзший, размякший и взволнованный Рудковский понял, что в ментальном смысле он почти оглох. Почтительно распрощавшись с Дашей у ее парадного (она жила в одном из дальних закоулков Петроградской стороны, в старинном доходном доме, и над чудом уцелевшей тяжелой входной дверью светился, мигая, старинный витраж, изображающий встающее солнце цвета яичного желтка) и шагая в гостиницу по безлюдным улицам, он прислушивался к ватной тишине, одновременно ликуя и сокрушаясь по утраченному дару. Ближайшие дни показали, что телепатические способности не полностью оставили его: они накатывали волнами, то в полной мере возвращаясь (отчего иногда, особенно в автобусе или трамвае, ему хотелось заткнуть уши), то опять снижаясь до нуля, причем последнее обычно происходило в присутствии его новой подруги.

Странным она оказалась существом! О себе она почти ничего не рассказывала, ловко уклоняясь от расспросов, а когда всплывала вдруг случайно, в общем разговоре, какая-то деталь, она оказывалась настолько неправдоподобно экзотической, что поверить в нее было мудрено. Рудковский спокойно снес существование брата в Тасмании (и ему, бывшему отличнику, не пришлось даже справляться с географическим атласом), не моргнув глазом выслушал про передающуюся в роду по женской линии странную патологию, из-за которой сердце у всех ее родственниц, не исключая и ее саму, находится справа, но почему-то никак не смог поверить, когда она — тоже по какой-то ассоциации вскользь сообщила ему без всякого хвастовства, а просто констатируя, что была чемпионом области по стрельбе из лука.

В этот день они отчего-то гуляли на дальних оконечностях той же Петроградки — вдоль Аптекарской набережной, одной из самых скучных и заброшенных в городе, — и виден был уже впереди какой-то плоский мост, словно собранный из чудовищно увеличенных кубиков лего, водруженных на два облезлых краснокирпичных быка. И здесь среди этого унылого, совсем не открыточного вида она, усмехнувшись, взяла его за руку своей маленькой, горячей, даже обжигающей ладонью и спешно повела через ряды каких-то приземистых домов, обнесенных коваными решетками (на краю сознания он задумался, предназначены эти ограды, чтобы предохранить от нашествия чужаков или чтобы не разбежались обитатели) к одному особенно приземистому и особенно унылому зданию, где за дверью без таблички оказался стрелковый клуб и где ее действительно все знали, и здоровались, и расспрашивали, отчего она так редко приходит, и поглядывали на него с ироническим одобрением. Словно сосредоточенный светловолосый амур, она, прищурившись, медленным движением натягивала тетиву, которая вдруг музыкально зазвенела, отторгая стрелу. Бумажная мишень, пригвожденная, затрепетала; Даша повернула к нему сияющее лицо, и он почувствовал, как другой, настоящий амур, пронзил в эту секунду его сердце, которое, как у обычных смертных, располагалось слева.

По молчаливому уговору на работе их отношения внешне остались прежними: он продолжал вести свои ежедневные малолюдные лекции; она все так же приходила на них и внимательно его слушала, после чего они выходили порознь и десять минут спустя встречались в маленькой, на три столика, кофейне, где никогда не было ни одной живой души, кроме хозяина, улыбчивого горбуна в клетчатом берете, который с третьего раза, уже не переспрашивая, варил двойной эспрессо для него и латте на миндальном молоке для нее.

Между ними сделалось то редкое, почти невозможное согласие, которое порой нисходит на некоторые, ничем иным не примечательные пары после десятилетий общей жизни — как будто все главное было уже давно и прочно решено и осталось обсудить лишь небольшие, но чувствительные детали: где в будущей их общей квартире (которая наподобие воздушного замка виделась уже в подробностях) повесить колчан и как назвать их первую общую собаку. Единственная черная тучка омрачала для него их лучезарное небо: он, свободно признававшийся в своих юношеских грехах и неудачных романах, никак не мог завести разговора о таинственном даре, который между тем явно выдыхался с каждым днем: голоса отступали, делались невнятными и уходили в ту костяную тишину, в которой они и пребывают почти все время. Но однажды, ощутив какую-то особенную игру лучей и почувствовав прилив признательного вдохновения, он спросил у нее: «Кстати, а ты не помнишь, что ты подумала в тот день, когда мы познакомились — ну вот я открыл дверь и вошел, да?» — «Ну, конечно, помню, — отвечала она смеясь. — Я подумала — ты ведь не обидишься, да? — господи, какой страшненький — неужели это его собираются взять на мое место?»

Скудная земля

Мы охотились за ветровыми гнездами в лесах к северо-западу от Куусамо. Знаете, что такое ветровое гнездо? Если не знаете, я сейчас расскажу. Бывает на некоторых деревьях, довольно редко, этакая ошибка природы, когда ветки вдруг начинают расти не как обычно, а становятся мелкими, густыми и торчат в разные стороны, так что выходит что-то типа шарика. Ученые, как положено, до сих пор не знают, отчего получаются эти гнезда: одни говорят, что из-за заражения грибком или вирусом, другие — что из-за радиации или просто от тяжелых условий, в которых эти деревья обитают. Чаще всего они бывают на соснах и елках, реже на березе, а вот на других, честно говоря, не встречал, да это и не важно. А важно вот что: чем дальше на север, тем их бывает больше. Если где-нибудь в районе Тампере ты можешь часами бродить по лесу, задрав голову, пока шея не заболит, и не высмотреть в результате ни одного, то уже севернее Рованиеми, сразу за Полярным кругом, они начнут появляться все чаще и чаще — и так будет до самого Килписъярви, где деревья кончатся и начнется тундра. Ну, в общем, массив получается огромный, размером, наверное, с несколько Бельгий — и на нем они встречаются довольно-таки регулярно. Тоже, конечно, не каждые пять минут — иногда весь день бродишь или ездишь и не встретишь ни одной, а иногда, напротив, стоишь у дерева с гнездом и видишь следующее. Почему так — черт его знает, ну то есть не черт, а ведьма или домовой, леший их, в общем, разберет.

Здесь еще дело в том, что все они разные. То есть на первый взгляд похожи, конечно, — выглядят как большой зеленый шар, который растет на дереве, не знаю даже, метлу что ли напоминает или зеленую голову великана… Но если посмотреть внимательно, а особенно положить веточки из разных гнезд рядом, то увидишь, что они отличаются, иногда даже очень сильно. Бывает, что иголки короткие и такие толстенькие, как железные перышки, которыми раньше прокалывали палец, чтобы взять кровь на анализ, бывает, что ветки искривлены в разные стороны, а иногда хвоя (да, у нас говорят хвоя´, с ударением на последний слог) желтовата, но это не оттого, что ветка сохнет, а просто цвет у нее такой, это для нас прямо удача. А иногда — очень редко — бывает, что молодые иголочки не светло-зеленые, как у всех деревьев в лесу, а какого-нибудь необыкновенного цвета, например белые или даже красные. Сам я такого, признаться, не видел, а ребята рассказывали — и за них, конечно, хозяин платит очень прилично: принесешь десяток таких и до следующего сезона можешь ничего не делать, а то и вообще уехать куда-нибудь, где тепло.

Дело наше, получается, очень простое — но это, с другой стороны, как посмотреть. Мы работаем попарно, на пикапах. Один за рулем — другой смотрит вверх, поглядывает по сторонам, чтобы гнездо не пропустить. Заранее расписываем, где чей квадрат, чтобы с другими бригадами не сталкиваться. Сколько их всего катается летом по северу — опять же, леший его знает, нам не говорят, но, думаю, бригад шесть-семь, а то и десять. Мы знаем только тех ребят, что в нашем районе, это еще четверо, вот с ними как раз мы заранее договариваемся, кто куда поедет. В наших местах лес в принципе весь изрезан лесовозными дорогами — они бывают старыми, заросшими, но пикап везде пройдет — ну на крайний случай у нас в кузове лежит бензопила, лопаты, лебедка, если вдруг застрянем где-нибудь в болоте — в этом смысле вообще без проблем. Если дороги где-то нет, а лес в смысле гнезд перспективный, то оставляем свой пикап на обочине и идем-гуляем по лесу, один, опять же, голову задирает вверх, а у другого в это время шея отдыхает. После того как десять раз пошутили про свинью, которая не может поднять голову, чтобы посмотреть на солнце, меняемся: и тот, кто рань-ше смотрел вверх, теперь глядит себе под ноги — и наоборот.

Но самое веселье начинается, конечно, когда мы ветровое гнездо находим. Редко бывает, чтобы оно было в трех-четырех метрах от земли. На этот случай у нас с собой есть складная стремянка: достаем, раскладываем, фиксируем, а дальше понятно: один лезет наверх, другой страхует. Но такого, повторю, почти никогда не бывает. А чаще как — в пятнадцати метрах над землей… в двадцати… в самой кроне, причем обычно на самой верхушке. Раньше как делали — стреляли просто из ружья картечью: из двух стволов засадишь в это гнездо, ветки и летят вниз, с пары выстрелов чуть не два десятка можно было добыть. Но потом, натурально, запретили — то ли боятся, что по ангелам случайно попадем, то ли свинцом природу загрязняем, а может, олени от этого размножаться перестают — короче, экология. Стрелять нельзя, да и ружья с собой носить нельзя. Эркки, мой напарник, спрашивает у начальства: а если медведь, тогда что? Ну попытайтесь договориться, говорит ему шеф, а сам смеется. Ладно. На самом деле, медведь не проблема, летом они сытые, так что нападать не будут, а зимой и ранней весной мы не работаем. Ну то есть если матуха с медвежатами попадутся, тогда может быть кисло, она нервная, ровно как женщина с двумя маленькими детьми, видели, наверное? Когда им года по три-четыре, то есть они уже разбегаются в разные стороны, а еще ничего не соображают. Вот также и медвежата, только с разницей, что в детский сад их не определишь, чтоб отдохнуть спокойно хоть полдня. Вот в таком случае она может все, что у нее накопилось, на тебе выместить. Женщина или медведица? Да не знаю, обе.

В общем, как нашли мы ветровое гнездо, особенно если оно, как всегда, на вершине — тут лезть надо. Ну обычно оба это умеют, Эркки вообще бывший электрик, а они по столбам знаете как карабкаются! Правда на столбе ветки не растут, но, с другой стороны, сосна тебя и не шарахнет разрядом в триста вольт или сколько там обычно бывает. Короче, надеваем мы обвязку альпинистскую — и в путь с нижней страховкой. То есть немного пролез — веревку за ветку зацепил, чтобы, если сорвешься, не до земли лететь, а повиснуть повыше. Обвязка эта у нас юбка называется, действительно на юбку похоже, но это неважно. Короче, так, тихонечко, долезаешь до самого этого гнезда и секатором щелк-щелк. Набрал веточек десятка два и быстро вниз, ну веревку по пути перекидываешь, конечно, чтоб она на дереве не оставалась. Как спустился — ветки надо сразу определить. У нас в кузове всегда хранится большой пакет мха сфагнума, мы в начале сезона заезжаем на какое-нибудь болото и его там набираем, он не портится. Если не хватит — еще заедем, у нас болот этих — сами знаете. Короче, берем мы ветки, оборачиваем их кусками сфагнума, чтобы на срез непременно попало, потом заворачиваем в такую пеленку типа памперса. Закрепляем резинкой. Потом на бумажке пишем — такого-то числа собрали Эркки и Арви, в такое-то время. Росла на такой-то высоте (примерно — никто с сантиметром не меряет). Дальше точные координаты этой сосны по джипиэсу. Все, укладываем образец в мешок, чтоб не вывалился, мешок в кузов, и поехали дальше.

Вы спросите, зачем все это. Отвечаю. Один парень, швед, недалеко от Ювяскюля держит питомник хвойных растений. Огромный, на несколько десятков гектар наверное. Основной его бизнес, понятно, рождественские елки — у нас нельзя просто так пойти в лес и спилить елочку для детишек, сразу такой штраф выпишут, что года два будешь все деньги государству отдавать. Только покупать надо. Вот он их выращивает и продает. Но, кроме того, много у него всяких необычных деревьев: голубые елки там ста разных сортов, туи, можжевельники. Вы думаете, что можжевельник бывает только как у нас в лесу — куст такой с черными ягодами? Как бы не так! И бывает, что деревом растет, и что на земле лежит, и светло-зеленый, и блеклый какой-то, и пахнет, как одеколон, — сотни разных сортов! И вот он все это выращивает и этим делом торгует. А еще у него типа хобби, но не как у нас с вами, марки собирать или книжки старые, и за него он тоже деньги получает и немалые. Он выводит новые сорта елок и сосен. Оказывается, по всему миру есть любители, которые за этим делом гоняются — чтобы у него в саду росла такая сосна, которой ни у кого больше нету. И готовы платить за это ого-го как, особенно если с гарантией, что она такая одна на всем белом свете. Там внешне разница с обычной сосной, которых в лесу миллионы, может быть такая, что ее с первого раза не углядишь и со второго тоже: например, у сосны нашей по две иголки в пучке растет, замечали? А у этой, например, будет не две, а четыре. Мы с вами пройдем и не заметим (ну я, конечно, уже не пройду, у меня глаз наметанный), а любитель прямо неделю спать не будет, пока себе правдами и неправдами такую в свой садик не заполучит. То есть какими там неправдами — заплатит три тысячи евро — и привет, забирай, не забывайте поливать, господин Фридрихсон, а то она у вас засохнет к псам, сами первый расстроитесь.

Ну вот, короче, этот парень нам и платит, и ради него мы таскаемся все лето по северным лесам — ну не ради него, а ради денег, конечно. Раз в две-три недели приезжает его помощник, забирает у нас то, что мы за это время собрали и расплачивается наличными. Ну а дальше он там как-то колдует с этими веточками — вроде как прививает их к саженцам обычной сосны, так что получается гибрид — корни от нормального дерева, а сверху растут веточки от ветрового гнезда. И за это любители платят бешеные деньги. Эркки говорит, что мир сошел с ума, и мы одни в нем остались нормальные — может быть, и так.

Короче, в этот день успели мы обработать четыре дерева. Я по вечерам от скуки аудиокниги слушаю, и меня всегда поражает, как там автор говорит «на остановке было три-четыре человека». Или «я бывал в этом городе два-три раза». Так, стоп, алло. Два или три? Ты что, правда не можешь запомнить, дважды ты был или трижды? Тогда, может быть, тебе сначала память проверить, а потом книжки писать? В общем, я все как помню, так и говорю: четыре дерева. Три сосны и елку. Только успели мы упаковать и надписать то, что я с елки срезал, — звонок. Наши, как Эркки говорит, коллеги — те двое парней, что на другом пикапе в этом же районе работают. Звонят и говорят, что у них машина сломалась.

Ну тут делать нечего, конечно, — надо ехать спасать. Не в прямом смысле спасать, ничего бы с ними не было, у нас у каждой бригады с собой и запас продуктов, и лекарства, и палатка на случай, если пустую избушку на ночь не найдем, да и в машине переночевать можно. Но если они сломались и сами починиться не могут, значит, дело серьезное — надо будет их на буксире дотянуть до ближайшего гаража, а там уж посмотрят, что с машиной. Короче, ребята скидывают нам свои координаты, мы ставим навигатор… Наши дороги он тут странно воспринимает, некоторые видит, некоторые нет. Иногда ехать надо буквально километров пять, а он закрутит через Саллу, вроде сто пятьдесят, самый короткий путь, три часа в дороге. Но на этот случай мы с собой бумажные еще карты возим, дороги-то все старые, некоторые еще довоенные. Но тут вроде все нормально, так и выходит два часа пути, расстояния-то у нас большие. В Европе бы ты границы трех стран за это время пересек, а у нас все по одному округу едешь и ни одного человека можешь за это время не встретить, только олени да плюс тетерку спугнешь, они сейчас с выводком, черникой кормятся и сидят до последнего, взлетают прямо перед капотом.

Короче, приезжаем мы на место к этим терпилам, как Эркки говорит. Уже когда близко были, мы им еще раз позвонили, чтобы уточнить, там дорога вроде как перекопана и следы машины есть. Они смеются: езжай, говорят, прямо, мы вот тоже проехали и встали. Ну я аккуратненько проехал по самому краю в разрез, прыгать не стал, чтоб мост не вырвало: хороши б мы тут были, две машины, и обе не на ходу. Тоже, конечно, с голоду не померли бы, но все равно. В общем, видим их: стоит красная «тойота» с поднятым капотом и двое мужиков. Одного парня, Эйно, я знаю, мы даже один сезон с ним в паре ездили, а второго, который с ним сейчас, впервые вижу — здоровый такой, как лось, лысый и постарше нас, лет под шестьдесят, наверное. Он первый подошел знакомиться, «Ууно», говорит. Я тоже назвался. Спрашиваем, что с тачкой. А не заводится. Ну это хуже всего, честно говоря. В современных машинах столько электроники понапихано, что никак без компьютера не определишь, в чем тут дело. Раньше бы легко все проверил, как Эркки говорит, методом исключения. Не заводится? Или питание или зажигание. Бензонасос подкачал вручную, есть топливо? Хорошо. Провод со свечи снял, зажигание включил, есть искра? Хорошо. Ну и так далее. А сейчас хер ты с ним чего сделаешь, извините мой шведский, потому что всем компьютер управляет. Надо ее на трос цеплять и ехать как минимум в Куусамо, а то и в Рованиеми в тойотовский сервис, чтобы они там диагностику провели.

Ну мы, конечно, сразу не сдались, а все, что положено, попробовали. Каждый сел на водительское место и стартер покрутил, потом провод с плюсовой клеммы сбросили и обратно прицепили — вроде как перезагрузили систему. А тем временем уже темнеет — хоть дни стоят еще длинные, все равно дело к осени: если б два месяца назад, то солнце бы вообще не зашло. Решили, в общем, переночевать прямо на месте, а с утра на буксире тащить их в город. Обидно, конечно, что рабочий день, да еще без дождя, пропадает у всех четверых, а что делать? Не бросать же их в лесу.

Так-то можно было бы прямо в машинах заночевать, но раз уж такой случай, решили лагерь разбить как положено. Достали палатки, поставили, Эйно за водой сходил на ручей, запалили костер, повесили котелок греться. У ребят с собой грудинка была копченая, крупа — это мы все больше лапшу завариваем, а у этих серьезное хозяйство оказалось. Тип этот лысый почистил картошки, все это в воду — в общем, такой суп они сварили, который вам только в ресторане в Хельсинки подадут в фарфоровой супнице. И стоить он будет больше, чем мы за неделю зарабатываем. Съели мы супа, потом еще по половине порции, чай заварили… Хорошо! Комаров в этом году мало, черт их знает, куда они подевались… Сидим, в общем, у костра, чай пьем, и тут этот лысый, который Ууно, спрашивает нас, знаем ли мы, как эти ветровые гнезда, которые мы собираем, называются по-английски. Знаем, говорим, ведьмины метлы они называются. Точно, говорит, причем так не только по-английски, а на всех европейских языках и даже по-русски — ved’mina metla — произнес так, как будто всю жизнь в Мурманске прожил. А видели ли вы, спрашивает, когда-нибудь живую ведьму? Ну Эркки ему сразу говорит, что он с живой ведьмой уже одиннадцать лет состоит в законном браке — и, кстати сказать, в чем-то он прав, поскольку нормальный мужик не будет от своей жены на полгода уходить в лес, даже если работа нетрудная и платят вполне прилично. Видел я его жену, приходила она один раз его проводить — нормальная такая на вид девица, только волосы заплетены в косу. И попрощалась она с ним, словно с соседом, который ей сумку до подъезда поднес — не поцеловала, ничего, «пока-пока». Ну да не мое это дело.

В общем, лысый посмотрел так на Эркки насмешливо и говорит, что если б он действительно одиннадцать лет с ведьмой прожил, то это бы не только было заметно сразу, а даже лично он, Ууно, понял бы, когда наша машина еще только показалась на холме — и рукой так машет, типа вот с такого расстояния. Тут я немного забеспокоился — не то чтобы он специально задирался, но вроде того, а хуже нет нам сейчас тут сцепиться, только этого, как говорится, не хватало. Но Эркки тоже это почувствовал и вроде как в шутку перевел — нету ли, спрашивает, у этого Ууно специального прибора, чтобы охотиться на ведьм. Тот говорит, что прибора нету, но что он сам так их чувствует, что ему прибор не нужен, достаточно только увидеть ведьму, да даже и не ее саму, а хотя бы ее след. И рассказывает историю.

Оказывается, он настоящее, что называется, перекати-поле — нет у него ни дома, ни семьи, ни детей. До того как попасть к нам в бригаду, где только не побывал: был горным инструктором в Непале, ловил рыбу на японском траулере, путешествовал автостопом по Южной Америке, был промысловиком в Сибири — короче, помотался по миру. Но несколько лет прожил в Швейцарии — он не стал рассказывать, как его туда занесло, а мы не переспросили. Работал он там в больнице — сначала вроде как подсобным рабочим на кухне, но потом сдал экзамен по языку и пошел на фельдшерские курсы. Он говорит, что врач там учится лет десять, а то и пятнадцать, но зато как выучится — гребет деньги лопатой. Фельдшером же, наоборот, можно стать буквально за полгода, главное, язык понимать. А языков там главных два, французский и немецкий, плюс где-то говорят на итальянском, где-то еще на каком-то хитром, но их уже знать не обязательно. А вот французский, немецкий и английский должны прямо от зубов отскакивать. Зато и получает фельдшер не сказать чтобы много — типа три тысячи франков в месяц, но из них нужно заплатить страховку, налоги, за жилье — в общем, на кармане хоть и остается кое-что, но «феррари» не купишь.

Окончил он, в общем, эти курсы, экзамены сдал и стал работать в той же больнице, но уже, получается, уровнем выше. Тоже не бог весть что, операции на мозге ему делать пока не доверяли — но раньше он в основном картошку чистил и парковку подметал, а сейчас уже непосредственно с больными имел дело. То есть уколы ставил, таблетки раздавал, перевязки, то-се. Особенного удовольствия он не получал от этих дел, для этого надо быть матерью Терезой, но все равно у каждого из нас бывает такая мысль: а что мы в жизни сделали хорошего? А тут вполне очевидный результат, помогаешь людям выздороветь, утешаешь их, когда им больно или страшно, да и ночью, когда один на дежурстве, ты за всех отвечаешь, кто в твоем отделении. Если что экстренное случится — пошлешь дежурному врачу сигнал на пейджер, но пока он прибежит — от тебя все зависит. Так он прожил год, а то и два: снял квартирку недалеко от больницы, пять дней работает, два ходит по горам или катается на горных лыжах. Говорит, что охотно брал ночные дежурства, всякие экстренные выходы с двойной оплатой — не то чтобы деньги так любил, а просто — уже какой-то стал почти наркотический эффект получать от помощи другим. Он пытался это объяснить, вроде понятно все, а все равно что-то не щелкает, до конца невозможно в это въехать — вроде ты так сам себе нравишься, когда делаешь доброе дело, что это вызывает у тебя род эйфории. Как бывают женщины, которые почти в себя влюблены — она красится, сидя перед зеркалом и любуется собой, как картиной в музее (это его сравнение, не мое). И вот когда ты делаешь подряд одно за другим добрые дела, не требуя за это особенного вознаграждения (потому что лишние деньги тебе не помешают, но и не сказать, чтоб были слишком нужны), ты одновременно собой восхищаешься так, как будто читаешь про себя книгу или смотришь кино. «Вот какой, думаешь, я со всех сторон отличный. Молодец, просто молодец». И думаешь, что медсестры тоже тебя обсуждают, и воображаешь, что именно они говорят — и тоже тебе хорошо от этого. Живет он, короче, себе живет и о том, что будет дальше, не думает, как вдруг ставят его на новую работу.

Работа эта до некоторой степени, как он сам говорит, противоположна тому, что он делал раньше — потому что до сих пор главная его задача была всеми возможными способами продлить человеческую жизнь, а теперь — напротив. По поводу первого, он говорит, доходило до смешного — столетний старикашка, давно выжил из ума, лежит просто старой брюквой такой на кровати. Содержание его в день обходится в сумму, которую мы тут за месяц зарабатываем, вокруг наследники собрались, считают секундочки, да и у самих уже седые бороды… Но нет — по правилам должны этой старой перхоти продлевать жизнь до последней минуты, только что пересадку органов ему не будут делать, а все остальное — пожалуйста, даже кровь можно переливать. Но теперь у него дело нашлось другое. В Швейцарии разрешена эвтаназия. То есть если тебе реально жизнь надоела и у тебя к этому есть какие-то уважительные причины, а не просто денег мало, или зимой, например, скучно, или жена бросила — ты не должен прыгать с крыши или там под поезд бросаться, а можешь вполне официально жизнь закончить.

Там это поставлено на поток — то есть не только для местных жителей, а приезжают из других стран те, кому не хочется, чтобы потом их машинист проклинал, или там чтобы от асфальта отскребать пришлось, или по-другому неаккуратно вышло, и подписывают договор со специальной конторой. То есть все так, как будто ты, не знаю, в парикмахерскую пришел или заказываешь, чтобы тебе диван заново перетянули, а то в старом моль завелась. Все абсолютно солидно и по-деловому. Вы когда хотите? Я во вторник в 18:30. Нет, на вторник запись полная, можем предложить в четверг с утра, в 9:45. Ладно, я согласен. Представляете, да? Селится пациент в гостинице, предупреждает, что в четверг съедет. Во вторник, раз уж все равно застрял, сходит по Цюриху погулять, в среду открытки пишет, а в четверг с утра переодевается в чистую рубашечку и ждет гостей. Во-о-о-от, гостей! Поодиночке не ходят на это дело: вдруг врач в последнюю секунду уговорит этого, который с эвтаназией, в свою пользу завещание написать. Тому-то уже все равно, но на прощанье вдруг захочется родственникам кукиш продемонстрировать. Чтобы от этого подстраховаться, ездят втроем: доктор, который себе большую часть гонорара заберет (не зря же он двенадцать лет учился), потом фельдшер, который будет ему вроде как ассистировать, и еще один парнишка, который все это дело снимает на видеокамеру. Зачем? Ну если потом возникнут вопросы опять же по поводу завещания.

Ассистировать там на самом деле нечего, он даже не укол делает, как в Америке, а просто какую-то дрянь разбалтывает в стаканчике и дает пациенту выпить. Но все равно почему-то нужно как минимум втроем — может быть, потому, что двое могут теоретически сговориться между собой, ну а трое уж никак. И вот нашего лысого Ууно приглашают работать этим самым фельдшером. Делать, по сути, ничего не надо: сначала он стоит со скорбным лицом, пока доктор уговаривает суицидника отказаться от своих намерений (это формальность, никто не отказывается, но соблюдать правила надо), потом смотрит, как тот, значит, пьет свой последний дринк, потом нужно еще час высидеть, пока подействует — и, значит, вдвоем с тем, который видеокамеру держал, готовое уже тело выносить в фургончик.

Не сказать, чтобы ему эта работа прямо сильно понравилась. С одной стороны, все лучше, чем горшки таскать и кастрюли на кухне ворочать. С другой — сколько в этом участия не принимай и сколько не повторяй, что человек сам добровольно решился, но все равно — вот этот самый мо-мент, когда душа отлетает, он какой-то такой, Ууно говорит, ну что-то такое происходит, как будто железом скребут по стеклу, а ты это чувствуешь, но не слышишь, как-то так. Да и, главное, ушло чувство правильности дела, которым ты занимаешься. То есть доктор (а они все время с одним ездили) обычно на обратном пути философствует — типа вроде они освобождают человека от страданий. «Последнее милосердие», — так он это называл. Но ему-то хорошо, говорит Ууно, он с пяти тысяч франков себе забирает три, еще штуку — конторе, которая клиентов ищет, ну и им с фотографом по пятьсот. И едут они, в общем, в этом фургоне, сзади покойник в черном пакете, а они рассуждают про то, как они ему облегчение доставили. Перестанешь улыбаться, да?

Но и увольняться сразу ему тоже не хотелось. Он, вообще, как я понял, больше старался всегда плыть по течению и смотреть, куда вынесет. Пока не произошел вот этот самый случай. Вызвали их на этот день к молодой девушке, местной. Она из какой-то очень богатой семьи… ну это Швейцария, значит или часы, или банки, или шоколад. Почему-то кажется, что таким особенно тяжело помирать, гораздо тяжелее, чем нам. У нас-то все имущество в одном рюкзаке поместится, скинул, разогнул плечи и пошел себе на небо. А им до того, наверное, жалко все оставлять, что у них было на земле! Ну, короче, девушка эта — она болела такой страшной штукой, называется рассеянный склероз. Начинается с какой-то ерунды, например, по утрам одна рука плохо слушается. Потом другая. Потом зрение немного ухудшается. И это все медленно, медленно ползет по организму, проснулся — и сегодня чуть хуже, чем вчера. Ненамного, самую капельку, так что даже можно подумать, что ничего не изменилось или даже что слегка полегчало, а на самом деле нет — хоть и есть какие-то лекарства, они только замедлить течение болезни могут, а не вылечить. Дальше возможны варианты — иногда она может в полгода человека прихлопнуть, а иногда на десятилетия растянется, только он, ну чаще она, почему-то женщины чаще болеют, остается полностью парализованной, хотя и в сознании.

Опять-таки, для нас это по-настоящему страшно — кто за нами будет ухаживать? Окажешься в хосписе, двадцать человек в палате, половина без сознания и медсестра с Филиппин, которая двух слов по-фински не знает, дважды в день тебе поменяет памперс обоссанный. Но ей-то, в смысле швейцарке этой, ничего такого, ясное дело, не грозило: уж ее-то никто в больничку бы не сдал. Так и жила бы в своей комнате в особняке в окружении прислуги. А вот как бывает — не хотелось ей жить в таком состоянии, то ли чтобы не горевать, что так не повезло, а может быть, из гордости не хотелось обузой становиться. Не знаю, выдумывать не стану. И вот, короче, вызывает она эту смертную команду, доктора, нашего лысого и фотографа.

Для Швейцарии такого диагноза вполне достаточно: смертельная болезнь, ухудшающая каче-ство жизни, без шансов на выздоровление — всё тип-топ, у государства никаких возражений. Приезжают они на место. Дом гигантский, провожает их горничная, которая чуть ли не бахилы им дает на ботинки, чтобы паркет не попортили, как будто они в гости пришли или унитаз им чинить. Родители этой бедняжки прячутся где-то внутри — вроде как она с ними попрощалась и попросила не присутствовать. Приходят в комнату. Ну комната там такая, что обычный наш дом целиком туда поместится. Причем оба этажа. Большая кровать, на ней лежит эта девица, вся в белом. Кругом буквально горы цветов, корзины, букеты в вазах — хоро-шо, сообразили пока венков не присылать. Поставлены кресла кругом — опять же, полное ощущение, что пришли со светским визитом.

Доктор, как положено, пытается ее отгово-рить, причем не тараторит, как обычно, по бумажке, а вроде всю душу вкладывает — «ну зачем же, такая молодая, может быть, лекарство придумают, вот я читал, что в Японии уже клинические испытания проводят». Она слушает его и так улыбается насмешливо, вроде как «меня не проведешь, давай рассказывай». Ну кончил доктор. Она мягко, чуть ли не со смешком говорит, что она восхищена его красноречием, но остается при своем мнении, так что просит поскорее приготовить ей его фирменный коктейль. Представляете, еще и шутит! Ну доктор и так на нервах из-за обстановки, плюс какой-то еще шорох слышится за закрытой дверью… Казалось бы, ну какая разница, в богатом ты или в бедном доме делаешь свое дело. А ведь разница есть! В общем, достал он свой волшебный пузырек, бутылочку с водой, стаканчик — все с собой возил. Тут девица эта неожиданно заартачилась: хотела она яд этот выпить не из плебейского пластикового стаканчика, а из своего хрустального бокала. Ну пожалуйста, не убудет же. Короче, доктор готовит этот свой смертельный напиток, переливает в бокал, передает ей, чуть не с поклоном, она смотрит на них, улыбается и выпивает. Придерживает его двумя руками, одной, бедная, не может удержать, хоть там и весу-то всего двести граммов.

По-хорошему, она должна сразу откинуться на подушку и тихо заснуть, а через пять минут перестать дышать. Тогда доктор послушает ее стетоскопом, зафиксирует, что сердце перестало биться, а мужики пойдут за носилками. А что делает эта девица? Она не делает ничего. С ней ничего не происходит! Она полулежит в кровати и смотрит поверх голов доктора и фельдшера, ничего не говорит, не делает и молчит. Слышно только, как в видеокамере медленно крутится пленка и как чирикают птички за окном. Представляете себе ситуацию? Проходит пять минут, десять. Девица, которой заранее объяснили процедуру, спрашивает у доктора, типа что за дела. На доктора, говорит Ууно, страшно смотреть — такое впечатление, что он сейчас сам вместо девицы отправится к праотцам. Он, с трясущимися губами, говорит, что может быть от нервности момента напутал с рецептурой, разводя порошок. Девица требует сделать еще порцию. Нормально, да? Как будто она сидит в баре в «Гранд-отеле» и мохито пьет. Доктор, делать нечего, растворяет еще порошок, хорошо, у него с собой была вся коробка. Смотрит украдкой на пакетик, не просрочено ли, но, вероятно, не просрочено. И то слава богу, что не стал сам пробовать на палец, а то вышла бы комедия — пришлось бы на носилках его выносить, а не клиентку. Короче, выпивает она еще один бокал, в котором столько яда, что хватило бы на взвод солдат. Знаете, из швейцарцев набирают гвардию для охраны папы римского? Здоровые такие мужики в меховых шапках, я по телевизору видел. Вот их бы всех и можно было б положить одной дозой, которую ей доктор скормил.

Подождали еще пять минут. Что-то, говорит, голова болит, и висок так трет ручкой. Те, конечно, насторожились. Нет, прошло. Ууно говорит, что они потом втроем уже обсуждали этот случай и каждый признался, что ему хотелось в этот момент кинуться и прямо руками ее задушить. Но это понятно, что не вышло бы. Ведьма же! Ничем ее не возьмешь. Собрали они как оплеванные все свои инструменты, бокал этот зачем-то взяли, остановили запись в видеокамере. Она еще нагло так спрашивает, когда они деньги вернут, представляете? И смеется. Ну точно ведьма. В коридоре, оказывается, толпа народа собралась, но увидели, что она жива, и к ней бросились. Ну а смертельная команда, поджав хвост, села в машину и уехала. Вот как бывает!

Помолчали. Тут Эйно говорит:

— Да… Дела. У меня тоже случай был похожий. Был я на рыбалке, вернулся с полным садком. Через час, смотрю — рыба вся уснула, а один окунь живехонек, хвостом бьет, выбраться пытается. Тут меня жена позвала, что-то там срочно надо было, я сунул садок в холодильник и забыл про него. На другой день только вспомнил, открываю, достаю, чтоб выпотрошить — а окунек до сих пор живой и кажется еще бодрее, как будто я его только что из воды вытащил! Ну мне интересно стало, я всю прочую рыбу почистил, а его опять в холодильник. Через сутки достаю — живой!

— И чего ты с ним сделал?

— Кошке отдал. Страшно стало.

В горячей духоте вагона

Современный горожанин не так-то часто оказывается заперт в тесном помещении наедине с незнакомыми людьми — ну, допустим, в армии, в больнице или в тюрьме. Но в армии служат не все; многие за всю жизнь ни разу не болеют чем-нибудь серьезным, да и в заключении не каждому удается побывать. Так что остается, в общем, только поезд, причем купейный вагон — ибо плацкартный, благодаря отсутствию перегородок (что-то в этом есть экуменическое), вызывает в душе совсем другой набор первобытных переживаний. Перед купейным же, особенно если впереди долгий путь, поневоле приходится гадать, словно крестьянке накануне смотрин: смилостивится ли судьба и не пошлет ли в соседи кого-нибудь совсем уж невозможного (полагаю, что, хоть списки нежеланных лиц у каждого свои, круг типажей в них схож до степени смешения). При этом, в отличие от предпочтений крестьянки, венчает список приятных ожиданий блистательное зеро — то есть в любом случае отсутствие соседа лучше, нежели самый лучший, благовоспитанный, благоухающий и жовиальный попутчик — если, конечно, из-за ночных кошмаров вы не боитесь оставаться в одиночестве.

В купе нас было четверо, увы — ни один не воспользовался возможностью отменить поездку в последнюю секунду или просто опоздать на поезд. Первым, еще до меня, пришел молодой щуплый парень, очень коротко стриженый (век назад такая прическа наводила бы на мысль о тифе, а сейчас скорее о химиотерапии), с неприятным испитым лицом, держащийся как-то преувеличенно настороженно, словно дикий зверь, прислушивающийся к звукам погони. Когда я пришел, он уже лежал на верхней полке, прямо в одежде забравшись под одеяло и, по современному обычаю, погрузившись в созерцание глубин собственного телефона. Мне иногда делается интересно, что предпримет нынешний молодой человек, если у него вдруг телефон на некоторое время отобрать. Конечно, это жестоко — вроде как утащить у монаха бревиарий и четки или сдуть шаловливым бореем кипу с хасидской незагоревшей макушки — но все же? Заплачет и свернется клубком? Выхватит такой же у первого встречного? Уж точно не попробует построить такой же на манер Робинзона: в какой-то момент мы (цивилизация) перескочили барьер, за которым даже самый смышленый инженер не может соорудить любой понадобившийся предмет из подручных материалов. Увидав меня, он оторвался от экрана и сухо кивнул, что показалось мне добрым знаком — не вовсе невежа, но и не станет лезть с разговорами. Его донельзя истертые, некогда белые кроссовки аккуратно стояли под нижней полкой.

Не успел я повесить плащ и достать газету, как одновременно ввалились еще двое пассажиров: кажется, они не были знакомы между собой, а просто случайно столкнулись в дверях. Первым шел крупный мосластый тонкогубый господин лет шестидесяти в золотых очках; видимо, в спешке собираясь с утра, он порезался, когда брился, и теперь эта подсохшая, но заметная царапина придавала ему нечто разбойничье, словно еще в ночи он отмахивался алебардой от королевских стражников и, ранив одного-двух, смог вывернуться из рук третьего, вскочить в седло и ускакать под бессильные крики преследователей, на ходу скорбя о товарищах, оставшихся в их безжалостных лапах. Флибустьерскому облику, впрочем, мешал совершенно штатский коричневый кожаный портфель с золотистыми заклепками, который он держал в руках. На секунду замерев в дверях, он заслонил дорогу следующему за ним, так что тому пришлось препотешно выглядывать из-за разбойничьего плеча, просунув свою носатую жидковолосую голову с мощным кадыком, поросшим рыжей клочковатой шерстью. Флибустьер, почувствовав тычок, прошел внутрь, громогласно поздоровавшись; юнец с верхней полки кивнул ему так же безразлично, как и мне; я, напротив, следуя канонам учтивости, встал, приветствуя новоприбывших, но при этом больно треснулся головой о верхнюю полку, смазав таким образом впечатление от своих безукоризненных манер. Расстрига, просочившись следом, рассыпался в выражениях сочувствия и даже предложил мне свинцовую примочку, словно у него имелся с собой целый медицинский склад. Не исключено, впрочем, что так оно и было — у него единственного оказался немаленький багаж: крупный, видавший виды черный чемодан, перетянутый ремнем из сыромятной кожи, и еще в дополнение к нему пузатенький рюкзак, висевший за плечами. После небольшой суеты с заталкиванием чемодана в предназначенную для него нишу мы с расстригой уселись на одну из нижних полок, причем мне как старожилу, да еще пострадавшему, досталось место у окна; флибустьер сел наискоски, извлек из портфеля старорежимную папку с тесемками и зашуршал бумагами.

Забавно, что железная дорога, не столь уж давно по меркам цивилизации явившаяся в нашу жизнь, обросла таким количеством психологических движений, спотычков и ожиданий. Купе наше было заполнено, никого ждать не приходилось. Поезда ходили строго по расписанию: вряд ли кто-нибудь слышал, чтобы железнодорожным пассажирам надобилось долгие часы ожидать погоды для взлета или чтобы их в последнюю секунду попросили перейти из одного состава в другой. Но все равно никуда не деться от специфического волнения последних минут, которое прерывается вдруг блаженным движением души, когда фонарь, носильщик, забор за немытым окном вдруг мягко содрогаются и синхронно начинают отодвигаться вбок, словно они нарисованы на театральном заднике. «Ну, поехали», — сообщил расстрига очевидное, поглядел на часы (рефлекторный жест, великолепный своей бессмысленностью) и замолк.

Город без сожаления расставался с нами, по-простецки демонстрируя свои непарадные исподы: закоптелую кирпичную водокачку, к которой, небось, пристраивались на водопой еще угольно-черные паровозы с их выразительными формами; геометрически совершенные заборы, обтянутые по русскому обычаю двумя рядами колючей проволоки, но с огромной дырой посередине, куда протиснулся бы и танк; ряд бревенча-тых лабазов, автомобильный переезд с опущенным шлагбаумом и смиренной чередой пропускающих нас машин; заброшенный протяженный фруктовый сад, за ним еще какие-то избы — и, наконец, замелькал за окном набравшего к этому моменту скорость поезда уже вовсе необжитой лес.

В такие минуты воздух как будто сгущается, чтобы разрешиться началом общего разговора — и от первой реплики зависит, какое направление он примет. Мысленно я ставил на расстригу, который, хоть и поглядывал в окно, но явно томился молчанием: тифозный юнец по-прежнему копался в телефоне, а флибустьер перебирал свои листы, иные из которых, как я заметил краем глаза, были заполнены еще на пишущей машинке. Но, против ожидания, первым заговорил именно он.

— А все же, — сообщил он, закрывая папку и потягиваясь, — когда сделали отдельные женские и мужские купе, все совсем изменилось.

— Ну, во-первых, остались и общие, — мгновенно включился расстрига, как будто об этом же тем временем и размышлявший.

— Это, конечно, да, но как-то неловко просить билет в общее — как будто обязательно хочешь ехать с женщинами. И потом, где гарантия, что там в результате не окажутся еще трое таких же любителей — так и будете друг на друга злобно посматривать всю дорогу.

Расстрига расхохотался, да так звучно, что малец, выдернув наушники, вопросительно свесился со своей полки.

— Присоединяйтесь к нам, молодой человек, — приветливо махнул ему расстрига, отсмеявшись, — мы обсуждаем, что изменилось, когда в поездах появились отдельные мужские и женские купе. Вы, кстати, успели застать время, когда все были, так сказать, совмещенными?

— Успел, — сухо отвечал юнец, но приглашением спуститься не воспользовался (к тайному, кажется, облегчению флибустьера, который уже успел как-то незаметно распространиться на всю полку, разложив портфель, пиджак, книгу в непрозрачной обложке и прочее имущество).

— И что думаете?

— В старину вроде бы гимназии были раздельные для мальчиков и девочек. Потом стали общие. А здесь наоборот.

И он опять уткнулся в свой телефон.

— Вот что значит аналитический склад ума, — усмехнулся расстрига. — А все же, как вам кажется… не знаю вашего имени-отчества… — протянул он вопросительно.

— Иосиф Карлович, — представился флибустьер. — А вас как прикажете?

— Меня Сергей Сергеевич, но можно по нынешней моде просто Сергеем.

Оба вопросительно посмотрели на меня, так что мне тоже пришлось назваться. Юнца беспокоить не стали.

— Так что вы, Иосиф Карлович, — рыжий относился к типу говорунов, смакующих свежеобретенное звание собеседника, как гурман новое блюдо, — скажете про мужские купе?

— Да вроде хуже от женщин в дороге. Одна попадется — будет по телефону болтать, да еще по громкой связи, так что ты ни почитать, ни поработать, ни подремать — ничего не можешь. И выйти неловко, вроде как оскорбление наносишь, но и слушать это стрекотание сил нет. И кроме того — так устроено, что их голос (он выделил интонацией это «их») как-то специально в мозг вворачивается, как будто для того, чтобы мы список покупок не забывали. И поэтому все, что она по телефону прочирикает, ты непременно запомнишь: и как кого из племянников зовут и у кого из детей какие оценки. Ну и, кроме телефона, хватает от них беспокойства. И будь добр вон из купе, пока она переодевается, и терпи, если она вдруг решила духами облиться перед поездом, и полку нижнюю уступи. Захочется ей поговорить — молчи и слушай. Полезет фотографии детские показывать — сиди и восхищайся, как будто тебе все эти младенчики не на одно лицо. И главное, все время чувствуешь себя как матрос при адмиральской проверке — словца лишнего не брякни, следи, чтоб молнию случайно не заело, и главное, виду не дай, что скучаешь, потому что худшей обиды и придумать нельзя. А все равно, знаете… а вот не хватает чего-то. Если б была сейчас девушка с нами в купе — разве стали бы мы так разговаривать?

— Да может, и стали бы, кстати, — отвечал ему расстрига задумчиво. — Они как раз очень любят разговоры — типа мужчины с Марса, женщины с Венеры и никак им не договориться. Только, конечно, она бы как дважды два доказала, что без женщин мы быстро бы захирели.

— Кто она-то?

— Да эта ваша гипотетическая девушка, которая могла бы с нами оказаться в купе.

— Ясно. Но в чем-то она и права была бы. Вымер бы род человеческий без женского полу.

— Это да. Хотя черт его знает, может, и придумали бы какое-нибудь размножение в пробирке. Но мир, конечно, был бы куда скучнее. Зато можно представить, как в монастырях люди жили, куда нельзя было не только женщинам, но даже животных-самок не допускали.

— Да ну? — не поверил флибустьер. — А как же они?

— И очень просто.

— Нет, совсем не просто. А как же монастырские знаменитые хозяйства? Им, что, петухи яйца несли, а быки доились? Да и, кстати, мы в школе какой-то рассказ проходили, где барыня приезжает в монастырь погостить — как это может быть по-вашему? Что-то вы перегнули палку.

— Ну может быть и так, — не стал спорить расстрига. — Может, разные были уставы, где-то построже, где-то полиберальнее. Но я к тому, что есть же чисто мужские места, где женщинам делать вообще нечего.

— Например, мужская баня, ха-ха-ха.

— Тут-то как раз можно и возразить, — усмехнулся рыжий. Странная у него была улыбка — как будто он, примеряя ее перед зеркалом, растягивал на мгновение губы и собирал их обратно. — Но нет, я не про то. То есть до революции-то вообще и ученые занятия были почти только мужским делом, я не говорю про армию или там клубы. Но и теперь, когда вроде бы у всех равные права, все равно же остаются области, куда женщинам ходу нет. Среди шоферов-дальнобойщиков, например, нет женщин. Ну, может, есть одна-две, так всегда бывает, какая-нибудь кавалерист-девица за рулем фуры. И влияет это, конечно, довольно крепко на атмосферу. Что ни говори, а дама одним своим присутствием облагораживает общество, не дает, так сказать, выпустить удила, хе-хе.

— Был такой шведский философ — Сведенборг, — вступил неожиданно в разговор юнец, снова свесившись с верхней полки: выглядело это так, словно улитка, захотев поучаствовать в беседе, выпростала свои слизистые рожки из раковины. — Он, короче, написал трактат «О любви супружеской». Начинается чуднó — типа сам он где-то стоит на равнине, тут тучи такие несутся, дождь идет — и видит ангела, который манит его за собой. И дальше он типа на пятьсот страниц рассуждает, что он видит в раю, как там все устроено, но съезжает именно на то, о чем вы сейчас говорите. И в одном месте — не помню, то ли ангел ему рассказывает, то ли сам он доехал своим умом, — что когда Бог создавал людей, то он забрал у мужчины его красоту и изящество и отдал их женщине. И короче, мужчина без женщины — злобный, глупый, мрачный и противный, и только когда с бабой соединится и она с ним поделится тем, что ей досталось, — он сразу станет умный, приятный и вежливый. Это вроде то, о чем вы толкуете, нет?

— Однако, — крякнул расстрига, глядя на свесившуюся вниз скверную физиономию, как Сведенборг на ангела. Иосиф Карлович тоже поднял очи горе.

— А откуда, извиняюсь, такие глубокие познания в философии? — поинтересовался расстрига.

Лысый собирался уже, кажется, ответить, как в дверь постучали, и сразу вслед за тем, не дожидаясь приглашения, зеркальная дверь отъехала в сторону и на пороге возник проводник. Проходя в свое купе, я совсем не обратил на него внимания — с тех пор как бумажные билеты вышли из употребления, представители этой породы как будто вылиняли. В прежние времена проводник или проводница находились в каком-то бесконечном диалоге с пассажирами: сперва они проверяли билетики при входе в вагон, потом проходились по всем купе, отбирая или компостируя бумажные (а раньше еще и картонные) клочки, потом продавали комплекты постельного белья или стелили их самостоятельно, разносили чай в подстаканниках… Сейчас все это ушло в ту же серую, уютную, сдобренную мягкой пылью воспоминаний область, куда провалились звякающие медяки в кармане, спички в коробке и почтовые марки, нежно приклеиваемые к уголкам конвертов. Ныне при входе в вагон требуется лишь продемонстрировать паспорт (а вскоре и вовсе небось будут сканировать сетчатку или нащупывать специальным прибором вшитый под шкуру чип), белье уже застелено, а чаю можно самостоятельно надоить из автомата. В общем, лицо проводника мне не запомнилось, да если бы и запомнилось, то теперь бы я его не узнал — настолько оно было искажено.

Он не вошел, а как-то ввалился к нам — бледный, с трясущимися руками. Как сейчас помню, на лбу его (где виден был еще вдавленный след от форменной фуражки — что-то вроде странгуляционной борозды, пришедшейся поперек чела) выступили неправдоподобно большие, с вишню размером капли пота. Войдя, он окинул нас глазами загнанного зверя и резким движением, не глядя, потянул за собой дверь. «Можно присесть?» — пролепетал он и, пошатнувшись, плюхнулся на краешек полки, на единственное незанятое место, откуда флибустьер успел мгновенным движением изъять свой портфель.

Разговор естественным образом прервался. Не знаю, что чувствовали мои попутчики, но мне было не страшно, а скорее любопытно: что могло привести его в такой ужас — нападение сумрачных бородачей с ятаганами? Проигрыш в карты? Труп в соседнем купе? Горестное известие из дома? Не успел я привычным движением распустить в уме каталог возможных страхов, как он заговорил — сперва сбивчиво, но позже, успокоившись, вполне внятно. Вот его монолог.

— Я посижу здесь минутку, ладно? У меня полный вагон, но мужских купе всего два, остальные женские и смешанные. Ваше ближайшее, второе в конце вагона, а там… туда я пока пройти не могу. Вы беспокоитесь, что случилось? Ничего страшного, вас это не коснется, это только мои проблемы, я свою работу выполню, не волнуйтесь. Да и, в общем-то, работы этой осталось всего ничего, я тут скорее на случай чего-нибудь непредвиденного. Нет, спасибо, нам никак нельзя. (NB: тут флибустьер протянул ему откуда-то из своих пазух вытянутую никелированную фляжечку, пробормотав «нервы успокоить», но проводник отказался.) Но спасибо, за заботу спасибо. Может, таблетку какую-нибудь, вроде валерьянки, вот я бы с удовольствием. Нету? Ну, справлюсь, наверное, так. Вы, конечно, хотите знать, что произошло? Да привидение я увидел, вот что. Что, смеетесь? (NB: мы сидели тихо как мыши.) Да и посмейтесь, я бы и сам похихикал бы, если б не со мной дело было. Впрочем, сейчас, пока я все расскажу, может быть, и самому весело станет.

Родился я в Ельце, знаете такое место? В Липецкой области, старинный город, очень красивый — холмы, река, церкви, вокруг лес. У нас здесь многие писатели жили, есть музеи всякие, вообще, прекрасное место. Воздух! Рыбалка! Охота, если кто любитель. А вот учиться мало где можно. Ну, многие в Москву уезжают или в Питер, кто-то поближе — в Брянск там или в Воронеж. А кто далеко ехать не хочет, выбирает из того, что есть. Сейчас модно в программисты идти, ну а восемь лет назад, когда я поступал, все хотели на железной дороге работать: и зарплата высокая по нашим меркам, и платят ее регулярно, и страну можно посмотреть. А если дослужишься до пятого разряда, то могут и на заграничные рейсы поставить, тогда еще интереснее, правда, английский знать надо. В общем, поступил я после одиннадцатого класса в железнодорожный институт и стал заниматься.

Учился я хорошо — и в школе и особенно после: память у меня отличная, преподаватели мне нравились, да и все-таки кое-какая цель у меня появилась. У нас так все устроено, что от твоего разряда зависит, где ты ездишь — на ночном рейсе из Белгорода в Воронеж или в спальном вагоне из Москвы до Владивостока. И мне, конечно, хотелось получить назначение получше. Дело даже не в заработке — знаете, раньше с проводниками часто передавали разные вещи, но потом нас стали за это гонять, да и не стоит овчинка выделки. Все равно рано или поздно тебе посылку передадут, а в ней окажется волшебный порошок, а зачем мне это надо? Просто хотелось покататься по разным местам. Так ты за свою жизнь ну в Москву съездишь, ну в Сочи, ну в Питер, по соседним областям, особенно если машина есть — а мне хотелось на Байкал посмотреть, Уральские горы… Ну, неважно. В общем, с учебой у меня проблем не было, занимался спортом, жил с родителями, все хорошо. И тут познакомился с одной девушкой.

Вышло это совершенно случайно. Знаете, я потом, когда мы уже вроде как гуляли вместе, ее прямо допрашивал, как и почему она оказалась в эту минуту на этой улице. Тоже забавная история — один шанс на миллиард был, что мы с ней встретимся. Она правнучка какого-то неизвестного поэта, который сто лет назад родился у нас в Ельце. И вот она привезла в подарок в музей его имени какие-то рукописи, которые у них в семье хранились. Сама она в Подмосковье жила, и вот родственники ее отправили как самую свободную отвезти эти бумажки. Ну, она собралась. Я ее спрашиваю: «А ты чувствовала что-нибудь?» «Нет, говорит, ничего. Обещала отвезти — и поехала». Там в музее все разохались, расчувствовались, чаем ее напоили, торт зарезали. Вроде ее тетка с матерью предупреждали, что она бумаги привезет, но музейные эти бабушки все равно не верили, думали обман какой-то или денег, что ли, она с них будет требовать. А какие там деньги… Ну, в общем, выпила она чаю, вышла из музея, до поезда еще часов пять. А тут я такой шагаю в новенькой рубашечке и учебники несу в библиотеку сдавать. И как раз, когда я мимо нее проходил, пакет мой лопнул по шву и книги на асфальт повалились. У них в семье книги — это прямо культ, три комнаты ими забито. И она, конечно, бросилась помогать мне их подбирать. Ну и познакомились. Помогла она мне учебники до библиотеки дотащить, потом я ее по городу водил, просторы наши показывал, всякие голубые дали. Потом на поезд проводил, платочком помахал. Телефонами, конечно, обменялись, стали переписываться в тот же вечер. «Белье, спрашиваю, чистое дали в вагоне? Чай горячий?» «Все прекрасно», — пишет. «Чтоб проводник из Ельца, да и чай холодный подал — да быть такого не может». Ну, я, конечно, рассказал ей, на кого учусь.

И стали мы встречаться — иногда она ко мне приедет, иногда я к ней. Все, конечно, культурно, как в старину — она в гостинице останавливается, я у нее в городе в хостеле живу. Кафе, конфеты, прогулки. Она меня с родственниками познакомила — чудны´е такие тети, отец вроде умер давно, она с тремя женщинами жила — мать, сестра ее и бабушка. Они еще какой-то веры были необычной, в церковь не ходят, но дома молятся, только без икон. Ну, я особо не расспрашивал, а она не распространялась. Сперва они вроде на меня так окрысились — какой-то пацан из провинции хочет у них сокровище их похитить, но потом подобрели. Ну а я чего — не бог весть какой умный, но не злой же, а это самое важное. Не пью, учусь хорошо, подрабатываю. Приезжаю весь из себя культурный: рубашка выглажена, форменные брюки, букетик, коробка конфет, — как будто из фильма про советскую молодежь, только что не комсомолец.

В общем, прокатались мы так друг к дружке полгода, а то и поболе, я ее со своими познакомил — тоже, похоже, понравилась. Ну и решили пожениться: вроде как все к тому шло, не свернешь. Мы однажды с классом в аквапарке были в Липецке. Знаете аквапарк? Бассейн горячей воды, бассейн холодный, ванна с пузырьками… И еще была там такая горка, вроде как раньше были на детских площадках, только те железные, а эта пластмассовая и вода внутри течет. Ты на нее залазишь по лестнице, садишься, раз — и поехал. И вот в момент, как ты покатился — всё, ты себе уже не принадлежишь и никак повлиять на происходящее не можешь, ты как пуля, выпущенная из ствола. Вот так я себя и чувствовал в этот момент — как будто все едет по накатанному, а ты вроде и сам едешь и сам на себя смотришь со стороны, как душа на тело, и повернуть не можешь, да и ни к чему.

Родители мои вместе с ее матушкой как-то сами со всем управились. Знаете, раньше было принято кредиты на свадьбу брать и вообще устраивать какой-то цыганский праздник — ну мы все вместе решили, что не надо нам этого. Сняли кафе в их городишке, мои приехали из Ельца, ее какие-то родственники, которых я первый и последний раз в жизни видел, тихо отпраздновали, как говорится, в узком кругу. Потом мы с ней вдвоем уехали на три недели в Крым, в Коктебель. На поезде, конечно. Потом поехали в Елец.

Ей уже учиться не нужно было, она делала вид, что работала — сидела за компьютером несколько часов в день, что-то рисовала такое. Как мы этот компьютер везли и потом затаскивали на пятый этаж без лифта — целая история была. А я доучивался у себя. Семейная жизнь — это, конечно, особенная вещь: все одногруппники после пар собираются кто куда — в кино или в спортбар хоккей смотреть, а я бегу домой, только по пути еще в «Дикси» заскочу за чем-нибудь. И знаете? Мне нравится. Хоть, может быть, и посмеиваются другие, что я в двадцать лет уже как в сорок, а мне все равно приятно, вроде как они еще мальчишки и не понимают ничего, а я уже взрослый такой мужик, со своей семьей. Только потом все вдруг раз — и переменилось.

Однажды ночью я проснулся случайно — и вижу: она не спит и так, облокотившись на локоть, лежит и на меня смотрит. В комнате светло, у нас фонарь был уличный как раз напротив нашего окна, чуть пониже, она еще любила вечером смотреть, как вокруг него мошки крутятся и бабочки. В общем, я лежу, глазами спросонья хлопаю, а она смотрит на меня, не отрываясь — без улыбки, без усмешки, а так просто, равнодушно, как на этих мошек. И так жутко мне стало в один момент — я вскочил, заорал, кажется, даже бросился в коридор. Потом успокоился, конечно, извинился, что ее напугал. Воды попил, лег спать, а заснуть не могу — все поглядываю на нее, не смотрит ли она. Ну а она отвернулась и спит себе.

И тут все пошло наперекосяк. Стал я, проще говоря, ее бояться. Днем все нормально, живем как раньше, я учиться хожу, она дома сидит за компьютером. А каждую ночь просыпаюсь просто реально в ужасе и больше уснуть не могу. Она, конечно, скоро это заметила — да и как было не заметить, когда муж твой с визгом выскакивает из койки посредине ночи. Стала спрашивать, в чем дело. Мне, конечно, ужасно неловко было, но я ей все рассказал. А как иначе! Она не то чтобы забеспокоилась, но видно, что неприятно ей стало. Тоже, конечно, можно ее понять — молодая девушка, одна в чужом городе, а муж оказался больной на всю голову. Решила она со мной, что называется, серьезно поговорить. Я, как вы, наверное, заметили, не слишком умный парень и не сразу догадался, куда она клонит, а когда услышал, просто расхохотался от облегчения: оказывается, она хотела меня уговорить, чтобы я проконсультировался у психиатра и думала, что я буду отказываться. Да я б сам первый с радостью побежал, если б сообразил! В общем, пошли мы с ней, как она выражалась, к специалисту. Сначала он нас двоих опрашивал, потом ее попросил выйти и говорил со мною одним. Долго, подробно спрашивал! Писался ли в детстве в трусы, видел ли маму голой, что мне снилось прошлой ночью. Потом опять ее позвал. Случай ваш, говорит, серьезный, но излечимый. Прописал таблетки — два раза в день маленькую зеленую, на ночь большую розовую. Не могу сказать, чтоб они не подействовали — первые недели ходил как мешком пришибленный, глаза почему-то слезились и волосы стали выпадать. Одно не изменилось — ровно те же кошмары, причем каждую, каждую ночь.

Попробовал я отдельно спать: квартирка у нас была, что называется, студия, но на кухне такой диванчик стоял. Она предлагала, что сама от меня на диванчик уйдет, но это как-то было неправильно, заболел-то я. В общем, переселился я на кухню. Первую ночь нормально, вторую все хорошо, а на третью просыпаюсь — она в полутьме надо мной стоит и смотрит. Я, честно сказать, чуть не умер от ужаса. Оказалось, что ей послышалось, что я ночью дышать перестал — и она пошла посмотреть, живой ли я там. Ну, понятно. Спасибо, говорю, любимая, что не оставила одного — типа шучу так. На следующую ночь я с вечера, перед тем, как заснуть, подтащил стол к двери и заклинил так, чтоб войти было нельзя. Кое-как продремал до утра, но тоже, конечно, то еще удовольствие. Я в юности в походы несколько раз ходил с клубом туристическим там у нас. Ощущения похожие — лежишь в палатке, а за тоненькой стенкой брезентовой кто-то ходит, дышит, мягко так ступает лапами, принюхивается… Страшно!

Она, похоже, что-то матери рассказала, та приехала вроде как нас навестить. Но я вижу, что она на меня косится, как на буйнопомешанного, но вида, конечно, не подаю. Думал, она жену мою заберет с собой и на этом все закончится, но нет, очевидно, посовещались они и решили еще подождать. А тут и я кое-что придумал от себя лично.

В это время у нас шли гастроли одного гипнотизера, весь город был заклеен афишами. Сильверсван Грамматикати его звали, как сейчас помню. Представления он давал у нас в театре «Бенефис», собственно, у нас только один театр. Ну, для нас это целое событие, все только про гипнотизера говорили, но вроде как и посмеивались — типа у него все подсадные, тех, кого он вызывает на сцену. А творил он действительно странные штуки — не только обычный гипноз, знаете, как по телевизору показывают. Зовет он на сцену девушку из зала, что-то с ней говорит, потом быстро ее погружает в транс и начинает приказывать — встань девица, иди, протяни руку. Потом на руку вешает ей гирю в два пуда. Это сколько? Ну, тридцать килограммов по-нашему. И она, нарядная такая, дорого одетая, прямо видно, что тяжелее сумочки в жизни ничего в руки не брала, стоит как ни в чем не бывало, глаза закрытые, улыбается, а в руках держит эту дуру чугунную, которую не каждый мужик поднимет. Вот как! Люди специально на сцену залезали, чтобы проверить, не из пенопласта ли эта гиря — нет, настоящая! Потом двое рабочих ее тихонечко с руки у нее снимают, и Сильверсван девицу будит: проснитесь типа милое дитя, талифа куми — и поддерживает ее под локоток, чтобы она, проснувшись, сразу не рухнула от удивления.

И еще один был у него номер, тоже, честно говоря, жутковатый. Он просил подняться на сцену пару — не обязательно муж с женой, можно просто парня с девушкой или даже просто друзей или подруг: главное, чтобы они были давно знакомы. И он их сажает в два кресла, ну просто добрый доктор такой, с каждым говорит, улыбается — и оба засыпают. Пока ничего необычного, да? Потом он их оставляет, идет так задумчиво к краю сцены, молча оглядывает зал и начинает читать стихотворение. Народ сидит тихий, как мыши, смотрит то на него, то на тех двух чудиков, которые дремлют в креслах. И вдруг на какой-то строке — он ее произносит по-особому, с надрывом — один из этих двух усыпленных вдруг как бы просыпается и кидается душить другого! А тот все спит. Тут Сильверсван резко поворачивается, выкрикивает какое-то заклинание — и все просыпаются. Один или одна трясет головой, не может сообразить, что с ней такое было, другой шею ощупывает, а Сильверсван объясняет, какие кровожадные инстинкты таятся в каждом из нас, и выходит так, что внутри человека сидит дикий зверь, который только и ждет минуты, чтобы вырваться на волю.

Вот, короче, я к Сильверсвану и пошел. Не то чтобы я считал, что жену мою загипнотизировали, я вроде как понимал, что дело все во мне, но все-таки думал, а вдруг он мне поможет. Или на меня руки наложит и пошепчет чего-то, а может, с ней захочет пообщаться. Но оказалось, что все не так просто. Кое-как я в номер к нему пробрался, там, конечно, всё в люксе, не знаю даже, откуда наша гостиница бывшая «Советская» набрала таких ковров и кресел — небось на складе лежали с момента, когда Путин приезжал. Короче, всё, как полагается — свечи горят, палочки какие-то ароматические, в общем, как у нас говорят, берет работу на дом человек. Оказался нормальный дядька на самом деле, выслушал меня, поцокал языком, коньяку предложил. Ну и, в общем, высказался в том духе, что помочь он мне не может. То есть прямо он не говорил, но я так понял, что фуфло весь этот его гипноз, вроде как на кого-то действует, на кого-то не действует, а когда он выбирает тех, кто к нему сам лезет на сцену, он наметанным глазом сразу понимает, поддастся ли человек его внушению или нет. Про меня он сказал, что я не гипнабельный — ну, спасибо большое! Короче, не вышло у меня с господином Сильверсваном Грамматикати и пошел я к себе домой.

Не очень долго это все продолжалось, буквально несколько недель — и нервы мои сдали окончательно. То есть выходил какой-то тупик: видите ли, совершенно негоже, чтобы муж в ужасе запирался от своей жены на кухне да еще дверь подпирал столом, правильно? Наверное, можно было попробовать пожить по отдельности, вроде как она намекала на такое, но умом-то я понимал, что это навсегда. Опять ее мамаша приехала: какие говорит, у вас, Виктор, темные круги под глазами. Ну а что я на это скажу? Боюсь вашу дочу так, что спать не могу? Стали они готовиться к отъезду, причем от меня это как бы скрывают: захожу в залу, так бросают разговор и на меня смотрят, одна виновато, а другая с вызовом. Тоска, короче, смертная. Квартира у нас была в аренде, позвонили мы хозяйке, сказали, что досрочно хотим ее вернуть. И вот тут-то меня и накрыло по-настоящему: почему-то этих вещей, этой мебели, простых казенных стульев мне было особенно, совершенно нестерпимо жаль, то есть я чувствовал не то, что ее больше не увижу, а что никогда больше, ни при каких обстоятельствах я не увижу этот стул с гнутыми ножками, который небось с квартиры на квартиру тридцать лет кочевал, и вот эту половицу, которая скрипит, когда на нее станешь… Странное существо человек.

Сходили мы развод оформили — детей у нас, слава богу, не было, имущества не нажили, так что развели нас легко и просто, только подождать пришлось. И — верите ли — какое же облегчение я испытал, как меня это давило последние недели. То есть умом я понимал совершенно точно, что она тут ни при чем, что все это у меня в голове, но вот этот ужас, если его испытал, уже ни с чем не спутаешь: он просто скручивает тебе все кишки, давит так, что ты не то чтобы сопротивляться, а просто не можешь оценить происходящее… Ну, в общем, на этом все и кончилось. Пару раз мы еще в вотсапе переписывались — «как ты» и «что у тебя». Потом перестали. Закончил я институт, работаю уже четыре года. И вот сегодня — как чувствовал. Она. Не понял я — правда она меня не узнала или сделала вид, что не узнала. В паспорте имя ее, фамилия другая, может, замуж вышла? Но чего тогда одна едет? В общем, прошла она в женское купе, а я стою как обухом ударенный и мошки перед глазами кружатся. Хорошо, что она последней вошла, иначе не знаю, что бы со мной было. Кое-как я машинально дождался отправления, закрыл все и чувствую — не могу туда идти, в тот конец вагона. Нет сил. Боюсь. Вот сейчас вам рассказал — вроде полегче стало, но все равно. Не знаю, что делать.

Он обвел нас загнанным взглядом.

— Что, проводить вас? — спросил расстрига сочувственно, но где-то на дне сочувствия плескалось и что-то вроде насмешки — очень легкой, почти невесомой.

— Да нет, — дернулся проводник. — Сам попробую. Спасибо, что выслушали.

Он отодвинул дверь, опасливо выглянул в коридор и, очевидно, никого там не обнаружив, вышел, повернув в сторону служебного купе. За окном проносился все тот же печальный лиственный лес; поезд несся на скорости так, что деревья сливались в одну пеструю пелену, но, если ухитриться и быстро провести взглядом слева направо, в глазах останавливалась мгновенная картина на манер смазанной фотографии: стволы берез, оливковая прошва, замерший подлесок. Поезд содрогнулся и стал резко замедляться.

— Этот ненормальный дернул все-таки стоп-кран, — проговорил флибустьер. — Смотрите-ка, сейчас выскочит и побежит. Узнали вы его, Сергей Сергеевич?

— А то. Я его еще на перроне заметил. Постарел, конечно, но на вид все тот же Витька. А ты, Юр, помнишь его? — спросил расстрига у юнца, вновь свесившегося с полки.

— Конечно, дядь Сереж. Еще бы. Такую морду как забудешь.

— Юрка у нас жуть какой наблюдательный, — осклабился флибустьер.

— Как учили, Иосиф Карлович.

Все трое расхохотались.

И только я, всех их придумавший, продолжал сидеть в молчаливом оцепенении. Мне было очень жалко проводника, но сделать я уже ничего не мог.

У Оловянной реки

Если бы Грике сказали, что он философ, он бы удивился и не поверил, решив, что его разыгрывают, настолько его обыденное настоящее не вязалось с этим понятием. Между тем он, несомненно, не только был философом, но и посвящал философии большую часть своих досугов, из которых к старости стала состоять почти вся его жизнь. Более того, по сравнению с обычным выпускником философского факультета, профессия которого была записана в синем дипломе с выдавленным на верхней крышке конгревным гербом, Грика обладал несомненными преимуществами. Все те умственные блюда, которые подавались студенту в приготовленном и разогретом виде, ему приходилось опытным путем созидать себе самостоятельно. Как эмбрион в чреве матери за девять месяцев проходит всю эволюцию, на которую человечеству понадобились миллионы лет, так и подвижный ум Грики, осваивая расстилавшуюся кругом чащобу безымянных явлений, как некий ментальный умозрительный колобок, следовал тропинками Гераклита, извивами Анаксимандра, столбовой дорогой Платона и с облегчением выкатывался на площадь Боэция — и все это без всякого знакомства с трудами предшественников. Избежав пятилетнего университетского курса, где его научили бы головным уверткам, надменной праздности и вдобавок, может быть, заразили бы той особенной умственной гонореей, нежной готовностью к предательству, которая зачастую поражает у нас лиц определенного звания, он сохранил свой мыслительный аппарат в его первобытной чистоте и силе — в полном, признаться, контрасте со своим человеческим обликом.

Ибо Грика был внешне нехорош. Как всякий деревенский житель, он считал покупку новой одежды или обуви немыслимым расточительством, ходил в теплое время года в ботинках без шнурков, а зимой в валенках с калошами, стриг себя сам перед осколком зеркала, казалось, вынутым из чьего-то недоброго сердца, облачался зимой и летом в один и тот же ветхий пиджак, который как будто и был уже пошит в виде ветоши — настолько невозможно было представить, что он когда-то был новым. Имелась у него в гардеробе и старая, неизвестно к какому роду войск относящаяся шинель, много лет назад приблудившаяся к дому забытым образом, некогда роскошная соломенная шляпа для жарких дней, засаленные брезентовые штаны с дырами и еще кое-какие предметы одежды, о которых упоминать и совестно и излишне. Но при этом, как ни странно, ни он сам, ни его жилище не производили впечатления обиталища человека опустившегося: так, может быть, выглядела хижина Генри Торо, но не логово клошара. Тот, кто зашел бы внутрь в часы, когда хозяин почивал на топчане, прикрывшись старым вылинявшим одеялом, почувствовал бы в воздухе горький запах старых трав, легкую нотку дыма, слабый аромат сыромятины от висевшего в углу тулупа — но ничего отталкивающего.

Если бы не школьное знакомство с гелиоцентрической системой мироустройства, он мог бы счесть, что вселенная вращается вокруг него: так мало за семьдесят лет переменился он сам и так сильно трансформировался мир вокруг. Он вступал в сознательную жизнь под барабанный бой, симфонические завывания и надсадное рычание моторов: пели пионерские горны, громыхало радио; темно-зеленые машины, волочившие из леса тридцатиметровые бревна, извергали клубы дыма; мир был тверд и расчерчен. В деревне имелись два магазина, одна железнодорожная станция и полтысячи жителей. Земля была песок; огороды не родили, но кормил лес, расстилавшийся на десятки километров окрест — в лесу были ягоды, грибы, водилось зверье; в озерах и реке, прозванной за цвет воды Оловянной, ловилась рыба; взрослые работали на лесопилке или при ней.

Новости в империях склонны запаздывать: говорят, камчадалы служили молебны за здравие Екатерины Великой до 1800 года, покуда горестная весть, не видя нужды в спешке, плелась нога за ногу через всю страну. Здесь дело пошло быстрее, но тоже с оттяжкой — что-то содрогнулось, где-то прошла трещина, — и реальность вокруг явила вдруг свою выдуманную природу. Мир линял клочками, осыпался, как ветхая клеенка на столе: несколько месяцев на лесопилку не привозили зарплату, один из магазинов закрылся, электрички стали опаздывать; на болотах поселился диковинный зверь — вроде кабана, но без шерсти, белый и с одним огромным рогом на морде, вреда людям он не причинял, но поодиночке в лес ходить перестали. На лесопилку приезжали хмурые неизвестные граждане в кожаных пиджаках (первобытная эта мода небезосновательно намекала на воцаряющуюся простоту нравов, что далее и подтвердилось). В телевизоре сделалось неуютно: немолодые, неприятно страстные люди самозабвенно кричали друг на друга в большом зале с плюшевыми на вид сиденьями. Еда начала бурно дорожать, денежные же ручейки, напротив, почти пересохли. Наконец, что-то щелкнуло, ляскнуло и километрах в трех от деревни пролегла новая государственная граница.

Это неожиданно дало в руки пейзанам новое занятие: у бывших соседей теперь были разные деньги и разные цены на предметы; с возникшей разницы экономических потенциалов можно было очень скромно, но все же прокормиться. Каждое утро небольшие стайки граждан обеих стран ехали во встречном направлении: заграничные паспорта для пересечения границы еще не требовались, а за электричку платить уже сделалось зазорным (и редкие контролеры скорее удивлялись, когда кто-то из пришлых пассажиров предъявлял вдруг клочок бумаги в зеленую или розовую сеточку). Отчего-то одной из самых ходовых валют сделался майо-нез; вот удивительный, немыслимый выверт, волшебный протуберанец кулинарной истории — как изысканный французский соус оказался спустя три века после изобретения основным блюдом славянской голытьбы. Но так было (а кое-где и есть) — на завтрак съедался ломоть черного хлеба, щедро сдобренный майонезом, а на обед после трудового дня — большая порция самых простых и дешевых макарон, тем же майонезом заправленная. Но особенным его волшебным свойством была задержавшаяся на некоторое время фиксированная цена, позволявшая составлять невинные негоции на манер голландских тюльпановых: в соседней стране покупался ящик провансаля и со скромнейшей прибылью (иногда заключающейся в паре банок самого продукта) продавался на стихийно возникшем рыночке у станции.

Грика, впрочем, по вечной своей мешкотности участия в этих операциях почти не принимал, да и созерцательный его характер был чужд всякого прагматизма: думаю, что, даже если ему и удалось бы приобрести партию заветного товара, он бы потом либо забыл ее в поезде либо раздал бы нищим, а может, и скормил бы какой-нибудь бездомной собаке, умиленно наблюдая за тем, как розовый язык блаженно протискивается в банку, которую, между прочим, до сих пор по старой памяти языка (другого) зовут майонезной. Кормился же он, в общем-то, непонятно чем — ему полагалась какая-то грошовая пенсия (склонная, конечно, безбожно запаздывать, усыхая), порой совали ему копеечку сердобольные соседки (Грика жил бобылем), а чаще, особенно в теплое время года, выручала его рыбная ловля, которой он был большой любитель и знаток.

Вот и сейчас, выйдя из своего домика и прикрыв за собой дверь (замка на ней давно не было, да и вряд ли кто-нибудь польстился бы на его скромное имущество), он занялся приготовлениями к рыбалке. У самого Грики скотины никогда не водилось, если не считать приблудного кота, который также будучи своего рода философом, неделями пропадал в лесу, подворовывал в чужих домах, охотился на цыплят, за что неоднократно бывал бит смертным боем, но ближе к холодам непременно возвращался в избу на зимовку. Один из соседей держал свиней, безмятежно наливавшихся жиром к Рождеству и старавшихся не рассуждать между собой о будущем, так что на выходящем к Грикиной избе поросшем крапивой пустырике не переводились запасы перепревшего навоза, в котором можно было накопать юрких, венозного вида червей. Взяв стоявшие у сарая вилы, напоминавшие скипетр какого-то пресноводного Посейдона, Грика вспомнил (как вспоминал ежеутренне), что накануне собирался поправить расшатавшийся гвоздь, чтобы укрепить черенок, но без всякого угрызения совести отложил это, как легко отодвигал и другие хозяйственные заботы. Одного движения вил хватило, чтобы извлечь из убежища десяток червяков, которые были сложены в высокую консервную банку из-под венгерского горошка. Этикетка на ней давно истлела, но Грика помнил, что он отчего-то назывался «мозговой», хотя не напоминал видом содержимое черепной коробки и вряд ли способствовал умственной деятельности. Слово это так и повисло невысказанным: к червякам добавился для свежести пук смятой крапивы (задубелые руки сельского жителя слабо восприимчивы к ее стрекалам), а сам Грика, прихватив прислоненную к стене сарая удочку с примитивной снастью, отправился к озеру.

Идти до излюбленного места было не больше десяти минут — прошагать задами мимо соседских изб, миновать ничейную рощицу и сразу развилка: тропинка погуще убегала влево, к умозрительному центру деревни, а та, что вправо, вела к берегу. За последние тридцать лет деревня крепко обветшала и обезлюдела, так что непонятно было, кто, собственно, так натоптал к ней дорогу. Грику всегда это приводило в мимолетное недоумение: его соседи по выселкам (или хутору, как говорили в самой деревне) за ненадобностью не ходили туда вовсе: могли найтись дела в лесу, на пастбище, на озере, на реке, в конце концов на станции, — но все эти тропинки расползались в иных направлениях. Даже кладбище, которое как раз было в стороне деревни, не сказать, чтобы уж слишком часто посещалось. Ходить разглядывать руины закрывшегося некогда магазина или сгоревшего сельсовета желающих находилось, понятное дело, немного, а другие объекты для созерцания придумать и вовсе было невозможно. Вообще природа, в иных случаях мгновенно отвоевывавшая свое (так ухоженный огород без хозяйского пригляда на третий год полностью зарастет бурьяном), порою медлит десятилетиями — и Грика зачастую представлял, как медленно, почти незаметно будет заполняться оставленное им самим место, когда он будет изъят из природы естественным ходом вещей.

В последние месяцы эта перспектива, даже с поправкой на неумолимое движение времени, ощутимо приблизилась: невдалеке пролегавшая граница, к существованию которой привыкли так, как привыкают к реке или забору, налилась значением и запульсировала. Запросто ее пересечь нельзя было уже давно, но к этому деревенские жители успели привыкнуть: собственно, не было ни практической нужды, ни особенной охоты ехать на другую сторону. Родственников на той стороне тоже ни у кого, кажется, не оставалось, а у кого они и были, то как-то забылись сами собой. Потом вдруг начал меняться язык, пролегая дополнительным барьером: еще не так давно люди по обе стороны границы говорили одним и тем же пестрым и выразительным говором с фрикативным «г» и обилием каких-то архаических славянизмов: ангину называли белоглотом, картофельное пюре густёшей, мятый клочок бумаги именовался посожматым, а керосиновая лампа слепельчиком. Теперь же язык насильственно процеживался так, что казался неживым: радио, которое ловил старенький Грикин радиоприемник, полностью перешло на казенную выхолощенную скороговорку.

Когда-то давно, когда Грика был еще Григорий Савельевич, когда были у него жена, дети и хозяйство, был телевизор, честно транслировавший три программы, выписывал он даже газеты! — не потому, что был такой любитель чтения, но так полагалось. С тех пор жилки, связывавшие его с миром, порвались и растрепались: жена умерла, дети разъехались и несколько лет уже не подавали вести о себе, давно сломавшийся телевизор покоился где-то в сарае, газеты истлели, так что новости о мире он мог бы узнать только по радио или из досужей болтовни соседей. Но, крутя настройку приемника, он пропускал понятную и даже почти понятную человеческую речь, чуть морщась от грубого вторжения чужих слов в плавное течение собственной мысли: искал же музыку без слов или, еще лучше, речь полностью незнакомую, даже не французскую или немецкую (обрывки которой он, честно отходив восемь лет в школу, различал и опознавал), а какую-нибудь вовсе неизвестную, с цоканьем и придыханием. Провидя за интонациями незнакомого голоса очевидный смысл, он наполнял его умозрительным содержанием, как простая бутыль темного стекла наполняется драгоценным вином: то казалось ему, что где-то в далеком море терпит крушение корабль и капитан зовет на помощь, то грудной женский голос читал ему любовное письмо, то рассказывали сказку — о сером волке, о гусях-лебедях, о разговоре солдата со смертью.

Смерть тоже являлась ему несколько раз в последние месяцы. Со стороны границы все чаще слышались взрывы, причем оказалось, что бывают они разными не только по силе, но и по тону: резкое «бух», сопровождаемое долго затихающим свистом, либо глухое «бам-бам-бам-бам», а иногда довольно редко и почти всегда на закате слышался нарастающий гул, переходящий в рев, и грохало, кажется, совсем поблизости так, что тряслась земля. Иногда, все чаще, появлялись военные самолеты: неожиданно маленькие, игрушечные на вид, они пролетали с надсадным воем, как будто им самим невыносимо было то, чем они вынуждены заниматься, и странно было знать, что внутри каждого из них сидит еще более маленький человечек или два и управляет этой злой таинственной машиной. Самолеты иногда проносились к границе и потом, чем-то напуганные, возвращались обратно, но чаще пролетали вдоль нее, и иногда можно было видеть, как с той стороны в небе быстро вырастают высокие дымные следы, как цветы на болоте: самолеты шарахались в сторону и синхронно уходили, спасаясь от столбов тумана, и тогда из неба снова раздавался гром, как при грозе, хотя никакой грозы и не было.

На берегу Грика давно обустроил себе что-то вроде гнезда: так бы выглядело его укрытие, если бы он был крупной бескрылой нелетающей рассеянной птицей. Под старой ветлой, опустившей свои ветки в воду, словно купальщица, боязливо пробующая температуру подозрительно холодного на вид озера перед тем, как окунуться туда целиком, в землю были вкопаны два пенька: один, пониже, служил Грике креслом, второй — столиком. Но и это еще не всё: для защиты от ветра и дождя был дополнительно сооружен хлипкий на вид — вот-вот развалится! — деревянный навес, затянутый поверху истрепанным куском парниковой пленки, для надежности придавленной большими и малыми камешками, плюс к тому сбоку была устроена особого рода ширмочка от ветра из сплетенных между собою веток. И уже у самой линии воды была вкопана рогулька, чтобы опирать на нее удочку.

Спустившись вниз, Грика тяжело уселся на пень и стал медленно разбирать снасть. Думал он о том, какому количеству неизвестных людей пришлось долго и тяжело работать для него, Грики, и как он бесконечно им всем благодарен. Какие-то шахтеры на Урале спускались в темный забой, сверкая белками на вычерненных лицах и выписывая лучами налобных фонариков зигзаги в кромешной тьме; там, на два этажа выше преисподней, они тяжелыми молотами рушили куски бурого железняка, потом, надрываясь, тащили вагонетками руду наверх, сгружали в гигантские машины, которые везли ее в большой город, на огромный завод, мутные дымы которого заставляли чихать и морщиться ангелов на небесах. Тем временем другие шахтеры, может быть, за тысячу километров оттуда, также в мучениях добывали уголь, глянцевитые груды которого тоже перемещались на тот же завод. Их закладывали в доменную печь, где в мутном пламени, при страшной температуре рождался вдруг жидкий пылающий металл, который разливали по формам, остужали, везли тележками в далекий цех, откуда слышалось непрерывное «бум-бум-бум» (тут Грика вспомнил про ракеты и машинально взглянул на небо, но небо было чистым), — и все это только ради того, чтобы выковать маленький, словно ювелирный, рыболовный крючок. А ведь как трудно было изобрести его, такая, казалось бы, простая вещь: ушко, цевье, острие, бородка, — но ведь если не знаешь, какова его идеальная форма, то как увидеть мысленным взором, каким он должен стать…

Но и это еще не все! Есть леска, про которую Грика просто не знал, откуда она берется и как делается, но были ведь еще и поплавок, и стопорное колечко, и грузило из свинца. Поплавок, допус-тим, в детстве делали из обточенного куска сосновой коры, так что нынешний фабричный не так его изумлял фактом своего существования, как и все прочие вещи, что при случае можно соорудить самостоятельно. Но свинцовое грузило потянуло его мысли вниз: если бы свинец обладал собственным сознанием, ощущал свое предназначение и мог говорить, то счел ли бы он это свое положение удачным? Грика, в общем, был не то чтобы доволен своей судьбой (для человека подобного склада то несостоявшееся, что непрерывно мучит и гнетет горожанина, представляется настолько несущественным, что горевать о нем вроде того, что плакать о состриженных ногтях), но принимал ее с аввакумовским стоицизмом: если на белом свете он необходим, как статист в гигантской пьесе, то кто может сыграть его роль лучше его самого? Так, возвращаясь к грузилу, он предполагал, что, если бы свинцом был он, он выбрал бы именно такое существование: хотя карьера аккумуляторной пластины, может быть, и была бы более почетной, но уж пулей оказаться бы ему точно не хотелось. Оставался еще вариант быть той самой свинцовой краской, что ложится черными словами на белую бумагу, но отчего-то ему помнилось (и совершенно, кстати, справедливо), что из-за вредности ее больше не используют.

Выбрав в баночке червяка поживее (и мысленно отодвинув готовое прорасти зернышко рассуждений о связи пассионарности с биографией), он насадил его на крючок, морщась от необходимости причинять боль хотя бы и такому незатейливому существу. Поплевав на приманку, он сильным плавным движением, неожиданным для такого телепня, точно забросил снасть в небольшое оконце среди озерной травы и аккуратно пристроил удочку на рогульку, после чего, отступив пару шагов, уселся на пенек. Его охватило привычное чувство завершенности: как будто всю вверенную ему часть процедуры он закончил, передавая дальнейшее в руки — кому, высшим силам? — но смешно и неловко было бы их теребить по столь ничтожному поводу. Рыбам? Но тогда получалось, что вроде бы занимаются они с Грикой общим делом, а кончается оно смертью или смертями подельников — выходило глупо и некрасиво.

Он вновь задумался о том, сколько живых сил и незримых усилий сошлись в одной силовой точке нынешней минуты, чтобы составить ее из деталей: эта вода, это небо, греющая его одежда и снаряженная им удочка. Грика чувствовал себя сиротой, которого вдруг осыпали подарками — неизвестные ему люди и звери выстраивались в очередь, чтобы поднести ему хоть скромное, да свое: корова отдала свою шкуру ему на ботинки, сапожник их обтачал, неизвестная дама соткала ситец на исподнее, а другая сострочила невыразимые на швейной машинке, а за ними вставали уже тени поразмытее — тех, кто сучил нити, собирал хлопок, распахивал целину. Весь мир собрался кругом со своими подношениями, ввергнув вдруг бенефициара в горькое чувство: ему совершенно нечем было отдариться. Он не мог понять, за что его полюбили, почему каждый из этих неизвестных ему милых людей, которые казались неизмеримо выше и важнее его самого, потратил на него кто час, а кто и полдня… Уж не принимают ли его за другого? Ах, если бы он был, например, композитором — какую бы музыку он написал для них в знак своей признательности. От переполнивших его чувств он даже промычал несколько тактов, заранее понимая, что ничего путного из этого не выйдет. Но, как будто он своим негромким звуком обрушил окружающую тишину, как неумеха-лыжник страгивает, сам того не желая, лавину на снежном склоне, — где-то за холмом, за Козьей Спинкой, ответил вдруг ему звонкий дребезжащий, все приближавшийся звук.

Грика слышал от соседей, что подобные диковинные штуки теперь прилетают порой со стороны границы, но сам никогда их не видел. Ничего в предшествующем его жизненном опыте не готовило к встрече с таким устройством, которое, несомненно, будучи делом человеческих рук, напоминало при этом немыслимого мутанта, разросшееся до невиданных габаритов злое насекомое. Это было что-то вроде табуретки с короткими ножками, по четырем углам которой виднелось круглое марево от вращающихся лопастей. Двигаясь как будто боком, табуретка с громким жужжанием перевалила через ветлы на той стороне озера и, снизившись, плавно полетела к Грике, повиснув в воздухе в нескольких метрах от него. Она висела, слегка покачиваясь, как бы давая время себя разглядеть. На обращенной к Грике стороне виднелся круглый зрачок, похожий на объектив фотоаппарата, которым еще давным-давно, в прошлой жизни, делали снимки для паспорта — двадцать это было лет назад или тридцать? Под ним, в подбрюшье, покоилось еще что-то круглое, как будто это диковинное существо выращивало в чреве свое потомство. Не зная, как быть, но чувствуя, что нужно что-то сделать, Грика приподнялся со своего пенька, снял картуз и слегка поклонился в сторону табуретки — как сделал бы, предполагая, что перед ним посланец неземной цивилизации, и не желая показаться невежей. Табуретка, почудилось ему, слегка покачалась в ответ, как будто в насмешку, но скорее дружелюбно: впрочем, Грика, сам относившийся к окружающему его миру со снисходительной теплотой, был готов выписать аванс приветливости даже без всяких на то оснований.

Мысли его, впрочем, потекли по новому руслу. А вдруг это, подумал он, и вправду летающая тарелка, которую прислали откуда-то с далекой звезды, — и сейчас она приземлится поблизости, из нее выйдет некое существо и пойдет к нему знакомиться? Очевидно, в таком небольшом воздушном корабле и пассажир должен быть очень маленький, величиной с мышку, так что главное, забеспокоился Грика, на него случайно не наступить. И почему же, продолжал думать он, такая незадача, что для первой встречи цивилизаций парламентером от землян выбрали не какого-нибудь мудреца, или спортсмена, или хотя бы губернатора, или певца, а такого незамысловатого и неготового представительствовать субъекта, как он! Он мысленно перебрал свои знания и умения, поражаясь их тщете, — то, что он не успел забыть после школы, представилось ему настолько скудным и нелепым, что казалось проще провалиться сквозь землю, чем предстать на суд инопланетянина. Может быть, если бы встать на точку зрения этого наблюдателя и оглядеть Грику непредвзятым взглядом, выяснилось бы, что он знает не так уж мало: в деревне не проживешь, не умея обращаться с топором, пилой, лопатой, остями, вилами, иголкой с ниткой; не зная основ агрономии, ботаники, зоопсихологии и прочих прикладных наук. Более того, если бы измерить на каких-нибудь немыслимых весах круг навыков обычного крестьянина и его ровесника, окончившего Гарвард и там же преподающего, может быть, вышло бы, что умения крестьянина если и не обширнее, то уж точно разнообразнее. Но поскольку все они постигались сызмальства, буквально впитывались из воздуха, то и производили впечатление врученных от природы: как смешно было бы китайцу кичиться тем, что, родившись в Сычуане, он в совершенстве владеет местным диалектом, на освоение которого европейцу пришлось бы угробить лет пять ежедневных утомительных занятий.

Встречи цивилизаций не случилось: табуретка, в очередной раз вихнув, улетела прочь, так что Грика вздохнул с облегчением, вернувшись к обычному своему созерцанию, — и обнаружил вдруг, что поплавок его удочки совершенно недвусмысленным образом содрогается раз, другой — и целиком уходит в воду! Мягким, каким-то хищным движением, так не вяжущимся со всем его расхлябанным обликом, он подсек, почувствовал живое, забившееся, сопротивляющееся — и вытащил окуня размером с ладонь. Красота наших рыб, особенно хищных, всегда казалась ему одним из доказательств существования Бога. Не было никакой нужды щуке быть крапчатой, а окуню полосатым; все разговоры про эволюцию и маскировку могли вести люди, сроду не вылезавшие из своих пыльных кабинетов и уж тем более не бывавшие на лесном озере. Напротив, если незаметно подойти к берегу и приглядеться, а еще лучше отплыть немного на плоскодонке, подождать, пока озеро успокоится и посмотреть сквозь водную толщу, легко увидеть, насколько пестрая окраска наших хищников делает их заметными. Можно было бы счесть и эту яркую окраску результатом, так сказать, обратной эволюции — потому что иначе слишком много было бы у щук, судаков и окуней преимуществ и они быстро переловили бы всю нехищную рыбу и сами околели от голода, но вообразить такой природный работающий механизм вне концепции божественного вмешательства, кажется, абсолютно невозможно. Напротив, в дополнительном, каком-то художественном изяществе этой воплощенной чешуйчатой смерти была убедительная правда красоты, которая делала ценной и неслучайной любую принесенную ей жертву.

Окунь, даже вытащенный из воды, был прекрасен. Лежа на крупной Грикиной руке, он топорщил острые иглы спинного плавника, судорожно приоткрывая и захлопывая жаберные крышки. На его от природы суровой морде был написан мрачный стоицизм: понимая умом, что последний свой шанс он упустил (он мог сорваться с крючка в воде, обмотать леску о корягу, в конце концов перекусить ее — такие случаи бывали), окунь все равно делал вид, что дело его не проиграно, хотя максимум, чего он мог добиться, это проткнуть острыми иглами спинного плавника кожу на руке мучителя, чтобы он потом несколько дней, потирая или смазы-вая загноившуюся ранку, поминал его недобро. Но Грика заметил, что, вопреки этой несгибаемости, в оранжево-карем выпуклом глазу окуня с черным широким зрачком плещется испуг. В нем отражались клочья голубого неба, ветви ветлы, угол хлипкой крыши, перевернутая физиономия самого Грики, и за всем этим вставала тревога непонимания. Невидимое нечто протянулось к нему с той стороны границы и выволокло туда, где невозможно дышать, окружило, обстало невиданными сущностями и смотрело, смотрело на него парой странных, часто мигающих, непривычно близко друг к другу посаженных глаз. Очень аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, Грика вытащил крючок из окуневой пасти и выпустил рыбу в озеро.

Тихо, холодно, темно

Дормидонт позвонил в пять утра. В этом обстоятельстве не было ничего необычного: сколько я его помню, он не просто жил по собственному времени суток, но и без тени сожаления выносил за скобки людей и институции, которые в это время не вписывались. В принципе, в Санкт-Петербурге (он произносил название города именно так, артикулируя по букве, а за «Питер», не говоря уже про «Ленинград», мог взбеситься и наговорить дерзостей) с его обилием полуночников и круглосуточно открытых заведений можно было существовать вполне комфортно с любым распорядком дня. Порой возникали трудности с посещением каких-то официальных учреждений, но требовались они ему нечасто. Когда-то, еще в далекие годы, мы с ним за бутылкой мадеры (сладкоежка и лакомка, он любил крепленые вина) пытались определить, в каком часовом поясе обитают его тайные сородичи: в какой стране встают и идут на работу в восемь вечера по Москве, а ложатся спать, соответственно, со здешним полуднем. К этому моменту мы оба достаточно набрались, поскольку мадера лишь завершала многочасовой, если не многодневный алкогольный марафон, так что не могли сообразить, в какую сторону вращается земля. «Блеснул на западе румяный царь природы», — декламировал он и начинал хохотать. Темной зимней ночью под медленно сыплющимися снежинками мы выползли с ним на улицу, прихватив и бутылку, и стали ждать рассвета, надеясь эмпирически установить истину и провести необходимые вычисления. Ждать нам быстро наскучило, так что, стремясь ускорить восход, мы стали призывать солнце, вслух выкрикивая заклинание древних вотяков (думаю, что он его придумал тогда же сам, но в соответствии со структурой момента оно звучало очень убедительно). Кто-то из сердобольных соседей вызвал полицию, которая тогда была еще милицией, и, кажется, это было очень кстати, поскольку выяснилось, что ради пущей силы заклинания следует впасть в особенный транс, а для этого хорошо бы свернуться на некоторое время клубком в сугробе. И вот, покуда мы изображали двух раскаявшихся шатунов, приехал лимузин, в котором по странному капризу дизайнера отсутствовали внутрисалонные ручки, и увез нас в нечистое, но до хруста протопленное помещение куда-то за зоопарк, в район Кронкверских улиц.

Думаю, у каждого в жизни был такой Дормидонт. Мы познакомились в университете: я был первокурсником, а он — местной достопримечательностью. За шесть или семь лет учебы продвинувшись до второго курса философского факультета, он дневал и ночевал в коридорах и курилках, нечасто, впрочем, делая исключения для аудиторий. Вечно он был погружен в какие-то таинственные дела: принимал заказы на ксерокопии зубодробительных трудов просвещенных мистиков, организовывал репетиции авангардной рок-группы, разыскивал место в общежитии для сбежавшей от тиранов-родителей абитуриентки. Он был чем-то вроде доброго духа гуманитарных факультетов: через него назначались свидания и врачевались ссоры, у него можно было занять две копейки на телефон-автомат или три рубля на такси (в этом случае он мгновенно отыскивал состоятельного заимодавца, ибо сам был нищ как церковная мышь), он мог помочь с домашним заданием по немецкому и рефератом по истории партии. Знал он, кажется, все на свете, причем совершенно непонятно, где и когда он мог этому научиться, все свободное время проводя в досужей болтовне. Невысокий, крепкий, даже полноватый, обросший густой курчавой бородой, с длинными волосами, он был похож на лешего из русской сказки. Случилось, впрочем, мне встретить и литературный его портрет. На спецкурсе мы проходили «Капитанскую дочку» — читали фразу за фразой и комментировали с щенячьим энтузиазмом: помню, одного «графа Миниха» из начального предложения разбирали чуть не два занятия. Потом дело пошло бойчей, и вскоре мы добрались до первой встречи с Пугачевым, когда он еще инкогнито попадается на пути Петруши Гринева. Лиза Гергелевич была в этот день за чтицу — и я хорошо помню, как она выпевает, что называется, с выражением: «В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали» — и тут двое или трое наших одногруппников произносят чуть ли не хором: «Так это ж Дормидонт!» Некоторое время после этого его пытались переименовать в Емельяна, но кличка не прижилась.

В его ровном и внешне беспечном существовании (никто, кажется, не задумывался над тем, где и на какие средства он жил) случались приступы затяжной мономании, когда, отбросив обычные дела, он воодушевлялся вдруг пришедшей в его кудлатую голову какой-нибудь завиральной идеей. Помню, несколько недель он расспрашивал всех знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых, нет ли у них, как он выражался, «прямого выхода на патриарха» (им тогда был Пимен, уже тяжело больной). Понадобился ему патриарх по удивительной причине: Дормидонт раздобыл доказательство божественного происхождения человека, опровергающее теорию Дарвина, и хотел поделиться ею с предстоятелем Русской православной церкви, «чтобы не обскакали католики». (NB: ни до, ни после никакой особенной религиозности за ним замечено не было — впрочем, о его приватной жизни вне границ кампуса мы практически ничего не знали.) Кажется, в результате он какие-то ниточки нашел — может быть, не к самому Пимену, но к кому-то из его приближенных, был принят, поделился своим открытием, но ответного энтузиазма вроде бы не встретил. С другой стороны, и трудно было ожидать, что в охваченной разрухой и гражданскими войнами стремительно разрушающейся стране кто-то всерьез воспримет спорную идею, с которой заявится сравнительно молодой и весьма нахальный философ.

Идея, впрочем, была не лишена изящества. Дормидонт рассказывал, что осенило его в Фонарных банях, куда он ходил каждую субботу на протяжении уже многих лет и где у него, по рассказам, была такая же компания, как в университете. Предаваясь после посещения парилки обычной банной созерцательности, он обратил внимание, что волосы на теле человека растут прямо противоположенным образом, нежели у других млекопитающих, концентрируясь на голове, на груди, в паху — там, где, например, у собаки, напротив, шерстка короткая или отсутствует вовсе. В этом он видел прямое доказательство, что человек не просто не произошел от животного, как утверждали презренные материалисты, а, напротив, был создан специально во всем тварному антагонистичным, «как некое антиживотное». Кто-нибудь из слушателей напоминал ему о льве с его гривой. «Так это же, наоборот, еще одно доказательство», — воодушевлялся Дормидонт. Лев — единственный из всех животных — отчасти уподоблен человеку («хотя на брюхе у него шерсть и коротенькая», — добавлял он ради зоологической беспристрастности), чтобы подчеркнуть человеческую царственную природу. Лев — царь зверей, поэтому он с гривой. А человек — царь всего земного, поэтому он тоже с гривой. А над ними — Бог! — и он тыкал длинным и неожиданно изящным пальцем музыканта куда-то в потолок, где висела бронзовая люстра, за десятилетия привыкшая ко всему.

Случалось, что кто-то из филологических девушек, смущаясь или, напротив, бравируя, сообщал, что у представительниц женского пола все в смысле нательной растительности устроено несколько иначе, чем это принято в мужском отделении Фонарных бань, на что Дормидонт разыгрывал (по крайней мере, при мне) целый спектакль. «Да что ты говоришь?» восклицал он, округляя глаза и хватаясь рукой за сердце. — Да не может быть. Что, правда? Ты не шутишь?» (он со всеми и всегда был на ты). «Что, прямо-таки совсем по-другому? А может быть, — продолжал он после совершенно александринской паузы, — это потому, что вы самую малость дальше от Бога, а? вот ты когда последний раз была на исповеди?» Бедная девушка стояла ни жива ни мертва и сама не рада была, что ввязалась в богословский спор. Он не был женоненавистником, наш добрый Дормидонт (хотя, кстати сказать, никто и не слышал о его романах), он был просто бескорыстным борцом за идею, который не терпел возражений. Через несколько месяцев вся эта история с неравномерно растущей шерстью прошла, причем одновременно он, кажется, перестал ходить и в бани, которые, должно быть, напоминая об интеллектуальном фиаско, рождали в нем чувство разочарования.

Когда вспоминаешь своих погибших ровесников, тебя охватывает странное, отчасти завистливое чувство: все пагубы приближающейся старости для них пустой звук: они не увидят в зеркале седину и морщины, не будут мучительно копаться в памяти, припоминая имя собеседника, не содрогнутся от отвращения, заметив на собственной кисти с артрозными суставами первую россыпь пигментных пятен. Придя в последний раз в университет забрать свой диплом (заболев, я пропустил торжественное вручение), я встретил там Дормидонта: развалившись на каком-то разжалованном из семинарской аудитории кресле, он, довольный, курил (тогда еще можно было курить), сбрасывая пепел в жестяную банку из-под пива, и читал книжку на неизвестном мне языке, может быть, иврите или санскрите. Числился он, как сам мне поведал, на третьем курсе, но собирался брать академический отпуск, чтобы заняться фаюмскими портретами. (Я на тот момент впервые о них слышал, так что промолчал.) «А, кстати, дельце к тебе будет, — протянул он. — Оставь телефончик». Я записал номер на клочке бумаги, и он небрежным жестом сунул его в карман джинсовой куртки. Еще толком не вкусив взрослой жизни, я уже понимал, что в ней что-то не так: накануне меня обхамили в отделе кадров библиотеки, куда я пришел наниматься, а хозяйка квартиры на Синопской, где я снимал комнату, в очередной раз объявила о повышении цены. Морщась от табачного дыма, я смотрел на Дормидонта, вновь погрузившегося в книгу, как будто меня тут и не было, и понимал, что все подобного рода заботы его как-то минуют, между тем как для меня в ближайшие полвека они составят основное содержание жизни.

Тогда он мне так и не позвонил, а дальше и звонить было некуда — с Синопской я после очередного скандала съехал, потом поменял несколько комнат и квартир, скитаясь по знакомым знакомых и всегда, как говорили в старину, готовый к услугам в обмен за жилье: однажды, например, я прожил четыре месяца в расселенном и приготовленном к сносу доме, где по странной забывчивости не отключали отопление и свет, мне нужно было раз в три дня поливать чудовищных размеров пальму, которая росла там чуть ли не с блокады и которую хозяевам никак нельзя было перевезти в новую квартиру: во-первых, не существовало таких грузовиков, а во-вторых, в новостройках делали потолки меньше трех метров, а в ней было почти шесть. Хорошо помню это чувство необитаемого остро-ва, которое сильно подогревалось нависшими над моим монашеским ложем гигантскими перистыми ветвями обреченного растения: огромный приговоренный дом, населенный деликатными призраками, еле слышно поскрипывающими наборным паркетом где-то тремя этажами выше. Телефона там не было.

Снова я услышал про Дормидонта лет пятнадцать спустя. Да, собственно, не я один — полагаю, эта история многим памятна. Когда в России с ее тогдашним неумелым обезьянничаньем сделалось модным органическое земледелие, стали плодиться фермерские хозяйства, кичащиеся своей экологичностью. Собственно, нехватка денег на нормальную технику, до того воспринимавшаяся бедняком-крестьянином как некая стигма, оказалась конкурентным преимуществом — и не ведавшая трактора морковка, равно как и пасущаяся вольно коровка оказались в глазах потребителя значительно более лакомыми по сравнению со своими скучными собратьями, вкусившими механизации. Каким-то образом Дормидонт оказался прикосновенен к одному из таких хозяйств — уж не знаю как: в наше время никаких пасторальных наклонностей он не проявлял (впрочем, повторю, что о его приватной жизни я знал чрезвычайно мало или даже скорее вовсе ничего). Сейчас я не могу даже сказать, наняли его истинные владельцы за жалование или долю от прибыли, а может быть, напротив, он, разбогатев на каких-то иных негоциях, решил инвестировать в животноводство — не знаю. Но он, со своим пытливым и беспокойным умом, придумал довести идею органического ранчо до своего логического предела — и благодаря этому прославился.

Если, рассуждал он, у свободно пасущейся и любующейся пейзажем коровы или, допустим, овечки мясо становится вкуснее, то, может быть, добавив ей эстетических впечатлений, мы поднимемся еще на одну кулинарную высоту? В результате, немного поколдовав с приятелем, звукорежиссером «Октябрьского», он организовал у себя в угодьях что-то вроде гигантского концертного зала под открытым небом: работали генераторы, змеились провода, в кудрявом порядке стояли гигантские колонки — и над выпасами с утра до вечера звучала классическая музыка. Конечно, все эти просветительские ухищрения немедленно описывались в рекламных материалах. Оказалось, что он со своими телячьими концертами попал в какой-то невидимый, но чувствительный нерв цивилизации: стейк из коровы, вся жизнь которой прошла под симфонию № 6 «Пасторальную» Людвига ван Б., оказывался значительно вкуснее, чем из ее коллеги, воспитанной под редкие звуки гармошки.

Хозяйство процветало — но Дормидонт не был бы собой, если бы на этом остановился. В какой-то момент он счел, что зрительные впечатления не менее важны, нежели акустические, — и придумал новый план. Его идея заключалась в том, чтобы привозить небольшое стадо нуждающихся в просвещении животных к закрытию какого-нибудь художественного музея — и неторопливо прогонять по всем залам. «Конечно, — говорил он, — лучше бы это делать днем, после утренней дойки, но людишки могут взбунтоваться». С этим, как он выражался, концептом Дормидонт, предварительно заслав несколько групп парламентеров, явился прямо в Эрмитаж. Предложение представлялось ему обоюдовыгодным: музей приобретал славу новатора, регулярные скромные денежные взносы и свежую убоину для столовой, а ферма, понятное дело, могла бы обоснованно кичиться эстетическими впечатлениями своих — тут деликатный Дормидонт употреблял слово «выпускников», придававшее, на мой взгляд, всей конструкции что-то безгранично макабрическое. Окружающая нас тогда действительность была весьма щедра на необыкновенные картины, так что эта идея, выглядящая более чем дико, вполне терялась на общем фоне — впрочем, к чести эрмитажного начальства, Дормидонта со свитой погнали из приемной, едва только вникнув в суть предлагаемой им негоции. Но он, естественно, на этом не остановился.

Оказалось, что Эрмитаж в принципе нужен был ему только как некий общеизвестный идеал, и даже если бы удалось договориться с тамошними ретроградами, впереди ждали бы немаленькие трудности, поскольку фирма располагалась под Москвой: вроде присматривался уже парк особенных элитных скотовозов с кондиционером и отоплением, но, если так, заказ на их изготовление можно было и отменить. С тем же пакетом документов (в который входила и отпечатанная типографски цветная брошюра с мультяшными свинками, млеющими перед левитановским пейзажем) он сунулся еще в несколько московских музеев, в одном из которых встретил вдруг полное взаимопонимание: тамошний директор, брошенный на культуру за грехи, изнемогал от невозможности состричь хоть маленькую ренту с вверенного ему хозяйства: торговать экспонатами ему было боязно, а нерегулярная прибыль от продажи входных билетов была настолько смехотворной, что приватизировать ее было просто стыдно. В результате музей-квартиру художника Мафлыгина, в одной из комнат которой он жил и работал между возвращением из Туруханской ссылки (1875) и смертью от белой горячки (1878) ждали свои пять минут славы: ежедневно ровно в 18:45, через пятнадцать минут после закрытия, прямо к его двери швартовался, перегораживая весь К-ский переулок, здоровенный грузовик. Из кузова в подъезд прокладывались мостки, после чего двое смуглых пастухов перегоняли содержавшееся в кузове стадо в помещение музея. Поскольку покойный художник жил небогато, особенно разбрестись животным было некуда, так что они некоторое время толкались между кухней с навеки запертой дверью черного хода, спальней, откуда после первого визита предусмотрительно убрали оба стула и конторку, за которой, по преданию, Мафлыгин написал знаменитое впоследствии письмо Льву Толстому, и мастерской, где на мольберте так и остался неоконченным предсмертный шедевр «Приехали свататься» с его бобровыми шубами, жемчужными ожерельями, пузатым самоваром и озорными девичьими глазками, выглядывающими из-за портьеры.

Любопытно, что животные, как рассказывал позже сам Дормидонт, не проявляли ни малейшего интереса не только к живописи покойного Мафлыгина (образцами которой были увешаны все стены), но и вообще к чему бы то ни было, а лишь бессмысленно толпились среди шедевров и время от времени пачкали паркет. Но, напротив, необыкновенный интерес проявили сперва смотрительницы музея (одна из которых приходилась Мафлыгину внучатой племянницей), а затем и соседи по элитному дому, обнаружившие вдруг, что на парадной лестнице поселился неистребимый аромат скотного двора. Как это принято в интеллигентной среде, доносы пошли косяком — в министерство культуры, в милицию, в сельскохозяйственный департамент, в управление музеев и во все прочие потенциально прикосновенные институции, — был среди них и трогательный документ, адресован-ный в закрытый райком упраздненной партии на несуществующую улицу: за отъездом адресата в небытие он вернулся к отправителю и был приголублен кем-то из Дормидонтовых сотрудников. К делу подключились газеты: в частности, в «Биржевых ведомостях» поместили огромное, на две полосы интервью с Дормидонтом, озаглавленное «Порадуйтесь со мной, я нашел свою пропавшую овцу» — кажется, корреспондентка осталась в приятном убеждении, что эту фразу он выдумал самостоятельно.

Как бы то ни было, музейную лавочку быстро прикрыли, причем поднявшейся бурей заодно смыло и директора, которого Дормидонту пришлось пристраивать у себя в хозяйстве. Еще через несколько лет все его пасеки и выпасы с четвероногими, шестиногими и двуногими (в виде страусовой фермы) обитателями выкупил один мясомолочный инвестор, так что Дормидонт вышел, по его собственным словам, на пенсию, купил квартиру в районе Рождественских улиц и зажил размеренной жизнью свежеиспеченного рантье. Тут-то мы снова сошлись, время от времени проводя вместе вечерок за дегустацией какого-нибудь экзотического напитка и неспешной беседой.

— У тебя есть гвоздодер или лом? — спросил он меня вместо приветствия.

Тоже типичнейший Дормидонт — только простец и зануда, звоня в пять утра, будет тратить время на лишние приветствия или, хуже того, извинения: прямой человек сразу переходит к делу.

— Нет, — ответил я.

— Прискорбно. Выходи, я у подъезда. Все нужное раздобудем по пути.

Умом я понимал, что так называемый нормальный человек сначала отключит на ночь телефон, потом — если уж случайно не отключил — проигнорирует ночной звонок, далее — если на всякий случай подошел к телефону — потребует объяснений. Но если уж я проехал эти три умозрительных поворота, то глупо нырять в четвертый — поэтому я послушно оделся, почистил зубы, допил вчерашний холодный кофе, закусив сухариком и спустился вниз. У подъезда стоял разлапистый черный джип с заведенным мотором. Дормидонт выглянул из-за темного стекла, словно толстолобик из аквариума, и сделал приглашающий жест.

— Не представляю, как здесь стекло опускать. Садись.

Честно сказать, я не знал, что он умеет водить автомобиль. Неутомимый ходок, он обычно брезговал даже такси, не говоря про общественный транспорт: помнится, когда я однажды предложил проехать две остановки на метро, он, остановившись прямо у входа в бар и делая вид, что не замечает льющихся с неба снежно-дождевых потоков, прочитал мне подробнейшую лекцию, где перечислялись, кажется, девять или одиннадцать ситуаций, в которых здравомыслящему человеку не зазорно лезть под землю — от рытья монастырских катакомб до охоты на кротов-мутантов. «А теперь скажи, — закончил он торжествующе, — фигурировал ли среди этих причин ласковый весенний дождик»?

Я поинтересовался, чья эта машина (мы уже на большой скорости катили по пустынному Каменноостровскому). «Зятя», — буркнул он. Это вновь могло породить бесконечное количество расспросов, поскольку я впервые узнал о существовании у него обычных земных родственников: привык-нув к его лешачиной природе, я как-то исходил из того, что он вывелся из яйца или самозародился в каком-нибудь болоте. Впрочем, судя по интерьеру машины, зять был человеком весьма своеобразным. На передней панели красовалась пепельница в виде черепа с оскаленными зубами; с зеркальца свисали вперемешку четки, янтарные бусы, какие-то амулеты, словно владелец, испытывая определенные сомнения в религиозном плане, решил на всякий случай заручиться благосклонностью всех возможных божеств. Сидел я на какой-то диковинной шкуре, которая попахивала — не то чтобы неприятно, но явно звериным духом. На заднем сиденье стояла крупная клетка-переноска, в которой что-то шевелилось.

— А там кто?

— Кьеркегор. Кот.

Судя по всему, кот был угольно-черным, поскольку в свете фонарей в клетке не было видно ничего, кроме пары ярко горящих желтых глаз. В воздухе, как писали авторы почище нашего, повисло молчание. Дормидонт вел машину (довольно, кстати, умело), а я пытался сообразить, какую роль в предстоящем деле (тоже покамест скрытом) занимает кот Кьеркегор. Зная Дормидонта, я мог предположить, что тот натаскан, например, на поиск трюфелей (и тогда отчасти логичными оказывался отсутствующий лом) или, напротив, что кот на самом деле не кот, а, скажем, заколдованная принцесса. Он явно ждал, что я его об этом спрошу, а я, в свою очередь, из понятного упрямства спрашивать ничего не хотел. Тем временем мы выехали на платную дорогу и покатили по ней. Дормидонт, вволю насладившись моим молчанием, начал рассказывать.

В апреле 1935 года великий художник Казимир Северинович Малевич тяжело заболел. Незадолго до смерти он написал подробное завещание, где не только тщательно распорядился своим имуществом, но и досконально по пунктам изложил процедуру своих будущих похорон. Главным элементом в них должен был сделаться скроенный по специально-му прилагавшемуся чертежу гроб в форме креста, единственный в своем роде. Предполагалось, что покойник будет лежать в нем не как все нормальные люди, сложив руки на груди или хотя бы вытянув их вдоль тела, а раскинет их в кощунственном уподоблении (или, если угодно, желая обнять весь мир). Но покойник, который и при жизни был не чужд интриг, недооценил инерцию склочности, перешедшую к его ученикам и последователям.

Гроб по чертежам маэстро был заказан еще при жизни его будущего обитателя художнику из ближайшего круга, Эль Лисицкому, в миру — Лазарю Марковичу. Тот в 1935 году находился в зените славы — это уже был не робкий юноша из местечка, иллюстрирующий необычными круторогими узорами пасхальную сказочку про козу, а высокопоставленный советский художник и архитектор, один из столпов победительного сладостного стиля, соавтор сияющего макрокосма, окружающего затурканного обывателя тридцатых. Получив из слабеющих рук мэтра подробный чертеж его авангардной домовины, Эль раздобыл в этнографическом музее чуть ли не кубометр палисандрового дерева (давний и напрасный дар бразильской делегации русскому царю) и принялся за дело, по обыкновению уединившись в своей ленинградской мастерской. Но оказалось, что тем временем другая группа художников, возглавляемая Николаем Михайловичем Суетиным, изготовила свой, альтернативный гроб, конструкция которого была вдохновлена египетскими саркофагами.

Не исключено, что сам будущий покойник стравил две группы последователей совершенно сознательно: неслучайно его давний соратник и заклятый враг художник Татлин, вдоволь налюбовавшись на панихиде телом своего соперника, буркнул: «притворяется» — и спешно покинул зал. В любом случае, когда сам Казимир Северинович отправился наконец в большое ателье на небесах, за его тело развернулась нешуточная борьба: одни из наследников хотели погрузить его в крестообразный гроб и зарыть прямо в Ленинграде, другие же надеялись вложить его в саркофаг и отправить в Москву. Победила — в соответствии с духом эпохи — столичная партия, причем не последнюю роль в ее триумфе сыграли доводы Министерства путей сообщения: крестообразная конструкция Лисицкого никак не влезала в вагон для устриц, в котором у нас традиционно путешествуют покойные знаменитости. Хотелось бы, конечно, взглянуть хоть краем глаза на безобразную сцену, разыгравшуюся на вокзале: один вагон, два гроба, один покойник, колеблющийся свет фонарей, толпа учеников, вооруженных остро отточенными мастихинами… В результате суетинский гроб с драгоценным содержимым отправился малой скоростью в Москву, где был предан земле и вскорости потерян (могила Малевича не сохранилась). А вот гроб Лисицкого, как считалось, сразу куда-то дели за ненадобностью. В самом деле, и так не слишком приятно, когда некий предмет то и дело напоминает тебе о твоем фиаско. А уж когда этот предмет — аляповато раскрашенный гигантский палисандровый гроб в форме креста, — поневоле закручинишься. Так, вероятно, рассуждал Лазарь Маркович и сходным образом думали его современники. Но, как выяснил один из бесконечных знакомых Дормидонта, изнуренный витилиго архивный юноша, много лет тихо трудящийся над биографией малевичевской ученицы, надменной петроградской красотки, — в действительности этот гроб никуда не пропадал. После трагического фиаско покорные ученики — теперь уже не Малевича, а самого Лисицкого — перевезли его, воспользовавшись тем же самым грузовиком, что доставил домовину на вокзал, в загородный домик родителей этой самой красотки. Она, дожив чуть не до девяноста и ведя обширную переписку со всем миром, от Магадана (в котором угасал ее опасливый, давно реабилитированный, но боящийся подвоха товарищ по классам барона Штиглица) до Сан-Франциско, где собирал материалы для монографии о советском авангарде выпускник академии ЦРУ энергичный Филипп О’Фиш, обмолвилась в одном из писем, что в их полуразрушенном сарае до сих пор громоздится это нелепое сооружение, совершенно неподвластное времени.

Архивный юноша быстро состряпал из этого материала заметку «Еще раз к вопросу о ревизии реестра прикладных объектов работы Л.М. Лисицкого» и отдал ее в «Новые старые годы», где она покорно ожидала необходимых по регламенту внутренних рецензий. Сам же автор, встретив как-то Дормидонта, похвастался перед ним своим открытием. Дормидонт тут же поинтересовался, почему юноша не отправился сам выяснить, на месте ли еще пресловутый гроб. По его словам, тот изумился и перепугался так, как, вероятно, отреагировал бы астроном, которому предложили самостоятельно изучить флору и фауну открытого им спутника Бетельгейзе. Тогда Дормидонт спросил, не возражает ли он, если эту проверку возьмут на себя другие. Юноша не возражал. Разговор этот происходил вчера утром в баре «Пилигрим и гриль» на Большой Морской, так что у Дормидонта оставалось время для того, чтобы вздремнуть, протрез-веть и взять машину.

— А зачем кот? — задал я давно вертевшийся на языке вопрос.

— Кот не нужен. Но ему надо каждые три часа давать лекарство, а неизвестно, сколько мы там провозимся. Да, кстати.

Он резко сдал вправо, заставив ехавшую сзади машину нервно погудеть, и остановился у обочины. Кьеркегор, предчувствуя недоброе, заметался и зашипел в своей клетке. Я никогда не думал, что коты умеют издавать такие звуки. Перегнувшись на заднее сиденье, Дормидонт попытался перетащить клетку вперед, но она не пролезала, так что ему пришлось выйти из машины и достать ее через дверь. При виде этой желтоглазой твари, беснующейся в переноске, я пожалел, что мы не собираемся просто принести ее в жертву на перекрестке четырех дорог, как мне подумалось в ту секунду, когда я ее заметил, а обречены на более тесный физический контакт. Вопреки опасениям, роль моя свелась к минимуму: Дормидонт, достав из незаметной ниши пару брезентовых перчаток, привычным жестом как-то его спеленал, так что мне оставалось только, дождавшись, когда клыкастая пасть окажется разинутой достаточно широко, капнуть в нее из специального флакона. Поняв, что экзекуция окончена, кот немедленно присмирел и был водворен обратно в узилище.

Еще через несколько минут мы подъехали к будочке, где должны были оплатить проезд. Я довольно редко езжу на машине, своей у меня нету, а такси я не люблю: быть запертым в маленьком пространстве с чужим человеком для меня испытание абсолютно невыносимое — все равно, что, например, надеть чужое нестиранное белье или доесть с чужой тарелки. Поэтому я не только не знал, как надо расплачиваться на шоссе, но, признаться, вообще, не подозревал о возможности существования платной дороги, пока Дормидонт не рассказал. Впрочем, лезть за бумажником он не торопился.

— А помните, юная леди, как говорится у Шекспира? — обратился он к девушке, сидевшей в специальной мздоимной будочке. Та, не поверив, вероятно, своим ушам, немного подалась к окошку, словно дитя из Гамельна, услышавшее дудочку крысолова. — Напомню. Реплика Яго: «Кто тащит деньги — похищает тлен. Что деньги? Были деньги, сплыли деньги. Они прошли сквозь много тысяч рук».

— С вас двести рублей, — пискнула девушка.

— О двухстах рублях не может быть и речь, — отвечал ей Дормидонт. — Да и смешно говорить об этих ничтожных суммах. Если бы мы вели караван, навьюченный лалами, опалами и всем прочим, чем вьючат караваны, я почел бы за особен-ное удовольствие положить весь груз одного из верблюдов к вашим ногам. Но у нас с собой, к сожалению, только кот, правда, редкой породы. Хотите взглянуть?

Мне сделалось неловко, и я хотел было уже, испортив Дормидонту весь спектакль, протянуть свою карточку, как девушка неожиданно изъявила согласие на кота. Кьеркегор не подкачал, бросившись с шипением на дверцу переноски. «Сторожевой», — уважительно добавил Дормидонт. Шлагбаум пополз вверх.

— Ну и зачем? — спросил я, когда будка осталась позади. — У тебя что, денег не было с собой?

— При чем тут деньги? Мы, как солнечные зайчики, проплясали в угрюмой темнице ее жизни, на секунду озарив ее своим сиянием. Неужели это хуже двухсот рублей, да и то не ее собственных, а непонятно чьих? Не удивлюсь, если она еще внукам будет рассказывать об этом, как о самом романтическом приключении за всю свою незамысловатую биографию.

С Дормидонтом всегда было просто из-за того, что настроиться на его волну в принципе ничего не стоило. Я предположил, что девушка могла оказаться специалисткой по Шекспиру, так что знакомые слова подействовали как пароль. Он мгновенно парировал тем, что цитировал бессмертную драму в переводе Пастернака, а специалист из чувства врожденного снобизма отвечал бы или в оригинале, или на худой конец в каком-нибудь древнем переложении. На это я выдвинул гипотезу, что она пишет романы, так что, получив от нас фактуры на пол-листа, сочла сделку удовлетворительной. Если так, отвечал Дормидонт, мы даже переплатили, так что можем рассчитывать как минимум на месячный абонемент, не говоря уже об экземплярах эпопеи «Встречи на дороге». Название я забраковал, предложив «Страж асфальта». На это скривился Дормидонт, сказав, что так можно было назвать компьютерную игру для дебилов четверть века назад, а сейчас такое давно не носят. Вяло пререкаясь, мы проехали еще чуть ли не два часа, когда Дормидонт попросил меня достать из бардачка карту.

Я читал, что отправляясь за кладом в ночь на Ивана Купалу, когда — единственный раз в году — цветет папоротник, надо быть одетым каким-то особенным образом, избегая того-то и того-то: обидчивые злые духи, охранявшие сокровища, были строги в рассуждении дресс-кода. Вероятно, Дормидонт счел обычный навигатор неподходящим инструментом в нашем деле, так что нужный дом был отмечен по старинке — карандашным крестиком. Дело осложнялось тем, что карта была старая, так что окружающая действительность довольно сильно по сравнению с ней переменилась: впрочем, думаю, новых уже давно за ненадобностью не выпускают.

Забавно, что приметы, казавшиеся незыблемыми, уцелели, а, наоборот, шибавшие своей эфемерностью, пережили владевшие нами бури как ни в чем не бывало. Так, лес, представлявшийся по карте дремучим, прорезала асфальтовая дорога, ведущая, судя по указателю, к каким-то коттеджным поселкам, магазин же потребкооперации, который давно должен был сгинуть под напором перекресточков, или как там называются эти повсюду возникшие аляповатые ангары, не просто остался на месте, но, казалось, и процветал. Мы остановились рядом с ним, чтобы провести, как выразился мой спутник, небольшую рекогносцировку. Нужная нам улица Красного Курсанта, как выяснилось, никуда не делась (очевидно, бедолага как зарделся от смущения где-то в тридцатых, так до сих пор и не охолонул), а добраться до нее было проще простого: нужно было только держаться после бывшей бани поправее и не пропустить левый поворот сразу за колонкой. Миловидная продавщица, снабдившая нас этими сведениями, не могла отвести глаз от Дормидонта, который даже не счел нужным толком распустить перед ней хвост: копил, небось, магнетическую энергию в ожидании рандеву с владельцем заветного гроба.

— А что мы будем делать с гробом, если отыщем? — спросил я, когда мы стояли рядом с машиной, допивая купленную в магазине газировку. (Об инструментах, кстати сказать, было забыто, но я не стал напоминать.)

— То есть как что? Сдавать художникам на время. Полежал в гробу гения, встал обновленным, сразу хвать кисть и к станку, то есть к мольберту. Сто долларов в час, за ночь скидки.

Я опять задумался о силе Дормидонтова убеждения. Или это я был таким внушаемым? И коммерческая идея эта была так себе, да и сама затея, честно говоря, теперь при свете утра и на фоне деревенского пейзажа казалась глуповатой. Но у меня и мысли не было поспорить, опровергнуть или отказаться. (И я заранее знал, что если бы я, разбуженный звонком, выбранил бы его за беспокойство, повернулся на другой бок и заснул, то никогда бы себе этого не простил.) Мы допили воду, выбросили банки в переполненную урну перед входом в магазин и поехали.

Дом стоял слегка на отшибе, как будто выстроивший его человек хотел держаться подальше от общества, но при этом отчасти робел опасностей, исходящих из леса, так что остановился примерно посередине, так иногда толковый скульптор запечатлевает легкий порыв, секундное движение. Был он коренаст, замшел, бревенчат. («Это хорошо, не перестраивали», — нервно прошептал Дормидонт.) Ни звонка, ни колокольчика по деревенскому обычаю не имелось, так что мы, нащупав щеколду, вошли без разрешения. Из нелепой грубо окрашенной будки, напоминавшей кукольный домик, вылезла, гремя цепью, огромная грязно-белая собачища и вопросительно гавкнула. Мысленно соотнеся длину цепи с траекторией дорожки, мы аккуратно двинулись вперед. Собака гавкнула поувереннее. Дверь дома открылась и на крыльцо вышла молодая женщина невероятной, ослепительной красоты.

Имея в обыденной жизни дело с сущностями более или менее вещественными, я всегда втайне завидовал тем, кто умеет запечатлевать неописуемое — например, музыкальным обозревателям или ресторанным критикам. «Напористое, страстное адажио» или «исчезающие нотки кайенского перца» для меня — пустой звук: даже любя музыку, не говоря уже про жаркое, я никак, даже, как писали в старину, весь обратившись в слух, не отличу страстного адажио от бесстрастного. Так и тут: мне бы хотелось передать всю необыкновенность внешности, гармоничность образа, женственность черт, но мне банальным образом не хватает слов. Если я скажу, что она была среднего роста, с длинными светлыми волосами и правильными русскими чертами лица, вы ответите, что таких — каждая десятая на улице и крыть мне будет нечем. Она стояла и с полуулыбкой смотрела на нас, пока мы, поглядывая на собаку, подходили к крыльцу.

— У нас с собой кот редкой породы, и пока мы будем с вами разговаривать, он может замерзнуть в машине. Можно мы его захватим с собой? — Дормидонт решил пойти с уже показавшей себя карты.

— А почему вы решили, что я буду с вами долго разговаривать? — резонно спросила она. Голос у нее был под стать облику.

— Нам нужно изложить свое предложение, а это потребует времени.

— Я ничего не покупаю.

— А мы ничего не продаем. Но пока вы упрямитесь, в автомобиле страдает бедное больное животное.

— Хорошо, приносите свое животное.

Естественно, он послал за клеткой меня. Пока я разбирался с кнопками на брелоке, вытаскивал опять взбодрившегося Кьеркегора, обратно запирал машину и по широкой дуге обходил воодушевившуюся псину, Дормидонт успел не только проникнуть в дом (сбросив, впрочем, свои щегольские ботинки удивительно маленького размера), но и обзавестись кружкой с чем-то дымящимся. Я застал уже середину разговора: хозяйка рассказывала, что не так давно получила этот дом в наследство (я навострил уши) от дальних родственников, о существовании которых даже не подозревала. Когда ее разыскал адвокат и сообщил, что завещание от неизвестного ей лица оформлено в ее пользу, она сперва не поверила ему и заподозрила неладное, но потом, внимательно все изучив, убедилась, что все в порядке. Собственно, замялась она, и нас-то так легко пропустили в дом именно после той истории — не то чтобы ожидалось еще наследство, но мало ли. Человек, один раз выигравший в лотерею, покупает потом билетики просто по инерции.

— Да, именно что-то вроде наследства, — успел вставить Дормидонт, но она, вероятно, отвыкнув от человеческого общества, продолжала. Приехала она сюда, чтобы осмотреть дом и попробовать сразу его продать, но он ей неожиданно понравился. Да и в жизни у нее, кстати, сейчас такой период…

— Хотите чаю? — обратилась она ко мне, и я опять ощутил что-то вроде сердечного перебоя, как бывает у некоторых особенно чувствительных людей при взгляде на нечто совершенное. Я кивнул и получил из ее рук (с безупречным маникюром — я обращаю внимание на такие вещи) чашку с необычным рисунком.

— Кружки здесь оставались, — объяснила она. — Здесь какая-то художница жила, что ли.

Мне хотелось ей объяснить, что поить незнакомцев чаем из фарфоровых изделий с росписью Суетина, каждое из которых стоит как половина дома, не лучшая идея, но, не зная, как поведет дело Дормидонт, предпочел промолчать. Она же продолжала рассказывать про свою жизнь. Оказывается, ее муж работал проводником на железной дороге, но некоторое время назад заболел душевной болезнью, и им пришлось расстаться. Нет, его пытались вылечить (она как будто оправдывалась), они вместе ходили по врачам, но ничего не помогло. Врачи же сообщили ей, что она оказалась для него раздражающим фактором, триггером, как они выразились, так что ради его собственного блага ей следовало удалиться из его жизни, что она и сделала. Работа позволяет ей находиться где угодно, был бы интернет, так что она думает пока остаться на некоторое время в этом доме. Да вот еще собака…

— А что собака?

Собака появилась на другой день после ее приезда, причем повела себя так, как будто всю жизнь прожила здесь: сама открыла калитку, поскреблась в дом, обошла весь участок… Соседи клянутся, что никакой собаки сроду не было.

— А может, это и не собака вовсе, — вкрадчиво заговорил Дормидонт.

— А кто, волк?

— Нет, ну может быть дух бывшей хозяйки? Или ваш ангел-хранитель?

— Даже если и так, — неожиданно легко согласилась наша собеседница. — Если ангел-хранитель довольствуется собачьим кормом из миски, то, мне кажется, это отличная сделка. Только вот в дом я не могу ее пускать, у меня аллергия. Но сосед, добрый человек, помог: в здешнем сарае валялась какая-то странная деревянная штука вроде большого ящика, но в форме креста. Может быть, в церковь что-то привозили, а потом оставили, не знаю… В общем, сосед из этих досок будку сколотил, но только попросил на всякий случай на цепь ее посадить, он овечек держит. Что такое?

— Молодец какой сосед, — треснувшим голосом проговорил Дормидонт, допивая чай и берясь за переноску с Кьеркегором. — Вы берегите его, он точно не подведет.

— Вы что, уходите уже? — всполошилась хозяйка. — А что же… Странные вы какие-то.

Старая земля, новый колос[1]

Философ и поэт Вячеслав Иванов в начале двадцатого века, предрекая скорое торжество дионисийского духа в России, писал: «Страна покроется орхестрами и фимелами, где будет плясать хоровод, где в действе трагедии или комедии, народного дифирамба или народной мистерии воскреснет истинное мифотворчество». Как известно, двадцать лет спустя страна покрылась отнюдь не фимелами, а исправительно-трудовыми лагерями; сам философ, на тот момент пребывая в собственной итальянской квартире, окнами выходящей на Тарпейскую скалу, смиренно принимал глумливые упреки современников в недостаточной точности прогнозов: случалось ошибаться и сивиллам. Впрочем, еще через полвека его пророчество стало сбываться самым прямым образом, и музыка неожиданно оказалась в России делом жизни и смерти.

Тяжелый рок (уже в заголовке явления намекавший русской предсказательной омонимией на нешуточность ауспиций) зародился, как известно, где-то в британских и американских рабочих кварталах в те плосковатые годы нашей истории, когда голубоглазые комбайнеры еще бороздили бескрайние поля между Клайпедой и Херсоном под влюбленными взорами аллегорически полногрудых доярок. Чуть позже, когда поворотный круг истории приготовился сместить эти благостные декорации, явив на их месте дымящиеся руины, божественные звуки перенеслись чрез железный занавес и чуть выдыхающийся побег heavy metal rock’a оказался привит к нашему пустившемуся в рост дичку. Благодарение небесам, что в массе своей мы не знали английского языка и не мо-гли оценить сугубую незамысловатость текстов: русский школьник со своей врожденной волчьей серьезностью готов простить что угодно, кроме простоты (каламбур почти невольный). В первый и, вероятно, в последний раз за русскую историю музыка стала общим народным деланием, не насаждаемым сверху (заставку «Пионерской зорьки» знали поголовно, но кто стал бы крутить ее на проигрывателе), а проросшим из самой глубины национального духа. «Дай мне, на что опереться в моем разрушенном мире», — воскликнула юная душа. Ответом прозвучали первые аккорды тринадцатиминутной великолепной «Rime of The Ancient Mariner» группы «Iron Maiden», истинного гимна эпохи: да, мы (по крайней мере, в массе своей), и не слыхали в те годы о Кольридже, но дух культуры, который дышит где хочет, предпочел предстать перед первым послесоветским поколением именно в таком обличье.

На несколько лет музыкальные пристрастия сделались не просто главным, но единственным способом самоидентификации для лиц возрастом от двенадцати до двадцати: вопрос «что слушаешь» сменил сакраментальный, державшийся веками «с какого ты района», хотя неверный ответ по-прежнему грозил самыми плачевными последствиями. Английские названия, с трудом просачиваясь через не по возрасту огрубевшие носоглотки, служили шиболетом и охранной грамотой; новое явление Эвтерпы было обставлено эмблематически: ее служители носили длинные волосы, джинсовые или кожаные жилетки, металлические цепи и браслеты. В полном соответствии с учением покойного Иванова, зрители и слушатели сами вовлекались в оргиастическое действо — и по всему пространству исчезающей страны, хотя и с семидесятилетним опозданием расцвели-таки долгожданные фимелы и орхестры — школьные рок-группы, вплетающие свои голоса и мелодии во всенародный дионисийский хор.

Группа, собравшаяся, отыгравшая четыре концерта, процветшая и распавшаяся в средней школе № 4 города Энска состояла из пятерых участников. Никто из свидетелей их триумфа не догадался запечатлеть концерт, да хотя бы и репетицию, на кинопленку (о видео тогда не слыхивали). Если бы какой-нибудь досужий историк культуры задумал собрать десятилетия спустя свидетельства их существования, ему пришлось бы иметь дело с полусотней устных рассказов, чудом сохранившимися магнитофонными записями и несколькими чуть пожелтевшими от времени глянцевыми фотографиями. Одна из них и сейчас лежит передо мной. Снята она, очевидно, кем-то из родителей, а может быть, и учителей: по крайней мере, фотограф стоял в правом (если смотреть от двери актового зала) проходе: весь центр был занят «танцующим партером» — стулья были убраны, и старшеклассники, которых только и допустили на концерт, заходились там в особенной вакхической пляске, которая почти не изменилась за три тысячи лет, разве что виночерпиям приходилось соблюдать определенные меры предосторожности, чтобы не попасться в лапы отряженным смотреть за порядком физруку и военруку.

На фотоснимке с заваленным, как сказали бы десятилетие спустя, горизонтом (язык специально расставляет нам в назидание эти хронографические вешки) хорошо видны все пятеро: Аня Пихтина с микрофоном, воздевшая свободную руку в типично марианнском жесте (слащавая дрянь Делакруа непременно перепархивала из учебника на стену кабинета истории и обратно), Женя Хотиловский и Саня Нарышкин с двумя одинаковыми 650-ми «Уралами», синхронно наклонившиеся в подсмотренной где-то позе, отрешенно стоящий в стороне Юра Говоров с редчайшей, раздобытой на один концерт ереванской бас-гитарой «Крунк» и в глубине сцены, под громадным, склеенным из шести ватманских листов плакатом «Крылатый гость» (так называлась группа), еле видная из-за ударной установки миниатюрная Юля Сиротина, самозабвенно колотящая по том-тому: очевидно, снимок был сделан во время барабанного соло. После долгих экспериментов, во время одного из которых пришлось тушить загоревшийся занавес, опыты со сценическим дымом решено было отставить, так что фотография вышла неожиданно четкой для любительского аппарата тридцатилетней давности: видны не только малейшие детали сцены, но и тончайшие оттенки выражений лиц музыкантов: почти тождественная смесь тревоги, воодушевления, внимания и эндорфинового нутряного довольства, известного каждому, кто выступал со сцены перед многолюдным залом.

Через тридцать один год, четыре месяца и два дня после запечатленного концерта, последнего в истории группы, в кабинет Евгения Алексеевича Хотиловского, коммерческого директора рекламной компании «Грифон», вошел посетитель. Был он не просто невелик ростом, а как-то гармонически компактен, словно увеличенная до размеров некрупного человека реалистичная кукла, изображающая менеджера: короткая, хотя и в меру затейливая стрижка, аккуратная, явно вымеренная по миллиметрам, поросль на подбородке и щеках; пиджак с легкой свободомыслинкой, заключающейся в чуть более ярких полосках, чем позволил бы себе отправляющийся на заработки москов-ский негоциант, кожаная папка-портфель, пошитая, впрочем, из шкуры какого-то нетипичного существа, заполнявшего эволюционное зияние между крокодилом и страусом. Отличали визитера лишь ярко-красные губы, сильно выделявшиеся на бледноватом лице: хозяин кабинета подумал даже, не накрашены ли они (что его, как человека прогрессивных взглядов, конечно, ничуть бы не смутило), но уже минуту спустя, после ритуального рукопожатия, обмена визитными карточками («Мещанинов, ходатай по делам») и отвергнутого предложения кофе, детали внешности гостя померкли на фоне его речей.

Смотря прямо в глаза собеседнику, Мещанинов сообщил, что он представляет в России одно из подразделений крупнейшей транснациональной звукозаписывающей компании, возглавляя один из ее здешних проектов. Главное их изобретение, которое должно помочь в ближайшие годы «закрепиться на лидирующих позициях» (он так и сказал) — особенная компьютерная программа, склепанная здешними же умельцами, которая способна по одному-двум трекам предсказать будущее музыканта с математической точностью. Сочно ухмыльнувшись, Мещанинов пояснил, что речь идет, конечно, не об индивидуальном будущем, которое находится вне человеческой компетенции, так что спрогнозировать скорострельную грудную жабу программа не в силах, но вот определить «качество и количество будущей фанатской платежеспособной массы» (опять цитата) она может почти безукоризненно. По профессиональной привычке Хотиловский начинал уже прикидывать, каким образом его собственная компания может понадобиться в рекламе этой штуки, когда визитер озадачил его по-настоящему. Оказывается, отлаживая программу, разработчики последовательно скармливали ей с экспериментальной целью все музыкальные записи, до которых могли дотянуться. Почти всегда результаты были ожидаемыми: «Rolling Stones» и «Pink Floyd» получали по 96–98 баллов из ста возможных, «Undertones» и «Stooges» по 92–94, задним числом верифицируя стихийно сложившиеся иерархии. Нечто похожее повторилось и на отечественном материале, с тем только различием, что Хотиловский, помнивший с прежних еще времен недостижимые западные образцы, вовсе не следил за прихотливыми эволюциями русского рока и названия «Обнóженные нервы» и «Третья стража» ничего ему не говорили. Ради эксперимента в программу закладывали одну песню за другой, покуда не оказалось, что скопленная за последние несколько десятилетий фонотека близка к исчерпанию: тогда перешли к записям любительским, извлекая их сплошным тралением музыкальных кладовых профанного интернета. И тут, наконец, случилось давно и втайне ожидаемое чудо: обнаруженные на каких-то цифровых задворках записи концерта «Крылатого гостя» стабильно выдавали 97, 98 и даже 99 баллов, что было хотя и возможно теоретически, но на практике пока ни разу не случалось: как, вежливо усмехаясь, сообщил Мещанинов, эти значения зарезервированы для экстраординарных ситуаций. В связи с чем корпорация, которую имеет удовольствие представлять сегодняшний визитер, предлагала бывшим участникам квинтета собраться вновь и после серии репетиций записать студийный диск, которому, если программа не ошиблась, а ошибиться она не может (добавил он как бы в скобках) предстоит сделаться самым успешным музыкальным проектом наших дней.

«Бред какой-то», — подумал Хотиловский. «Конечно, вам это может показаться каким-то бредом», — улыбаясь подхватил Мещанинов. «Или разводка. — Или чем-то вроде мошенничества», — продолжал тот. «Но, думаю, — говорил он, опережая мысли собеседника, — у вас нет знакомых, склонных к такому тяжеловесному юмору, а мои полномочия вы сможете немедленно проверить парой телефонных звонков после того, как мы расстанемся. Что же касается того, что кое-что похожее вам встречалось в кино — как известно, вся культура строится вокруг двух десятков повторяющихся сюжетов. Позвольте же на прощание оставить…» С этими словами из птеродактилевого портфеля был извлечен готовый многостраничный контракт, мгновенно Хотиловского завороживший — не только юридической ладностью своего устройства (которую он оценил с первого взгляда), но и фантастической, невообразимой, беспрецедентной суммой, значащейся на второй странице и дополнительно подсвеченной желтым маркером. «Не смею вам мешать», — проговорил отрывисто ходатай по делам и немедленно исчез, притворив за собою дверь и оставив на память земляное дуновение парфюма.

Тем же вечером, брезгливо баюкая в руках щербатую чашку с крепко заваренным чаем, Хотиловский слушал рассуждения бывшей вокалистки Ани Пихтиной, с неприязнью узнавая в них отголосок своих же собственных сомнений. Мещанинов побывал у нее вчера и был принят на той же обшарпанной чертановской кухне и, вероятно, в окружении тех же беспрестанно орущих и бесперечь забегающих по разным надобностям неаккуратных детей. «Это все твои?» — спросил он с плохо скрываемым изумлением. Аня расхохоталась, на секунду сделавшись из полноватой тетки в затрапезе той же самой ангелического вида красоткой, что некогда стояла с микрофоном в руке перед темным рычащим залом, вглядываясь поверх голов в имеющее не состояться будущее. «Это внуки, дурачок». Заняв, наконец, выводок каким-то увлекательным делом и прикрыв кухонную дверь, она закурила и, выпуская дым в форточку, продолжала:

— Жизнь моя, как ты видишь, закончилась, не начавшись — муж, дочь, другой муж, вторая дочь, парализованная мать, свекр в деменции, сын, стирка, глажка, готовка, болезни, школа, вторая школа, музыкальная школа, опять готовка, опять болезни — и вот за тридцать секунд я тебе рассказала всю биографию, одна секунда — один год. Поэтому когда этот хмырь позвонил, я сперва решила, как, видимо, и ты, что это какой-то злодей. Ты заметил, что его нигде в сети нет? Но знаешь — мне, в общем, все равно, я согласилась. Как сказала Красная Шапочка волку, чего мне бояться — денег у меня нет, а трахаться я люблю… Боже, да он краснеет! Он смущается, Господи! Тебе пятьдесят или все еще семнадцать?

— Так и на чем вы договорились?

— Через неделю мы все соберемся в Энске, если ему удастся всех наших найти и уболтать. Он снял там студию — прикинь, студия в Энске. Ты давно там был последний раз?

— Лет тридцать назад. У меня никого там не осталось. А ты?

— Да примерно тогда же. Приезжала потом на похороны и просто, походить по городу. Там все переделали, я пошла по Сосновой, вышла не туда, ну и все.

— Так и что со студией?

— Все инструменты, причем на выбор — хотим антикварные, как привыкли, но можно и новые. Звукорежиссер. Вся обслуга. Жить в новой гостинице, у каждого свой люкс. Не торопясь репетируем, сыгрываемся, спокойно пишем.

— А про остальных ты что-нибудь знаешь?

— Саня, кажется, в Израиле. Про Юльку кое-что слышала, но, наверное, лучше она сама тебе расскажет, если все срастется (Хотиловский про себя отметил, как изменился ее голос).

— А про Юру ты ему сказала?

— Да, наверное, он и сам должен знать.

Юрий Парфенович Говоров, бас-гитарист и второй вокалист «Крылатого гостя», меланхолик, застенчивый заика, обладатель диковинных талантов в несмешивающихся областях, второразрядник по шахматам, выучивший по учебнику древнеисландский, чтобы читать саги в оригинале, насмерть разбился на мотоцикле в первую послешкольную осень: улетел с дороги, когда его красную «Яву» занесло на ярко-желтых, с редкими вкраплениями оранжевых мокрых кленовых листьях, усыпавших u-образный поворот пригородного шоссе. Никого из бывших одноклассников в эти дни в городе не было: он единственный из них не поехал поступать ни в Воронеж, ни в Москву, ни в Ленинград, сразу целясь то ли в Стэнфорд, то ли в Сорбонну, что по таинственному его расчету требовало года или два сосредоточенных домашних занятий — в результате разношерстная толпа, собравшаяся на похороны, зияла отсутствием ближайших его друзей. Эта же дымящая неловкостью пустота облекала его имя и во время нескольких последующих встреч отставных участников распавшейся группы — думали они сходить на кладбище, зайти к безутешным родителям, предлагал даже кто-то спилить клен, невольного убийцу, но все это было унесено током времени, так и не собравшись воплотиться.

Между тем первым знакомым лицом, встретившимся путешественникам в некогда родном городе, оказался именно Юра: постаревший и даже как будто слегка усохший, обзаведшийся старившими его очками с дымчатыми стеклами, но при этом несомненно и недвусмысленно живой. Долгая дорога, как это часто бывает, настроила бывших одноклассников на легкомысленно-скептический лад, чему способствовали и бизнес-класс, и по лимузину для каждого, чтобы везти их в аэропорт. Хотиловский, втайне опасавшийся обнаружить в лаунже кого-нибудь из деловых партнеров и быть вынужденным представлять ему Анну (которую тревожное воображение заранее обрядило в кофту с люрексом), выдохнул про себя, увидев, что время рассчитано впритык, и они, встретившись в особенной маленькой комнатке где-то в малодоступной утробе «Шереметьева», сразу отправляются на посадку. Впрочем, спутница его, от нервов или высокомерия была одета скромно и держала себя с таким холодным достоинством, что Хотиловский сперва устыдился своих предчувствий, а потом даже подосадовал, как будто, обманув его худшие ожидания, она чем-то его подвела. Приветственные бокалы шампанского и вскоре последовавшая за ними трапеза отчасти растопили их обоюдную сухость: чем дальше самолет «Сергей Брюхоненко» уносил их в своем чреве от обычной московской докуки, тем сильнее предчувствие удивительных событий заменяло обыкновенную настороженность, нарастающую на взрослом человеке, как омертвевшая кора на дереве.

Есть странное ощущение (для которого в языке цюрихских психоаналитиков наверняка существует слово из семи слогов), с которым человек осматривает город, куда он вернулся после долгого отсутствия. Если пробиться к центру этой эмоции сквозь все напластования чувств, окажется, что больше всего он встревожен тем, что без него жизнь шла своим чередом — как бедолага, заигравшийся в прятки, вдруг обнаруживает, что товарищи, забыв его искать, лакомятся праздничным ужином. Город Энск за тридцать лет изменился так, словно отцы города решили для простоты снести неровные ряды потрепанных лачуг (не пощадив мемориальную избу бондаря Гончара, где испустил свой скверный дух местночтимый большевик, сраженный кулацкой пулей) и отстроить все на том же месте заново: тянулись нарядные трех-четырехэтажные домики, окаймленные аллеями пирамидальных тополей, посверкивал огнями немалый молл, за которым горбился, весь из стекла и бетона, современный отель, добавивший в названии сухое «inn» к милому, еще чуть не вогульскому имени реки, протекавшей через Энск. Встречавший их лимузин, младший брат московских, ведомый безмолвным шофером в ермолке с торчащей из-под нее седой косицей, прошелестел шинами к главному входу, откуда выпархивал уже некто расторопный, сообщавший на ходу, что номера приготовлены и господин Мещанинов изволил распорядиться, чтобы погода стояла превосходная (тут два замечания, очевидно, от усердия слиплись) и что сам он будет позже, а покамест их уже дожидаются и…

Подготовленные всеми событиями предшествующих дней, шедшими в разрез с обыденностью, они даже не слишком удивились, увидев, как человек, которого они мысленно похоронили тридцать лет назад, идет им навстречу, как бы немного смущаясь, но при этом и внутренне бравируя своим смущением. «Юра?» «Он самый. Ты почти не изменилась», — солгал он, потянувшись к Анне и целуя воздух в сантиметре от ее щеки, после чего обменялся рукопожатием с Женей. «Давно ждешь?» «Да с утра здесь стою». Школярская шутка, вме-сто того чтобы разрядить сгустившуюся тяжесть, дополнительно ее выпятила. Хотиловский, профессиональный переговорщик, перебирал в уме возможные темы, вычеркивая одну за другой: невозможно, немыслимо было спросить у того, которого считали погибшим, кем он работает или есть ли у него семья, тем более что первая из этих тем в его собственном исполнении отдавала бы хвастовством, а вторая пораженчеством. Анна тоже молчала, переводя взгляд с одного на другого и как будто что-то прикидывая. «Очень молодо выглядишь, — сказала она Юре как будто с вызовом. — Может быть, вы вообще не стареете?» Хотиловский сглотнул ком, вставший в горле. «Музыка продлевает жизнь», — усмехнулся Говоров, как будто не поняв, что она имеет в виду. «Взгляните хоть на Мика Джаггера. Я, кстати, успел посмотреть, что за инструменты приготовил для нас благодетель, вы не поверите, ребята, там такой Стратокастер…»

Оценить инструменты они смогли лишь следующим утром, отправившись на первую репетицию. На этот раз к ним присоединилась прилетевшая ночью Юля Сиротина, с которой Аня немедленно сцепилась. Юля, постаревшая и пополневшая, была одета в длинное черное мешковатое платье и черный же платок, полностью закрывавший ее волосы: от этого ее круглое, изжелта-бледное, безбровое лицо казалось почти пергаментным.

— Ты что, по ходу монашкой стала? — спросила ее Анна насмешливо, перегнувшись к ней через сидевшего между ними Хотиловского (они втроем устроились на заднем сиденье).

— Нет, пока только послушницей, — кротко отвечала та. — Ангельский чин нужно заслужить.

— И как же ты его заслуживаешь?

Та промолчала.

— Нет, ну в самом деле, — продолжала Анна, заводясь оттого, что с ней явно не хотят спорить, — в школе ты скромницей-то не была, а чего это с тобой потом сделалось?

— Девочки не ссорьтесь, — вдруг подал голос шофер, оборачиваясь к ним. — Анька, ты чего разлаялась, оставь ее в покое.

— Шурка! — Аня, сидевшая прямо за ним, полезла к Нарышкину обниматься, так что машина тревожно вильнула. — А я вчера еще, когда ты вез нас с самолета, подумала — какая-то рожа знакомая.

— Да врешь ты все, никто из вас меня не узнал. А я все сижу и думаю, когда вы про меня вспомните.

— Я сразу узнал, — вежливо сказал Юра, сидевший спереди, — но не хотел портить вам сюрприз.

— На фоне главного сюрприза, который устроил нам этот поц, все остальные как-то не канают.

Нарышкин вел машину, поглядывая в зеркало заднего вида на бывших одноклассников и продолжая рассуждать:

— Чем он, интересно, вас всех зацепил? Меня, понятно, деньгами: при моей зарплате от таких предложений не отказываются. Да я даже и попробовал немного покапризничать, так меня начальник вызвал и сообщил, что с такого-то числа у меня не то отпуск, не то командировка — в общем, поступаю в полное распоряжение этого товарища. И вот, как говорится, мы здесь, герои детских сказок. А тебя, Юль? Или надо к тебе обращаться «сестра Юлия»?

— Нет, сестры не надо. Мы, когда постриг принимаем, то меняем имя, но пока просто Юля. Чем меня зацепил? Меня ничем, я, конечно, отказалась сразу. И еще раз отказалась. А на третий он пообещал Ильинской обители, где я живу, новый паломнический корпус и полный ремонт — всего, от дорожек до главного храма. Могилки поправить. Источник расчистить. (Она не то всхлипнула, не то усмехнулась.) Вот и пришлось в мир вернуться.

Мир продолжал поворачиваться к ним своей наилучшей стороной, будто пытаясь понравиться: за городским театром, выкрашенным такой ядовито-желтой краской, что на ум приходили то ли Бедлам, то ли яичница, обнаружился флигелек, в котором размещалась репетиционная база и звукозаписывающая студия: очевидно музы, напуганные русскими просторами, старались держаться кучно. Там все было готово к их визиту: распорядитель, звукорежиссер, несколько техников, поглядывавших в их сторону с недоуменно-заинтересованным видом. И сам Мещанинов, аффектированно всех приветствовавший и немедленно над ними захлопотавший, словно чернобородая наседка над пятью цыплятами-переростками: подтягивал ремни у гитар, куда-то бегал за запасными барабанными палочками, перхал в микрофон, проговаривая «раз-два-три» и вообще так перевозбудился, что кто-то неучтиво посоветовал ему посидеть и выпить водички, а не в свое дело не соваться.

Вопреки непроговоренным опасениям оказалось, что тридцатилетнее отсутствие практики почти не сказалось на них: Хотиловский, едва взяв гитару в руки, выдал затейливое соло; Нарышкин, пустившийся было в воспоминания, как за отсутствием медиатора играл никелевым гривенником и как Анна Федотовна, покойная классная руководительница пожертвовала ему железный рубль, простодушно полагая, что от этого музыка сделается вдесятеро краше, легко ему подыграл… По общему согласию решили покамест ничего не писать, а лишь вспоминать тексты и мелодии, разогреваться, пытаться сыгрываться…

Так прошло несколько дней. Поутру, позавтракав в гостинице, они садились в предоставленную им машину и ехали в знакомый флигелек. Почти всегда у входа их встречали старичок со старушкой, как будто сошедшие с картины кого-нибудь из передвижников: в первый раз Юра, на минуту к ним отошедший, сообщил, что родители боятся оставлять его надолго с тех пор как… тут он замялся, но друзьям объяснения и не требовались. Играли хорошо, кажется, даже лучше, чем в школе: голос Анны, например, не утратив ни выразительности, ни феноменального диапазона, приобрел особенную легкую хрипотцу, заставлявшую Мещанинова экстатически закатывать глаза и беззвучно аплодировать. Женя и Саша идеально синхронизировали свои партии, так что, стоя рядом, напоминали какое-то четырехлапое чудовище с двумя гитарами — до того были слажены все их движения. Юра, в школьные годы вечно довольствовавшийся чужими, выклянченными на пару часов инструментами, буквально влюбился в новенькую свою бас-гитару вплоть до того, что перед тем, как убрать ее на ночь в особливый чехол, полировал ее специальной бархоткой под дружелюбные подтрунивания друзей, ждавших его, чтобы ехать в гостиницу. И даже благочестивая барабанщица, которая, несмотря на жару, так и не сменила свое монашеское одеяние на что-нибудь более подходящее, явно вошла во вкус: миниатюрная, раскрасневшаяся, с выбивающейся из-под платка прядью, закусив нижнюю губу, она вела свою партию с такой виртуозной изобретательностью, что даже преисполненные поначалу скепсиса сотрудники студии снимали крупным планом на свои мобильные телефоны, как все убыстряющиеся головки ее палочек сливаются вдруг в дрожащее марево.

В тот день все происходило как обычно, если не считать моросящего дождика: выехали вовремя, добрались почти без пробок; Юра на секунду отлучился к маме с папой, стоявшими под одним цветастым зонтом с надписью «Кипр-33» и сразу вернулся, пока остальные ждали его под навесом у входа. Внутри же, в студии, все было иначе: гулял сквозняк, сильно пахло лекарствами и отчего-то кислым дымом. Старший менеджер, отклеив не сходившую прежде с уст угодливую улыбку, сообщил, что Мещанинов, ежедневно приходивший за полчаса до приезда музыкантов, сегодня утром почувствовал себя дурно и был увезен на скорой с сердечным приступом. Впрочем, добавил он, студия оплачена еще на неделю, так что…

— И что будем делать? — спросила Аня, оглядывая друзей.

— Во-первых, мы можем посвятить ему нашу первую песню, — рассудительно отвечал Юра.

Звериный человек

В то утро я ехал на велосипеде из Иерусалима в Модиин. Обычно я предпринимаю подобные походы раз в неделю-две: выхожу из дома ранним утром и проезжаю семьдесят — сто километров, чтобы успеть сесть на обратную электричку до комендантского часа: с трех до семи велосипеды в поезда не пускают. Маршрут начинается недалеко от бывшего железнодорожного вокзала, откуда еще двадцать лет назад отправлялись поезда в Тель-Авив. Потом проложили новую линию, вокзал переехал в дальний конец улицы Яффо, а старое здание, простояв несколько лет заброшенным, получило новую жизнь: сейчас здесь работают несколько ресторанов, продуктовый магазин, ларьки с уличной едой. Днем здесь обычно полно народу. Отсюда начинается главная иерусалимская велодорожка, проложенная параллельно сделавшимся ненужными железнодорожным путям благодаря щедрости какого-то американского благодетеля: его имя запечатлено на памятном камне, но я его забыл. Опять же, днем здесь на велосипеде особенно не разгонишься: во всем мире, за исключением нескольких европейских городов, где велосипедисты оказались доминирующим видом, дорожку оккупируют все, кому она отчего-то кажется удобнее: пешеходы, подростки на роликах, мамаши с колясками. Но ранним утром, пока все они (может быть, за исключением младенцев) еще спят, можно использовать ее по прямому назначению, как следует прибавив скорость, тем более что идет она немного под уклон.

При въезде в район Бака (которое русский поэтический ум охотно сопоставляет с собакой, иными рифмами не избалованной) приходится притормозить, поскольку место пересечения с проезжей дорогой специально перегорожено барьерчиками, чтобы мы не вылетали с разгону на пешеходный переход. Зато дальше — примерно пятикилометровый свободный от машин участок. Сперва я проезжаю небольшой островок с тренажерами, где почти всегда днем сидит и курит на лавочке хмурый джентльмен в спортивном костюме, потом — длинный забор, из-за которого ранней весной несколько недель подряд раздается пленительное пение лягушек, дальних потомков тех, что некогда наказывали фараона: там в глубине жилого квартала прячется маленький прудик в японском стиле. Дальше следует быть начеку: слева стоит непромокаемый шкаф с книгами для буккроссинга, и ошалелые книголюбы (славная порода, к одному из подвидов которой я и сам принадлежу) порой тянутся к нему, не глядя по сторонам. Вообще, здесь, особенно набрав скорость, расслабляться никак нельзя: тут полно бродячих кошек, у которых по утрам пик активности: они шныряют между помойками, птичьими гнездами, муниципальными фонтанчиками и оставленными доброхотами мисками с сухим кормом и тоже способны, выскочив внезапно на дорожку, довести велосипедиста до сердечного приступа.

Дальше я еду по краю арабской деревни. Эта — из самых мирных, но отцы города, чтобы вывести ее жителей из чрезмерно расслабленного состояния, некоторое время назад привязались к здешней мечети, сочтя, что она нарушает какой-то древний местный закон. Мечеть было постановлено снести, аборигены ожидаемо взбодрились, но в результате сошлись на компромиссе: она осталась на месте, но с купола ободрали все золото — так она и торчит из-за забора обидной серой полусферой. Дальше, проехав под мостом скоростного шоссе, я выезжаю к огромному и, кажется, никогда не используемому стадиону. Потом — мудреная система светофоров, на которой в общей сложности можно потерять минут десять, а то и больше. После чего, наконец, вырываюсь из города: велодорожка приводит к Иерусалимскому библейскому зоопарку и там иссякает, но она уже, по сути, и не нужна — остается проехаться по его исполинской парковке, уворачиваясь от редких машин, — и вот, наконец, последний автомобильный круг, знаменующий городскую черту. Тут можно, воспользовавшись велосипедным тоннелем, проехать под горой и встать на одну из двух трасс, ведущих через Иудейские горы к Эштаолю и Бет-Шемешу, но я больше люблю другую, грунтовую дорогу, прихотливо вьющуюся вдоль заброшенной железнодорожной линии. Она, конечно, значительно медленнее, после дождей она вся в лужах, там есть трудные, полностью каменные участки, в двух местах она пересекает реку, которую нужно переходить вброд, — но при этом она полностью безлюдна и чрезвычайно живописна.

Почти каждый раз, бывая тут, я встречаю разных зверей. Регулярно дорогу перебегают шакалы, которые почти не боятся людей: отойдя на двадцать-тридцать метров, зверь непременно оглянется и будет внимательно наблюдать. Ближе к реке держатся небольшие местные (вернее, завезенные) олени с рыжеватой шерстью и белым крупом. Часто попадаются нелетающие курочки или куропатки: забавные птицы размером с годовалого тетерева, разбегающиеся при виде велосипедиста. Один раз, проезжая вдоль непересыхающей реки Сорек, я спугнул огромного кабана-секача, который, хрустя подлеском, пересек мой путь и скрылся в непролазных зарослях карликового дуба. Из заведомо водящихся здесь зверей я никогда не встречал гиену и дикобраза, хотя следы последних в виде сброшенных игл попадаются в изобилии. Как правило, если я замечаю иголку, лежащую на земле, я останавливаюсь и кладу ее в велосипедную сумку, а дома ставлю в вазу: не то чтобы я думал, что по прошествии лет у меня соберется полный дикобраз, но что-то в этом занятии есть.

Проехав Библейский зоопарк, я повернул направо в гору по асфальтированной дорожке, автомобилям (за исключением егерей и патрульных) здесь ход закрыт. Дальше небольшой участок, где любят устраивать пикники — и где, увы, после каждых выходных остаются кучи мусора. Потом асфальтовая дорога, где вновь попадаются штатские машины, причем иногда это бывает довольно неудобно: уклон здесь очень приличный, так что я еду на самой маленькой передаче и скорость моя в гору — не больше семи-восьми километров в час. Дорожка узкая, и обогнать меня трудновато. Но и мне останавливаться, слезать с велосипеда и уходить с дороги не с руки. Так мы и едем: я изо всех сил кручу педали, а машина тащится сзади и гудит, гудит… Рано или поздно либо заканчивается подъем и мы спокойно разъезжаемся, либо одному из нас это надоедает. Значение клаксона в Израиле девальвировано: в Европе или России это последний аргумент перед неизбежным столкновением, а здесь — обычный способ коммуникации.

Потом я ненадолго выезжаю на широкую дорогу, ведущую к кибуцу Ора. Проезжаю мимо инжира, от которого я однажды отрезал веточку для укоренения и теперь она растет в нашем здешнем саду. Еще один подъем, ведущий вдоль забора таинственной фермы, где, судя по запаху, разводят каких-то животных, но совершенно безмолвных — ни разу я не слышал оттуда ни мычания, ни блеяния. И наконец долгожданный спуск — сначала по асфальту, а дальше, за поворотом, начинается грунтовка, в семь или восемь долгих изгибов опускающаяся метров на четыреста — к заброшенной железной дороге.

Здесь она идет вдоль ручья Призраков, причем называется он так и на иврите, и на арабском. Раньше в этих местах жили люди, хотя природа почти уничтожила следы их пребывания: так, несколько сложенных из камня полуразваленных стен, несколько старых-престарых, уже не плодоносящих олив, остатки древнего колодца… Но еще сильнее убеждают в этом собственные ощущения: чувство постоянного присутствия не враждебных и не дружелюбных, но очевидно заинтересованных невидимых наблюдателей. Сам этот ручей большую часть года представляет собой сухое каменистое русло, хотя под ним явно проходит что-то вроде подземной реки: зелень здесь пышная и не выгорает даже в самую лютую жару. Километров через десять эта сухая река впадает в полноводный и никогда не пересыхающий Сорек. Его полноводность, увы, рукотворна: в основном его питают сточные и технические воды — конечно, очищенные, но все равно запах его не спутаешь с ароматом лесного ручейка. Ближайшие несколько десятков километров железная дорога будет идти вдоль левого берега Сорека — и с другой его стороны вьется полузаброшенная грунтовка, которая, очевидно, использовалась при строительстве и обслуживании пути. Где-то посередине на ней еще в незапамятные времена обвалился мост, так что на машине там проехать никак нельзя, а вот на велосипеде или пройти пешком — запросто, только придется в одном месте неграциозно сползти вниз по бетонным обломкам и стащить велосипед за собой. Зимой там бывает грязно, но тоже не катастрофически — если, конечно, не падать, поскользнувшись на мокрых камнях. Немного не доезжая до этого провала, есть довольно коварный кусок пути: затяжной спуск по очень каменистому участку, заканчивающийся закрытым поворотом. После медленного педалирования на нем очень хочется разогнаться под горку, но делать это следует с умом, особенно если у вас такие же узкие, накатистые, но склонные к скольжению шины, как у меня — на нижних плоских выходах горных пород может сильно занести, и на большой скорости выправить велосипед перед входом в поворот вы не успеете. Один раз я здесь сильно приложился о камни, так, что несколько неловких минут думал даже, что серьезно повредил ногу, что было бы неприятно: ближайшее жилье километрах в пятнадцати, и ковылять к нему придется долго, а помощи ждать не от кого.

Но в тот раз, о котором идет речь, я вовремя сбросил скорость, чуть-чуть подправил траекторию задним тормозом и очень аккуратно вошел в поворот. Мне твердо помнилось, что в конце следующего прямика справа — большой коричневый валун. Он был и сейчас на месте, только от него во всю сторону разбегались дикобразы. Это поразило меня так, что я снова чуть не свалился — и только почти полностью остановившись, заметил, что на камне, почти полностью сливаясь с ним, сидит человек.

Это был старик из тех, что порой встречаются в Средиземноморье: чаще в Греции, реже в Испании. Невысокого роста, худощавый, загорелый до красно-каштанового цвета, седой, с глубокими морщинами. Кажется, они провяливаются на солнце до того, что никакая болезнь их не берет: ей просто негде угнездиться среди жил и костей, до стерильности продезинфицированных ультрафиолетом. Его живые маленькие глазки выглядывали из-под косматых бровей с явной укоризной. Он пробурчал мне что-то вопросительное на неизвестном мне языке: кажется, это был не иврит и, вероятно, не идиш. Я показал жестами, что не понимаю.

— А по-русски? — спросил он, живо поворачиваясь ко мне всем телом.

— По-русски пожалуйста, — отвечал я.

— Ну и ладненько. А то распугал мне тут зверков.

Странный был у него акцент, то есть не акцент даже, а какая-то особица речи, чрезмерная правильность, как бывает у tv-дикторов или у тех, кто преподает русский иностранцам.

— Ты сам-то здешний будешь?

Я начал объяснять, что провожу обычно в Израиле два-три зимних месяца, особенно тягостных в погодном смысле у меня на родине, но тут он меня перебил:

— Так ты в России живешь?

— Да.

— А где? Сто лет я там не был.

Глядя на его черты, я мог предположить, что это даже и не гипербола. Одет он, между прочим, тоже был как-то странно: что-то вроде монашеской рясы греческого покроя, но коротковатой, так что из-под нее торчали вполне мирские брюки и ботинки. Я отвечал, не вдаваясь в подробности.

— Ах, в Москве! — Он даже всплеснул руками от изумления и восторга. — Так стало быть наверняка знаешь Феодула Ивановича!

— Какого Феодула Ивановича?

— Да Непряхина же! — Он явно умилялся моей недогадливостью.

Здесь нотабене. Я вообще люблю чудаков всех мастей, и они, что называется, ко мне льнут. Мне хотелось бы думать, что и я сам, немного выбиваясь из общего ряда, притягиваю их к себе по принципу подобия, но, скорее всего, здесь сказывается глубинная российская всетерпимость к непохожему. Вероятно, тут что-то эволюционное: вряд ли смогли бы иначе в ограниченном пространстве относительно мирно существовать сотни наций и народностей: но, во всяком случае, много времени прожив за границей, я нигде не встречал такой — не декларативной, а имманентно присущей — приязни к иному, как у нас. В очень мягких выражениях я сообщил своему новому знакомому, что в Москве проживает не то тринадцать, не то двадцать миллионов человек, так что шансов, что один ее обитатель заведомо знает другого, практически нет.

— Эх да что ж ты такое говоришь, — живо отвечал он, — такие, как Феодул Иванович, рождаются один не то что на двадцать миллионов, а на сто миллионов или уж миллиард, да и то не в каждом поколении. Да ты что, шутишь со мною, что ли?

Взгляд его посуровел.

— Нет, нет, что вы. Я правда не знаю Феодула Ивановича, но, может быть, мне просто не повезло.

— Насчет не повезло — это ты в самую точку.

Он явно немного смягчился. Мне очень хотелось спросить его про дикобразов, но я не знал, как подступиться к вопросу. Впрочем, помолчав, он заговорил сам:

— Так ты правда ничего не знаешь о нем?

— Увы, нет.

— Невероятно. Удивительно. Ну что, хочешь небось послушать про него?

— Конечно.

Феодул Иванович Непряхин, по словам моего собеседника, был замечателен не только тем, что мог превращать воду в вино, рогатую гадюку в пастушеский посох или кормить голодных — это здесь многие умеют. Все эти фокусы могли впечатлить неграмотных египтян или простодушных рыбаков, но для людей сколько-нибудь просвещенных — это лишь особенный природный дар, как бывает у некоторых от рождения абсолютный музыкальный слух или способность видеть цвет звуков. Если бы этим ограничивались его способности, он остался бы, скорее всего, в памяти односельчан или жителей соседних сел (он родился в деревеньке Кашинского уезда Тверской губернии); ну, может быть, если бы пошел странствовать по Руси, то запомнился бы в качестве местночтимого святого. Святых-то в России несколько тысяч, есть среди них такие, которых вообще никто не знает и не помнит, так, перечислены где-нибудь в справочнике, в который разве что ученый какой-нибудь заглянет раз в сто лет. У Господа-то нашего, конечно, все они за пазухой, Он-то всем счет знает…

Так вот, был Феодул Иванович человеком скромным, благочестивым и самого правильного образа жизни, который только возможен для мирянина. Обучался он сначала в церковной школе, потом в учительской семинарии, а как выпустился оттуда, так и работал себе преподавателем по всем предметам в народном училище в соседнем селе. Редкой был простоты и душевной скромности человек, одна у него была страсть — очень он любил всяких зверей и птиц. И сам он скоромного — ни Боже мой — не ел и другим проповедовал. Нажаловались даже на него по начальству, что, дескать, толстовские идеи распространяет (а графа тогда как раз от церкви нашей отлучали), но он как дважды два растолковал, что Толстого хотя безмерно и уважает как писателя, но в секте почитателей его вовсе не состоит, а вегетарьянствует исключительно по велению души и сердечной склонности.

Каждый раз, как у соседей его деревенских должны были теленка там или поросенка резать — о, это была настоящая трагедия для Феодула Ивановича, он просто сам не свой становился. Несколько раз бывало, что, скопив какую-то сумму, он откупал для себя эту обреченную животинку и потом держал ее у себя, но скоро выяснилось, что всех все равно не выкупишь, а у спасенных аппетит-то ого-го! Так, жили у него в сараюшке три таких поросенка, которых на Рождество резать собрались, выросшие в огроменных трех свиней. От них ни молока, ни шерсти — только едят да едят. Уж сколько соседи ему предлагали их купить да на колбасу — ни в какую! А жалование у учителя сам знаешь, какое. Ну да справлялся как-то, а уж свиньи эти в благодарность ему стали вроде собак: хитрые, смышленые, только что не разговаривают. Теленок тоже у него оказался колченогий, но этот все теплое время сам питался — гулял себе да травку щипал. Тоже сам из дома уходил, сам приходил, никогда к деревенскому стаду не приставал, а все сам по себе. Тихий, был, спокойный, только тех не мог простить, своих хозяев бывших, которые его зарезать решили: с теми себя вел, как положено быку, так они и стали обходить его стороной.

А уж как дикое зверье к нему сбегалось — это просто рассказать невозможно. Бывало, особенно в снежные зимы, когда птичкам трудно пропитание добыть, наберет полные карманы проса — и в лес. И еще в торбочке морковок прихватит штучек с десяток. У него лыжи были охотничьи, камусом подбитые, он на них ловко шарк-шарк в самую чащу и там на полянке станет, посвистит по-особому — мать честная, что тут начинается! Со всех сторон летят к нему птицы — синички, снегири, чечетки, клесты, пуночки, пищухи, поползни! Шум, гам, писк, только не дерутся — он этого терпеть не мог. Из кармана достанет горсть зерна, насыплет себе на рукавицу овчинную, протянет руку, и птички — раз — и обсели ее всю. «Клюйте, — говорит, — но только с молитвой». И уж их уговаривать лишний раз не надо: так и не улетят, пока все не съедят, он только следит, чтобы всем досталось. А тем временем еще и зайцы бегут к нему из леса: он им свободной рукой морковку кидает, тоже чтобы побаловались. Им-то голод не грозит, они всегда себе прутиков найдут поглодать, но морковку-то все равно любят. И тоже приговаривает: «Кушайте, ушастые, во славу Божью». Так раздаст все, что у него есть, и домой опять на лыжиках своих — шарк-шарк. А назавтра снова: встанет до зари, накормит свою звериную богадельню, потом в школу детей учить, потом в лес.

Но тут, уже лет сорок ему было, когда захотелось ему в паломничество по святым местам, причем не, как обычно, к Сергию там или в Оптину, а сразу сюда: Иерусалим, Тивериадское озеро, Иордан, Фавор. Жалованье сельского учителя сам знаешь какое, копить не перекопить, но тогда работало уже Палестинское общество, которое специально таким, как Феодул Иванович, помогало сюда добраться. Купил он себе паломническую книжку — это значит, что больше он ничего платить не должен, весь проезд за счет общества. Дороги, конечно, не то, что сейчас: везде третьим классом ехать, самым дешевым-предешевым, спать вповалку, тьма египетская, грязь, запахи неприятные. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Взял он в школе своей годовой отпуск, помолился Богу, договорился с одной старушкой, что будет его зверье кормить в его отсутствие, а если он до зимы не вернется, то и лесным тварям станет пропитание таскать. Оставил он ей все свои сбережения, с собой же взял рублей не то тридцать, не то сорок — купить для той же старушки здешнего елея да другим учителям по открыточке со Святой земли. И отправился в путь.

Железной дороги тогда в Кашине не было, так что до Твери добираться на лошадках пришлось. Ну спешить Феодулу Ивановичу было некуда, имущества у него — один узелок с карманной Библией и сменой белья, так что где-то и пройтись ему не зазорно, да и в лесу заночевать вполне себе по силам. Тем более что человек-то он был особенный: и комары его не кусали, и дождик особо не поливал, а уж в деревнях, бывало, всякий рад его приветить да угостить. Бывают же такие люди на свете!

Так, как в народе у нас говорят, тихо не лихо, а смирней — прибыльней. Добрался он до Твери, там у знакомых остановился: был у него еще с семинарии приятель, машинист при очистительном винном складе, жена его и пятеро их деточек. Прожил там Феодул Иванович неделю, в баню сходил и дальше в путь засобирался. Ну от Твери уж разговор известный — сперва на поезде в третьем классе до Москвы, там переночевал на постоялом дворе и ранним утречком уже снова на вокзал, на поезд до Киева. Там, конечно, в Лавру сбегал, поклонился святым, в пещерах почивающим. Там же переночевал с другими странниками, отстоял утреннюю службу — и на вокзал, на поезд до Одессы.

В Одессе уже тех, кто в Святую землю поплывет, встречают монахи Афонского подворья. Там их три — Ильинское, Андреевское, Пантелеймоновское. Феодул Иванович наш замешкался, а тут вдруг его зовут из толпы: оказался монашек знакомый, как раз было ему в этот день послушание паломников встречать — и первый, кого он увидел, и был наш странничек. Пошли они пешком в Ильинское подворье. Там если у кого вещи есть, то их особый извозчик привозит, по десять копеек с носа, но Феодул, конечно, узелок свой сам несет. На подворье набилось в этот раз паломников больше обычного: так-то по пять человек в комнате жили, а тут и до десяти доходило: кровати сдвинули, легли поперек, тесно, а зато тепло. Заправлял там всем отец Серафим, гостинник, такое у него было послушание. Официальными делами занимался отец Лонгин: забрал он у Феодула бумаги его и паломническую книжку, сходил в канцелярию генерал-губернатора, тот выписал иностранный паспорт. Прожил он там еще целую неделю в ожидании парохода, по утрам после службы гулять ходил по городу, причем забредал, как потом рассказывал, бог весть куда — ходок же был первостатейный, мог без устали и тридцать верст прошагать, ни разу не присев: идет, поет акафисты, только птицы иногда за ним увязываются, как за другими овода. Странная это была картина! Феодул Иванович высокий, статный, призвали бы его в армию, небось в гренадерах бы служил. Хоть он еще и относительно молодой был человек, а борода у него уже седая, причем как бы наполовину — с большим черным пятном, Божья отметина. И вот идет этакий великан широким шагом, поет «Моря чермную пучину невлажными стопами», а над ним птицы вьются стаей, как над полем свежевспаханным…

Наконец, пришло время отправляться на корабль. Пароход назывался «Цесаревич». Грузятся на него, стало быть, дамы и господа в первый класс, те, кто попроще, во второй, ну а в третий всякая босота — и наш Феодул Иванович. Плыть-то до-о-олго… В третьем классе еды не дают, только кипяток два раза в день, зато бесплатно. Ну опытные паломники, кто уже второй-третий раз плывет, научили других побольше сухариков запасти, так и питались: чайку заварили черного и с сухариками его вприкуску.

Первая остановка — Константинополь. Там опять встречают монахи: тоже три Афонских подворья и обычно все идут ночевать в то же, в котором жили в Одессе. Так Феодул Иванович попал в Ильинское. Встретили его, как и всех, монахи на шлюпке, забрали прямо с парохода, повезли на берег. Тут его ожидало приятное удивление: он все по пути скучал по своим зверушкам, а в Царьграде, как оказалось, очень любят собак, и они тут на каждом шагу. Ну он, конечно, пока всех не перегладил и сухариками не угостил, дальше не пошел — так монашек с Ильинского подворья и ждал его терпеливо. Другие паломники, пока сидели в Константинополе, ездили на извозчике кто к Живоносному источнику, кто к Влахернскому храму, только наш Феодул Иванович никуда не пошел — сидел у ворот и с собаками своими разговаривал. А скоро уже и дальше надо было плыть.

После Константинополя пассажиров на «Цесаревиче» прибавилось, особенно в третьем классе. Там вдоль бортов такие нары были сделаны и если от Одессы свободно лежали люди, то тут уже как сардинки в банке: так, что поворачиваться всем вместе приходится. Но люди не унывают, напротив, чем ближе к Святой земле, тем лучше. Акафисты поют, чаи гоняют и, кажется, даже духота развеялась. Больших остановок пароход уже не делал: постоял у острова Хиоса, потом у острова Митилене. Туземцы на лодках привозили торговать местный товар — апельсины, варенье из роз… Господа из первого класса что-то покупали, но наши, конечно, копеечки свои берегут. В Триполи корабль что-то разгружал и загружал, он же не только пассажиров возит. Наконец, шестого апреля приплыли в Бейрут. Отсюда уже недалеко, но стоять здесь долго. На берег Феодул Иванович не пошел из нетерпения, так на палубе и просидел, пока тюки с борта и на борт таскали. И вот, наконец, еще ночь плавания — и Яффо.

Там было в старину совсем не так, как сейчас. Пароход останавливался за этими черными страшными камнями, которые и теперь видно. Это еще часть их англичане успели взорвать, а раньше-то они еще страшнее были. Море там мелкое, так что ближе подплыть было нельзя — это, опять же, потом бухту углубляли. Поэтому пароход останавливался аккурат за ними, и с берега к нему бросались наперегонки арабские шлюпки. Господи, помилуй! Это ж никто обычно, кто первый раз плывет, не ожидал такого: рожи совершенно разбойничьи, как будто пираты на корабль напали! А нужно выбрать одну из них, да еще спуститься в нее, а море-то бурное. Когда совсем шторм разыгрывался, корабль обычно в Кайфу уходил, сейчас это Хайфа, но в этот день, седьмого, волны были небольшие, так что решили высаживать пассажиров. А уж как дамочки, бывает, боялись, прямо рыдали от страха, владычица небесная… Но нашему то Феодулу все нипочем, из вещей один узелок, а шлюпка эта, то бишь перевоз, еще по паломнической книжке оплачен. Шагнул он в лодочку, только за локоток его араб и поддержал.

Доплыли они до берега, тут таможня. Заведовали ей турки, а туркам главное что? — бакшиш получить с проезжающих. Но это у кого багажа много и деньжата имеются, а нашим-то странничкам забот в этом смысле никаких — в паспорт штамп шлепнули и гуляй. Огляделся Феодул Иванович. Яффа тогда была не та, что сейчас: весь город в апельсиновых садах, так что и пили там все больше апельсиновый сок, благо был он дешевле чистой воды. Грязь при этом страшенная, даже после русской деревни непривычная. Знаешь, как тогда пекли хлеб в Иерусалиме? Лепешку коровью сушеную бросают на большой камень, поджигают, а как прогорит она и камень накалит, скидывают золу с камня и тесто на него — плюх! Такого и хлебушка первое время не захочешь. Дрова-то были в большой дороговизне. Это вот мы сейчас с тобой в лесу сидим, а леса-то не было, его весь извели еще чуть не тысячу лет назад. Все, что мы сейчас видим, — это посажено за последний век, а так тут были голые холмы, камни да песок, редко-редко кактусы, которыми вместо забора огораживали постоялые дворы. Ближе к морю с дровами получше было, но все равно в такой все грязи жили — Господи, помилуй…

Хотел было сразу Феодул Иванович шагать в Иерусалим, а нельзя: надо ждать каваса. Кто такой кавас? Ну это вроде как стражник и помощник лоцман сухопутный — все в одном лице. Работали ими обычно болгары или сербы. Но тут такое дело: вот ты сейчас смотришь, а здесь никого нет, только мы с тобой разговариваем. И захочешь, например, ты мне горлышко чикнуть или, оборони Господи, я тебя — и никто не помешает, а если оттащить, допустим, тело в те кустики да камешками забросать, так и месяц никто не найдет. Было так, да не совсем так. Людей и точно было поболе: железной дороги-то не было, а народ так и ходил туда-сюда, от Яффо к Иерусалиму и обратно. Иные чуть вбок брали, через Абу-Гош, где сейчас шоссе проходит, но многие прямо тут и шли. Лихого народу тоже хватало — арабы, бедуины, слышал, наверное? Всякому хотелось от паломника поживиться: деньжата-то у них зачастую имеются, а народ они все больше беззащитный. Но и турки не дремали: каждые три-четыре версты у них здесь был пост. Ну как пост, будочка каменная, и в ней трое, а то четверо солдат. Ну чтоб всякую шелупонь отгонять больше-то и не надо. Ну а для полного спокойствия, чтобы аккурат между этими будочками не напали, паломников обычно собирали в небольшие такие караваны, и с каждым был этот самый кавас, чтобы присматривать, дорогу показывать, а если что, и охранять.

Феодул Иванович тут возроптал: в защите, дескать, он не нуждается, а что до дороги — есть у него компас и карта, а если что — ему звери лесные и птицы небесные направление покажут. Но кавас, тем временем подошедший, сам ему в пояс поклонился — дескать, сейчас на дороге пошаливают и одному ему беспокойно караван вести, а вот бы Феодул Иванович с ними отправился — с него не только денег не возьмут, а еще и на казенный кошт примут. Хотел он было отказаться, но тут его и женщины просят, которые с кавасом этим идти должны были: дескать, помогите, Феодул Иванович, сделайте Божескую милость. Ну он и согласился. Разговорились с кавасом: сам он серб, по-русски говорит и понимает, но чудно так, как будто через слово. А тут случайно выяснилось, что он учился прежде на врача, а стало быть, и латынь учил. Ну и стали они с Феодулом Ивановичем на латыни разговаривать, так что остальные странники даже забеспокоились, не католики ли они и не будет ли тут греха какого. Ну те быстро их разубедили и сразу уж, чтобы в городе не ночевать, тронулись в путь.

На дороге этой было несколько постоялых дворов, держали их и арабы, и евреи. Те, кто на лошадях или на осликах ехал, могли добраться до Иерусалима в два дня и ночевали ровно посередине, там была арабская деревня, но от нее теперь уже ничего не осталось, одни камни. Ну а эти-то были из бедняков, так что шли per pedes apostolorum, как говорится, или, по-нашему, пешешествовали. Было их, если считать с Феодулом Ивановичем и кавасом, ровно одиннадцать человек: один молчаливый парень-паломник, в веригах под одеждой, две старушонки откуда-то из-под Тамбова, старик с деревяшкой вместо ноги, три тетушки-мещанки из Рязани, так и ехавшие вместе, и мать с дочкой лет девяти-десяти. У бедной этой девочки был ужасный шрам, страшно ее портивший — во все лицо, от уголка рта до уха. Уж не знаю, как бедняжка умудрилась его заполучить — может, упала неудачно или зверь какой подрал в детстве. Она вроде свыклась с ним, а все равно заметно было, что старается повернуться к людям другой, здоровой стороной. А такая девочка ласковая! Вечно другим помочь старается — кому подаст что-нибудь или по поручению какому пустяковому сбегает. Мать на нее прикрикнет: «Куда, Настя, будь здесь, не шали!» А она улыбается так изувеченным своим личиком, так что жалко на нее и смотреть.

В общем, вышла вся эта компания из Яффо, кавас все головой качал, глядя на старика одноногого, но тот как заскакал по камням с костыликами и деревяшкой своей, так что даже обгонял других. Было у них на всех два ослика с поклажей и каким-никаким провиантом, а главное, водой. В первый день прошли они не сказать, чтобы много, но и не мало, учитывая, что народ был в основном к долгому хождению-то не приученный. Кое-как переночевали на постоялом дворе, вышли, как здесь советуют, пораньше, до зари: это сейчас мы с тобой в теньке сидим, а тогда-то деревьев не было… Так что как солнце выходит в зенит — все, жара невыносимая, пыль, нигде от нее не спрятаться, Господи, помилуй…

Ну вот и подошли они около полудня аккурат к этому месту, где мы с тобой сейчас разговариваем. Вот оттуда шли, видишь? Где кусты так растут, как будто зубчатой стеной. Кустов никаких не было, только тропа, пошире, чем сейчас. И вот идут они с той стороны, медленно уже, притомились с утра-то. Растянулся весь караван саженей, наверное, на двадцать. Впереди идет кавас, ведет ослика под уздцы, за ним все остальные, последним, замыкающим, Феодул Иванович со вторым осликом. И вдруг, не доходя этого места, он вдруг как закричит: стойте, стойте, кучно держитесь, стойте! Кавас остановился и остальные подтянулись к нему и глядят назад, недоумевая, что это такое поделалось с Феодулом Ивановичем и не напекло ли ему, спаси Господи, голову… А он бежит прямо, бежит вперед, хватает эту девочку со шрамом и подсаживает ее на осла, чтоб она повыше была. Мать ее растерялась и даже прикрикнула, вроде «что это вы себе думаете», а Феодул обернулся и смотрит куда-то вбок — вот, собственно, туда — видишь эту расщелину? А тут, надо сказать, что опытные люди предупредили их еще в Яффо, что удобнее идти, опираясь на палку, так что все они вырезали себе еще в самом начале по посоху. И смотрят все, куда Феодул Иванович показывает своим посохом и видят там, в расщелине этой, какое-то движение. И вот выбирается оттуда какой-то зверь небольшой, размером с собаку, и бежит прямо к ним, но как-то неровно бежит, как будто вихляясь. «Шакал», — говорит кавас, а остальные, шакалов сроду не видав, смотрят, значит, на него, а он все набирает скорость и бежит, видно уже, к этой самой девочке, что Феодул Иванович на ослика посадил. «Бешеный», — говорит как бы про себя кавас, и тут дамы все начинают визжать, шакал скачет уже огромными прыжками, и тут Феодул Иванович поднимает свой посох и — раз! раз! раз! — шакалу этому перешибает хребет и другим ударом размозжает череп. Все, конечно, кричат, кто-то рыдает, тетушка в истерике бьется, мать девочку обнимает — в общем, сущая картина Верещагина. А Федоул Иванович что? Посох отбросил, дохлого шакала этого на руки взял окровавленного и баюкает его, как младенца. «Прости, — приговаривает, — но мне оставалось только прекратить твои мучения», — что-то такое.

Ты замечал, кстати, что женщина раньше мужчины впадает в отчаяние, но и справляется с ним тоже быстрее? Уже, наверное, через десять минут после происшествия все пришли в себя, кое-кто из дамочек даже умылся драгоценной водой и даже в зеркальце успел посмотреть: женщина даже в паломничестве остается собой. Собрались уже дальше ехать, а Феодул наш Иванович так и стоит с зверем на руках, весь в крови перемазавшись. «Едемте, — говорят, — дальше, бросьте вы его от греха, еще, не приведи Господь, заразитесь от него». А он так глухо отвечает: «Мне его похоронить надо, негоже так его оставлять». «Так хороните побыстрее, забросайте его камнями, мы подождем». «Не надо, — говорит, — меня ждать. Я может быть, дальше и не пойду уже, домой поеду». «А как же Иерусалим и Святые места»? — «А также, без меня они две тысячи лет стояли и еще столько же простоят». Ну спутники его видят, что уговаривать бесполезно, и пошли себе дальше. А Феодул Иванович вырыл посохом своим ямку в песке, положил туда шака-ла, прочитал молитву и набросал сверху камней. Видишь вон там, в тени платана, груда камешков? Там вот это и было. А сам он, сердечный, переночевал здесь же под кустиком и на следующий день к ночи пришагал в Яффо. Но домой так и не попал, а три недели спустя был уже в Москве, где и остался… Точно ты его не знаешь али шутишь все-таки?

Я подтвердил, что не знаю.

— Ну езжай тогда дальше, а то заговорился я с тобой, а зверики мои так голодные и сидят по углам, тебя стесняются.

Три часа спустя я был уже в Модиине.

Мы забываем о деревьях

Редактор «Нового слова» Виктор Владимирович Столбовский проснулся с неприятным чувством полузабытого огорчения. Из-за неплотно задвинутых штор виднелись полоски мутного света. Несколько минут он пролежал, прислушиваясь к тихому дыханию спящей рядом жены и надеясь вновь погрузиться в забытье, но потом, протянув руку и оживив своим прикосновением (жест, доступный в старину лишь богам и героям и ничего не значащий для нас) телефон, убедился, что уже наступило утро и, следовательно, нужно вставать, завтракать и приниматься за работу. Столбовский умел, чувствуя на заднем плане своего ума навязчивую эмоцию, аккуратно распеленать события предшествующего дня, чтобы докопаться до ее источника и там же и уврачевать — так военный хирург разрезает слои одежды на раздражающе стонущем пациенте, чтобы добраться до раны. Просматривая новости в телефоне, он медленно перебирал разговоры, телефонные звонки и мысли вчерашнего утра, дня, вечера, пока нужное воспоминание не откликнулось с готовностью больного зуба: ближе к полуночи он получил мейл от Юкина.

«Старик, дорогой!» — начиналось, как обычно, это письмо. Юкин, с его обширными знакомствами и холерическим темпераментом, лепил «дорогого» и «дорогую» направо и налево, собственно, с первых же писем к доселе незнакомому адресату. Впрочем, эпистолярный этикет еще при самом своем зарождении грешил странными гиперболами: мы подписываемся «ваш» или «ваша», вовсе не предполагая вверить себя корреспонденту — да и в XIX веке писалось «покорный слуга» или «готовый к услугам», притом что пишущий, по удачному выражению одного из мастеров этого жанра, никоим образом не просился в камердинеры. «Стариком» же Юкин без исключения титуловал большинство своих знакомых мужского пола. Малопочтенное это обращение, кажется, было родом из 60-х или даже 50-х и попервоначалу, может быть, казалось смешным — особенно когда так называли друг друга любимые герои советского кинематографа, коротко стриженные, но все равно непобедимо вихрастые юноши в роговых очках и клетчатых рубашках. Но с годами, когда рубашки поизносились, вихры поседели, а сами герои с какой-то мультипликационной скоростью превратились в согбенных и дурно пахнущих пенсионеров, шутка потеряла свою остроту.

«Старик, дорогой! Знаю, что ты очень занят, но, может быть, у тебя найдется минутка для бедного изгнанника. Как ты, наверное, слышал, меня отовсюду выперли, так что доедаем с семейством последний х. без соли: х. свой, а соль купить не на что. Но я, однако, не сдаюсь. Посылаю тебе свою новую нетленку».

Вновь характернейшая юкинская фразочка, своего рода двойной словесный перевертыш: очевидно, что, именуя так свое сочинение (тоже, конечно, мелкотравчатый совписовский термин 70-х), он заранее подшучивает над ним, вырвав тем самым возможное оружие из рук собеседника. Но за этой иронией мрачной тенью вставала его собственная звериная серьезность по отношению к своей персоне и своим трудам, свидетельством чему — тщательная, с рвением садовника выполняемая работа над своей биографией в «Википедии» — ибо любой печатный чих, не исключая газетных интервью и «писем в редакцию» туда немедленно любовно подшивался.

«Посылаю тебе свою новую нетленку. Знаю, как ты занят. Пробеги, плз, если будет минутка. Хорошо бы успеть в декабрьский номер… И конечно, гонорарий!!!»

В другой ситуации простота, с которой Юкин расставлял в своем письме незамысловатые силки и петли, могла бы позабавить Столбовского. Безобразное «плз» сигнализировало о том, что автор молод душой и, не будучи языковым пуристом, охотно пользуется современным сленгом; фальшивые соболезнования по поводу занятости адресата с хрустом ломались о бесцеремонное понукание следующей фразы (ибо на дворе стоял сентябрь и декабрьский номер был уже практически собран, о чем автор не мог не знать). И венчало это все — словно вишенка на торте, как говорилось в той языковой среде, под автохтона которой Юкин пытался мимикрировать, — просьба о финансовом вспомоществовании (по сложившемуся опыту к первой четверти XXI века сама перспектива публикации в толстом журнале сделалась уже настолько лакомой, что на гонорар могли рассчитывать только авторы из самого близкого круга или особо приглашенные звезды).

Столбовский, заранее морщась, открыл приложенный к письму файл. Он назывался «Тайна „Мертвых душ“» и начинался так: «Шедевр украинского писателя Миколы Гоголя есть произведение до конца не прочитанное». Это была фронда, причем фронда разрешенная и полезная — она сигнализировала о вольнодумии автора и о похвальном направлении журнала, что было ценно, поскольку в лучшую сторону отражалось на тираже — вернее, не на тираже как таковом (о несчастных полутора тысячах бумажных экземпляров, рассылавшихся по сельским библиотекам и раскупавшихся честолюбивыми авторами, никто и не вспоминал), а на просмотрах — отныне главном и единственном показателе читательского спроса. Более того, в этой фронде, как у лучших мастеров жанра, проглядывало на самом дальнем плане еле заметное, на грани нервного тика, верноподданическое подмигивание самому высокому начальству — поскольку сверху был спущен тезис о том, что мы сражаемся не с Украиной per se, а со случайно воцарившимися там малопонятными и неизвестно откуда взявшимися людьми, именовавшимися то кликой, то хунтой, а то и режимом, между тем тамошние жители и их культура нам близки до степени смешения.

Юкин был не просто мастером этих тонких подмигиваний, перешептываний и полунамеков, а просто каким-то магистром, причем издавна, когда византийская сложность гуманитарно-коррупционного мироустройства только готовилась оку-тать немыслимую простоту постсоветского мира. Столбовский познакомился с Юкиным лет тридцать назад в троллейбусе номер «Б» (про который москвичи любили передавать несколько обтрепанный от частого использования анекдот о том, как приезжий был ошеломлен вопросом прилично одетой женщина, не знает ли он, где тут останавливается «букашка»). Вот в этой самой «букашке» и ехал Столбовский со своим приятелем, когда на остановке в троллейбус вскочил полноватый юноша с холеными усиками подковкой, облаченный в белые кроссовки с претолстой рельефной подошвой и помаргивающими цветными лампочками в ней. Не успел Столбовский подумать, что новый пассажир необыкновенно похож на воришку-карманника (которые нередко промышляли на этом маршруте), как тот шумно приветствовал его приятеля: «Старик, сколько лет!» После чего, не прервавшись даже для ритуального вопроса о делах и лишь раздраженно сунув руку Столбовскому («юкин-оч-приятно»), он стал взахлеб, как будто опасаясь, что его перебьют, рассказывать, как они с другом открыли способ ежевечерне бесплатно питаться в лучшем московском казино.

Способ был, по собственному определению Юкина, «прост, как все гениальное» (он любил эти истертые словечки). Вдвоем, хорошо одетые (на этих словах Столбовский не удержался от того, чтобы прищуриться на его перемигивающиеся кроссовки), они приходили порознь в «Метелицу», делая вид, что между собой не знакомы. Каждый покупал билет за десять долларов (Юкин любовно называл их «баксы» или «бакинские») и получал за это, по правилам казино, фишки на эту же сумму. Здесь наступал тонкий момент. Им нужно было, по-прежнему изображая взаимное незнакомство, подойти к столу, где играли в рулетку, и одновременно сделать ставки: приятель ставил на красное, а Юкин на черное (или наоборот). В результате один из них проигрывал, а другой получал двойной выигрыш — и они, продолжая держаться порознь, шли ужинать: в казино всем игрокам полагалась бесплатная трапеза и напитки лились рекой.

— А если зеро? — спросил приятель.

Юкин развел руками:

— Пока не выпадало.

На этих самых словах с каким-то театральным хронометражем троллейбус распахнул двери, сквозь которые Юкин выскочил в обычную зимнюю слякоть и, перескакивая через лужи, помчался по тротуару. Кроссовки его светились неземными огнями. «Это Юкин. По прозвищу Юкин сын. Далеко пойдет», — пояснил приятель.

Так и вышло. В следующие годы Столбовский все чаще встречал имя Юкина и его самого, как будто тот постепенно, с гипертрофированной неторопливостью питона смыкал вокруг него коль-цо. Тематический репертуар его был феномена-лен, а энергия неисчерпаема — Юкин с одинаковой лихостью писал книги о Петре Великом, немецком Средневековье, бурятских ламах, советских пограничниках и итальянском кинематографе. Злые критики замечали, что все его персонажи выходят немного похожими на самого автора — полноватые, недалекие, нахрапистые, припахивающие лошадиным потом, — но это не мешало ему год от года становиться все более знаменитым. Его в хвост и гриву эксплуатируемый творческий метод был примитивен и безотказен. Первым делом изобретался центральный, дикий в своей парадоксальности, тезис. Он, этот тезис, провозглашался в конце первой главы, после чего читатель, мысленно протиравший глаза в оправданном недоумении, подвергался вдруг скоростной бомбардировке сведениями, цитатами и простыми силлогизмами, которые имели целью этот тезис поддержать. Действовало это как залп ракет-обманок на систему противовоздушной обороны: массовая атака так перегружала мозг, что он терял способность к критическому восприятию. Его последняя перед эмиграцией книга, биография Чехова под названием «Потаскун из Таганрога», была построена вокруг идеи, что Антон Павлович представлял собой мангуста — не в каком-нибудь философском, а совершенно в практическом и даже отчасти зоологическом смысле. Замечательно, что к концу четвертой части (набранной, впрочем, весьма разгонисто и с огромными полями) изможденный читатель настолько уже готов был этому поверить, что когда в книге показывался настоящий мангуст по кличке Сволочь, захваченный героем в Шри-Ланке по пути с Сахалина, страницы монографии начинали лишь успокоительно двоиться перед глазами.

В последнее десятилетие Юкин был звездою СоХи — удивительного учебного заведения, которое могло появиться только в России и только в начале 2000-х годов. На северо-востоке Москвы издавна существовал сельскохозяйственный институт имени К.Д. Лёвина, влачивший в постперестроечные четверть века довольно жалкое существование. Понятно, что среди юных москвичей, желающих овладеть почетным трудом агронома или доярки становилось все меньше, но у института имелось кое-какое имущество, заключавшееся в чрезвычайно привлекательных полях, лугах и покосах, расположенных по обе стороны городской черты. Время от времени под напором текущих нужд институт отчуждал небольшие наделы из своих запасов, как русский крестьянин выбрасывает, по преданию, из саней младенца, чтобы отвлечь волчью стаю и дать остальной семье шанс на спасение. Волчья стая, впрочем, множилась, а запасы младенцев подходили к концу, когда случилось «нечто вроде чуда», как говорил Ефим Семенович Губонин, тогдашний ректор.

Один из давних выпускников факультета пушного звероводства, ничем за все годы обучения не запомнившийся, оказался кем-то вроде министра без министерства или премьера без кабинета — в общем, заполнил собой одну из важнейших и при этом неназываемых государственных функций. Вследствие этого карьерного взлета или независимо от него, он ощутил резкий укол сентиментальности — и в какой-то момент предстал перед озадаченным ректором в виде антропоморфной (и весьма корпулентной) золотой рыбки, готовой выполнить бесконечное количество желаний.

По сути, желание потребовалось всего одно — и от финансовой Амазонки, оказавшейся в феодальном владении выпускника, был сделан малюсенький отводок, совсем незаметный на общем фоне, но совершенно животворный для изнемогающего от денежной засухи учебного заведения. Губонин показал себя человеком весьма амбициозным и вслед за удовлетворением неотложных нужд (вроде ремонта основного корпуса и немедленного повышения жалования профессорам, которые последние годы работали уже не за идею даже, а как будто назло очевидности) институт начал расширяться. Вероятно, со времени золотой лихорадки в Соединенных Штатах ни один университет в мире не разбухал так стремительно: приобретались огромнейшие здания в самом центре Москвы, куда немедленно завозились бригады строителей и ремонтников; оптом закупалось оборудование для лабораторий, тонкорунные овцы и мраморномясые быки для экспериментальных ферм и саженцы бромелиевых для оранжереи тропических растений.

На второй год сельскохозяйственная тематика для академии (в которую первым делом переименовался институт) стала тесна. В дополнение к привычным факультетам открыли химический (чтобы учиться делать удобрения), биологический (с очевидной целью) и финансовый (считать будущие прибыли). На следующий сезон, исчерпав номенклатуру естественных наук, взялись за неестественные: добавились история, философия и филология. Попервоначалу сочетание «философский факультет сельскохозяйственной академии» звучало несколько нарочито, но нет такой неловкости, которую не сгладила бы определенная сумма: а на жалование СоХа не скупилась. Естественно, что Юкин, чуявший денежные знаки, как лозоход воду, не мог оставаться в стороне. Собственно, ему даже особенных усилий прилагать не пришлось, поскольку они с СоХой как будто были специально созданы друг для друга. В результате на филологическом факультете расцвел и, выражаясь в первоначальных терминах учреждения, заколосился удивительный тип учености, насаждавший пышные островки узкоспециальных знаний среди необозримых пространств невежества.

Выпускники СоХи выучивались сходу написать научную работу для престижного журнала на любом иностранном языке, причем на совершенно произвольно выбранную тему; были способны два часа рассуждать об одной стихотворной строчке или анализировать влияние идей Сьюзен Зонтаг на перформанс восходящей отечественной звезды андерграунда Зефиры Глы, но при этом не могли назвать имени князя Вяземского, путали анапест с дактилем, а про Толстого твердо знали, что он был погрязший в мизогинии крепостник, гомофоб и ретроград. Юкин, чувствовавший себя в этом изводе гуманитарных наук, как птица в восходящем потоке, продолжал бы блаженствовать и впредь, если бы не недобрый сквознячок, подувший одним зимним утром из приотворенной двери истории. Подхваченный этим ветром, был он унесен сначала в одну из экс-советских республик, но, не зацепившись там (мудрено было после московских пышных яств и дикого меда перейти к акридам, да еще и поставлявшимся с перебоями), перемахнул на манер перекати-поля через Атлантический океан и осел в одном из районов Буэнос-Айреса.

Как это свойственно изрядной части эмигрантов, первое время он нахваливал новую родину с пылом почти неприличным. Дифирамбы пелись хлебу и маслу, троллейбусам и калебасам, танго и стейкам, не говоря уже об общественном устройстве и повальном дружелюбии. Потом дым фимиама слегка раздернулся, причины чего были объяснены узкому кругу друзей в подзамочной записи: оказывается, Юкин, несмотря на всю живость ума, пал жертвой примитивнейшего из мошенничеств, совершенного прямо на центральной улице, да еще и в такой неудачный момент, что несомая им с собой только что полученная в меняльной конторе двухмесячная арендная плата за московские хоромы перешла к грабителям. После этого горячность его пошла немного на убыль. Немало этому способствовала и череда неудач с трудоустройством: южноамериканские университеты были полностью укомплектованы собственными звездами и в услугах заезжих не нуждались; работать же так, как все обычные люди, на фабрике или в офисе пять дней в неделю Юкин и не умел, и не хотел. Недолгая попытка дистанционно преподавать разбилась о несколько рифов разом — и не последним среди них была разница часовых поясов: небритый, явно только что проснувшийся по будильнику, отчаянно зевавший Юкин на гигантском экране одной из аудиторий СоХи терял весь свой лекторский магнетизм и казался просто немолодым и откровенно глупым мужчиной, вытащенным среди ночи из постели. Оставалось конвертировать в денежные знаки оставленную на родине репутацию — и он бросился бомбардировать статьями все российские журналы, которые хотя бы теоретически могли заинтересоваться его сочинениями. Одна из них и досталась Столбовскому.

«Шедевр украинского писателя Миколы Гоголя есть произведение непрочитанное» — еще раз перечел он. «Удивительно, что за почти двести лет с момента выхода книги никто не обратил внимания, что один из главных персонажей имеет вполне узнаваемый прототип. Мы говорим о Плюшкине — и готовы убедительно доказать, что Гоголь изобразил в нем своего друга и покровителя Александра Сергеевича Пушкина».

Дальше следовала череда доказательств, для убедительности пронумерованных. Общий вид запустения усадьбы Плюшкина сопоставлялся с «Вновь я посетил…» («„скривилась мельница“, „дорога изрытая дождями“, „убогий невод“ — разве не эти слова приходят на ум, когда читаешь начало шестой главы!» — восклицал автор); внешняя небинарность Плюшкина сопоставлялась с пушкинским прославленным протеизмом; «кучка исписанных бумажек» в кабинете несомненно намекала на отброшенные брульоны неудавшихся стихов; завалявшаяся в углу старинная книга свидетельствовала о библиофильстве; очиненные перья прямо сообщали о том, что обитатель кабинета — писатель. Упоминалось ли в «Мертвых душах» нашествие французов, при котором употреблялась плюшкинская зубочистка, Юкин сразу вспоминал об образе Наполеона в пушкинских стихах; то, что ключница, как подчеркивал Гоголь, не бреет бороды, было лишь зеркалом фрагмента из «Домика в Коломне», где кухарка, напротив, брилась. Конечно, похожие на бегающих мышек глазки Плюшкина вели за собой «жизни мышью беготню» из пушкинского шедевра, а учитель-француз, да еще и стрелок, прямо указывал на «Дубровского»… Неуступчивость Плюшкина к поставщикам, силившимся скупить его запасы, прямо связывалась с известной скаредностью поэта в денежных делах. «А уж когда, — следовало далее, — мы узнаем, что у Плюшкина были две дочери и сын, причем одну из дочерей звали Александрой (sic!), все окончательно встает на свои места» (это место осталось Столбовскому непонятным, поскольку он твердо помнил, что детей у Пушкина было четверо). Завершалось все довольно многословным рассуждением, имеющим целью поместить отношения Гоголя и Пушкина в уютное ложе колониальных практик (так сейчас было принято выражаться): дескать, подсказав сюжет «Мертвых душ», Пушкин нанес Гоголю род душевной травмы, избывая которую тот вынужден был изобразить своего благодетеля в ироническом свете.

Собственно, в статье этой не было ничего дурного. Ужасно не хотелось переделывать уже сложенный декабрьский номер, поскольку получался он, что называется, ударным. Ах, что это был за номер! Раздел прозы открывался повестью про трепетного юношу, сомневающегося в своей гендерной самоидентификации и пытающегося обрести себя в щемящей атмосфере Набережных Челнов. Другая проза, роман с продолжением, была травелог — про путешествие героя по России с мумифицированным трупом бабушки в багажнике семейного универсала: он назывался по современной моде по-английски: «Look, Grandma!!!»

Потом помещались стихи: исключительная подборка верлибров Муси Белоусовой (в последние годы сделалось принято взрослым мужчинам и женщинам представляться уменьшительными именами, а то и детскими прозвищами: высшие сферы заполонили вдруг Тосики и Масики), моностихи Ильи Медовщикова и, главное, долгожданная поэма Веры Зюзиной, за которую пришлось крепко побороться с «Современным миром».

Дальше шла рубрика «Взрослый разговор». Она открывалась стенограммой круглого стола, посвященного творчеству Зефиры Глы, после которой шла серьезная, концептуальная работа, которой не постеснялись бы и в «Северном вестнике»: «Вагинальный дискурс у Коти Баренбаума как опыт преодоления советской трагедии». В конце были еще страниц двадцать библиографических заметок, анонс содержания следующих номеров и общий указатель за год. Словом, всего этого на диво стачанного номера было смертельно жаль. Но даже и в него удалось бы всунуть статью Юкина (в конце концов, разлегшийся на два листа Котя мог бы и потесниться со своим дискурсом), если бы не одно обстоятельства: все эти соображения про Пушкина-Плюшкина были уже как минимум дважды опубликованы.

Столбовскому уже в первых строчках почудилось что-то знакомое — и первый же запрос его подозрения подтвердил: выяснилось, что шесть месяцев назад Юкин делал на престижной славистической конференции в Йыхви доклад «Пушкин и Гоголь: к постановке проблемы» (увы, присутствуя там в качестве бесплотного духа на экране, ибо всего конференциального бюджета не хватало, чтобы перенести его физическое тело из Южного полушария). Составленный по результатам конференции сборник статей был почти мгновенно издан и имелся в интернете: наличествовал там и юкинский доклад. Кроме того, еще месяц спустя тот же текст под названием «Загадочные страницы Гоголя» был напечатан в «Новых старых годах» — и даже успел получить премию за лучшее гуманитарное исследование 202* года.

В прежние времена поступки подобного рода возбранялись категорически: известен случай, когда Федор Сологуб, пославший по ошибке в журнал уже опубликованное стихотворение, оплатил из своего кармана труд двух студентов, которые вырезали его во всех экземплярах и заменили другим, прежде в печати не бывшим, также оттиснутым за авторский счет. Потом по мере трансформации общественных нравов отдать один материал в два места сделалось почти не зазорным, но даже тогда старались один из вариантов слегка переделать, переменив хотя бы треть или четверть текста. Нынче по мере окончательного торжества прагматики над пережитками с этим уже не стеснялись. Конечно, Столбовский имел полное право отказать Юкину, сославшись на то, что «Новое слово» вещей, бывших в печати, не помещает. Но этому противоречило одно, но очень весомое обстоятельство: он прекрасно знал, что за этим последует.

Историкам будущего, вероятно, доставит немало удовольствия следить, как в начале ХХI века чудовищно, на манер пораженного опухолью органа деформировался карательный институт общественного мнения. То есть где-то на окраинах социума он присутствовал всегда — еще, должно быть, питекантропу, умыкнувшему чужую самку или оплошавшему в охоте на мамонта, приходилось держать ответ перед сообществом, стоя посредине пещеры и испуганно озираясь в пляшущем свете факелов. Советская власть, вообще любившая пробуждать и взращивать в человеке атавизмы, ввела в обиход товарищеские суды и партийную проработку. Но совершенного расцвета эта практика достигла как раз в те годы, когда от советской власти остались одни воспоминания, причем расцвела она отнюдь не только в некогда инфицированных большевиками местностях, а едва ли не по всему миру.

Основной машиной ее, о дорог_ая будущ_ая коллега, стал так называемый Вейзпуг — таинственная организация, насчитывающая десятки тысяч сотрудников (по большей части замаскированных среди обычных людей). Существенная доля жителей Земли, брезговавших физическим трудом, обязана были публично отчитываться перед Вейзпугом за каждый прожитый день и даже каждую продуманную мысль, — и если человек случайно ошибался, отступив от единственно верного мнения или просто ставил себя выше коллектива, — ему выносилось порицание, грозившее, в свою очередь, большими неприятностями уже и в обыденной жизни. Не случайно натренированное русское ухо слышало в самом наименовании Вейзпуга трансцендентальный «испуг», а где-то в туманной дымке узнавания виднелся еще и пук — тот самый пук розог, который в образованной среде припоминался задним крыльцом сознания как инструмент насильственно внедряемой учености.

Юкина Вейзпуг всегда хвалил и баловал — и на каждое его сообщение («записался в бассейн», «купил вина», «написал статью „Сборник «Танго с коровами» как тайный оммаж Аргентине“») откликался гипертрофированными похвалами, словно родители, чей младенец впервые проспал ночь, сэкономив памперс, — даром, что младенцу было под шестьдесят. Поэтому не просто ссориться с ним, но даже вызывать его малейшее неудовольствие было делом крайне нездоровым. Очевидно, что обиженный Юкин не призвал бы прямо к наказанию Столбовского, но непременно написал бы что-нибудь в таком роде: «Эх, что делается. Долгое время считал я Виктора Владимировича С. своим другом и приличным человеком. И что же? Отказался печатать мою статью. Понятно, в современной рф невозможно никакое честное слово, даже в такой далекой от политики области… Что ж, будем знать…»

Все, что последовало бы за этим, Столбовский хорошо себе представлял. Сначала под этой записью Вейзпуг наплодил бы множество отвратительных примитивных рожиц, которые должны были символизировать человеческие эмоции (причем репертуар эмоций у идеального сапиенса был как у красноухой черепахи — всего пять или шесть градаций от полного удовлетворения до бездонной ярости). Затем последовали бы короткие, как бы сквозь зубы высказанные реплики сочувствующих: «отписываюсь от журнала» (это значило, что у «Нового слова» сделалось на одного читателя меньше), «он всегда был подозрительным», и, наконец, лаконичное «позор», под которым вспухала новая серия оскаленных харь.

Дальнейшее тоже не представляло особенного секрета: щупальцы Вейзпуга потянулись бы к тем невидимым нитям, которые питали самого Столбовского, его семью и его детище. Сам журнал «Новое слово» представлял собой типичный пример симбиоза государства с частным капиталом: первое делилось бесплатным особняком в Замоскворечье, а второй оплачивал все остальное. Капитал был представлен в образе рассеянного плюшевого старичка, который благодаря череде генеалогически-приватизационных случайностей оказался вдруг владельцем примерно шестой части мировых запасов ванадия — и находился по этому случаю под санкциями нескольких десятков стран и институций. Сделавшись из-за этого невыездным (поскольку страны поплоше выдали бы его, не моргнув глазом, странам позубастее — о, будущ_ая коллега, золотая моя авторка, как мне все это тебе объяснить?), он коротал свои дни на собственном острове Большой Змеиный в центре изрядного, принадлежащего ему же озера где-то посередине Карелии. Чувствительное сердце заставляло его быстро и охотно откликаться на чужую нужду — и в списке ежемесячных трат между «Навлинское общество любителей хорового пения» и «Носорог суматранский, зоопарк, Тобольск» шло «Новое слово».

Вряд ли взбешенным юкинским почитателям удалось бы добраться до самого ванадиевого старичка, да и совершенно не обязательно они смогли бы убедить его вычеркнуть журнал из заветного реестра. Но вот бомбардируя своими доносами надзорные, репрессивные, правоохранительные и прочие органы, они вполне были способны навлечь на издание череду неприятностей. Праздный человек, одержимый жаждой мщения, поневоле становится изобретательным, а в современном прозрачном мире никак не утаиться от недоброго взгляда. Очевидно было, что в самом непродолжительном времени добрались бы и до жены Столбовского (которая во все время его невеселых размышлений продолжала тихо спать, не подозревая, какая туча сгущается над головой ее мужа), и до двоих его детей. Понятно, что каждый из мстителей казался себе рыцарем, восстанавливающим справедливость — но ведь и самые страшные преступления в истории человечества делались людьми, вовсе не упивающимися глубиной своей злобы, скорее напротив! Конечно, прямой угрозы жизни и даже здоровью Столбовского и его близких не было. Но он вспомнил Манурина, тоже не так давно навлекшего на себя народный гнев, и то, как его дочери звонили с разных номеров и спрашивали вкрадчиво «ну и каково это — иметь папу-фашиста?» — и его затошнило.

Грустно было на душе у Столбовского и скучно было за его окном (он тем временем перебрался на кухню, где заварил себе чай и устроился за столом полистать новости в телефоне). На улице шел дождь; деревья стояли с поблекшими листьями, но асфальт внизу был уже усеян желтыми и зелеными точками. Дворник, несмотря на морось, продолжал неслышно двигать метлой, как будто немножко кланяясь и наступая при каждом шаге, словно фехтовальщик. Светлый потрепанный фургон с потускневшими, но различимыми буквами «Давно пора» на борту (остатком рекламного слогана), пытался припарковаться в явно недостаточную для себя щель; на газоне дама в ярко-желтом дождевике стоически ожидала, пока две таксы, беспрестанно путавшие свои поводки, нагуляются и позволят ей вернуться под крышу.

Допив чай, он прошел мимо полуприкрытой двери спальни в свой кабинет и сел в кресло перед экраном. Спугнув заставку, он отыскал в груде скопившейся за ночь никчемной почты вчерашнее письмо Юкина и начал: «Привет, старик! Рад весточке от тебя. Статья пойдет в декабрьском номере…»

Небо дурных предвестий

В огромном, больше всего похожем на ретроспективу Хаима Сутина, мясном отделе супермаркета «Intermarché» под Ниццей Васильева вдруг окликнула незнакомая француженка. Долгий поход в магазин был частью рутины субботнего дня: отоспавшись после рабочей недели, он поздним утром обычно шел на пляж, полчаса плавал, недолго лежал с книжкой, потом возвращался в съемную квартиру, убирал скопившуюся за неделю грязь, ходил в общественную прачечную, где неимоверно толстая служительница родом откуда-то с Карибских островов непременно приветствовала его и, разменяв ему десятку, всегда дарила чупа-чупс — как маленькому. Потом, погуляв вокруг или выпив чашку кофе за столиком у нелюбезного бородача, Васильев возвращался в прачечную, собирал свою волглую, пахнущую грубым порошком одежду в тот же пакет из супермаркета, в котором принес грязное (и каждый раз напоминал себе, что в следующий раз не забудет отдельную сумку для постиранного) и нес ее домой, где развешивал на малюсеньком балконе, с двух сторон отделенном от соседских плексигласовыми панелями, за которыми иногда двигались персонажи театра теней. На этом хозяйственные заботы практически заканчивались: можно было, составив примерное меню на неделю, отправляться в магазин за покупками. Машины он не заводил, на такси деньги жалел, так что нужно было подгадать с автобусом, который ходил не слишком часто, — и заранее прикидывать, чтобы не набрать лишку. В французских супермаркетах водились гигантские неповоротливые телеги: считалось, что находящийся во власти своего подсознания покупатель не угомонится, пока не закроет ей хотя бы дно. Васильев, внутренне посмеиваясь над этими теориями, ощущал их недобрую силу — и все время старался себя окорачивать, чтобы не карабкаться потом с двумя тяжелыми сумками, чувствуя себя одновременно осликом и его погонщиком.

Магазины тоже были устроены с оглядкой на основоположников психоанализа: хлебный и молочный отделы нарочито были спрятаны в самой глубине, чтобы по пути к ним (ибо ничего нет естественнее, чем забежать за багетом и сливками) завидущие глаза и загребущие руки то и дело замечали бы и метали в корзину вещи ненужные, но заманчивые. Васильев, эту уловку знавший, никогда старался за пределы списка не выходить — хотя, собственно, обманув одних прагматиков-душезнатцев, он явно вплывал, сам того не замечая, в объятия других: но человек, полностью посвятивший себя игнорированию купеческих хитростей, обязан был бы умереть с голоду. Докатив свою еще полупустую телегу (по нелюбезности торговых богов, галльских Гермесиков, ему всегда доставалась хромая на одно колесо, с развратно вихляющейся кормой) до мясного отдела, он задумался. Нарочитая избыточность выбора раздражала его, выросшего в русском областном центре (даром что сейчас, в эпоху расцвета консьюмеризма, домашние супермар-кеты стремительно приближались к европейским образцам), но дополнительно его угнетало выведенное за скобки обилие смертей, стоящих за грудами свежего мяса. Он не был вегетарианцем и не собирался им становиться, но излишняя чувствительность, полученная им от природы непрошенной добавкой, не позволяла вовсе отбросить легкое чувство скверного дела, на манер навязчивого запашка, поневоле сопровождающее любую мясную трапезу. Вяло думая о живой корове, фрагменты тела которой, запакованные в пластик, лежали перед ним на прилавке, он сперва не принял на свой счет фразу стоявшей рядом женщины, которая между тем дважды уже повторила одни и те же слова, явно обращенные к нему.

Как обычно, ему потребовалось усилие, чтобы перевести французское предложение на русский. Она спрашивала, какое мясо, по его мнению, лучше подойдет для Miroton Provencal. Он начал отвечать, когда она, махнув рукой, процедила «а, вы иностранец, извините». Васильев не то чтобы возмутился, но как-то подобрался: французский он знал, по своим ощущениям, вполне прилично, особенно в профессиональной области, где любил щегольнуть знанием редких терминов (которые сами местные техники, принимающая сторона, использовали обычно в английском варианте). Он учил французский восемь лет в школе, потом взял вторым уроком в институте, потом, уже зная о предстоящей командировке, сперва пытался освежить его в голове при помощи компьютерных программ, но после, убедившись в их бесполезности, нанял частным образом преподавателя, который, терзая его как школяра, довел уровень языка до вполне приемлемого. Быстро собравшись, он сообщил женщине, что просто задумался, а так вполне готов высказать свое мнение — и, тщательно артикулируя гласные (которые, как некогда брезгливо сообщил ему тьютор, из русской глотки вечно выходят полупрожеванными), изложил все, что знал по поводу миротона и его ингредиентов.

Она слушала его с полуулыбкой: невысокая, худоватая, чуть старше него, с темно-каштановыми, явно крашеными волосами, избыточным средиземноморским загаром и крупными золотыми кольцами в ушах. Закончив, он поглядел ей прямо в глаза; она ответила ему столь же прямым насмешливым взглядом и, протянув руку, коснулась его кисти, как будто машинально погладила холку проходившей мимо знакомой собаки. «Вы не поможете мне выбрать мясо и овощи?» — «Да, конечно».

Идти вместе с двумя тележками было глупо, но, по счастью, его была почти пуста. Конечно, встреть он старого знакомого, он бы просто перекинул свои покупки в чужую корзину с тем, чтобы выпростать их перед кассой или, оставив их в общей куче, потом вернуть приятелю мелочь, но эта ситуация была ему в новинку. Собственно, он вообще не очень понимал, что происходит: ясно было, что никакая помощь ей не нужна, но нужен зачем-то сам Васильев. Сперва он подумал, что это какой-то новый, по-французски изысканный вид мошенничества, но никак не мог сообразить, в чем бы он мог заключаться. Даже если бы она, набрав полную телегу яств, попробовала бы заставить его за нее заплатить, он вполне мог в последнюю секунду сбежать, а ничего другого в голову не приходило. Пока же он продолжал толкать свою телегу чуть позади ее, исподволь наблюдая за ее легкой походкой и решительными движениями. Она была одета в легкую светлую блузку и белые короткие джинсы; на одной из щиколоток виднелась полустертая светло-голубая татуировка, разглядывать которую подробно было неловко, тем более что она, поймав направление взгляда Васильева, опять улыбнулась; он нахмурился. «Откуда вы?» — «Из России». — «Значит, вы должны разбираться в овощах».

Он хотел было сказать, что впервые слышит такое и что обычно, узнав, откуда он родом, люди говорят про морозы, водку, снег, Путина, но никогда про овощи, как понял, что она именно этой реплики и ждет и в расчете на нее и подала свою, как чемпион, снисходительно взявшийся натаскать новичка, заранее зная все его движения, — и нахмурился. Она расхохоталась, как будто прочла его мысли и проговорила: «Ну не сердитесь. Что вы думаете об этих баклажанах?» Баклажаны были превосходны.

Больница областного центра, где Васильев служил начальником департамента медтехники, закупила чрезвычайно хитрый и дорогой прибор у фирмы, базирующейся в Софии-Антиполисе, французском технологическом кластере невдалеке от Ниццы. К многомиллионной сделке прилагался еще бесплатный курс обучения для двух врачей и одного техника: первые должны были осваивать высокоумную машину, а третий — выучить основные моменты регулярного обслуживания, чтобы по пустякам не гонять за тридевять земель французского механика. С выбором врачей проблем не возникло, а с техником вышла заминка: Васильев, мысленно перетасовав своих подчиненных и посоветовавшись с заместителем главврача, впал в административный ступор. Собственно, единственным требованием к кандидату было, чтобы он в обозримом будущем — пять или десять лет — из больницы не уволился, а этого как раз гарантировать никак не получалось. По закону никакие кабальные контракты такого рода не допускались, а если бы даже больничные юристы и состряпали что-нибудь подобное, то любой суд взял бы сторону работника. Поэтому, еще раз посоветовавшись и как следует подумав, он решил ехать самостоятельно, поскольку про себя был абсолютно уверен, что никакие будущие посулы частных клиник не заставят его отказаться от места.

Главврач, повздыхав, выписала ему командировку; коллеги изощрялись в завистливом остроумии чуть не месяц, покуда он передавал дела, готовясь к длительному отсутствию. Франция, в полном соответствии с веками создаваемым мифом, представлялась им в виде череды увлекательных картин, где скучный плешивеющий Васильев, не снимавший на работе белого халата, представал главным героем: на балюстраде с коктейлем, на пляже под зонтом, под руку с блондинкой. Занятно, что и сам он, устав повторять, что не видит особенной разницы между Лазурным берегом и Колпиным Ленинградской области (куда он ездил покупать прибор для лучевой терапии), оказался подвержен той же игре воображения. Будущая поездка виделась ему чередой пленительных сцен, протекающих то на морском берегу, то в лимонных рощах — и таинственная женская фигура играла в них далеко не последнюю роль.

Действительность, как всегда, отрезвляла. Сперва предстояла утомительная беготня с визой, ради которой пришлось записываться за два месяца, ехать в Москву, толкаться в визовом центре; там оказалось, что фотография его какого-то не того формата, так что следовало переделывать ее в тамошнем же алчном автомате; на его французские верительные грамоты, заранее прибывшие из Софии-Антиполиса, пигалица в окошке смотрела так, как будто он только что самостоятельно их изготовил… После было долгое ожидание визы, новая поездка в Москву уже за готовым паспортом — и, наконец, круговой рейс через Стамбул, где он из экономии не брал гостиницу, а спал прямо на скамейке в зале ожидания, то и дело холодея от ложного чувства пропажи рюкзака. Наконец, насупленный жандарм с неблагополучной родинкой под веком (встретив такого дома, Васильев немедленно вручил бы ему свою визитку вместе с настоятельным советом срочно посетить дерматоонколога), долго щурившийся на его паспорт, шлепнул все-таки заветный штамп и пропустил в тесный, нелепый и резко пахнущий морем аэропорт Ниццы.

Здесь его уже встречали представители принимающий стороны — деловитый алжирец Камаль и рыхлая русская Кристина: оба, как будто специально опровергая ожидания, повели себя в разрез с национальными стереотипами. Камаль, одетый в светлый полотняный костюм, был демонстративно сух и корректен: поглядывая на часы, он, несмотря на протесты Васильева, подхватил его чемодан и быстро, не оглядываясь, зашагал вглубь автостоянки, так что остальные еле поспевали за ним. Далее чемодан был водружен в багажник блеклого Вольво, Васильев усажен на заднее сиденье, где было теснее, чем в турецком самолете, после чего Камаль сообщил, что он опаздывает на партию в гольф, так что только отвезет гостя в апартаменты и откланяется, а все необходимые инструкции лежат в конверте на кухонном столе. После этого он сосредоточился на управлении автомобилем, а за Васильева взялась Кристина, которая, к его изумлению, обращалась с ним так, как будто он служит не в больнице, а в российском генштабе, причем в той его части, которая ведает наступательными операциями. За те сорок минут, покуда они стояли в пробке, чтобы выехать на магистраль, потом на самой магистрали, а позже, чтобы съехать с нее, Васильеву досталось и за агрессию, и за отсутствие дисциплинированности в войсках, и за промахи артиллерии, и за несогласованность родов войск, так что к концу поездки он чувствовал себя совершенным Хлестаковым в генеральских погонах, причем проигравшим накануне свое Ватерлоо.

Камаль, выгрузив чемодан и откланявшись, уехал, а Кристина, у которой были ключи, вызвалась проводить его прямо в квартиру. Замок заело, так что она, неловко повернув ключ и, кажется, попортив ухоженный ноготь на безымянном, выругалась сквозь зубы шепотом, что Васильеву понравилось. Квартира встретила их запахом пыли и неуюта: здесь большая фирма селила командировочных (позже, затеяв от скуки на выходных генеральную уборку, Васильев выгребет из-под софы кое-какие следы жизнедеятельности предыдущего постояльца, заставившие его вяло задуматься о многообразии человеческих типов). Распахнув окна, выходившие на заросший платанами и акацией дворик с красующимися посередине восемью разноцветными мусорными баками, каждый из которых принимал лишь один, строго определенный вид отходов, брезгуя остальными, он обернулся к застывшей в ожидании Кристине и, помешкав секунду, пригласил ее выпить. Она, как показалось, только этого и ждала, отказавшись с особенным надменным торжеством и немедленно его покинув.

Забавно, с какой полнотой все коллективные и его собственные иллюзии относительно французской командировки оказались абсолютной фикцией. Ранним утром, позавтракав у себя на кухне (после пары неловких попыток, подражая местным, засесть в кафе с круассаном и капучино, Васильев вернулся к домашним привычкам), он, как выражалась Кристина, «брал автобус» и ехал тридцать — пятьдесят минут до россыпи разноцветных параллелепипедов, два из которых занимала фирма. Там он сидел то в залитых солнцем, то в крепко зашторенных (чтобы не мешать лучу волшебного фонаря) аудиториях, слушая объяснения лекторов, излагающих премудрости обслуживания хитрой машины. Вероятно, чтобы избежать возможных судебных исков со стороны недообученных техников и их работодателей, программа начиналась с совершенных азов и старалась предусмотреть все возможные ситуации, в которые мог бы завести механика-неумеху пытливый ум: так, прибор настрого возбранялось использовать при пожаре, потопе, выключенном электричестве, землетрясении, цунами и при близко идущих боевых действиях. Выслушав это, Васильев с улыбкой обернулся на своих соучеников, но ответного веселья не встретил, а, подумав секунду, перестал ухмыляться и сам: вокруг него сидели, ловя каждое слово лектора, коллеги из Алжира, Эфиопии, Сербии, Израиля, Армении, Вьетнама, Боливии — для них ни война, ни стихийные бедствия не были пустым звуком.

После двух лекций делали перерыв на полчаса, которые можно было потратить на очередь в кафетерии или выйти в обсаженный молодыми падубами двор, где неприятными голосами перекликались зеленые попугаи, вольные родственники тех, на которых Васильев, будучи дитятей, засматривался в единственном зоомагазине своего родного города. После перерыва занятия продолжались уже до вечера. Темнело рано, так что домой Васильев возвращался в сумерках. Идти никуда не хотелось: сбросив пропотевшую одежду в корзину для грязного белья, он переодевался в домашнее, отвечал на скопившиеся за день письма (в основном от своего толкового заместителя, оставше-гося на хозяйстве), листал новости, иногда выпивал банку холодного пива, сидя перед телевизором и перебирая французские каналы, где корпулентные завитые дамы переругивались на публику со своими тощими, какими-то вялеными на вид портативными мужьями: отчего-то это было исходным кодом местного телевизионного юмора. Несколько раз он выбирался ужинать в ближайший ресторан, но с чувствительностью чужеземца всегда замечал пробегавшую по лицу кельнера тень, когда просил столик на одного — действительно в обеденный час посетитель-одиночка за столиком, вмещавшим четверых, подразумевал убытки. Случалось ему и брать пиццу на вынос, а то и заказывать ее на дом, но однажды в ожидании курьера он промучился полчаса, вспоминая, правильно ли продиктовал улицу — и заказы тоже прекратил.

Одиночество было привычно ему: в родном городе он жил бобылем, обходясь редкими интрижками, зачастую в своем профессиональном кругу, но всегда вне работы — не из особенной щепетильности, а просто предохраняя себя от неизбежных размышлений о том, каким процентом страсти он обязан собственной личности, а каким — административным надеждам подруги. Последняя его связь, закончившаяся за пять недель до французской командировки, была с рыжеволосой и зеленоглазой девицей, администраторшей хостела, позаимствовавшего название у протекавшей через город реки. У девицы была молочно-белая кожа с россыпью бледных веснушек на плечах и лопатках, толстоватые запястья с бисерными браслетиками и странная интимная фобия: будучи особой весьма пылкой, она категорически не выносила поцелуев, так что Васильев, заподозрив, что дело в его личной непривлекательности, специально сходил к дантисту, чтобы убедиться в отсутствии скверного запаха изо рта. Смотревший на него с сочувствием дантист (оказавшийся предпенсионного возраста и внушительной комплекции Беллой Лазаревной) не только вернул ему толику уверенности в себе, но и мимоходом истребил заведшийся между резцами кариес, что в преддверии долгого отъезда было весьма кстати.

Вряд ли он смог бы все это изложить по-французски своей новой знакомой, но для того, чтобы вообразить его чувства в этот момент, знать это необходимо. Ее звали Николь («У нас это мужское имя». — «Но вы ведь не спутаете меня с мужчиной?» — «К счастью, это абсолютно исключено»), и она совершенно явно с ним флиртовала. Васильев, не привыкший к настойчивому женскому вниманию, мысленно пустился, вовсе не подавая виду, в параноидальную конспирологию: сменяя друг друга, из потаенного угла сознания лезли какие-то замшелые страшилки: то казалось ему, что он робеющий разоблачения разведчик, то чудились ему многоходовые провокации, имеющие целью выставить его в дурном свете перед непроговариваемыми инстанциями, то он начинал опасаться сделаться жертвой некоей финансовой махинации, при том, что внешняя его сторона продолжала отпускать достаточно игривые реплики, от которых собеседница заливалась тем особен-ным глубоким женским смехом, который завораживающе действует и на самые крепкие натуры.

Наконец, решающая фраза была сказана — естественно, ею: если Виктор (с ударением на второй слог) так хорошо разбирается в ингредиентах миротона (в имени которого на этот раз послышалось что-то елейное), то не поможет ли он его приготовить? Чтобы не испортить столь удачные ингредиенты. Согласие подразумевалось, но заодно решилось и еще одно, сидящее как гвоздь в сапоге, затруднение: малая часть продуктов из его телеги перекочевала в ее, а случившиеся дублеты были просто выложены в ящик перед кассой, — когда он с отечественной щепетильностью собрался разнести их обратно по ларям, она вновь расхохоталась. В наказание он был отправлен за вином, которое выбирал спеша, иррационально побаиваясь, что она, наскучив ждать, уйдет, но подсознательно, может быть, и желая этого: как и для любого человека с устоявшимися привычками, предстоящее свихивание с привычных рельсов было более мучительно, чем желанно. Ему не хотелось показаться скопидомом (сам-то он пил вино из дешевых: дурного во Франции не водилось, а знатоком он себя не считал), но и гусарствовать было некстати — сам себя понукая и браня, он схватил в результате бутылку за тридцать евро, потом вернул ее, потом взял обратно — и в результате оказался у касс как раз в минуту, когда Николь паковала последнюю порцию снеди. Вино он оплатил сам.

Везя за ней тележку с пакетами, он искоса поглядывал на ее тонкие загорелые ноги в белых ладных кроссовках без носков, пытаясь — инстинктивно и исподволь — распалить себя заранее. Дело было не в привычном мужском страхе любовного конфуза (неотвязном для определенного типа личности), а в бессознательном взвешивании на внутренних весах — стоит ли предстоящее нагромождение неловкостей будущей (да и то не гарантированной) награды. Васильев был вовсе не из тех, кто хвастается любовными победами, в практическом смысле многомесячное монашество давалось ему легко, так что никаких — физиологических или социальных — причин ввязываться в предстоящее приключение у него не было, кроме разве что желания привести собственную жизнь в соответствие с заранее сложившейся картинкой, где Франция подразумевала интрижку. Сам того не замечая, он вел себя как простодушная жертва рекламы, свято верящая, что, купив волшебные таблетки для посудомоечной машины, она приблизится к зримому образу рая, льющемуся на нее с телеэкрана, — с красавцем мужем и идеальными детьми (даром что самым безотказным способом попасть в подобный рай было бы употребление горсти этих же таблеток перорально). Но Васильеву показывали рекламу на внутреннем экране его сознания, причем ее автором был он сам, что приводило всю ситуацию в вид своего рода круговой нелепости, как если бы под непреодолимое действие посудомоечной рекламы попали производитель машинок и порошковый фабрикант.

Мышастого цвета «пежо» принял в багажник их покупки и подарил целый букет тем для разговоров (рачительный Васильев, боявшийся пауз, начал было их уже заготавливать впрок). Машине было четыре года, хозяйка работала в рекламном бизнесе, «да, в России девушки тоже любят французские машины», требует мало бензина, но все равно будет вскоре заменена на электрическую, в разводе, в позапрошлом году в Испании, поцарапали бампер, выращивать орхидеи, что-то с фарами, но это быстро починили, родилась в Нанте, нет, это непрактично, в католической школе для девочек, сейчас, когда туристов нет, найти парковку не проблема, мюзиклы, только не американские, приехали.

В «Новом слове», которое Васильев по ста-рой еще привычке иногда почитывал, одно время печатался цикл статей, наподобие самоучителя, — как русскому вести себя за границей, чтобы не осрамиться. Несмотря на раздражающую интонацию («что бы вы, лапотники, без меня делали»), кое-какие советы оттуда он вспоминал с приязнью, так что сейчас приготовился уже входить в квартиру прямо в уличной обуви, миновав обычную отечественную запинку, но Николь сама на ходу сбросила кроссовки, так что и ему пришлось, поставив на пол пакеты, повозиться с шнурками (надо ли говорить, что один из них, дождавшийся, наконец, момента отравить ему жизнь, самопроизвольно завязался морским узлом).

Кухня была большая, светлая, словно с рекламной картинки, — и сама хозяйка, вполоборота к нему стоявшая и ловко раскладывавшая покупки в ненасытную утробу холодильника, показалась ему персонажем фильма или романа, в который он, не спросясь, влез и скоро будет изгнан. Он до сих пор не понимал, зачем, собственно, он ей понадобился: казалось, подобное недвусмысленное приглаше-ние от женщины должно было подразумевать ужин и постель, но он мешкал, как дебютант, забывший собственную роль. Вероятно, проявив первую инициативу, то есть пригласив его в свою машину и свой дом, она могла рассчитывать, что следую-щая реплика будет за ним, но он никак не мог сообразить, в какой момент ее следует подать: не набрасываться же на нее со страстным мычанием прямо у холодильника. Понимая в основном ее речь (за весь разговор ему приходилось переспрашивать всего два или три раза), он совершенно не разбирал прочих сигналов, как будто язык жестов представлял собой еще одну, полностью недоступную ему систему. Из того, что Васильев знал про здешние поведенческие нормы, твердо следовала лишь непреложность всякого женского отказа: то, что в годы его юности было элементом любовной игры, приобрело в Европе звериную серьезность: и за каждой обнимающейся парой наблюдали из темноты незримые судья, нотариус и прокурор.

Пока, впрочем, соглядатаям опасаться было нечего: заметив, что Васильев стоит без дела, глядя на нее, да еще и поеживается от проникающего через тонкие носки холода (пол на кухне был выложен крупным кафелем, имитирующим мраморные плиты), она сразу приспособила его к делу: сперва ему пришлось резать морковку, потом открывать бутылку вина (из-за уже состоявшейся настройки на новую волну первое дело показалось ему тревожным, второй — обнадеживающим). Потом ему были выданы прозрачные перчатки, чтобы порубить лук; сама хозяйка тем временем мыла баклажаны. Порхая от холодильника (чье раскатистое французское имя куда благозвучнее русского, унылого) к раковине и обратно, она явно специально задевала Васильева, мрачно орудующего у доски, то краем одежды, то бедром — и каждый раз он боялся оттяпать себе палец, такими электрическими разрядами било его от каждого прикосновения.

Извинившись, Николь вышла из кухни и вернулась через несколько минут, переодевшись: черная футболка с яркими изображениями тропических птиц и темная короткая юбка делали ее похожей на цыганку. Сложенные в кастрюльку мясо, грибы и овощи были отправлены в разогретый духовой шкаф: орудуя особенным маленьким ухватом, хозяйка сделала неловкое движение и тихонько чертыхнулась, глянув искоса на Васильева, заметил ли он. «Хочешь посмотреть мои орхидеи?» (Они уже были на «ты»: серьезная ступенька во французском и русском, вовсе незаметная в английском или шведском.) «Конечно». — «Сейчас, только налей вина».

Он почему-то надеялся, что орхидеи будут в спальне, что дало бы ему род подсказки — как нерадивый студент мечтает о счастливом билете на экзамене, но увы: дверь, которая была закрыта, когда они входили в квартиру, теперь отворилась, явив довольно безликую гостиную с замшевым диваном, двумя креслами из того же выводка, черным параллелепипедом мертвого телеэкрана и обеденным столом, за которым, думается, никогда не обедали. На стене, что его умилило, вместо абстрактной дряни, одинаковой по всему миру, висели, словно в деревенской светелке, явные фотографии родни: дамы в лихо сдвинутых набекрень шляпках с заслоняющими полнеба полями, седые старцы с моржовыми усами, собаки, младенцы, чей-то лупоглазый автомобиль. Ему хотелось остановиться, поразглядывать их, найти, наконец, среди безымянных подростков саму Николь, но она, схватив его за руку своей свободной, горячей, с ярко-красными ноготками, потащила его дальше на балкон.

«Осторожно, не захлопни, не выберемся», — проговорила она, когда Васильев попытался по врожденной привычке прикрыть балконную дверь — и живое воображение его сразу пустилось вскачь: вниз не спрыгнуть (четвертый — по-французски третий — этаж), к соседям перелезть можно бы, но… Разбить стекло? Позвонить спасателям? Вышла бы чисто французская комедия: парочка уединилась на балконе, в духовке догорает главное блюдо, понимающий усач с похабнейшей из ухмылок взбирается по пожарной лестнице. Тут он понял, что Николь уже минуту что-то объясняет ему.

Объяснение касалось орхидей, и орхидеи были повсюду: горшки стояли на журнальных столиках, на стеллажах у балконных торцов; отдельные экземпляры висели в воздухе, вцепившись серыми осьминожьими корнями в куски коры, обмотанной мхом, или свесив их из бамбуковых корзинок. Здесь их были сотни, большей частью нецветущих («сейчас не сезон, но вот если ты приедешь зимой…»), но некоторые были с бутонами, а иные уже и с открывшимися цветками самых необычайных форм. Из маленького горшка рос, распирая его, здоровенный бледно-зеленый, цвета латука, куст, из самого центра которого вверх на полметра бил мощный, толщиной с палец цветонос, увенчанный цветком небывалым, невообразимым: размером с кулак, желтым в красном крапе; толстая полая губа его с двух сторон окаймлялась гигантскими, сантиметров по тридцать в длину, скрученными охряными лепестками. Васильев попытался его понюхать, разом явив свое профанство:

Николь, усмехаясь, сообщила, что представители этого рода, венерины башмачки (она назвала их и на латыни), не пахнут вовсе (разве что у одного из них — такого-то — присутствует легкий лимонный аромат), но вообще — Васильев вчуже любовался, как увлечение преображает ее лицо: дыха-ние участилось, щеки запунцовели, словно… он стал подыскивать сравнение — в разгар любовной игры? в тренировочном зале? «Да ты меня не слушаешь», — воскликнула вдруг она, и тогда он, инстинктом почувствовав момент, подтянул ее к себе и поцеловал.

На секунду приоткрыв глаза, он увидел прямо перед собой ее кожу крупным планом, как на врачебном осмотре: край жаркой розовой пустыни, изрытой каналами морщинок, катышки пудры, точки краски на ресницах. Она, почувствовав взгляд, тоже открыла глаза и сразу отстранилась: «Не смотри на меня». Васильева вновь охватило чувство неправильно переведенного языка, упущенной реплики. «Пойдем лучше ужинать».

Когда-то Васильеву попалась книга — что-то вроде самоучителя хороших манер, хотя и применительно к российским реалиям, — и там среди прочего с нездоровой прямотой сообщалось, что лучшая тема для разговора с женщиной — она сама. Циничность этого постулата, помнится, тогда его резанула: что-то в этом было, напоминающее рекомендацию опоить сотрапезницу, чтобы та стала посговорчивее, — но с годами он с огорчением все чаще прибегал к этому проверенному методу. Подливая вино, сдержанно нахваливая ужин, восхищаясь видом из окна (который несколько портила старая карга, восседавшая на балконе дома напротив во все время их ботанической экскурсии), расточая похвалы интерьеру, он понемногу, как курочка зернышки, выклевывал сведения о ней самой — как уверенный в себе мозаичист, кто-то вроде покойного Анрепа, начинал бы исполинскую картину с пиксельных, разбросанных по фону точек: лоб, небо, ветка, белка.

Особенно долго она вспоминала о песике, который был у нее в детстве, маленькой лохматой полуболонке, любительнице охоты на кур и невинного кухонного воровства. По всему выходило, что такой умной, хитрой и благородной собаки ни до, ни после свет не видывал: взяв Николь под свою опеку, когда ей было восемь, он, аккуратно поправляя лапкой и прирыкивая на потенциальные опасности, провел ее через самые тяжелые годы взросления, убедился в том, что ей больше ничего не угрожает и с усталым вздохом в почтенном пятнадцатилетнем возрасте отбыл на свои собачьи небеса. Впрочем, добавила она, это еще не точно: родители утверждали, что он просто убежал и даже помогали ей клеить объявления по всему району, хотя она, заподозрив это сразу, до сих пор не избавилась от уверенности, что он умер в ее отсутствие и отец с матерью просто избавились от тела, чтобы ее не травмировать. Вышло, как это обычно бывает с родительскими потугами, точно напротив: она, не поверив им тогда в главном, перестала доверять и в пустяках, вскоре покинув дом и с тех пор лишь изредка созваниваясь. «А кем работают родители?» «Отец — священник».

Здесь Васильев снова почувствовал нечто вроде тупого укола — как бывает от обращенного к тебе оклика на незнакомом языке в чужой стране. Профессия священника была от него столь же далека как, например, работа космонавта (и что-то в этом уподоблении, пришедшем ему в голову было будоражащим): раз в год, привезя мать на Великую субботу в церковь святить куличи, он без умиле-ния и без неприязни наблюдал чинно вышагивающих бородачей, кропящих святой водой по расставленным вдоль столов самодельным яствам. Мысль о том, что у такого человека могут быть жена и дети, что, придя домой, он снимает рясу и переодевается в халат, а то и тренировочный костюм с вытянутыми коленками и садится ужинать, показалась ему забавной. На секунду он вновь отвлекся от щебетания Николь, которая как раз описывала историю своей окончательной ссоры с родителями, вернее с отцом. Еще при жизни покойного песика она обычно, несмотря на запреты, подкармливала его во время общей трапезы, незаметно опуская лакомые кусочки под стол, где они аккуратно прихватывались невидимой в темноте собакой. И через несколько недель после его пропажи, когда уже утихли рыдания и почти высохли слезы (которым предстояло непредсказуемо изливаться еще не раз и не два), сидя за воскресным праздничным ужином, она по привычке отломила кусочек сыра (она назвала его сорт, но Васильев такого не знал, а переспрашивать не решился) и машинально сунула его под стол. Нежное прикосновение мокрой пасти было ровно таким же, как всегда, и кусок сыра исчез, как и не было, но Николь завизжала так, что мать, на беду как раз подававшая свое коронное блюдо, петуха в вине, уронила супницу.

Вышел большой скандал, причем священник, вопреки профессиональной подразумеваемой готовности к чудесам, проявил себя сугубым реалистом, категорически утверждая, чуть не со ссылками на святых отцов, что никаких посмертных явлений нет и быть не может. Мать колебалась. Братья («Ах, еще и братья», — подумал Васильев) были скорее на ее стороне, хотя при жизни собаку не слишком жаловали. «У всякой трещины есть начало, — глубокомысленно резюмировала Николь. — И разделение нашей семьи началось отсюда».

За миротоном последовал десерт, за ним — кофе с рюмкой коньяка. «Ты куришь?» — «Бросил, но за компанию могу». Она усмехнулась — возможно, его ответ прозвучал двусмысленно («если дашь сигарету»? «дашь» отдает такой же сальностью, как в русском? как сказать-то надо было?), но, достав из сумочки пачку узких сигарет, протянула ему. Он достал одну, стараясь не коснуться пальцами других: школярская щепетильность, если вдуматься. Вновь вышли на балкон — теперь уже не нужно было напоминать про захлопывающуюся дверь. Разговор как-то увял — они молча курили, стряхивая пепел в забавную пепельницу, изображающую скалящийся череп. Николь, извинившись, отправилась чистить зубы, погрузив на секунду Васильева в подобие паники: щетки у него, естественно, не было, а забытое табачное послевкусие (он не курил уже несколько месяцев) рождало чувство физической нечистоты; впрочем, вспомнив чей-то рассказ, он, дождавшись, когда она выйдет, забежал в ванную и почистил зубы пальцем, ловя в зеркале свой взбудораженный и растерянный взгляд. Когда он вернулся, Николь позвала его из спальни.

Она стояла у большой двуспальной кровати, полностью одетая, с каким-то отрешенным выражением на лице. Шторы были задернуты, но рассеянный свет проникал сквозь грубое плетение нитей. Он подошел к ней и обнял, она спрятала голову у него на груди, но, секунду помедлив, потянулась к нему губами. Закрыв глаза, он мягко гладил ей плечи и спину, потом заведя руку под блузку, коснулся странно горячей кожи — и тут ее как будто ударило током: содрогнувшись, она с силой оттолкнула его, да так, что он чуть не упал. «Спасибо за ужин, но тебе лучше сейчас уйти», — проговорила она холодно и резко. Быстро обуваясь (причем шнурок опять явил свою змеиную природу), одеваясь, забывая свои покупки, второпях спускаясь по лестнице, он чувствовал ее взгляд, как будто следующий за ним. Васильев, привык-ший машинально считать только себя виновником любой своей неудачи, не мог вообразить, что он сделал не так: в какой миг он проскочил поворот, ведший хоть, может быть, и к плохонькому, но общедоступному блаженству и проследовал прямо к обрыву. Конечно, ему приходилось солоно: он должен был переводить не просто с чужого языка, но и улавливать неочевидные и даже прямо непонятные сигналы. Неудивительно, что он растерялся! Так, может быть, чувствовал бы себя пассажир самолета, пошедший к стюардессам за кофе и вдруг насильно усаженный в кресло пилота. Не замечая дороги, он шагал и шагал по темной уже улице со странно узким тротуаром, мимо закрытых лавок, запертых гаражей, одинокого клошара, устраивающегося на ночлег, пока не вышел к шумному проспекту, по которому ходил смутно знакомый автобус.

Не раз и не два в последующие французские недели он пытался найти тот дом, из которого был столь грубо и неожиданно изгнан: приезжал на ту же остановку, нарезал вокруг расширяющиеся круги, пытаясь высмотреть заросший орхидеями балкон, приметный двор, памятную машину — вотще. Ходил он и в тот же супермаркет, причем меняя время и проводя там чуть не по три часа, покуда холод от работающих кондиционеров не пробирал его до костей. Если бы у него спросили, чего он собственно ждет и на что надеется, он, вероятно, не смог бы ответить: он не был оскорблен или унижен, но тягостное недоумение, овладевшее им в тот вечер, не проходило. Он закончил командировку, вернулся в родной город, женился на своей рыжей подруге, родил с ней двоих сыновей-погодков, увлекся коллекционированием марок с изображением орхидей, но воспоминание о том вечере с непредсказуемыми интервалами возвращалось к нему, как мысль о недочитанной книге или ревматическая боль при дурной погоде.

Холодный сумрак тих

— Снег — это перхоть из бороды дьявола, — сказал мне незнакомый мужик, открыв дверь. Был июнь, так что даже в нашем городе снег уже месяц как растаял, а до следующего оставалось еще как минимум недель восемь. Ну или десять — помнится мне, как-то раз на первое сентября с неба сыпала крупка. Я решил, что ошибся дверью.

Началось все с того, что мне позвонила бывшая одноклассница Липа и попросила зайти. Голос у нее был какой-то напряженный. Ничего удивительного, конечно: мы не виделись больше десяти лет и расстались не сказать, чтобы гладко. В девятом и десятом классе мы с ней, что называется, гуляли — не знаю, говорят ли так сегодняшние подростки. У древних греков вроде бы пары составлял купидон, крылатый такой амурчик — пускал стрелу, которая попадала в сердце и заставляла юношу полюбить девушку и наоборот. В нашем случае роль купидона сыграла классная руководительница Анна Федотовна, дай ей Бог здоровья, если она жива, и земля ей пухом, если нет. Она посадила нас вместе за одну парту, уж не знаю почему, может быть, ей просто было интересно, что получится. Был такой фильм, кажется, французский, где какие-то злодеи рассаживали вместе мальчиков и девочек, чтобы вывести особую породу людей. Не думаю, что наша Графиня (такая у нее была кличка) имела на нас особенные планы: наверное, подобрала бы своей любимой Липочке кого-нибудь поумнее. У меня же в школе было прозвище Бинаду. Понимаете, что это значит? Ну, значит, и вы недалеко ушли в смысле сообразительности. Это если повторять, не делая пауз, «дубина, дубина, дубина» — так и выйдет Бинаду. Не то чтобы я совсем уж тупой, как валенок, но и, конечно, докторскую диссертацию мне защитить вряд ли когда-нибудь доведется. Но я не злобный, не вредный и вроде бы не очень страшный внешне, так что особенно из-за этого не переживаю. Но все равно забавно, какая получилась парочка — Липа и Дубина. Ее имя было (ну и осталось) Олимпиада, сокращенно Липа. Липочка. Не знаю, почему родители так ее назвали — тогда неловко было спрашивать, вроде как она немного стеснялась своего имени, а потом уже и не важно было. Короче, почти два года мы с ней были вроде как парой — не в смысле секса, конечно, — а так, ходили в кино, держались за руки, целовались в подъездах. А потом она меня бросила — ушла от меня к парню из параллельного класса, Владику Долгих. Ну а я кое-как доучился и уехал поступать в Москву. На встречах класса я не бывал, так, кое с кем переписывался в «Одноклассниках». Ну и знал, что она осталась в нашем городе, вышла замуж — не за Владика, а еще за кого-то. Даже сейчас, когда батя позвал меня в мой отпуск с ремонтом помочь, я вроде как думал про себя — не встречу ли ее случайно где-нибудь и даже поглядывал на строительном рынке: вот вроде та похожа немного, нет? Потом сообразил, что я смотрю на девицу лет восемнадцати, а Липка-то — моя ровесница. А на следующий день она сама пишет мне в ватсапе: то-се, помнишь ли меня, можно ли позвонить? У меня, честно говоря, сердце как будто остановилось, хотя никогда я проблем не имел по этой части. «Да, — пишу, — помню, позвони, конечно» (а сам думаю — надо было б написать «не помню, а кто это»). Она сразу и позвонила тревожным таким голосом. Надо, говорит, увидеться, только я из дома далеко отходить не могу, может, зайдешь? Да, говорю, зайду, завтра удобно? Конечно, конечно, записывай адрес. «Дерендяева, семнадцать?» — говорю. Зря я это так сказал, как будто сразу признался, что ничего не забыл. Она словно дар речи потеряла и молчала, наверное, полминуты. «Да, — говорит. — Первый подъезд, квартира 29. Домофон сломан».

Ну я батю предупредил, что назавтра мы кафель кладем до середины дня, а потом у меня типа отпуск в середине отпуска. Он немного поворчал для порядка, но быстро угомонился: сообразил, небось, что может под этим соусом слинять по своим делам и что ничего ему за это от мамы не будет — виноват-то все равно я. Тем более, мама пока на даче, смотрит там за своими клумбами драгоценными. В три часа мы пошабашили, перекусили, после чего я принял душ, оделся во все чистое и пошел к Липке. У меня есть такой пунктик — никогда и никуда не опаздываю, даже когда вроде как положено приходить попозже. Вот кто является всегда в гости тютелька-в-тютельку, а то и немного раньше — тот я, абсолютно. А уж когда встреча какая-нибудь или ехать долго, так что можно в пробку попасть, я всегда с таким запасом выхожу, что иногда за полчаса до срока приезжаю, ну и ничего страшного. Все лучше, чем опоздать. Короче, прошел я по Октябрьскому проспекту, повернул на Преображенскую, поднялся там в горку — и понимаю, что мне еще двадцать минут до назначенного часа. Иду с пустыми руками: явно не просто так в гости меня зовут. Сначала я думал: может быть, букет купить? Или бутылку вина? Но выглядело бы это так… ну не очень красиво. Словно я на свидание иду или, хуже того, собираюсь ее подпоить, а ведь зовет-то она меня явно не для того, чтобы со мной снова замутить. Бывает так, что девушка, чтобы отомстить мужу, специально встречается с кем-то из бывших — вроде как ревность его разжечь. Липа, конечно, не такая, да и мне уж совсем не хотелось бы выступать в качестве пугала. В общем, думал я, думал, нарезал круги вокруг ее дома и потом все-таки решил зайти в «Магнит» и тортик какой-нибудь купить. Черт его знает, как все повернется, но уж сладкое точно лишним не будет. Чаем-то она меня по любому угостит. Правда, если она, как все девушки, сидит на диете, то может выйти неловкость… но меньшая, чем если явиться с вином, а окажется, что она не пьет вовсе. Или от алкоголизма лечится. Мое богатое воображение — большая проблема, конечно, я все время себе что-нибудь думаю такое, вроде как представляю разные варианты развития событий, причем каждый вариант раздваивается и растраивается на множество других вариантов, так что выходит какое-то бесконечно разветвляющееся дерево возможностей. Но тут важно вовремя себя оборвать. Выбрал я торт, причем посмотрел внимательно, чтоб срок годности не сегодня кончался и не завтра, потом постоял немного в очереди, заплатил — и как раз в нужное время был у квартиры. Но вместо Липы открыл мне какой-то мужик.

— Снег — это перхоть из бороды дьявола, — повторил он и посмотрел на меня с вызовом. Был он полноват, румян и наполовину лыс, а оставшиеся на голове волосы зачесывал поперек, чтобы скрыть плешь. Где-то я слышал, что это называется «внутренний заем».

— Вполне вероятно, что вы правы, — ответил я вежливо. — А здесь живет Олимпиада…

Как назло, я забыл ее отчество.

— Не твоя, кума, печаль. Это Каина печать! — рявкнул он, но в эту минуту распахнулась дверь комнаты за ним и в прихожую вышла Липа. Сердце мое одновременно остановилось, ушло в пятки и сразу после этого поднялось к горлу. Не могу сказать, что она совсем не изменилась, вовсе нет. Она была совсем тоненькой, а стала… не толстой, нет, упаси бог, но как-то плотнее: пошире бедра, побольше грудь. Раньше она коротко стриглась, а теперь отпустила волосы и это очень ей шло. В первую секунду мне показалось, что в руках она держит какой-то сверток, и только когда он заорал, я понял, что это младенец. В этот же миг заорал и старикан, стараясь меня выпихнуть, а дальше заорала, увы, и сама Липа, одновременно оттаскивая старикана, гулькая младенцу и что-то извиняющееся говоря мне. Воспользовавшись замешательством, я вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.

Ремонт бы тут тоже не помешал — или это мне после недели возни с родительской квартирой так показалось? Пахло едой, ребенком, лекарствами… неблагополучный запах. Что-то тут было нехорошо — впрочем, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться об этом. Липа увела мужика в комнату слева и притворила за собой дверь: слышны были его взрыкивания и ее успокаивающее воркование. Наконец она вышла.

Идя сюда, я все воображал, как мы встретимся после десяти лет — обнимет она меня? Поцелует в щеку или в губы? Теперь вопрос отпал: с ребенком на руках не наобнимаешься. Он кажется, засыпал: мусолил во рту соску-пустышку и как-то закатывал глаза, как будто все мы ему невесть как надоели. «Проходи направо, на кухню», — сказала она мне шепотом. Я послушался.

Удивительно, что за два года я ни разу не был у нее в квартире, а только провожал до подъезда, наверное, раз пятьсот. В школе же обычно ходят в гости к тому, у кого родители на работе, а еще лучше — уехали на дачу, а то и в командировку. А у Липы всегда дома больная бабушка, а мать работает дома и заодно за бабушкой присматривает, ну так, в общем, и получилось. Да я и не особо просился к ней — зачем? Отец ее был каким-то уче-ным или писателем, а значит, по моим тогдашним понятиям, сильно умным. А у меня с этим делом как раз были проблемы: я сразу представлял, как он спрашивает у меня: «Молодой человек, а что вы думаете про полифонический характер рома-нов Достоевского?» И тут я роняю, например, чашку с чаем, разбиваю ее и заодно кипятком себе что-нибудь незаменимое обжигаю. И, скрючившись, ковыляю в ванную ополоснуться ледяной водой, пока родители Липочки смотрят на меня таким же ледяным взглядом. Про полифонический характер вечно талдычила наша Анна Федотовна, кстати. Что это, я так и не знаю, а вот слова запомнил. Когда инспекция приезжает из министерства и кто-нибудь начинает выступать, что у нас собаки воют в ожидании кормежки, я иногда говорю, что восточноевропейская овчарка имеет полифонический характер и выть ей положено. Так что и от уроков литературы бывает польза.

Прошел я, в общем, на кухню, сел под календарем за прошлый год и сижу. Я много раз замечал, что в квартирах, где что-то нехорошее случилось, время как бы закукливается — и там часто не обновляют календари. Но не успел я эту мысль додумать до конца, как заходит Липа — одна, без ребенка. Я встал, конечно, но она мне так: «Сиди, сиди» — показывает. Я сел. Потом встал — тортик ей отдал, который все это время в руках держал. Она улыбнулась — и снова как будто десять лет долой. То есть она вроде как незнакомая, старше, причем на ней все эти десять лет хорошо видны: морщинки у глаз, складочки на шее, какой-то пушок на губе — светлый, не как бывают усики у брюнеток, но все равно, раньше-то не было. Одета она в блузку и какие-то дурацкие полосатые брюки, которых в Москве никто не носит. Глаза подведены, а раньше она никогда вообще не красилась, не знаю, родители не разрешали или самой не хотелось. А все равно волнуюсь я так, как будто на первое свидание пришел. Причем и свидание-то мое первое с ней же и было, и прекрасно я его помню. Ну да что теперь говорить.

— Как, — спрашиваю, — твои дела?

И сразу сам хочу себе язык откусить за идиотизм, потому что дела эти я только что в коридоре видел. Ну она виду не подала и начала рассказывать. Этот ненормальный, который про бороду дьявола говорил — это, оказывается, тот самый знаменитый ее папаша, профессор и писатель, только слегка подвинувшийся умом. Он и раньше был немного со странностями, а два года назад, когда умерла его жена и, соответственно, мать Липы, совсем тронулся. Пока она болела, еще кое-как крепился, взял на себя все домашние дела, сам за ней ходил, но потом, когда ее уже в хоспис перевезли, он совсем с катушек съехал. Ранняя деменция. То есть он не полностью в отключке: под себя, например, не ходит и ест самостоятельно. Но на улицу отпускать его одного нельзя — заблудится, а, главное, будет приставать к прохожим, чтобы почитать им свои стихи. Он и раньше писал их, но так скорее не то чтобы в шутку, но особого значения не придавал. Его друзья лет двадцать назад выпустили сборник его стихов, и даже была в каком-то московском журнале на него рецензия. Но тут как будто прорвало: все свои прочие дела он забыл и только сочиняет, перечеркивает, опять пишет и читает вслух всем, кому только можно. И будет только хуже.

Странная это штука, деменция. Липа говорит, что он за эти два года внешне помолодел лет на десять и теперь выглядит прямо не как ее папа, а как старший брат, даже седина прошла и волосы опять черные. Врач из диспансера говорит, что так бывает, случаи такие описаны. Липа спрашивает ее: «А что нам делать с ним, так и ходить, как за маленьким ребенком, смотреть, чтобы из дома не убежал?» А та смеется: «Да вы поглядите, в Америке у президента не просто деменция, а атрофия Пика уже во второй фазе. У нас таких принудительно госпитализируют, а там он страной управляет. Так что вам еще повезло». Дали ему инвалидность, то есть не президенту, а папе. С работы, понятно, он уволился еще в самом начале. Говорят, что когда совсем перестанет понимать и разговаривать, придется его в интернат отправить, но пока живет с ними. Даже вот сейчас внука укачивает — и все хорошо, старый да малый.

Я хотел спросить, не боится ли она психического больного оставлять с младенцем, но вовремя язык прикусил и молчу себе. Липа спрашивает, что происходит у меня, и тут я опять впадаю в ступор. Потому что после того, что я увидел и услышал, хвалиться полным комплектом дееспособных родителей — это как-то совестно, а больше мне особо говорить не о чем — не про работу же ей рассказывать. Тут она и говорит:

— Ты, наверное, удивляешься, что я тебе написала? Мне помощь нужна.

В таких случаях обычно речь идет о деньгах, и я сразу мысленно прикидываю, сколько у меня найдется. Не очень-то много, честно говоря, но если кредит взять, то кое-что я бы наскреб. А она продолжает:

— Правду говорят, что ты ментом стал? Ой.

— Ну, во-первых, — говорю, — не ментом, а работником правоохранительных органов, офице-ром кинологической службы. Во-вторых — да, правда. А в третьих — может быть, в какой-нибудь степени и «ой», но я в общем привык. Тем более что мы уже давно не милиция, а полиция, так что «мент» вообще ко мне отношения по факту не имеет. А в чем, собственно, дело?

Меня с самого начала подмывало спросить ее про мужа. Тут, конечно, имеется определенная психология. Сами, наверное, замечали: если девушка идет на вечеринку, где будет ее бывший, она и одежду самую лучшую наденет, и накрасится особенно тщательно — так чтобы он, козел, понял, какого сокровища лишился и как она без него расцвела. Так и тут: мне, конечно, немного обидно было, что она меня променяла на другого, но ушла-то она от меня не к нынешнему мужу, а к Владику! Который, честно говоря, по всем статьям был поглавнее, чем я, — и на гитаре играл, и спортом занимался, и отличник по всем предметам. Короче, подсознательно мне хотелось, чтобы муж ее оказался так себе и чтобы она, сравнив нас, поняла, что со мной порвала зря. А сознательно, наоборот, я желал ей только добра, как в свое время Пушкин А.С. какой-то вертихвостке, о чем нам рассказывала на уроках все та же Анна Федотовна. Так что внутренне я был готов к любому рассказу про мужа — если бы он, например, пил и играл в автоматы, я бы, может быть, втихую порадовался про себя, а если бы оказалось, что он какой-нибудь генеральный директор, то можно было бы поздравить ее с удачным выбором. Оказалось, не то и не то — поскольку муж ее уже пятый день сидит в следственном изоляторе № 1 на улице МОПРа после того, как попытался задушить на улице какую-то гражданку, которую с трудом отбили прохожие.

Пока она мне это рассказывала, я пытался понять, чего она, собственно, от меня хочет. Единственное, что ей сейчас нужно — это адвокат, причем вне зависимости от того, по закону она собирается действовать или нет. Если ей нужен выход на следователя или, там, на эксперта, чтобы попытаться их как-то подмазать, то это тоже надо делать через адвоката, поскольку народ все пуганый и никто с незнакомыми таких дел иметь не станет. Если же она собирается просто ждать суда, то и тогда адвокат будет ей, ну, точнее, ее мужу, совершенно необходим. Но пока я собирался все это ей сказать, я просто на нее смотрел — и в какой-то момент как будто отключился: я ее вижу, слышу ее голос, разбираю даже отдельные слова, а смысла их не понимаю — до того сильно во мне отражается ее вид и интонации.

Еще лет пять назад я очень любил ходить на рок-концерты, все равно — знаменитых групп или начинающих, почти каждые выходные ходил. И там, если ты на танцполе, недалеко от колонок, ты воспринимаешь музыку как бы не ушами или не только ушами, а всем телом: ловишь эти вибрации, особенно от басов, и вроде как немного входишь в транс. Так и тут: во мне поднимается какое-то чувство, которое я даже не знаю, как назвать — но не могу, понятное дело, сказать ей об этом: действительно горе у человека, а я тут лезу со своими позабытыми чувствами, причем один раз уже отвергнутыми.

Тут на кухню опять входит ее папаша. Она: «Что, Димочка спит?» Он кивает и вроде бы хочет чего-то сказать, потом на меня смотрит вопросительно. Липа говорит: «Давайте чаю выпьем, Денис тортик принес» — и тоже глядит на меня умоляюще, как будто я сейчас встану, скажу, что с сумасшедшим за стол не сяду, и уйду! Плохо же ты меня знаешь, Липочка. Тут и псих подает голос — произносит жалобно: «Раз не дали даже шанса, как же тут не помешаться!» — почти к месту, выходит. В общем, садимся мы чай пить, она мне ножик протягивает, чтобы торт разрезать и так опасливо на папашу смотрит, вроде как ожидает, что он сейчас нож этот выхватит и ну давай нас кромсать обоих. Я все порезал и нож поближе положил. Папаша ведет себя чин по чину, только ложечкой орудует — видно, сладкое любит. Липа дальше говорит: оказывается, она ждет от меня не денег и не чего-нибудь такого, а хочет, чтобы я попросил материалы у следователя, ведущего дело, и все за ним перепроверил — типа не мог ее благоверный такое дело устроить.

Ну здесь я, конечно, мог бы поспорить: никто не может не только за своего мужа или жену ручаться, а даже за себя самого. Но главное даже не это: никогда никакой следак не допустит столичного гастролера к своему делу иначе как по непосредственному приказу высшего начальства.

Да и я — полицейский только относительно. Мое дело — с собакой приехать на место и пройтись с ней в поисках взрывчатки, так что в нашей паре главный — Варгас, а я так, обслуживающий персонал, шофер и повар. «Пожалуйте в экипаж, псина, кушать подано, псина, благоволите понюхать там и тут» — вот моя работа. Вообще у нас, в смысле у кинологов, строгая специализация — одни по наркотикам, другие по взрывчатке, третьи — охрана мероприятий и оперативная работа. Наше с псом дело — взрывчатка: если очередной парнишка, чтобы экзамен не сдавать, позвонит 112 и скажет, что школа заминирована — мы собираемся и едем. И пока все четыре этажа не обойдем, никто, кроме нас и взрывотехников, в здание не войдет. Короче, я начинаю ей это рассказывать, но вижу, что ей неинтересно, а тут тем более папаша начинает ерзать и спрашивает — совершенно как нормальный, — можно ли ему прочитать стихотворение. Я, конечно, не против. Он читает:

В те дни, что небо кобальта синей,

Нам бисера не жалко для свиней —

Берем да мечем.

А к вечеру, угрюм и белобок,

В зените светит мрачный колобок:

Заняться нечем.

Иной спешит фортуну покорять

Туда, где штосс, блэк-джек и баккара,

Каре и джокер.

Другой гулять идет как нанятой,

В руке сжимая карандаш, не то

Электрошокер.

Друзья мои! Занятен наш картель.

Наш герб — сова. Наш символ — иммортель.

Нам кошки — серы.

В бессонницу в сени ночных громад

Легко принять цветочный аромат

За дымку серы.

Туманный мир видений и теней

Реальнее, чем буквы на стене,

Чем свет из окон.

Тягучих звуков непрерывный ряд

Мозг нижет, словно нитку шелкопряд,

Свивая кокон.

Ночная смена едет на поля!

О переменах в жизни не моля,

Не угрожая

Тому, в чьем веденье оброк и кабала,

Крестьянский труд без плуга и вола,

Без урожая.

Ну что сказать… Хорошо читал папаша. Я, конечно, в стихах ничего не понимаю, но за душу берет — вот как примерно на концерте, как я выше рассказывал. Что-то в этом роде я ему сказал, и он прямо расцвел: обрадовался, чего-то залепетал, потом убежал куда-то — вернулся, несет мне листок с этим стихотворением, которое только что прочел, — вроде как автограф. Я прочитал еще раз, покивал, сложил вчетверо и убрал во внутренний карман.

И тут происходит такое: я хочу сказать Липе, что никакого проку от меня не будет и я от ее задания отказываюсь, а выговорить это не могу. Просто, что называется, не поворачивается язык. Если вдуматься, нелепая поговорка: язык же не должен ни поворачиваться, ни подниматься, а почему-то принято так говорить. Вместо этого я начинаю у нее выспрашивать подробности дела — то есть буквально как Эркюль Пуаро или Ниро Вульф, откуда что берется! Впрочем, детективы я всегда любил.

Итак, что мы имеем с гуся. Антон Сергеевич Аверьянов, тридцати пяти лет, бухгалтер военного завода, посередине семейного ужина вдруг встал из-за стола, оставив половину порции на тарелке, вышел в прихожую, открыл входную дверь, спустился по лестнице, прошел вдоль дома, как будто чего-то высматривая (это потом установили по камерам), немного постоял на углу, потом быстрыми шагами двинулся к светофору, но, не доходя до него, накинулся на шедшую навстречу Евгению Яковлевну Мордмиллович и, ни слова не говоря, начал ее душить. Она стала отбиваться, но силы были неравны, так что через тридцать секунд она уже не орала, а еле хрипела. Увидев это, проезжавший мимо таксист такой-то (фамилию его Липа не помнила, не то узбек, не то таджик) остановил машину и бросился ей на помощь. За ним дернули и два его пассажира, близнецы-спортсмены. Втроем они оторвали Липиного мужа от жертвы и сами чуть не передрались между собой, споря о том, кто из них будет делать Евгении Яковлевне, осевшей на асфальт, искусственное дыхание. Вероятно, оценив такую перспективу, она очнулась и от дыхания отказалась. Липа не знала, кто из них (или кто-то из не попавших в протокол свидетелей) вызвал наших, но пять минут спустя на месте уже был наряд, первым делом запаковавший Аверьянова, а заодно и таксиста, как самого подозрительного; впрочем, последнего вскоре отпустили.

Аверьянова, то бишь Липкиного мужа, отвезли в отделение и засунули в обезьянник. Выглядел он так, как будто только что проснулся: на вопро-сы отвечал вяло, говорил что-то несуразное, так что еле-еле вытянули из него его собственное имя и адрес. Следователь, естественно, решил, что он обдолбанный, в смысле под веществами. Взяли у него кровь — вообще ничего. К ночи он пришел в себя и даже разговорился, но при этом не только не мог объяснить, зачем он душил девушку, но даже вроде бы как и не верил, что сделал это. Убедили его только записи с камеры, на которых вся сцена от первой до последней минуты была прекрасно видна. После этого он впал в какой-то ступор, в котором и пребывал до сегодняшнего дня. То есть он отвечал на вопросы, был, что называется, полностью адекватный, но при этом находился в глубокой задумчивости. Свозили его и на предварительную психиатрическую экспертизу, которая заключила, что Аверьянов умственно совершенно здоров, хотя и находится в депрессии. Бедная Липа подумала даже, не мог ли он заразиться от ее отца каким-нибудь помешательством, но врачи ее разубедили.

Самое непонятное было то, что он, в смысле Липкин муж, никогда в жизни до этого не видел этой самой Мордмиллович. Это как раз наши умеют проверять очень хорошо, да и сама Липа говорила совершенно уверенно, что она бы точно об этом знала. Всякое, конечно, бывает, но если принять это за правду, то дело получается совсем дурацкое. Версию о заказном убийстве, конечно, тоже рассматривать глупо — не кидается киллер душить свою жертву под камеру и при свидетелях. Получается, что он действительно внезапно помешался и сразу потом мгновенно выздоровел. При этом, говорит Липа, он вообще в жизни очень спокойный и рассудительный парень: никогда ни на кого не поднимает руки и даже не повышает голоса. Работает бухгалтером, хобби у него — собирать модели паровозов, алкоголь не употребляет, не курит, при мысли о картах падает в обморок (это я уж от себя добавил) — в общем, — совершенно идеальный член общества и примерный семьянин. Не было у него в прошлом, по крайней мере, по ее словам, и никаких романтических историй, брошенных детей, отвергнутых любовниц — вообще ничего. Ну хорошо. Не могу сказать, что мне было приятно слушать, как Липа нахваливает своего суженого-ряженого, но и рассказывать ей, что самые удачливые маньяки обычно как раз притворяются идеальными мужьями, я тоже не стал. А допил свой чай, спросил телефон и имя следователя, после чего откланялся. Папаша, с которым мы уже считай подружились, вышел на площадку меня проводить.

На другой день я снова отпросился у папаши, на этот раз у собственного, и пошел в РОВД. Решил, что по телефону меня скорее отошьют, а так хоть прогуляюсь. Зашел я в здание, дежурному говорю, что хочу повидать такого-то по личному делу. Тут, кстати, сразу видно, как в городе дело поставлено — я пришел-то вроде как население, но сержант вполне себе вежливый, ничего такого, проходите, говорит, а кстати, вот он сам идет, кто вам нужен. Следователь — мужик такой, в годах, толстый, брови хмурит, но тоже достаточно корректно спрашивает, типа чем могу помочь. Ну с этим я уже таиться не стал, протягиваю удостоверение. Он прочитал и так с усмешкой мне: «Что, кинолог, на работу пришел наниматься? Или собаку у тебя свистнули?» (он сказал иначе).

Тут опять психология. Хуже всего начать с ним общаться официально. У него сразу взыграет самолюбие: какой-то парень вдвое его моложе (а ему уже реально на пенсию пора), да еще из Москвы, будет тут у него дело требовать. Поэтому я сразу немного прикидываюсь недотепой — «да нет, работа есть, собака в порядке, я тут без нее», — и у него уже другие включаются инстинкты. У собак, кстати, то же самое: если новый кобель прибьется к стае, то его прежде всего вожак потреплет, чтобы понять — соперник он ему или нет. И тут, главное, для новичка показать, что он вполне согласен на подчиненную роль. Так и тут: я и хвостом немного повилял, и поскулил, и глаза отводил, когда он на меня смотрел — в общем, он убедился, что я его власть признаю, ни на что не претендую и только хочу из личного интереса ознакомиться с ходом следствия.

«Дело я тебе, конечно, не дам, сам понимаешь, не имею права, — говорит он мне, когда мы вхо-дим в его кабинет. Там два стола, два сейфа, но напарника его нет. — Но рассказать могу. Дело это и простое и сложное одновременно. Простое — потому что вот жертва, а вот преступник, вот три свидетеля и записи с двух камер. А сложное — потому что реально непонятно, зачем он ее хотел причморить. Совершенно незнакомую бабу. На ровном месте».

Ну, в общем, рассказывает он мне ровно то, что я уже знаю — и никаких у Аверьянова раньше не было таких историй, и характеризуется он отовсюду с лучшей стороны. И что врачи никаких признаков помешательства не нашли. По ходу даже опросили его одноклассников и одногруппников из школы и института, где он учился, — вообще ничего! Такой положительный, что аж скулы сводит. С родителями его поговорили! Как свидетелей их по закону нельзя призвать, но все равно — вдруг там в детстве у него были какие-нибудь не те наклонности, и тут пусто. Я, десять раз извинившись, спросил еще вот про что: Липа сказала, что он на военном заводе служил — может там что-то неладное? Оказывается, что и эту тему отработали: он вообще никакого отношения к производству не имел и к секретам допущен не был, только зарплату считал для рабочих, да и то не в основном здании, а где-то в филиале. Так что как ни крути, а корячится ему, бедняге, статья сто одиннадцатая, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, а срок по ней до восьми лет. Наверное, толковый адвокат мог бы переквалифицировать на сто восемнадцатую, то же самое, но по неосторожности, но это адвокат, как выразился мой собеседник, «сам себя за жопу искусать должен, чтобы доказать, что можно по блудняку чужую бабу угандошить до полусмерти». То есть, переводя с полицейского на русский, представляется крайне маловероятным.

Ну хорошо. Написал я Липке в ватсап, что у меня есть новости, хотя и не слишком обнадеживающие, ну и сразу предложил зайти рассказать. Это, конечно, мне не по пути, но вряд ли она стала бы придираться. Там все то же: младенец, на этот раз не спящий, и папаша. Ну и она как в прошлый раз — их в комнату, меня на кухню. Сегодня она была в домашних брюках, вроде спортивных, и футболке с веселенькой надписью. Вроде вижу, что дурацкая одежда, явно с рынка, а все равно смотрится на ней, как на фотомодели. Ну и опять, конечно, задумался: то, что она принимает меня в домашнем, значит, что не считает меня за мужчину, что ли? Раз вовсе не старается хоть немного принарядиться. Или, наоборот, видит меня членом семьи, кем-то вроде братика, перед которым не стесняются? Потом сам себя и одернул: у женщины беда, муж вот-вот по этапу пойдет, а ты о таких глупостях думаешь, тьфу. Ну вернулась она ко мне на кухню, сегодня какая-то веселая, меня даже приобняла и в щеку клюнула. Я запах ее вдохнул, который десять лет помнил, и прямо поплыл. Но опять быстро собрался в кучку и слово за слово рассказал все, что услышал от следака. Почему-то ее это обрадовало: «Ну ты видишь, что даже они не верят, что он виноват». Однако. Много лет я пытаюсь понять, каким местом женщины слушают и как так выходит, что ты им говоришь одно, а они совершенно искренне выцепляют из этого другое, чего там, может быть, и не было вовсе. «И что, — спрашивает, — мы будем делать?» Нравится мне это «мы».

— Вспоминать, — говорю, — будем. Копаться в сокровищнице твоей памяти. Если мы считаем, что у отца твоего сына не было причин придушить гражданку Мордмиллович, а просто у него вдруг шарики заехали за ролики, значит произошло что-то, что этот приступ вызвало или стимулировало. Например, пришла в гости соседка и подсыпала ему в компот псилоцибиновых грибов.

— Не было, — отвечает, — никакой соседки.

— Ну, хорошо, — говорю. — Соседка это для примера. Давай медленно разматывать этот день назад, обращая внимание на все сколько-нибудь необычное.

Она начинает вспоминать. Удивительно, сколько бессмысленных подробностей хранит человеческая память. Считается, что в живом организме все устроено по максимуму рационально: какая-нибудь корова представляет собой идеальную машину для переработки травы в молоко и мясо: специальные зубы, которые размалывают растительность, очень сложный желудок, который справляется с грубой пищей и так далее. На этом фоне человеческий мозг — сплошная расточительность, раз не забывает всякие глупости. Липка рассказывает, а я боюсь ее спугнуть, но заодно и любуюсь ей: она увлеклась, старается вспомнить все до последней детали, не знаю — чтобы мужу помочь или просто чтобы показать, какая у нее прекрасная память. Долго-долго мы разбирали последний ужин, посередине которого муж ее отложил в сторону вилку и пошел душить эту Мордмиллович. Что ели, что пили. Папа, как всегда, читал свои стихи. Когда она заваривала чай, то уронила крышечку от чайника. Макароны были с сыром. У них накануне кончился сахар, а купить они забыли. Он порезал хлеб обычным ножом, а она его отругала, что он не взял хлебный.

Тут Липа подозрительно зашмыгала носом, и я испугался, что она расплачется, но она успокоилась и продолжала вспоминать, хотя видно было, что выложила уже все, что знала. «Хорошо, —

говорю, — с ужином все понятно, давай дальше в обратном порядке». Дальше особо вспоминать было не о чем, потому что Аверьянов весь день был на работе, а как пришел — они сразу сели ужинать. Был ли он как-то рассеян или расстроен, когда пришел? Нет, все было, как обычно. Открыл дверь своим ключом, переобулся, поставил портфель под вешалку, сходил поцеловал сына, пожал руку тестю, умылся и отправился на кухню. Хорошо, можно посмотреть, что в портфеле? Конечно. В портфеле журнал «Главный бухгалтер», который он в шутку называл «Юный бухгалтер». Да он, черт возьми, просто король юмора, этот Аверьянов (этого я, конечно, ей не говорю). Хотел я еще в его телефоне покопаться, но решил, что это все-таки слишком интимный предмет. Да и коллеги мои, думаю, его уже проглядели от и до. Забавно — я ведь тут никто, бывший одноклассник, но мне почему-то неприятно при мысли, что они читали его переписку с Липкой. Как, интересно, бухгалтеры называют своих девушек — «моя копеечка»? В общем, проехали, спрашиваю дальше. Что утром было?

Ничего утром не было: у мальца режутся зубки, так что Липка полночи с ним не спала, а утром как раз задремала, так что на работу он уходил сам, без утреннего поцелуя. И завтрак сам себе готовил. Это мне почему-то было приятно, как будто это я лично его оставил без омлета, приготовленного Липиными лилейными ручками. Не понимаю, усмехнулся я, что ли, в эту минуту, но она что-то заметила и мне так с вызовом говорит: «Ну про ночь я тебе, с твоего позволения, рассказывать не буду». Это она вроде как намекает, что ее главбух в постели накануне оказался на высоте. Ну да мне-то что, я вообще могу никаких вопросов не задавать, а вместо этого откланяться. Ладно, прочь обиды, едем дальше.

Предыдущий день во всем был похож на этот: утром ушел (правда на этот раз после совместного завтрака), вечером пришел. Поужинали, посмотрели кино, пока ребенок спит, потом Липка пошла кормить Димочку, а Аверьянов перед сном поиграл со своими игрушечными паровозами. Ладно. А во вторник?

А во вторник он ходил со Светкой на концерт. Ну дратути, как пишут в этом вашем интернете. Что за Светка? Какой концерт? Светка — Липкина лучшая подруга, говорит она, и тут я сразу понимаю, что в прошедшие десять лет у нее была своя собственная жизнь: где-то ведь она училась, где-то работала, где-то подцепила своего Аверьянова — и то, что мне сейчас кажется, что круг замкнулся и все стало, как было раньше, — это пустая иллюзия и что прожитое без меня время навсегда останется огромным куском ее жизни. Это вроде очевидность и ерунда, но меня так поразило, что я некоторое время сижу с этой мыслью и только краем сознания слушаю, как она рассказывает про вечер вторника. Оказывается, мужа ее премировали на работе двумя билетами на концерт, и она договорилась со Светкой, что та придет и посидит с малышом, пока они с мужем проведут вдвоем романтический вечерок в Доме культуры железнодорожников. Тут она пускается в долгие объяснения, что с папой можно ребенка оставить ненадолго, а если больше чем на час, то она опасается, но я ее вежливо обрываю и говорю, что интересуюсь не мотивами, а фактами (уж не знаю, откуда эта фраза выскочила, может, из фильма какого-нибудь, но прозвучало очень солидно). «Ах, фактами», — тянет она, как будто снова хочет обидеться, но я сижу с независимым видом и мешаю ложечкой в чашке.

Так вот, факты таковы: концерт начинался в семь, а в четыре часа у Димочки поднимается температура — вероятно, от тех же самых режущихся зубок. Поэтому, когда Светка, как и обещала, явилась к половине пятого, ребенок уже захлебывался от крика и оставить его с ней не было никакой возможности. Ну и Липка, добрая душа, предложила, чтобы билеты не пропали, сходить Светке с ее мужем. Я, конечно, помню, что по статистике мужья чаще всего уходят из семьи к подружкам жен, но, само собой, помалкиваю и только спрашиваю, что было на концерте. А это нам неизвестно, поскольку ребенка еле-еле удалось угомонить к десяти вечера, а Аверьянов, вернувшись, сообщил только, что концерт — «сплошная скучища» и что лучше бы он остался дома. Это он, конечно, сделал грамотно, но хотелось бы знать подробности. У служебной собаки есть такой момент, когда она вроде бы еще не учуяла нужный запах, но как будто предчувствует его — может быть, первые молекулы вещества уже попали в нос, но мозг еще этого не осознал. Вот что-то в этом роде я в эту минуту ощутил.

Короче, Липа позвонила Светке и попросила ее принять меня с моими вопросами. Та назначила мне встречу в кафе-мороженом — вроде как дома у нее не убрано и гостей она не ждет. Ну и пожалуйста, в кафе так в кафе. Угощу девушку десертом, небось не обеднею. Позвонил я отцу, сказал, что сегодня вернусь поздно, попрощался с Липкой и пошуровал на встречу с ее лучшей подругой. Вот что значит женская солидарность! Я спросил у Липы, как мне ее узнать в кафе, и она долго мне рассказывала: волосы у нее светлые, острижены в каре, в крыле носа — пирсинг с бриллиантиком, но очень маленьким, так что я его сразу могу не заметить, особенно если она повернется ко мне другим профилем — и при этом упустила наиболее заметную деталь ее облика, поскольку была она больше всего похожа на гиппопотама, обряженного в розовое платье с кружевами.

Я много раз замечал, что толстые девушки бывают или очень веселыми, или очень сердитыми — без всяких полутонов. Эта, по счастью, относилась к первой категории: «Это ты тот самый знаменитый Денис?» Я кивнул, хотя, конечно, ужасно хотелось узнать, что ей Липка про меня рассказы-вала. «Я готова к допросу, — говорит, — только без пыток, конечно. Но если купишь двойное фисташковое с шоколадной крошкой и большое латте на соевом молоке с пеканом, то можно и с пытками». «Пытка, — отвечаю, — это запомнить твой заказ. Так что сама его повтори, а я заплачу». Бывает, в общем, что вы с человеком только познакомились, а уже чувствуете себя лучшими друзьями — редкий дар, почти не встречается. Я, например, вовсе не такой. А тут даже официантка ей улыбается, хотя, может, она тут часто бывает.

Сели мы за столик — у нее тарелка фигурная размером с собачью миску, ну и я взял себе шарик шоколадного, чтобы не выглядеть, как кава-лер, который девушку угощает, а на себе экономит. Поскольку я не знал, насколько подробно ей Липа все изложила, я особенно в детали не вдавался, а только сказал, что хочу ее расспросить о том вечере, когда они с Аверьяновым ходили на концерт. Она носик сморщила, как будто ей в мороженом лимон попался, но отвечает типа да, пожалуйста, спрашивай. Я начинаю издалека, типа как ей вообще Аверьянов. «Сухарь, — говорит, — неглупый, но как будто специально от всего мира отгородившийся своей бухгалтерией. И при этом безумно влюблен в свою жену». И посматривает при этом на меня так, как будто в курсе всех наших дел. Ну я, глазом не моргнув, продолжаю. Сначала, чтобы ее память разогреть, спрашиваю, в чем он был одет в тот вечер. В серых брюках, говорит, и в таком же пиджаке, как будто не на концерт идет, а на заседание акционеров. И черных ботинках тридцать восьмого размера. Это откуда такая наблюдательность? А у него ноги маленькие, как у женщины, мы всегда над этим смеялись. Липка несколько раз его кроссовки по ошибке надевала, они ей только немного велики. Тут меня опять как бы накрыло и немного повело, а она, похоже, это заметила и руку на мою кладет этаким сочувствующим жестом. Рука у нее красивая, пальцы длинные, ногти накрашенные, так что и не скажешь, что к такому несуразному телу приделана. И мне так горько от этого сочувствия, что сам чуть не плачу. Но задаю, опять же, чтобы память ее проверить, вопрос, в чем она сама была одета. И она — что значит женщина — сразу переключается как будто на другой регистр и спрашивает меня так серьезно: «Сверху вниз идем или наоборот? С нижнего белья начинать?» «Нет, говорю, нижнее белье опустим». «Да я и сама предпочитаю обходиться без него». — И хохочет. Ну что тут будешь делать!

Если отбросить все эти боковые ходы и отступления (обошедшиеся мне еще в порцию фисташкового и кусок яблочной шарлотки), получается такая картина. Светлана (не знаю, как по отчеству — свидетельница отказалась отвечать) пришла в квартиру Аверьяновых, как и договаривалась, около шестнадцати тридцати и застала там орущего младенца и его затурканную мамашу; старикан куда-то стушевался. В семнадцать с копейками явился товарищ Аверьянов (почему-то она его так называла — вероятно, какая-то общая шутка). В восемнадцать с чем-то он заказал такси, через десять минут оно приехало. Как звали водителя не помнит, что-то мусульманское, машину тоже — какая-то желтая. В клуб приехали в восемнадцать сорок. Платил за машину Аверьянов по безналу, так что сумму она не знает. Его плащ и ее курточку повесили на один номерок, двадцать девятый — это номер Липки-ной квартиры, вот она и запомнила («знаю», буркнул я).

Места их были хорошие, посередине пятого ряда. Да, я бывал в клубе железнодорожников, я же здесь родился. Да, были красные плюшевые. Хорошо, пусть теперь синие, рассказывай дальше. Концерт начался без опоздания. Зал был полный. Сначала выступал конферансье из Москвы, с двойной фамилией, Смирнов-какой-то, с галстуком-бабочкой. Шутил не смешно, но в зале смеялись, так что она даже подумала, что включают запись смеха, как в ситкомах. Товарищ Аверьянов переписывался со своей Липочкой, опустив телефон на колени, чтоб никому не мешать светом от экрана. Потом был дрессировщик с собачками, маленькими, вроде чау-чау. Тут я ее поправляю и говорю, что чау-чау — здоровенная псина, а она, наверное, имеет в виду чихуахуа. Некоторое время мы препираемся, но я вовремя понимаю, что со свидетелем надо поаккуратнее, и мы продолжаем дальше. Собачки бегают, прыгают, считают в уме, играют в собачью железную дорогу и т. д. Потом выступает какой-то певец с гитарой, якобы американский — глаза у него бешеные, не поет, а орет — в общем, Светка такого не одобряет. Потом артист областного драмтеатра читает пьесу Чехова. Я спрашиваю — как это читает? За все роли одновременно? Она говорит, что нет, это такая специальная пьеса, где одна-единственная роль. Монолог. Ладно, говорю, пусть так. Дальше выступает фокусник. Ой.

В каком смысле «ой»? Там задушили женщину, говорит. Так-так-так, давай, дорогая, подробнее и не хочешь ли еще мороженого для поддержания сил. Нет, отвечает дорогая, не хочу, но вот от порции клубничного тортика и еще одного латте не откажусь. На соевом молоке? На соевом. С шоколадной крошкой? С шоколадной. Получила она все это, подкрепилась и рассказывает. Фокусник тоже, как ни смешно, с двойной фамилией, но не такой, как у конферансье, чего-то «с вами» или «свани». Представительный такой мужчина, в костюме, точно как товарищ Аверьянов. Сначала он на сцену пригласил любую девушку из зала. Я, как ты видишь, заводная, поднялась уже, но товарищ Аверьянов меня за руку задержал, типа сиди уж. Пока я пыталась его руку отцепить, уже повалили со всех концов зала другие. Фокусник выбрал одну, маленькую такую, как девочка совсем, вывел ее на середину сцены, что-то пошептал, она раз — и заснула, стоя, представляешь! Стоит, глаза закрыты. Он ей говорит — протяни руку вперед — она вытягивает. Он такой: нет, другую. Она опускает эту и поднимает другую. Тут он дает сигнал, и из-за кулис двое мужиков волокут гирю — реальную гирю, килограммов, наверное, тридцать. И ее поднимают и вешают ей на руку, прикинь! И она стоит — и не шелохнется, реально. Гиря весит больше, чем она сама, наверное. А она стоит с закрытыми глазами, улыбается, и она так висит у нее на руке, представляешь. Постояла так минуту, наверное, потом эти же парни гирю снимают — видно, что тяжелая. Девка все стоит. Наконец фокусник ей говорит что-то не по-русски, она глаза открывает — и видно, что ничего не помнит и не чувствует. Ну он с ней поговорил, успокоил как-то, спасибо сказал — и следующий номер показывает.

Те же, что гирю таскали, выносят на сцену два кресла. Фокусник такой подходит к краю сцены и всматривается в зал. Долго смотрит, так что там перешептываться даже начинают, типа он роль свою забыл. Тут он просит подняться на сцену каких-нибудь парня и девушку, не обязательно, чтоб они женаты были, можно, чтоб просто друзья. Я, конечно, опять товарища Аверьянова толкаю, пошли, пошли, но он снова меня держит. Тут почему-то желающих меньше было — может, потому что парни потрусливее или боятся, что будут глупо выглядеть. Но какие-то двое подняли руку перед нами типа как в школе: «Можно я, можно я». Он улыбнулся так по-змеиному и говорит: «Добро пожаловать, конечно, выходите». Они идут. Он типа добрый доктор, участливый такой, спросил, как зовут, сколько лет вместе, все такое. Сели они в кресло и говорят с ним, а тут вдруг раз — и сначала она замолчала, потом он. Заснули типа. Фокусник встал, прошелся, что-то еще им говорит, а они не отвечают. И тут он как рявкнет какую-то фразу типа заклинание вроде «что ж, Джек, покарай» — и тут парень этот медленно встает, идет к креслу своей жены и вдруг как набросится на нее, прямо прыжком! И давай душить. Прикинь, прямо реально шею ей сжимает! Фокусник ему следующую команду, раз! И он сразу отвалил. Прямо как стоп-слово в БДСМ, знаешь, наверное?

Я кивнул.

— И что думаешь?

— Про фокусника или БДСМ?

— Да ну тебя. Про то, что я рассказала.

— Думаю, что ты умница и заслуживаешь статуи из мороженого в натуральную величину. И что Липе повезло с лучшей подругой.

— То есть это он? В смысле фокусник?

Не знаю. Я вообще не слишком много знаю про гипноз, ну, слышал, как все, наверное. Можно ли, например, загипнотизировать человека случайно или против его воли? Черт его знает. Но мне кажется, что такого совпадения быть не может: сегодня человек присутствует на концерте, где мужика заставляют задушить свою жену, а три дня спустя он сам кого-то душит. Короче, пока Светка допивала свой кофе, я быстро поискал в телефоне — и вот он, голубчик, Сильверсван Грамматикати, выступает в том же ДК сегодня и завтра. Предложил я Свету проводить, но она отказалась — беги, говорит, Липке рассказывай, что узнал. Вроде как расстроилась, что не сама она сообразила про гипноз, а может, просто, как говорится, вожжа под хвост попала.

Короче, я Липке написал, что есть новости — могу зайти рассказать, могу по телефону. Через минуту звонок. Меня это, конечно, слегка задело — я-то думал все подробно пересказать типа как в детективе, но и ее можно понять: муж-то в тюрьме у нее, а не у меня. В общем, я передал ей все то, что услышал от Светки и что сам думаю. А думаю я вот что: сегодня мы на концерт уже не успели, а завтра нужно идти кровь из носу, как Графиня говорила. А то он в другой город переедет, и поминай как звали. В общем, договорились, что я сейчас скатаю за билетами, а на завтра она пригласит все ту же Светку с Димочкой посидеть, а мы с ней пойдем на концерт, посмотрим на этого Сильверсвана, а потом попробуем с ним поговорить. Чудно получается — вроде как судьбе зачем-то нужно, чтобы она на этом концерте побывала, и она ее всеми правдами и неправдами туда заталкивает. У нее тоже, кстати, новости: назначили дату суда над беднягой Аверьяновым. Чего так быстро, говорю — у нас люди по году в СИЗО сидят. Но вопрос скорее риторический — откуда ей-то знать, почему так быстро. Может всех, кто перед ним стоял в очереди, уже приговорили.

На другой день все получилось, как и было задумано — если не считать, что мой батя со мной уже через губу разговаривает: по плану мы сегодня должны были обои клеить, а у нас еще стены не выровнены. Ну с ним-то я как-нибудь договорюсь. Заехал я за Липой, она уже меня ждала, при полном параде. Это я за ней еще со школьных лет помнил — прямо как я, никогда никуда не опаздывает, всегда все вовремя. Одно удовольствие было с ней встречаться — не только поэтому, конечно. Светка ко мне не вышла, укладывала ребенка. Папаша тоже не удостоил. Вызвал я опять же такси, сели мы и поехали. Билеты правда мне достались паршивые, на предпоследний ряд и сбоку, но мы же не развлекаться приехали. Погас свет, выходит конферансье и говорит, что сегодня изменение в программе. У меня прямо сердце остановилось, у Липы, думаю, тоже. Но оказалось, что американец этот с гитарой спешно слинял в свою Америку и вместо него будет певица из Танзании с национальной музыкой. Ну и хорошо.

Как я первые все номера просидел, я даже и не помню. Собачки точно были, прыгали через обруч и носились стаями, танзанийская певица (оказавшаяся, вопреки ожиданиям, не просто белокожей, но прямо иссиня-бледной) тоже была хороша, очень лихо играла на какой-то штуке, то ли банджо, то ли мандолине, и пела очень славно. Потом мужик читал монолог из Чехова, тоже занятно. Я, если честно, больше смотрел на Липку, а она прямо глаз не отводила от того, что на сцене: только потом я сообразил, что это я, свободный человек, могу, когда хочу пойти куда угодно, ну после работы в смысле, а она-то привязана к ребенку и отцу. Не успел я эту мысль как следует додумать, как конферансье объявляет следующий номер — белый колдун и магистр всякой магии Сильверсван Грамматикати, последнее выступление в нашем родном богоспасаемом. Выходит. Невысокий такой мужичок, похожий на нашего завхоза, встретишь такого на улице — не обернешься. Дальше все как Светка рассказывала — вызвал девицу из зала. Я думал, что она подсадная, какая-нибудь бывшая спортсменка, но нет, Светка говорила — тощая и маленькая, а в этот раз была такая, с формами и довольно высокая. Вряд ли он целый набор их с собой возит. Поговорил с ней быстро, в сон ее погрузил — тащат гирю. Мне прямо хотелось подойти и пощупать, точно ли настоящая, но, понятно, с дальнего ряда пока проберешься, все представление закончится. Повесили гирю, сняли гирю, девицу обратно в зал отправили — наступает главный момент. Я подумывал, что может быть нам с Липкой вызваться в подопытные кролики, чтобы, так сказать, следственный эксперимент провести, но решил, что лучше не надо — не хватало и мне вслед за ее мужем в камеру загреметь. Да и наблюдать лучше все-таки со стороны. Тем более что от желающих в этот раз отбою не было — сразу пять или шесть пар ломанулось к сцене, так что ему еще и выбирать пришлось.

Смотрю, конечно, во все глаза, и Липка тоже смотрит. Этот хмырь все делает, как рассказывала Света: поговорил, поспрашивал, усадил, усыпил. Они сидят дремлют, женщина даже голову повесила, и шляпка у нее скатилась. Гипнотизер так аккуратно шляпку подобрал, отряхнул, в руках повертел. Я как раз подумал, что вот бы здорово, если бы он из нее сейчас кролика вытащил, как настоящий фокусник, но нет, положил на стол. Подходит к краю сцены, смотрит буквально мне в глаза и говорит отчетливо: «Штосс. Блэк-джек. Баккара» — вот значит, вместо чего Светке послышалось «что ж, Джек, покарай». Мужик, который спал, вскакивает и бросается на свою жену, а я все стараюсь припомнить, где же я про этот штосс слышал, не от Анны ли Федотовны. И тут вдруг соображаю, что это строчка из стихотворения Липкиного папы! И пока весь зал, затаив дыхание, смотрит, как гипнотизер останавливает мужика и их обоих будит, я сам, как сумасшедший, копаюсь по карманам в поисках бумажки, которую тот мне дал. И нахожу ее, конечно, в последнем из них. Да, все правильно я помнил, есть такая строчка. То есть получается, что каким-то образом так называемый товарищ Аверьянов получил на концерте заряд гипноза, а потом, когда папаша читал стишок, строчка эта случайно сработала — и он поскакал на улицу делать то, что было в него гипнотизером заложено. Слава богу, сразу думаю, что он на Липку не набросился — совершенно не уверен я, что папаша смог бы его оттащить: силы у людей, похоже, под гипнозом увеличиваются. Значит, соображаю я все это, еще раз стишок перечитываю и понимаю, что с гипнотизером надо бы серьезно поговорить. А как с ним поговоришь, если он тебя, например, в жука мо-жет превратить — или, допустим, заставить в окно выкинуться. Можно, конечно, глаза закрыть, но тогда не очень понятно, как допрос вести — да и вдруг он не через глаза действует, а через уши. В общем, ссориться с ним точно не стоило, но вряд ли он с порога начнет на нас метать громы и молнии.

Пока я над всем этим размышлял, концерт и кончился. Я сразу Липку хватаю за руку и тащу к служебному входу, на ходу доставая удостоверение: там, конечно, написано, что я кинолог, но сама корочка МВД на людей так действует, что мелкий шрифт они не читают — в точности, как в кредитном договоре. Протолкались мы между зрителей к какой-то двери без надписи, открываю — то, что нужно: пост вроде тумбочки, за ним старичок, божий одуванчик. «Полиция, — говорю. — Как нам найти артиста Сильверсвана Грамматикати?» Вахтеры или консьержки — это как повезет, иногда заноза в заднице, а иногда — нормальные граждане. Этот оказался адекватным: второй этаж, направо, гримерная номер три. Ладно, идем в гримерную. Выглядит это, конечно, как в кино, только перестрелки не хватает. Стучим, заходим. Сидит этот перец перед зеркалом и ваткой что-то смывает с лица, но, увидев нас, поворачивается и даже встает. На сцене он показался мне невысоким, а сейчас вижу — здоровый мужик и не слишком старый. Но, конечно, в любом случае, до рукопашной дело не дойдет: по тому, как он с людьми на сцене обращался, понятно, что ему заставить нас с Липкой друг другу глаза выцарапать — как про погоду спросить.

«Как, — говорит, — вам понравился концерт, молодые люди? Вы ведь сидели в девятнадцатом ряду слева, если не ошибаюсь?» Ну то есть сразу дает понять, что не просто так хлеб свой ест: зал там, наверное, на тысячу человек — и он что, всех запомнил? Удивительно. Ну Липка сразу как-то отстранилась и только глазами его пожирает, а может, он ее уже и в транс погрузил, ну а я кое-как пытаюсь объяснить. Удостоверение ему протягиваю. Он так покивал и спрашивает, типа чем обязан приятнейшему знакомству: как-то так, но еще более заковыристо. Я спрашиваю: вот когда он произносит «штосс, блэк-джек и баккара» — это он цитирует кого-то или как? Он плечами пожимает: просто названия карточных игр. Раньше было «фараон и преферанс», потом он поменял. Но он, говорит, заинтригован: не тот это вопрос, который ожидаешь от представителя правоохранительных органов. Я, как могу, рассказываю всю историю: вот ее муж, показываю на Липу, был во вторник на вашем выступлении, потом… тут он меня перебивает:

— Минувший вторник? А где сидел, не знаете?

— В пятом ряду, где-то посередине.

— Рядом с такой полноватой симпатичной барышней с бриллиантиком в носу?

Этим он меня второй раз удивил.

— Да, — говорю, — с бриллиантиком.

— Очень, очень серьезный молодой человек. Мочки ушей просто изумительной формы.

И Липка такая кивает, дескать, да, да, изумительной. Тьфу. В общем, рассказываю я всю историю дальше — и дохожу до места, когда Аверьянова оттаскивают от его жертвы и волокут в отделение. И тут — вы не поверите — гипнотизер начинает хохотать. Просто стоит и тупо ржет, как будто у него истерика. Прямо заливается от смеха. Сцена длится, кажется, минут пять: он хохочет, потом лезет за платком, вытирает слезы, чего-то сказать пытается, потом опять начинает смеяться. Мы стоим как идиоты и на него смотрим. Наконец, отсмеялся. «Да, — говорит, — не повезло бедняге, ох, не повезло. Приношу свои глубочайшие извинения». Извинения — хорошо, отвечаю, но парень вроде в тюрьме сидит, может, как-то сделать, чтобы его освободили?

— А как? — спрашивает он, и я понимаю, что в общем-то он прав. Даже, допустим, поедем мы сейчас все вместе к следаку, напишет он чистосердечное признание в том, что случайно внушил товарищу Аверьянову навязчивую мысль — и? Нет у нас в уголовном кодексе такого понятия и ситуации такой тоже нет. Но пока я это обдумываю, слышу, как Сильверсван спрашивает у Липки, нет ли еще даты судебного заседания, и та отвечает, что есть. А когда? А двадцатого июня, через две недели. «Ну так и прекрасно, — говорит, — у меня этот день как раз свободен, я прилечу. К вечеру муж ваш будет дома. Приготовьте ему что-нибудь вкусненькое и чистую пижаму». А как, — спрашиваем мы в один голос. — А если вам не поверят? Или вообще слова не дадут? Вы что, говорит, правда не понимаете? Мы качаем головами. «Я просто загипнотизирую судью».

Рум-рум

Сорокадвухлетний финансист Василий Николаевич Лукутин был опоен и ограблен девушкой по вызову. Проснувшись наутро с раскалывающейся головой, он даже не сразу сообразил, что произошло накануне: с полузакрытыми глазами, поскуливая от боли, он дошаркал до ванной, выгреб из аптечки блистающий блистер анальгина и, стараясь не встречаться глазами с собственным отражением, сгрыз сразу две таблетки, запив утешительную горечь водой из-под крана. Тут только он сообразил, что пробудился в одиночестве, хотя накануне оплатил Анфисе целую ночь. Ощущая уже в душе скверное предчувствие, он пригладил волосы, мимолетно вздохнув о все более заметной естественным образом появляющейся тонзуре, но это привычное огорчение было поглощено тенью надвигающей беды куда более крупного калибра. Заранее предвидя результат, он обошел все три просторные комнаты, как бы в насмешку явившие свою полную безлюдность. Модный дизайн, с трогательным буквализмом перенесенный со страниц интерьерного журнала «Маленький Анин домик», не предполагал наличия в доме ниши, куда могла бы забраться довольно корпулентная проститутка, даже если вынести за скобки причины, по которой ей вздумалось бы это сделать. Сделав, таким образом, круг, словно преследуемый гончими заяц, Ликутин вернулся в супружескую спальню, где с горестным стоном понимания потянул ящичек антикварного трюмо. Шкатулка, где его жена держала драгоценности, была пуста.

По сути, у него даже не было особенных причин прибегать к услугам «погибших, но милых созданий», как говорили в старину. Его потребности джентльмена не выходили за рамки соответствующих возрасту, так что вполне удовлетворялись обыденной семейной жизнью. Популярные еще десять лет назад, а где-то, может быть, оставшиеся в обиходе и сейчас коллективные выезды в термы (ИЧП «Каракаллов», круглосуточно) ради соборного обсуждения профессиональных вопросов, в учреждении, где он служил, не практиковались. Напротив, ныне в моде на государственном уровне декларировались семейные добродетели: умеренность, аккуратность, потупленные глазки в пол и многодетность. Время оргий, таким образом, безвозвратно уходило в прошлое.

Не слишком Лукутин стремился и к удовлетворению каких-то особенных запросов: ни игры с плеткой и острыми каблуками, ни инсталляция разнообразных предметов в не предназначенные для них самой природой пазухи, ни ролевые развлечения, ни костюмы горничной или медсестры на партнерше, ни присутствие на любовном ложе третьих лиц, наблюдающих за процессом или участвующих в нем, ни лица одного с ним пола или сильно отличающегося в ту или иную сторону возраста, ни пероральное (или иное) введение химических веществ накануне любовного акта или, напротив, искусственно создаваемая в его процессе гипоксия — словом, ни один из приемов, призванных разнообразить интимную жизнь индивидуума, его не привлекал, а против его возникавших порой очень скромных и даже отчасти школярских фантазий не возражала и его собственная жена. Не мог он по примеру многих несчастных сослаться на ее, жены, холодность или чрезмерную увертливость. Словом, никаких внешних причин для регулярных порицаемых обществом, чувствительных финансово и небезопасных в медицинском плане встреч с проститутками у него не было. Несмотря на это, при каждом отъезде жены в командировку (а ей приходилось делать это довольно часто) Лукутин, отвезя ее в аэропорт или на вокзал и запечатлев на щеке последний поцелуй, немедленно по возвращении домой, едва переодевшись в шлафрок, открывал свой любимый сайт «Подбоч. ком» и погружался в изучение профилей соискательниц.

Даже если бы в его поколении было заведено (как войдет в моду у тех, кто родился еще десятью годами позже) ходить к психотерапевтам, он вряд ли смог бы ответить на прямо поставленный вопрос врача, зачем он это делает. Может быть, это был своего рода атавизм, эдакий комплекс Дон Жуана, который, в свою очередь, восходил уже к вполне логичному древнему зову матушки-природы, предписывавшей всякому самцу охватить максимальное число самок. При таком взгляде на вещи, между прочим, ветхая логика тварного мира сохранялась, поскольку в современном обществе деньги пришли на смену клыкам и рогам, — другое дело, что никаких преференций естественного отбора у победителя не возникало. Не исключено, что Лукутин, как и многие из нас, страдал в легкой форме неврастенией упущенных возможностей. Эта сильно распространившаяся в последние десятилетия хворь (в Европе раньше, у нас позже) возникла, как представляется, в качестве побочного эффекта массированной рекламы — и со временем сделалась одной из доминант современного стандартизированного ума.

Но, вернее всего, насколько мы можем разобраться в его темном сознании, он просто хотел хотя бы ненадолго выбраться из сложной иерархической структуры взаимного мучительства, в которой пребывал у себя на работе. Время от времени он с сардонической улыбкой вспоминал себя самого двадцатилетней давности, когда, свежеиспеченный выпускник Школы Адама Смита, он устраивался на первую свою работу по специальности. За давностию лет он нетвердо помнил, что в тот момент представлялось ему в качестве ближайшего будущего, но ощущение, легшее на его душу к исходу недели новой службы, запечатлелось в воспоминаниях очень хорошо. Это было неким подобием армейской дедовщины, оригинала которой он, благодаря небольшой уловке, счастливо избежал — только тут было не четыре сорта старослужащих, а несколько десятков, но зато время до дембеля исчислялось десятилетиями. Самого Васю-стажера шпынял и цукал занимавший последнее место в пищевой цепочке ничтожный клерк, в свою очередь замиравший от страха перед своим непосредственным начальством, разбитной и недоброй бабой, мгновенно тающей под совиным оком замести-теля директора департамента — и так далее, до теряющегося в тумане горного уступа, на котором, все в клекоте и сполохах молний, гнездились высшие повелители.

Мысль о том, что вся эта потогонная машина, перерабатывающая дни его жизни в чужую прибыль (жалкие крохи которой дважды в месяц перепадали и ему), переварит и выплюнет его через сорок пять лет, казалась ему невыносимой. Может быть, если бы на работе он имел дело с вещественными сущностями, а не бесконечно повторяющейся комбинацией нулей и единиц, в кромешной тьме появляющейся и исчезающей на вращающемся намагниченном кругу, ему было бы легче: даже рабочий на конвейере способен утешаться тем, что созидаемые им предметы окажутся полезны для человечества. Но полная абстракция происходящего вокруг не давала Лукутину и этой утешительной иллюзии: по сути, если бы он пять дней в неделю после ритуальной полуторачасовой автомобильной пробки восемь часов делил бы на карманном калькуляторе ноль на ноль, практическая польза от его занятий не изменилась бы ни на йоту. Выскочить же из этого круга было невозможно в принципе — ибо вся мощь рекламных мозгопашцев была направлена на удержание человека в узде, невидимой как гравитация и столь же непобедимой.

Встречи с проститутками были для него на этом фоне родом отдушины: с ними не нужно было ни притворяться, ни держать ухо востро. От всех иных окружающих его людей какая-нибудь Снежана или Марианна отличались тем, что не метили на его место, не наушничали начальству и, вообще, не связывали с ним никаких планов, — а лишь с античной простотой меняли скромную сумму на незатейливую услугу. Побывав однажды вместе с женой на экскурсии в Помпеях, он с теплой волной узнавания разглядывал древние фрески на стене дивно сохранившегося лупанария: даже не задумываясь над курсом денария к рублю, было очевидно, что за прошедшие века человечество ушло недалеко.

Лупанариев в Москве было великое множество, но после нескольких неудачных опытов он ходить по ним перестал, твердо предпочитая вызов барышни на дом. Это было ощутимо дороже и не позволяло предварительно оценить ее стати (фотографии из каталога, естественно, безбожно лгали); отправить же прочь уже приехавшую девушку ему не позволял особенный кодекс, сам собой вызревший в его зашоренной душе. Но все эти скромные опасности и неудобства меркли перед чередой неловкостей, подстерегавших его в доме свиданий — от недремлющего ока консьержки до возможности встречи с другими джентльменами, явившимися по тому же поводу, — и над всем этим висела мрачная туча ожидания полицейской операции.

Другой раз и навсегда принятый им принцип состоял в том, чтобы не встречаться с одной и той же барышней дважды. Еще много лет назад, в самом начале его похождений в этой области, по вызову приехала девица, поразившая его своим несходством со стереотипами. Была она несомненно умна, в меру застенчива и с совершенно правильной речью — без всякого следа южного говорка, непременно присущего большей части ее товарок. Проведенные с нею два часа, мало чем примечательные в физиологическом плане, отзывались потом в душе Лукутина таким блаженным воспоминанием, что он, в следующий раз звоня диспетчеру, настоял, чтобы ему непременно прислали ее же — и встречал ее во второй раз уже не как случайную обслугу, а как долгожданную гостью. В результате, сам того не заметив, он втянулся в воронку страданий, подобную той, которую в то же самое время врачевал. Снедаемый неврастенической ревностью, он превращал собственноручно оплаченные часы работы своей Лауры (чей сценический псевдоним более чем подходил к ситуации) в непрерывный растравляющий душу допрос, венчаемый актом возмездия, — и когда она с явным облегчением отбывала прочь, он еще продолжал мучиться от целого букета сожалений. Выходом было бы взять ее на содержание и, таким образом, до известной степени монополизировать расточаемое ею блаженство, но в терапевтическом смысле это был полный тупик: по сути, он удваивал семейные расходы, получал дополнительное обременение в виде необходимости постоянно таиться от жены и не приобретал, прямо говоря, ничего — кроме временного усыпления зеленоглазого чудовища, о котором так хорошо говорилось на лекциях по мировой культуре.

Тогда, напружив свои внутренние силы, он эту ситуацию переломил, заставив себя позабыть прелестницу и, как принято, найти утешение в иных, сопоставимо дорогостоящих объятиях, но воспоминание об этой истории еще несколько лет преследовало его. Гарантией от повторения служил описанный выше принцип, благо, воплотить его в жизнь ничего не стоило. Бывшие братские республики, а иногда и российские области победнее гнали в столицу сотни и тысячи дебютанток ежемесячно, так что подобрать кандидатуру по своему не слишком требовательному вкусу для Лукутина не представляло никаких трудностей. Тем более, в самом листании бесконечного каталога «Подбоч. ком» было уже свое особенное удовольствие предвкушения, с годами начинавшее постепенно заслонять для него даже сам коронный номер. За каждой манящей фотографией очередной прелестницы в воображении разворачивалось подобие рекламного ролика, подвижного театра на двоих с Лукутиным в главной роли — и, проиграв в воображении маленькую типическую сценку, он переходил к следующей соискательнице. Его чувства в этот момент были в общем за пределами чистой физиологии: он наслаждался свободой возможностей, которой так не хватало ему в жизни. Легкое чувство вины перед женой (которое он быстро научился игнорировать) было единственным омрачающим обстоятельством, все же остальное — от телефонных переговоров до сервировки стола — проходило уже по ведомству удовольствий.

Много лет назад он завел себе специально для звонков подобного рода отдельный телефон с анонимной сим-картой, купленной у метро; он хранился, небрежно спрятанный, в ящике письменного стола. Нужные номера были записаны с наивным шифром — «шиномонтаж», «сервис», «гаражи»; вероятно, на той стороне тоже велся учет клиентов, поскольку с годами ритуал появления барышни упростился. Еще несколько лет назад она прибывала в сопровождении молчаливого шофера, который наскоро оглядывал квартиру, чтобы убедиться в том, что претендент представлен единственным экземпляром (коллективные увеселения обговаривались заранее и оплачивались по особому тарифу). Нынче же барышня просто звонила в домофон, сообщая «это Галя» или «привет», — и Лукутин выходил ее встречать к лифту, каждый раз радуясь про себя, что в доме нет консьержки, а остальные три квартиры на лестничной площадке заняты временными жильцами и, следовательно, жене никто ничего не расскажет.

В этот раз все поначалу шло как обычно. Убедившись, что самолет жены благополучно приземлился в Казани, он открыл заветный сайт, защелкнул фильтр «выезд» и отсортировал анкеты по новизне. За те два месяца, что он здесь не был, сюда добавилось, судя по всему, население небольшого города или как минимум поселка городского типа: поддавшись эндорфиновой волне, Лукутин помечтал немного, как мог бы выглядеть такой поселок и каким образом можно было бы обставить дружественный визит туда. Пробегая взглядом ряды манящих фотографий (иные лица были замаскированы, но взамен на первый план выводилась какая-нибудь другая, в перспективе не менее прельстительная деталь), он машинально подумал, насколько за последние годы изменился в этой области стандарт предложения. Ушли в прошлое шикарные Анжелики, Марианны и Генриетты, наивно пытавшиеся оседлать (honni soit qui mal у pense) подспудную русскую тягу к блестящему западному миру; напротив, в ходу нынче были имена исконные, былинные, с намеком на широкую душу и крепкие щиколотки. Забавно, машинально рассуждал Лукутин, листая каталог и открывая в новых окнах анкеты привлекших его внимание претенденток, насколько быстро эти сообразили то, что никак не могли вместить умом дипломированные маркетологи, все по старой памяти пытавшиеся сбагрить в качестве объектов вожделения то Эйфелеву башню, то Ибицу, то пляж в Майами.

Пролистав первые полтора десятка страниц, он несколько наскучил этим занятием: бесконечные женские лица стали сливаться перед ним в одну умозрительную прекрасную даму, желать которую было бы так же странно, как испытывать плотское чувство к любому другому символу. Отложенными в сторону для дальнейшего изучения оказались шесть анкет. Поразмышляв, он отверг черноволосую коротко стриженую Пелагею из-за несоответствия имени и внешности; затем, внимательно перечитав любовный репертуар рыженькой Ангелины, мысленно рассчитал и ее — за чрезмерную открытость фантазиям клиента (у девушки, считал он, должны быть принципы). Безжалостно, так и не узнав об упущенных возможностях, вернулась на скамейку запасных дебелая Ефросиния. Из оставшихся трех одна — собственно, Анфиса — показалась ему смутно знакомой. Первые годы он, разглядывая фотографии, побаивался обнаружить среди них кого-нибудь вроде бывшей одноклассницы из английской спецшколы, пока вдруг — он запомнил этот миг озарения — с печальным чувством не осознал, что напрасно беспокоится: так ребенок в какой-то момент впервые ощущает свою смертность. Еще раз присмотревшись к фотографиям Анфисы (их был чуть не десяток, причем затесались среди них и предполагавшие иной контекст: со сторозовым букетом, на приморском бульваре), он понял, что она напоминает ему какую-то прибалтийскую владычицу, виденную им по полуподпольному BBC: рослую блондинку с тяжеловатой нижней челюстью и припухшими губами. Забавным образом для Лукутина, к политике вовсе равнодушного, это незначащее обстоятельство оказалось решающим — и он, закрыв оставшиеся окошки, набрал запечатленный при анкете телефонный номер.

Ответил, как обычно, диспетчер: по профессиональной привычке Лукутин интересовался экономическим устройством предприятия, но интервьюируемые очно барышни столь же машинально старались от расспросов уклониться: в любом случае выходило, что сидящий на телефоне является логистическим центром всего дела и безусловно доверенным лицом владельца (чаще владелицы). После минутной паузы, во время которой слышалось не привычное стрекотание клавиш, а старорежимный шелест листаемых страниц ежедневника, диспетчер (перо тянется написать «диспетчерка», но это потребовало бы получасового этико-лингвистического экскурса, а оба абонента, хотя и по разным причинам, ждать не расположены) — итак, диспетчер сообщил(а), что Анфиса сегодня свободна и постарается приехать к восьми, если не попадет в пробку. Последняя оговорка играла ту же роль, что и исполинский букет на фотографии, заранее намекая клиенту, что тратить на него время такая богатая и привлекательная персона может исключительно благодаря снисходительности, а отнюдь не алчности. Конечно, это просто входило в ритуал — как дежурное «здравствуйте» далеко не всегда означает пожелание здоровья собеседнику.

Она, явившись, обошлась без приветствия вовсе, как-то махнув ему вполоборота рукой и улыбнувшись, словно смущалась. Это ему сразу понравилось: вообще он обычно готовился к визиту проститутки, словно собирался принимать в гостях немного чопорную малознакомую даму, в благосклонности которой вовсе не был заранее уверен, хотя и уповал на нее. В соответствии с этим архаичным каноном (зародившимся небось еще во времена, когда неандерталец зазывал кроманьонку в пещеру полюбоваться коллекцией петроглифов) подбирался и антураж, и костюм, и угощение. Первое требовало наименьшей заботы: раз в неделю, обычно по понедельникам, приходила уборщица, которую в московских домах средней руки, благодаря не до конца изжитой в языке советской совестливости, титуловали «помощницей по хозяйству». Эта черноокая и крутобедрая Джамиля, служив-шая у Лукутиных уже седьмой год, приобрела со временем свойства домашнего призрака, этакого домового женского пола, благодаря собственной связке ключей появляющегося и исчезавшего незаметно и лишь оставляющего полезные следы своего благодетельного пребывания. У Лукутина была дополнительная причина испытывать к ней теплое чувство признательности, поскольку, сама того не зная, она однажды избавила его от крупной неприятности.

У лукутинской жены была удивительная, хотя и невиннейшая страсть к хитроумным домашним приборам, вроде тостера с выходом в интернет или кофемолки с пультом дистанционного управления. И вот однажды, покуда она находилась на очередном воркшопе в Чистополе, Череповце или даже Челябинске, умные весы сообщили ей на айфон — прямо из супружеской спальни, — что она за последнюю неделю умудрилась поправиться на шесть килограммов, что ей не мешало бы немедленно сесть на диету (о чем уже предупреждены холодильник и микроволновка) и что тренажер уже готовит для нее новую программу по усмирению плоти. Естественно, дело было в том, что очередная гостья ее мужа не удержалась от невинного искушения, но Лукутин, строго допрошенный сразу по окончании вечерней панели (легкое подмигивание языка, напрочь упущенное обоими собеседниками), сообразил свалить все на Джамилю, которая якобы приходила в неурочный день.

С тех пор ритуал подготовки к визиту включал не только смену постельного белья, заказ яств из японского ресторана и водружение в холодильник бутылку полусладкого просекко (отчего-то все девушки по вызову, словно связанные цеховой порукой, брезговали сухими винами), но и изъятие батарейки из проклятого прибора. Еще одна неприятная необходимость была связана с другой психологической особенностью жены. То ли сознательно молодясь (как казалось Лукутину), то ли переживая последствия детской травмы, как представлялось ее психотерапевту (исправно изымавшему десятину ее доходов), она окружала себя сувенирами давно минувшего детства — затрепанными плюшевыми игрушками, облысевшими куклами, вылинявшими фигурками, среди которых выделялся своей гнусной физиономией так называе-мый Плясунчик в кубово-алом клоунском наряде — у нее, напротив, ходивший в фаворитах. Весь этот выводок был любовно рассажен по специальным полочкам в спальне, как бы специально, чтобы наблюдать своими пуговичными глазками за происходившим на кровати. Эти немигающие взгляды первое время неврастенировали Лукутина и в обычной семейной жизни, но делали совсем уж невыносимыми его беззаконные свидания, так что, сфотографировав для памяти череду их расстановки, он просто сваливал всю компанию в платяной шкаф, позже возвращая их на место.

Галантно помогая самоназванной Анфисе снять плащ, он приобнял ее, пытаясь по первому впечатлению оценить не только фигуру, о которой не всегда можно было судить по фотографии, но и предрасположенность ее к тому, чтобы играть в его игру. Среди ее коллег бывали совсем незамысловатые души, неспособные связать двух слов и только хихикавшие на все его попытки их разговорить; встречались стеснительные дебютантки, отчаянно стыдившиеся всего, выходящего за пределы самой лаконичной программы; попадались озлобленные стервочки, отвечавшие односложно и не расстававшиеся с телефоном во все время визита и даже непосредственно повинности; иногда — реже прочих — появлялись восторженные провинциалки, явно не ожидавшие подобной котировки собственных прелестей: эти с удовольствием ели, пили, охотно рассказывали, безбожно, впрочем, привирая, свои немудрящие повести. Анфиса, по первым словам, не относилась ни к одной из этих категорий: правильная речь и ухоженная внешность делала ее неотличимой от средней петербургской или московской жительницы — конечно, в Европе она смотрелась бы как фотомодель. «Купи билетик, милый», — сказала она, улыбаясь — и он не сразу сообразил, что за этим эвфемизмом скрывается просьба о гонораре. Протянув ей конверт, который, также из соображений галантности, был всегда приготовлен заранее, он подождал, пока она уберет его в сумочку, и пригласил ее на кухню.

Там все было готово — замысловатые японские яства, ставшие за минувшие двадцать лет такой же привычной русскому желудку едой, как некогда беляши у метро; печеные артишоки в фарфоровой мисочке, россыпи лоснящихся оливок, пушащийся нежной кожицей зрелый сыр, без стеснения демонстрировавший свое кремовое нутро, крупичатый тартар без капли лука (запах которого мог бы иначе настигнуть гедониста в неподходящую секунду) — словом все, что опытный и нескаредный мужчина готовит к приходу гостьи, на которую хочет произвести впечатление — даром, что в данном случае благосклонность дамы была заранее оплачена.

Она округлила губы в гримаске деланного изумления, а он подумал про себя, не делятся ли болтливые дивы своими впечатлениями и, следовательно, не была ли она предупреждена. Как-то слишком уж спокойно она восприняла и утрированные манеры, и накрытый стол. По рассказам других девушек (а Лукутин, особенно в первые годы, не мог удержаться от мопассановских расспросов о мармеладовских историях) он знал, что средний — и самый неприятный — тип клиента не тратил времени на разговоры вовсе, а старался до последней капли выпить весь скупо оплаченный мед. Со временем его стала тешить мысль, что сам он в корне отличается от других потребителей платных прелестей (так что его незримые соперники сливались в его уме в один чуть размывчатый располневший волосатый, невыносимо грубый образ) и что визит к нему для бедной девицы — лишь что-то вроде светлого лучика на общем беспросветном фоне ее жизни: скверная уловка, конечно, предназначенная исключительно для успокоения и без того не слишком бойкой совести.

Ела она очень аккуратно — не просто изящно управляясь с палочками (этим сейчас никого не удивишь), какими-то особенно ладными были и другие ее движения: Лукутин следил, как она ломает тонкими пальцами ломтик хлеба, аккуратно избавляется от оливковой косточки (умение, которое сам он освоил чуть ли не на третьем десятке), складывает салфетку — и все готовые, а по большей части многократно испытанные словечки и историйки как-то вяли у него в горле. Он мысленно потряс головой, чтобы спугнуть морок. Вино было откупорено и разлито по бокалам. Без тоста, словно на поминках, они аккуратно сдвинули их — как старые подруги соприкасаются при встрече щеками, чтобы не размазать помаду. Она вдруг расхохоталась. «Звук глухой получается, а сильнее стукнешь — разобьешь. У тебя льда нет? Хоть пары кубиков». Он охотно бросился к холодильнику, мягко урчащему в углу. Очевидно, в этот момент она что-то подсыпала ему в бокал.

Он вернулся с металлической, стремительно запотевавшей мисочкой, на дне которой навалом болтались кубики льда и щипчиками хирургического вида. Бросил два кубика ей, два себе. Сдвинули бокалы. «За нас», — мечтательно проговорила она. Он отпил глоток, не успев даже ощутить провиденциальную горечь, тревожный спазм, миндалевый цвет. Все поплыло у него перед глазами. «Отдохни, милый», — прошептала она, приближая к нему свое лицо с отчаянно зелеными бездонными глазами. Дальше помнилось ему что-то вроде тоннеля с мерцающими огоньками, а вскоре погасли и они.

Хуже всего было то, что он совершенно не помнил, какие драгоценности были у жены в шкатулке, а какие она взяла с собой. Вопреки всему ее образу преуспевающей деловой женщины, она любила по-цыгански обвешиваться дорогостоящими побрякушками, что странным образом ей шло — если не считать неизбежную заминку на досмотре в аэропорту. Прошлым утром, провожая ее (такси уже ждало внизу, а она все никак не могла попасть рукой в игриво уклоняющийся рукав жакета и бранилась шепотом), он, находясь уже во власти предвкушений, не обратил внимания даже на то, во что она была одета, не говоря о деталях. Конечно, обручальное кольцо — это несомненно. Скорее всего — цепочка с любимым кулоном, имеющим то же значение, что и игрушечное зверье вдоль по-лок: о чем-то он напоминал таком сентиментальном, о таком боковом тупичке ее биографии, куда Лукутину ходу не было. Какое-то время он пы-тался извлечь из памяти сквозь марево головной боли и подступающего отчаяния картинку вчерашнего расставания, пока из того же тумана не выросла очевидная мысль о полной тщете этого припоминания: даже, допустим, у него был бы полный каталог взятых ею с собой побрякушек — каким бы образом это помогло оправдать отсутствие остальных?

После этого унылого озарения парадоксальным образом память его вдруг заработала — и он стал припоминать один предмет за другим: широкий браслет с выложенным жемчугом крестом, золотую с эмалью антикварную подвеску в виде пуделя, толстую цепочку дутого золота, про которую она шутила, что делается в ней похожа на вдову бандита, красные коралловые бусы (или коральки, как она их называла) в три ряда, придававшие ее внешности нечто туземное, таитянское. В голове у него ворочались, вспыхивая и погасая, планы спасения и каждый из них имел какой-то чудовищный изъян, который делал его совершенно неприменимым.

Проще всего было бы имитировать ограбление: дескать, вышел с утра на пробежку в парк, вернулся — дверь взломана (да хоть бы и забыл закрыть! За склероз не наказывают), везде грязные следы, украли шкатулку и… и… допустим и бумажник, черт бы с ним, для убедительности. Но даже такой неискушенный в детективных делах человек, как Лукутин, понимал, что первым подозреваемым окажется он сам — и тут уже выкрутиться никак не получится. Полицейские запросят записи с камер, которыми в Москве все обвешено, и мгновенно разоблачат, причем заодно с лжецом и прелюбодея. Да даже если и без камер — приведут полицейскую собаку, которая, принюхавшись, немедленно покажет на самого Лукутина да еще небось и подмигнет ему: «Кого ты хотел провести, двуногий!» Вызвать полицейских, рассказать им все как на духу и воззвать к мужской солидарности (или хотя бы купить их молчание за некоторую мзду) тоже казалось не слишком удачной идеей: вообще в последнее время разделяющие людей барьеры (а солидарность возможна лишь с теми, кто находится по одну с тобой сторону) проходили как-то помимо пола, так что рассчитывать на это не приходилось. Кроме того, в полиции служили и женщины, что делало предприятие и вовсе невозможным.

Попробовать найти следы обманщицы и, суля по ситуации либо кары, либо деньги, изъять украденное? В этом был резон: вытащив из ящика стола неправедный телефон, он нажал на кнопку повтора последнего номера. Механический голос, показавшийся ему демонстративно глумливым, сообщил, что абонент отключен. Трясущимися руками он вызвал заветный сайт и попытался найти вчерашнюю анкету: ее не было.

Будь на месте Лукутина какой-нибудь решительный мужчина, может быть, он и имел бы шансы на успех: вычислить место, где сидит диспетчер, вломиться туда, а хорошо бы в компании еще двух-трех таких же решительных, вырвать номер телефона мерзавки, заманить ее куда-нибудь… Он сам себя одернул за подростковые фантазии: начать с того, что, будь он чуть менее собой (лысеющим рохлей с комплексами и распаленным либидо), он вообще бы не оказался в нынешнем положении. Не говоря уже о том, что ни друзей, к которым можно было бы обратиться с подобной просьбой, ни умения куда бы то ни было вламываться у него не было: долгие годы корпоративного унижения сгорбили его внутреннее «я» настолько, что сама мысль о том, чтобы войти куда-нибудь без стука, была ему невыносима. Да и если даже вообразить на секундочку, что ему удалось бы залучить проклятую Анфису — и что бы он сделал? Она была девушкой рослой и крепкой, так что в единоборстве, пожалуй, могла бы и победить, что стало бы дополнительной каплей символического поражения.

Новая мысль не пришла, а даже как-то вползла ему в голову: похоже, препарат еще продолжал действовать, так что, прободрствовав не меньше часа, он только-только хватился телефона, даром что, как и любой наш современник, заканчивал и начинал день взглядом на экран. Телефон был на месте — либо похитительница побрезговала его немодным аппаратом, либо соблюдала какой-то неведомый кодекс, запрещавший отнимать последнее. Лукутин проверил сообщения: жена писала, что вернется вечерним рейсом. Таким образом, на то, чтобы попробовать как-то выпутаться из ситуации, оставалось меньше одного дня. Он тихонько простонал и отправился в ванную, надеясь, что контрастный душ и бритье прояснят его мысли — и полчаса спустя убедился в том, что надежды его тщетны: он вышел чистым, порезавшимся, голодным — но ровно в той же растерянности. Когда он пришел на кухню, выяснилось, среди прочего, что мерзавка еще и убрала все со стола, составив остатки еды в холодильник, а посуду в раковину — либо по неистребимой женской домовитости, либо чтобы избавиться от отпечатков пальцев.

С нелогичной мстительностью Лукутин протолкнул все непошедшие впрок яства в кухонный измельчитель, оставшись вдобавок ко всему прочему, без завтрака. Надоив из машины чашку кофе и отыскав коробку с крекерами, он уселся за стол, показавшийся ему огромным, и вновь задумался. Как у большинства слабовольных мужчин, его живая мысль мгновенно сделалась подобием мечты: ему пришло в голову, как было бы славно и разом бы решило все проблемы, если бы жена выбрала именно эту минуту, чтобы объявить о своем уходе. Сюжетный поворот, суливший ему освобождение от нынешней беды, мгновенно оброс правдоподобными подробностями: он и правда давно подозревал ее в интрижке с одним из коллег и по странной случайности знал совершенно точно, что он должен был ехать на ту же конференцию в Казань. Если бы его мысли имели гипнотическую силу, то наверняка его жена с коварным обольстителем (который в реальной жизни был чрезмерно располневшим занудой, равнодушным к женщинам вообще и к m-me Лукутиной в частности) бросились бы друг другу в объятия, найдя в перерывах между ласками лишь пару секунд, чтобы отбить рогоносцу вольную. Усилием воли пришлось эту соблазнительную во всех смыслах картину свернуть и обернуться к реальности.

Примечательно, что во все время хаотических движений его панически пришпоренной мысли лишь две вещи не пришли ему в голову: он не мог и подумать о том, чтобы во всем честно признаться — и, с другой стороны, ни на секунду не пожелал жене смерти, которая, несомненно, избавила бы его от предстоящих мук. Напротив, он успел подумать и о собственном самоубийстве, и о том, чтобы, изъяв наличные со счета и прихватив паспорт, скрыться навсегда по ту или по сю сторону границы — много чего он успел передумать! Внешне пребывая в полном ступоре, то есть сидя за столом с давно уже остывшей чашкой кофе, он прижимал и отпускал указательным пальцем рассыпавшиеся по столу крошки — и только это спазматическое движение указывало на то, что перед нами чело-век, а не манекен. Он перебрал, казалось бы, все возможные варианты — и ни один не годился: на какие-то у него не хватало духа, а другие заведомо вели в тупик. Мне тоже кажется, что положение его безвыходно. Наверное, все-таки лучше прочего было бы просто исчезнуть, стереть себя ластиком из жизни для того, чтобы возникнуть где-то в другой точке. Так появляется хоть и смутная, но какая-то минимальная перспектива. Долететь, допустим, до Иркутска или Хабаровска, там электричка или автобус все равно куда, первый подходя-щий. Найти вакансию бухгалтера — в конце концов он еще с института кое-что умел и помнил. Снять, а то и купить квартиру. Телефон, конечно, оставить дома или выбросить. Через год-два отправить жене открытку или мейл с неизвестного ящика. Кажется, это лучшее, что можно здесь придумать, а уж как поступит он сам — бог весть. Все-таки я ему не сват, не брат и не сторож, хотя до некоторой степени все это сразу: он просто один из многих голосов, звучащих в моей голове, — и ныне ему предстоит умолкнуть. Я оставляю его — не сказать чтобы с легким сердцем, да и уж точно не в лучшие минуты его жизни, но совесть меня совсем не мучает: я сделал для него все, что мог, и дальше он должен уже выкарабкиваться сам.

Еще страшней, еще огромней

Лет пять назад под влиянием череды случайных событий, подробный рассказ о которых увел бы нас чересчур в сторону, я увлекся коллекционированием предметов мелкой финно-угорской пластики. Это особого рода металлические фигурки, бляшки, подвески, пряжки и тому подобное, как правило, выполненные в виде людей, животных или сказочных существ, порой довольно необычного вида. Изготавливали их примерно с седьмого или восьмого века до Рождества Христова вплоть до 1200-х годов уже нашего времени на всей огромной территории расселения финских племен, от Урала до норвежской Лапландии. Предназначение их неизвестно: очевидно, что они участвовали в каких-то ритуалах, но никаких подробностей за отсутствием письменности не сохранилось: разве что некоторые из постоянно возникающих образов вроде человеко-оленя находят параллели в фольклоре, дожившем до наших дней и зафиксированном учеными. Иные из графических элементов финно-угорской пластики оказались необыкновенно живучи: до сих пор на избах в Рязанской, Ивановской или Кировской областях можно увидеть, например, орнамент наличников с двухголовыми лошадками — а, между прочим, это один из самых старых и часто повторяющихся мотивов древних артефактов. Вся эта археологическая мелочь объединена удачным термином «пермский звериный стиль»: действительно, предметы такого рода попадаются в основном на приуральских раскопах, а фигурки по большей части изображают какое-нибудь зверье, хотя зачастую и антропоморфное.

Здесь нужно сказать, что, по неприятной советской традиции, до сих пор еще не изжитой, коллекционер и антиквар вечно ходят у нас в подозреваемых, хотя степень административных угроз сильно разнится в зависимости от объекта собирательства. Хуже всего тем, кто коллекционирует советские награды — это прямо запрещено законом, так что всякая торговля ими по умолчанию носит криминальный характер. В советское время тяжело было собирателям икон: впрочем, сами они тоже немало для этого постарались, организуя целые экспедиции в полузаброшенные деревни, чтобы правдами и неправдами (чаще неправдами) изымать их у законных хозяев. Солоно приходилось и нумизматам, поскольку их невинные кругляшки подпадали под действие рестрикций, касающихся оборота драгоценных металлов. При этом открыточники и филателисты практически блаженствовали, ибо их деятельность прямо поощрялась государством (есть в этом что-то от практики перевода героиновых наркоманов на облегченные и контролируемые аналоги). После исчезновения советской власти картина немного поменялась: так, собирательство икон сделалось занятием довольно респектабельным, а нумизматы, что называется, вышли из тени — хотя, конечно, милицейский фактор никуда не делся.

На этом фоне коллекционирование предметов археологии (или, как у нас говорят, копанины) находится примерно посередине шкалы, чуть ближе к тому ее концу, где слышится звон наручников и тихое пение «С Иркутска ворочуся…». Во-первых, по закону, все, что ты нашел в ничейной, а даже и в своей собственной земле, изначально принадлежит любезному отечеству. Во-вторых, есть какой-то дополнительный закон об охране археологических памятников. При этом сам оборот древностей не воспрещен, так что формально владение ими, продажа и покупка преступлением не являются. На деле все сложнее: хотя черных копателей, тягловых лошадей практической археологии, никто не любит, в практическом смысле они тысячами невидимых нитей связаны с археологией официальной — здесь мы вступаем на весьма тонкую почву (метафора, ввиду предстоящего рассказа, довольно рискованная), так что, как писали в старину, набросим покров умолчания на эту тему. Для дальнейшего важно, что любой человек, обладающий минимальными знакомствами в антикварной среде, без всякого труда отыщет себе поставщика археологического товара. Конечно, рекомендующий вам контрагента гарантирует только, что тот при составлении очередной негоции не зарежет вас и не уйдет, помахивая неправедно добытым бумажником. Подлинность предметов или легальность их происхождения каждый покупатель определяет или обсуждает самостоятельно.

Меня это вполне устраивало: на волне нового увлечения я собрал небольшую библиотеку исследований, посвященных этим железкам (включая прередкий финский атлас, долго тащившийся малой скоростью из далекого Оулу), так что общее представление о «пермском зверином стиле» имел, полагаясь в остальном на интуицию и четвертьвековой антикварный опыт. Несколько осторожных звонков и вскользь брошенных замечаний заставили вскоре материализоваться из небытия человека по имени Василий, специалиста как раз по тому сорту предметов, который был мне нужен. Василий носил днем и ночью, не снимая, дымчатые очки на пол-лица, ездил на затрепанном огромном «Додже», которым явно гордился, и вообще, похоже, черпал жизнестроительное вдохновение из низкопробных американских фильмов: сам я кино не люблю и в нем не разбираюсь, но такая плотность образа, кажется, невозможна без референсных отсылок, а ничего похожего в доступных мне областях я не находил. Впрочем, все это не важно. На заднем сиденье «Доджа» (все наши встречи происходили в его прокуренной машине, обитой розовым плюшем, навевавшим мысли об утробе) он возил чемодан-дипломат из шкуры искусственного крокодила, в котором лежали коробочки с живо интересующим меня содержимым. Думаю, кстати, что менты, духовно окормлявшиеся в том же культурном слое, должны были тормозить его постоянно. Как сейчас помню, в первую нашу встречу я купил одну особенно поразившую меня фигурку, очень распространенную среди пермских иконографических типов: человеческую семью, только очень вытянутую, как будто сделанную местным финно-угорским Эль Греко, в окружении чело-веко-лосей. Каким-то неземным спокойствием веяло от нее, удивительным чувством защищенности: всем тем, чего нам так не хватает в жизни.

Наши встречи с Василием сделались постоянными. Приблизительно раз в две-три недели он звонил мне, причем чуть ли не каждый раз с нового телефона, и говорил хриплым голосом: «Давид? Это я, Вася. Сегодня в три где обычно?» График у меня свободный, так что я почти всегда соглашался. К трем часам я подходил к большому универсаму недалеко от моего дома; обычно «Додж» уже стоял там, пыхтя мотором и нагоняя внутрь машины, смотря по сезону, прохладный или теплый воздух. Впрочем, клубы табачного дыма, испускаемые Василием, делали климатические обстоятельства несущественными: думаю, что, если бы он подвесил сзади на веревочку стайку каких-нибудь скумбрий, к концу поездки они были бы уже копчеными. «Сигаретку?» — спрашивал он меня и на этом светская часть заканчивалась. Дымя, как индейцы, мы начинали перебирать и разглядывать привезенные им фигурки. Вел он себя для антиквара вполне прилично: цен не задирал, разбавить подлин-ные вещи фальшивыми не пытался и, вообще, был, кажется, не слишком алчен: впрочем, я, привык-нув находиться на его стороне прилавка и хорошо представляя, какие черты особенно неприятны в покупателях, старался его не раздражать.

Так за полтора-два года я собрал неплохую коллекцию. Тема моя хороша была двумя обстоятельствами (помимо того, что нравилась лично мне): своей экзотичностью и постоянным притоком новых вещей. Для тех, кто далек от собирательства, поясню: человек может коллекционировать что угодно, хоть пивные банки, дело в любом случае хорошее, но минимальное денежное наполнение собрание получит, лишь если его предмет так или иначе связан с искусством. Нет, конечно, и конфетные фантики через сто лет начинают чего-то стоить, но я говорю про нормальный собирательский цикл: коллекция — каталог — продажа — и все это при жизни одного индивидуума. Как всегда бывает в сложных системах, любое правило требует множества оговорок: понятно, что честному миллионеру ничего не стоит собрать, например, коллекцию утюгов, успешно ее замузеить и даже брать деньги за вход, но все это будут случаи маргинальные, я же говорю о системе. И если уж вы собрались коллекционировать искусство, принципиально важно, сколько людей потоптались на этой полянке перед вами, а сколько топчутся одновременно прямо сейчас. Так, например, если энтузиаст из Балашихи решает в 2020 году коллекционировать старых мастеров, то даже при неограниченных финансовых ресурсах он никогда не сможет конкурировать по качеству экспонатов не только с крупными, но и с вполне заурядными муниципальными музеями. Не говоря уже про количество фальшивок, на которые он обречен: вопреки стереотипам, почтенные европейские аукционные дома напичкают его подделками с тем же энтузиазмом, что галерейщики из Бронкса, разве что лица у них будут честнее, а комиссионные больше.

В этом отношении мои финно-угорские культовые безделушки были идеальны: на них существовал хоть и ограниченный, но вполне действующий спрос (Василий явно не бедствовал, а я был далеко не единственным его покупателем), но направление это было не слишком модным. Кроме того, бригады черных археологов бороздили бескрайние просторы Приуралья в поисках новых экспонатов, что обеспечивало их постоянный приток. И вот со временем, как это обычно бывает, мысль о том, что самое лучшее из накопанного уходит на сторону прямо из суровых старательских рук, стала меня одолевать. Иногда доходило до того, что я всерьез собирался купить металлоискатель, лопату и отправиться непосредственно на место, чтобы копать самостоятельно. Ну как собирался! В наше время большинство затей подобного рода начинается и заканчивается чтением в интернете. Так и я подписался на какие-то мутноватые археологические дневники и прочитал бесконечные простыни взаимных оскорблений, которыми осыпали друг друга любители на форуме «Раскопыч. Ру». Главным практическим следствием этого оказалась смена репертуара контекстной рекламы: до этого мне настойчиво пытались продать раритетные виниловые пластинки с записями Джи-Джи Аллина, а после зрительного контакта с копателями меня завалили предложениями наполнителя для кошачьих туалетов — не знаю, как это работает, но, кажется, у искусственного разума просто шарики заехали за ролики. Коньки, кстати, мне предлагали тоже.

Из прочитанного я уяснил для себя, что соваться в этот рискованный бизнес самостоятельно — дело столь же глупое, столь и нездоровое. Оставалось просить Василия свести меня непосредственно с поставщиками моих драгоценных фигурок. По антикварным понятиям это, конечно, было верхом неприличия — все равно, что спросить у европейского или американского профессора, какая у него зарплата (а может быть, и сверх того), но я приготовил для Василия довольно сложное предложение, которое должно было затронуть и честолюбие, и алчность. Говоря вкратце, я предлагал ему ощутимую сумму за знакомство непосредственно с кладоискателем, плюс постоянный процент за все, добытое и приобретенное в результате этого знакомства. Репутация в нашем взбалмошном цеху у меня достаточно хорошая, чтобы Василий понимал, что кроить его долю я не буду: кроме того, он не сомневался, что в случае отказа я предприму все усилия, чтобы выйти на этого (или другого) копателя самостоятельно — и тогда он получит дырку от бублика (или, если угодно, уши от мертвого звероящера). Возможно, для человека со стороны эти умозаключения покажутся нелогичными, но, будучи знатоком и блюстителем понятий, я ручаюсь, что они совершенно конгениальны нашим неписаным конвенансам.

Василий, обдумав это, может быть, не в таких выражениях, пришел к тем же выводам — и продиктовал мне телефон некоего Алексея из Перми, предупредив, что почти все короткое лето тот проводит на раскопах, где сотовая связь отсутствует начисто, так что нужно его ловить, как философа Сковороду, в редкие минуты, когда он возвращается в город, чтобы выложить добытое и запастись продуктами и бензином. С тех пор я взял за правило ежедневно около полудня выслушивать неприятный женский голос, сообщающий мне, что абонент находится вне зоны действия сети, а возможно, его уже задрал медведь или удавили древние духи, обиталище которых он кощунственно потревожил (последнее я добавлял мысленно от себя). Наконец через две с лишним недели ежедневных звонков Алексей ответил. Я кратко отрекомендовался, сославшись, естественно, на Василия, и попросил взять меня в очередную экспедицию. По неистребимой советской привычке мне не хотелось называть по телефону вещи своими именами, но как-то я дал понять, что готов не только купить оптом всю будущую добычу по их обычным ценам, но и могу все мероприятие профинансировать. Алексей, минуту подумав, сообщил, что ему нужно посоветоваться с партнером и он мне перезвонит.

Звонка от него не было двое суток, и я уже решил, что дело не выгорело, когда он написал мне в Whatsapp’е (между прочим — без единой ошибки и даже со всеми запятыми), что они выходят послезавтра на рассвете и, если я успею, — могу к ним присоединиться. Я посмотрел расписание — оказалось, что в Пермь самолеты летают чуть не каждые два часа. Быстро купив билет на дневной рейс, я сообщил Алексею, что непременно буду и, по-шел собираться.

Благодаря многолетней привычке к походам это заняло у меня считанные минуты: вся снаряга у меня лежит, выстиранная и рассортированная по назначению. Я побросал в баул палатку, коврик-надувастик, весенне-осенний спальный мешок, средство от комаров, плащ, две смены белья, аптечку, налобный фонарик, то, что советские туристы называли «клмн», то есть кружку-ложку-миску-нож (как удивительно под лопухом профессиональных терминов сохраняются забавные языковые архаизмы), еще какие-то мелочи, собрал рюкзачок, который поедет в ручной клади и занялся обыденными делами. Предупреждать о своем будущем отсутствии мне было некого, но на всякий случай, как это всегда бывает перед потенциально опасным путешествием, я отправил пару распорядительных мейлов приятелям-душеприказчикам. Содержание их ничем не отличалось от аналогичного годовой давности, когда я собирался сплавляться по Амазонке: коллекции — в музеи соответствующего профиля, деньги — на собачьи приюты, квартиру продать и вырученные средства отправить туда же, вычтя небольшой процент в собственную пользу за труды. Зная ребят, я уверен, что они так и сделают. Впрочем, учитывая особое чувство юмора, свойственное мирозданию, думаю, что кондратий навестит меня в свой черед при каких-нибудь скучнейших обстоятельствах, например в библиотеке или супермаркете, так что последнее, что я увижу, будет не сочная растительность джунглей, а ряды картонных коробок с корнфлексом, уходящие за горизонт. Надеюсь, до этого еще далеко.

Суровый страж авиакомпании «Разгром», наметанным взглядом выхватывавший из очереди бедолаг, имевших несчастье хоть на дюйм превысить дозволенные размеры ручной клади, на меня даже не посмотрел, так что я спокойно протолкался до своего ряда, плюхнулся на сиденье и погрузился в чтение книги о бронзовых табличках с надписями, найденных в XV веке где-то в Умбрии (мне, по очевидным причинам, хотелось почитать про археологию, а эта монография подвернулась сама собой). В полете ощутимо трясло, хотя вроде бы по пути не было ни гор, ни моря, но я с определенного возраста к этому равнодушен — да и смешно было бы, отправляясь в неведомую глушь в компании незнакомых уголовников, трепетать от небольшой турбулентности. Летая преимущественно за границу, я всегда испытываю странные чувства, оказавшись на внутреннем рейсе: как же так, нет паспортного контроля, все говорят по-русски, да еще и такси можно заказать! Чтобы опередить других пассажиров, я вызвал машину, едва только самолет коснулся колесами бетона, так что к моменту, когда я выхватил баул с карусели и вышел прочь, на счетчике уже натикала небольшая сумма за ожидание. За какие-то полчаса мы добрались до отеля, где я отпустил возницу, решительно отвергнув его попытки помочь мне донести багаж. Поселившись, приняв душ и немного полюбовавшись через огромные — во всю стену — окна на лес, начинавшийся прямо под окнами, спустился в ресторан, где вкусил местных кулинарных вычур («уральская шаньга с кижучем» — скажите пожалуйста!), после чего обошел для моциона большим кругом вокруг гостиницы, поднялся в номер и заснул беспокойным сном.

Благодаря особенному устройству головы, я всегда просыпаюсь за несколько минут до будильника — так что в четыре двадцать пять я уже был на ногах. Утренние сборы занимают у меня двадцать пять или тридцать минут — в зависимости от того, буду я в этот день бриться или нет. Рассудив, что будущие спутники вряд ли будут особенно привередливы насчет дресс-кода, бритвой я манкировал, так что без нескольких минут пять возвращал ключ отчаянно зевавшей девице — ночному портье. Забавно, что на вызов приехал все тот же водитель: совпадение, в миллионном городе почти немыслимое (а настоящий параноик решил бы, что и невозможное). Мне всегда ужасно обидно, когда мой запас везения тратится на такие пустяки: вероятность выиграть в лотерею миллиард и получить в библиотеке читательский билет с шестизначным счастливым номером примерно одинакова — почему же мне время от времени достается что-то в роде второго и никогда — первое? Возможно, потому, что я не покупаю лотерейные билеты.

Тут я вынужден достать из кармана цензорские ножницы и несколько раз ими энергично щелкнуть: Алексей велел не только никому не рассказывать, где именно мы встречаемся, но и отпустить машину за пару кварталов. Поэтому для знающих город намекну, что ехали мы долго, очень долго — и виды, особенно к концу маршрута, были самые духоподъемные. Пешком на дальней пермской улице в благоухании садов… А дальше? Дальше не знаю, потому что человек с баулом, который пыхтя и поглядывая на часы, топает по этой — совершенно пустынной — улочке в пять часов утра выглядит одновременно подозрительно и по-идиотски. Наконец я нашел обещанный спуск к реке и, рискуя сломать себе шею, спустился вниз. Над рекой клубился туман, так что не видно было не только противоположного берега, но и ближайших ста метров. Лодка была на месте и около нее хлопотали двое мужчин, которые при моем приближении бросили свои занятия и уставились на меня вопросительно. Тут только я впервые подумал, что, может быть, ввязался не в свое дело.

Один из них был постарше меня, крупный, даже толстый, с умным лицом, чеховской бородкой и острыми, сверлящими глазками; второй — то-щий юноша, настолько внешне соответствующий образу малолетнего низкорангового бандита из неблагополучного района, что казался больше пародией, чем оригиналом. Оба были одеты в соответствии со стереотипами: старший — в полинявшую туристическую униформу и резиновые сапоги с какими-то мушкетерскими ботфортами, младший — в спортивный костюм с тремя полосками и драные кроссовки. «Алексей?» — вопросительно буркнул я куда-то между ними. Выяснилось, что Алексеи — оба, но один из них откликается на «дядю Лешу», а второй на «Леху» — и что я чудом успел вовремя, потому что неведомый мне Кондрусь обмишулился (они выражались яснее) с топливом. Последовали несколько минут любовного экскурса в генеалогию Кондруся, после чего с расторопностью злого духа воплотился и он сам — прикатил с тележкой и горой канистр в ней по вьющейся вдоль кромки воды тропинке.

Каждый раз в архетипической сцене, когда профан присоединяется к конклаву профессионалов (в какой бы области это не происходило), случается одно и то же: чередой вопросов и замечаний ему настойчиво указывают на его место в иерархии (самое низкое) и на демонстративность его праздности на фоне тяжело и бескорыстно трудящихся вокруг. Как и всякий рудимент древних ритуалов (в данном случае — обряда инициации), этот процесс неотменяем, так что нужно его просто перетерпеть. Я смиренно отвечал, что вещи мои уложены в гермопакеты, что мне случалось бывать на большой реке, что у меня своя палатка и запас продовольствия, но только нет газа для горелки, поскольку я прилетел на самолете, куда с газом не пускают. На столь же ритуальные вопросы о Москве я тоже отвечал что-то примиренческое. Кондрусь, сперва участвовавший в беседе на общих правах, был вознагражден за топливо и изгнан. Тюки и пакеты (среди которых мне тихонько подмигнул истертый сак из французского «Intermarché», неизвестно какими ветрами сюда занесенный) были уложены в лодку среди канистр. Тощий сел на корму, я пристроился на средней банке. Дядя Леша внимательно осмотрел берег на предмет забытого, после чего с очевидной натугой оттолкнул нас от берега и последним движением запрыгнул на металлический нос лодки. Я хотел немного отойти на веслах, но он, раздобыв откуда-то шест, оттолкался сам. Юный Леха дернул несколько раз за веревочку стартера, мотор откашлялся и взревел, окутав нас клубами выхлопа. Капитан с обезьяньей грацией перелез через плексигласовый барьер и уселся на водительское место (что было чистой фикцией, поскольку все управление было в руках пащенка), мы перешли с рева на вой, описали красивый полукруг и весело поплыли в туман.

Здесь стоило бы принять бывалый вид и сообщить, что раз я поклялся никому не говорить о нашем маршруте, то вынужден буду сейчас напустить словесного туману, соперничающего с нерукотворным. Но, увы, я действительно в тот момент понятия не имел о географических координатах цели нашего путешествия. Вообще, как ни обидно, но больше всего мне запомнилась скука. То есть сперва я с удовольствием следил за тем, как от носа нашей лодки расходятся особенные волны, напоминающие сомовьи усы; как обращается в клочья и исчезает туман над водой; как покачиваются на воде рыбачьи посудины; разглядывал встречные баржи и далекие зеленые берега с редкими следами человеческого жилья, — но через час-другой все это перестало меня развлекать. Любую доставшуюся нам дорогу, вне зависимости от ее протяженности, можно скрасить каким-нибудь из привычных способов. В самолете я извлек бы ноутбук, в поезде — электронную книжку, на пароходе, в конце концов, завалился бы спать. Но здесь я сидел на холодном, твердом и как-то демонстративно неудобном сиденье, обдуваемый прохладным ветром и время от времени осыпаемый тучей брызг. Разговаривать было невозможно из-за рева мотора, телефон уже находился вне зоны сети, да и отчего-то совестно мне было его слишком часто доставать. Пейзаж же, при всей его декоративности, был бесконечно однообразен — да и не будешь четырнадцать часов подряд любоваться окружающими видами.

За дорогу мы сделали всего три остановки — ради того, что наш капитан эвфемистически называл «технический перерыв». На негнущихся ногах, совершенно задубевший от ветра, речного холода и неловкой позы, я выходил на берег с незамысловатой целью, внутренне раздираемый двумя противоречивыми мыслями: мне было иррационально тревожно, что мои спутники уплывут без меня и одновременно мне неистово хотелось от них удрать, закончив эту уже опостылевшую мне поездку. Каждому, наверное, случалось ощутить, насколько склад наших мыслей зависит от физического комфорта: вероятно, нужно обладать фанатизмом святости, чтобы сохранять ровное настроение души в момент, когда твоя тленная оболочка подвергается даже самым незначительным испытаниям, чуть выходящим за рамки обыденности. Все во мне отзывалось раздражением как прикосновение к больному зубу. Вряд ли, конечно, мои товарищи могли бы это оценить: даже если бы я, свихнув на минуту с ума, попробовал бы им изложить свои ощущения, они, скорее всего, пожали бы плечами и переглянулись, а то и насупились бы: если мне рутина их существования кажется нестерпимой, то какого же черта я напрашивался? Сам себя успокоив этой отрицательной риторикой, я смиренно лез обратно в лодку. За все эти «технические перерывы» мы не обменялись и двумя фразами.

Наконец к вечеру мы причалили к деревянным мосткам какой-то деревни, аккуратно раздвинув своим железным носом скопление деревянных лодочек. Перед этим мы несколько раз поворачивали, последовательно сменив реку-гиганта на реку поменьше, потом зайдя из реки поменьше в совсем небольшую протоку и уже аккуратно, на самой малой скорости, протарахтев немного по ней вверх по течению. От мостков, куда я, кряхтя и спотыкаясь, выбрался, видны были несколько изб, приводивших на память полузабытое слово «повапленные»; среди них была одна поновее прочих, рядом с ней стоял столб со спутниковой тарелкой. В пароксизме необоснованного оптимизма я проверил свой телефон — он не работал. «Ну ты погуляй немного, надо тут повидать одного», — сообщил мне капитан (по мере удаления от цивилизации он как-то видимо опростился), и они вдвоем пошаркали по крутому берегу вверх. Я присел на пенек рядом с мостками и закурил.

Очевидно было, что для местных явление нашей лодки — что-то вроде прибытия английской эскадры в Петроград в 1915 году, так что я совсем не удивился, когда через четверть часа ко мне пожаловали первые гости. Были они втроем, как на подбор, словно иллюстрация из какого-нибудь антропологического атласа или рекламного плаката: красивая девочка, некрасивый мальчик, ужасно некрасивый мальчик. Они стояли на тропинке чуть выше и смотрели на меня, я курил и смотрел на них. В мое время деревенские дети были, кажется, попроще и погрязнее, а уж одевались точно похуже… Хотя я сам был одним из них, так что судить об этом сейчас сквозь оптическое искажение полувека мудрено. Были они, как положено, босиком, причем некрасивый по-мартышечьи почесывал себе левую голень правой грязной ступней. Комаров пока было не видать. «Вы из Москвы приехали?» — подарила наконец девочка. «Да», — отвечал я. «Чернику покупать?» Я где-то читал, что один из краеугольных камней местного благосостояния — летний сбор ягод, которые оптом закупаются ушлыми умельцами для перепродажи на молокозаводы, и что при наличии известного энтузиазма можно составить на этом недурной по здешним меркам капиталец. «Нет». «А что, грибы?» — продолжала девочка, и видно было, что возможный список поводов для появления пришельца близок к исчерпанию. «Охота запрещена», — строго сообщила она, не дожидаясь моего ответа. Не люблю я детей и не понимаю, как с ними разговаривать. «Я просто путешествую, — произнес я, подумав. — Скоро поплыву дальше». Это не произвело на них никакого видимого впечатления, и мне почему-то стало обидно. Если бы к нам в детстве приплыл по реке непонятный человек и сказал бы, что он путешественник, мы, думаю, забросали его вопросами про дальние моря и страны, даже если бы оказалось, что он — серебряный значкист (так тогда говорилось) общества «С рюкзаком по родному краю». Эти же младенцы, мудрые как змеи, были до обидного прагматичны. «А что вы нам привезли?» — спросил хриплым басом мальчик, который пострашнее. Девочка посмотрела на него с уважением. Есть такой тип мужской красоты, носители которого больше всего напоминают гориллу, ради невинной шутки обряженную в человеческий костюм: выдающиеся надбровные дуги, низкий лоб, крепкое сложение. Глядя на мальца, который явно собирался вырасти в подобную переходную ступень от высшего примата к высочайшему, я подумал, что необыкновенная привлекательность этого типа для женщин должна быть атавистичной и, следовательно, как всякий атавизм, необоримой. В обычной ситуации я потянулся бы за телефоном, чтобы это сразу на всякий случай записать, но тут было неловко. Из зернышка этой неловкости сразу выросла другая: я вспомнил, как брал с собой в Непал пакет грошовых мелочей для угощения местных детишек и внутренне на себя посетовал, что в этот раз ничего подобного не пришло мне в голову. «Двести рублей хватит», — подхватил мою мысль первобытный мальчик. «Каждому», — быстро добавила девочка, но не успел я покорно полезть за деньгами, как все трое одновременно уставились вверх и, очевидно, что-то заметив или услышав, бросились прочь. Через минуту наверху показались мои спутники.

— Не заскучал ты тут? — дружелюбно спросил меня старший. Были они, похоже, уже немного выпивши. — Давай брезент натягивать — ночуем здесь, завтра дальше поплывем уже на вишерке.

— Вещи оставляем?

— Да, конечно, никто не возьмет.

Я не был в этом так уж уверен, но, чтобы не выглядеть глупо, взял с собой только рюкзак с документами и деньгами. Мы затянули большим куском прорезиненной ткани все наше имущество и побрели вверх, прихватив сумку, издававшую характерное позвякивание. Деревня, как и казалось с воды, состояла из семи изб разной степени заброшенности, как будто иллюстрация из какой-то этнографической книжки: от практически нового дома до совершенных руин. Рыжая остроухая собака побежала в нашу сторону, потявкивая, но, что-то неочевидное разглядев, передумала и вернулась к своим делам. Мы зашли, разувшись, в новую избу. За огромным столом сидел, прислонившись к бревенчатой стене, насмерть пьяный мужик с русой бородой. Время от времени он приоткрывал осоловевшие глаза, как будто надеясь, что мы исчезнем. У выбеленной русской печки хлопотала, звеня железом, раскрасневшаяся женщина со стянутыми в пучок черными волосами. Похоже, мы застали конец семейной ссоры, которая окончательно утомила главу семейства и только взбодрила его жену. В углу радио бурчало что-то неразборчивое.

— Ну? Люсь, мы только поужинаем и пойдем спать к Левашовым, — примиренчески проговорил старший из моих Алексеев.

— Да и чтоб вы сдохли там у Левашовых, — охотно отозвалась Люся совершенно, впрочем, беззлобным голосом.

Застольная беседа таким образом завяла, не успев начаться, но оказалось, что рефлексы гостеприимства укоренены в психологии крепче минутных обид. Через несколько неловких минут, которые я провел, считая, чтобы развлечь себя, бревна в стенах (были они проложены, вероятно для тепла, каким-то мхом, от которого в избе стоял слегка дурманящий запах), хозяйка стала небрежными ловкими движениями накрывать на стол. Явилась вареная картошка в чугунке, яйца вкрутую, постное масло в глиняном кувшинчике, тарелка грубо поломанной брынзы и мисочка с зеленью. Дядя Леша, покосившись на хозяйку, достал из сумки бутылку водки, отчего мгновенно воспрял хозяин, словно почувствовал какие-то особенные эманации, загулявшие над столом. Оглядев нас мутным взглядом, он сосредоточился на мне, уставившись в лицо так, словно увидел призрак. «Это Давид из Москвы, он с нами копать едет», — поспешил объяснить дядя Леша, словно опасаясь, что хозяин попробует упромыслить меня серебряной пулей (святую воду я бы пережил легко). Хозяин нахмурился. «Тоже француз, что ли?» — хрипло осведомился он. Тут неожиданно подал свой визгливый голос Леха-маленький: «А кто еще тут француз?» Все дружно расхохотались: очевидно, я угодил в водоворот какой-то кружковой шутки. Впрочем, то, что евреев у нас называют иногда французами, я знал — здесь сказывается какая-то особенная деликатность, встречающаяся в далеких деревнях: сроду не видав живого еврея и почитая, может быть, в глубине души это слово бранным, мужики не рискуют обозвать так в лицо живого человека, внешне от них не слишком отличающегося — вот историческая память, теплящаяся небось с наполеоновского нашествия, и подобрала этот забавный термин.

Как это обычно бывает, совместная трапеза растопила намечавшуюся неловкость — и даже хозяйка выпила с нами рюмку, бонтонно отставив мизинчик: вероятно, не без расчета на стороннего зрителя. Застольная беседа гуляла вокруг неизвестных мне реалий и лиц: Витька чуть не утопил трактор, невестка Григолюка вернулась из Кирова, а в Фейербаховом лесу медведь задрал корову. Последнее показалось мне ономастически оправданным, но я не стал встревать со своей репликой. Говорили о погоде, о видах на урожай, о тарифах какого-то Гупа, опять о погоде. «Вот ты, — обратился вдруг ко мне глава семейства. — А правда, что в Москве все троллейбусы убрали?» Я подтвердил. «Глупо они это». Мне не хотелось встревать в разговор об экологии транспорта, так что я пожал плечами. Оказалось, что в юности он, возвращаясь из армии, побывал в Москве, больше всего из столичных соблазнов оценив троллейбус, причем не только в качестве средства передвижения, а скорее в его мистическом аспекте: вопреки Марку Аврелию, утверждавшему, что из ничего не выходит ничего, троллейбус, не используя ни дров, ни жидкого топлива, не только двигался, но и согре-вал салон. (Естественно, в оригинальной реплике Марка Аврелия не было.) На это дядя Леша сказал, что в атомном ледоколе тоже не расходуется дизель и даже не нужны провода. Заговорили о том, когда наконец атомные двигатели станут ставить на лодки или хоть на грузовики.

Наконец беседа стала явно клониться к закату, да и за окном давно стемнело. Люся зажгла керосиновые лампы. Хозяин снова задремал. Я попытался помочь Люсе убрать со стола, но здесь, вероятно, это было не принято, так что она посмотрела на меня странновато, но без неприязни. Уверен, что, если бы мне почему-нибудь пришлось бы остаться тут на неделю-другую, я внес бы немного тепла и света в ее жизнь, невзирая на перспективы рукопашной с бородачом, но, конечно, ради нее одной задерживаться тут явно не стоило. Подсвечивая дорогу фонариком, нашедшемся в кармане у дяди Леши, мы добрели до соседней избы с темными окнами, но, не остановившись у нее, проследовали к сараю. Он оказался весь забит сеном. Пахло там одуряющее. «Если курить — на улицу, а то сгорим», — сообщил дядя Леша, образно пояснив, какого рода огненная смерть нас ждет. Удивительно, что в деревне, кроме еле теплящегося окошка наших хозяев, не было ни единого огонька. «А кто тут живет еще?» — спросил я. «Здесь — больше никого. В этой избе жила семья, но угорели насмерть еще в позапрошлом годе. Километрах в двадцати леспромхоз бывший и село при нем». «А дети?» «Какие дети? Нет здесь никаких детей и уж много лет не было».

Подумав, я решил не рассказывать своим спутникам о встреченных у пристани малютках. Если считать, что это были призраки, то лишний раз волновать Алексеев ни к чему — все-таки одно дело — навязанный чужак, а другое дело — он же, но крепко больной на голову. С другой стороны, думал я, ворочаясь в сене (которое оказалось на удивление уютным, хотя и каким-то пыльным), если так, то, может быть, и сами мои спутники представляют собой в той же степени плоды моей фантазии, равно как и вся ситуация в целом, а я в действительности, например, лежу у себя дома на диване или, допустим, на больничной койке, весь опутанный трубочками и проводами. Не знаю, как у других, а у меня бывает, что я в какую-то неприятную минуту, например во время неловкой медицинской манипуляции или на сильном холоде, представляю, что дело это происходит не со мной, а с кем-то еще, а я просто наблюдаю за муками этого индивидуума посредством своей бессмертной души. Погрузившись в мысли этого рода, я сам не заметил, как задремал, проснувшись от тихого разговора моих спутников. Не понимая ни слова из их речи, я подумал было, что пробудился не до конца, но, прислушавшись, понял, что говорили они на неизвестном мне языке. Откашлявшись, я пожелал им доброго утра. Они пожелали мне его же. Хозяев решили не будить, чтобы лишний раз не злить черноволосую Люсю. Едва только начинало светать: над темным лесом светилась ярко-голубая полоса с оранжевым исподом, но полная луна, висевшая над рекой, почти не успела еще поблекнуть. От реки тянуло сыростью, и трава была вся покрыта крупной росой. Ближе к лесу лежали клочья сероватого тумана. Мне почудилось какое-то движение у ближайших к нам деревьев, но, сколько я ни вглядывался, деталей разглядеть не мог.

Спустились вниз. Несколько стесняясь своих спутников, я почистил зубы прямо из реки и пригладил волосы. Дядя Леша обошелся тем, что плеснул несколько горстей речной воды себе в лицо; юный Алексей гигиеническими процедурами манкировал, просто закурив. Вдвоем они быстро перекинули вещи и канистры из нашей лодки в соседнюю: деревянную, узкую и длинную, больше всего похожую на гигантскую сигару; впрочем, к концу сигары был прилажен маленький моторчик в четверть нашего. «С Богом», — буркнул старший, отталкиваясь нашедшимся на дне шестом. Моторчик зажужжал, и мы поплыли вверх по течению.

По сравнению с предыдущим днем эта дорога, если можно так выразиться, была медленнее, но разнообразнее. Несколько раз мы утыкались в завалы из перепутавшихся деревьев, оставленных здесь весенним паводком. Один раз, не вылезая из лодки, удалось проделать проход с помощью бензопилы, обнаружившейся в одном из мешков. Еще в одном случае пришлось всем троим вылезать из лодки и протаскивать ее на бечеве, чтобы обойти завал сбоку по мелководью. Теперь я понимал смысл перемены лодки: ту, в которой мы плыли из города, мы бы физически не смогли провести по этим узким местам. В какой-то момент изменился сам лес вокруг. Твердые берега исчезли — и мы оказались посередине гигантского болота, в котором граница между водой и землей оказалась почти полностью размыта. Река еще существовала, но скорее в качестве напоминания о себе: узкая полоса коричневой воды, прихотливо извивавшаяся среди деревьев. Двигались мы очень медленно, вероят-но, опасаясь наткнуться на невидимое бревно или обеспокоить водяного. «Почти приехали», — подал голос юнец, и в тоне его мне послышалось что-то глумливое. Не без печали подумал я о том, что мне придется неизвестное количество времени сосуществовать рядом с этими совершенно чуждыми мне людьми, деля с ними незамысловатый быт и поддерживая непредставимую пока беседу. Конечно, мысль о будущих находках развлекала меня: инстинкт собирательства, явно относясь к древнейшим, способен ввергнуть человека в полное безумие и тотальную нищету (мне хорошо известны подобные примеры), не говоря уже про то, чтобы отправить в экспедицию вроде моей. Но все равно настроение было безрадостным.

Невеселы были и мои спутники. Бог весть, о чем они думали и что вспоминали: дядя Леша сидел нахохлившись, опустив руку в воду и глядя, как коричневая струя обегает его пальцы; Леха, хмуро посматривая вперед, аккуратно управлял лодкой, ловко проводя ее между еле видными под водой препятствиями. «Скоро Ропаскина изба», — проговорил старший, чуть разлепляя губы. «Угу», — отвечал ему рулевой. «Жила тут одна старуха, — сообщил мне дядя Леша, хотя я ни о чем его не спрашивал. — Медведей как котят убивала. Плясала потом, вымазавшись в звериной крови, и черепа на забор втыкала». Я хотел спросить, будем ли мы ночевать в сарае у почтенной Ропаски, но посовестился. «А шкуру распялит и поставит сушиться… Заворачивай!» — заорал он вдруг на рулевого так, что тот дернулся и машинально прибавил газу. Теперь мы плыли прямо между деревьями в сторону от основного русла.

Странное было ощущение — как если бы мы, например, выплыли в лодке на городскую улицу или, напротив, поехали бы на автомобиле прямо по реке; что-то было фарсовое, ненастоящее, хотя все органы чувств в унисон сигнализировали о действительности впечатлений: мы медленно двигались вперед, бурча мотором и огибая исполинские стволы; сильно пахло болотом. Вдали тяжело взлетели и, грузно хлопая крыльями, удалились две большие птицы. «Левее прими», — скомандовал старший и, не дожидаясь реакции, подхватил со дна шест и стал слегка менять направление. Было совершенно непонятно, как он выбирает дорогу: с тех пор как мы покинули нашу речку, которую, может быть, справедливее было бы титуловать уже ручьем, мы двигались среди пейзажа, лишенного индивидуальных черт, если не запоминать каждое дерево в лицо. Между тем оба моих спутника явно ориентировались в нем, лишь время от времени перебрасываясь непонятными мне замечаниями. Наконец вдали между деревьями стала вырастать гряда невысоких холмов, еле заметных возвышений, уходящая вдаль; Леха повернул к ней и даже немного прибавил скорость, за что тут же получил выговор от капитана. Когда мы подплыли ближе, оказалось, что это часть довольно обширного плато, большого острова или полуострова, полностью окруженного с нашей стороны разлившейся водой.

Лодка мягко ткнулась носом в берег и даже чуть-чуть проскользила по нему, словно не в силах была поверить в существование тверди (на вторые сутки пути и для меня это было непросто). Сидевший на носу дядя Леха вылез первый и первым делом тщательно привязал лодку за носовое кольцо к замысловатому, похожему на чертика, пеньку, торчавшему из зарослей нетронутой черники. Ноги мои сильно затекли, так что, встав с лавки, я чуть не сверзился за борт, но все-таки устоял. От нашего импровизированного причала вела тропинка, заканчивавшаяся метрах в ста на поляне, имевшей отчасти обжитой вид: костровище, след от палатки и даже сложенные аккуратной пирамидкой несколько поленцев. В три приема мы перетаскали сюда все имущество и снова закрыли лодку брезентом. Была еще только середина дня, поэтому решили быстро поставить лагерь и уже сегодня сходить на первую вылазку. Я выбрал себе место под палатку метрах в десяти от костра и стал аккуратно расчищать поверхность: поскольку планировалось, что мы пробудем здесь достаточно долго, имело смысл подготовиться получше. Я убрал все камни, шишки, потом сходил нарезать лапника с ближайших елок (лес был по преимуществу хвойный) и настелил его в несколько слоев. Товарищи мои обходились без подобных ухищрений, так что к моменту, когда я только развернул свою одноместную «MSR», их жилище уже было готово. Хотя они и поглядывали искоса на мои манипуляции, вслух ничего не говорили. Решено было пока обойтись сухомяткой, чтобы сэкономить время и сразу идти за добычей. Предполагалось, что завтракать и ужинать мы будем из общего котла, а дневной перекус у каждого будет свой, но есть в одиночку было как-то неловко, так что и эту трапезу мы разделили на троих. Наскоро закусив, мы отправились в путь.

Как я понял из их разговоров (специально мне никто ничего объяснять не стал, а я не спрашивал), они раз за разом планомерно обыскивали новые участки этого плато, тянувшегося вглубь болота на несколько километров. Выглядело это так: на относительно ровной поверхности примечалась неровность, вроде осевшего холма. Предполагалось, что это останки древнего дерева-исполина, которое использовалось древними обитателями этих мест в ритуальных целях. Что они делали с этими фигурками, никто не знал (тут мои спутники счастливо совпадали с теоретиками, рассуждавшими о культовых практиках древних финно-угорских народов), но концентрация их в подобного рода всхолмиях явно повышалась, хотя встретиться они могли и на ровном месте. Дальше они включали металлоискатель на максимальную чувствительность и медленно водили его проницательным кругляшом прямо над слоем елового опада. В более освоенных цивилизацией областях мы, как выразился Леха-младший, «хер бы чего нащупали из-за помех»: там, где культурный слой состоит из медяков, пивных крышечек, проводов, труб, консервных банок, ржавых болтов и прочей дряни, по которой будут судить о нашей мусорной эпохе, внимание металлоискателя поневоле рассеивается на пустяки, так что приходится настраивать его на узкую цель и это осложняет поиски в целом. Здесь же, где захожий металл представлен лишь остатками туристического лагеря, почти любой писк прибора означает находку.

Вскоре я сам в этом убедился. На четвертом (кажется) холмике раздалось прерывистое попискивание. Обследовав ближайшие метры, они локализовали источник сигнала и взялись за лопаты, которые тащили с собой от самого лагеря. Нет ничего глупее, чем стоять столбом, пока другие работают, так что я успел уже пожалеть, что не попросил взять из города инструмент для себя, но тут дядя Леша кинул мне пару резиновых перчаток со словами «перебирай, чего стоишь» — и так я тоже оказался приспособлен к делу. Мужики откидывали куски грунта в сторону, а мое дело было измельчать его руками, чтобы не пропустить предмет. Неудивительно, что первая находка досталась мне: сперва мне показалось, что это полуистлевшая шишка, только необыкновенно тяжелая, но потом я в коме земли ощутил явно рукотворные детали. Сердце мое ухнуло. «Нашел!» — даже не воскликнул, а проскрипел я. Алексеи, прекратив копать, надменно на меня уставились. «Ты с каждой заколебешься кричать, — сообщил дядя Леша. — Обчисть ее и в мешок, на берегу помоем».

Как почти всегда вокс попули оказался до известной степени воксом деи: когда я слегка отчистил вековые отложения, оказалось, что у меня в руках вполне банальная фигурка, на которую я в Москве и ухом бы не повел. Про себя я называл такой тип «звероящером» — нечто между броненосцем и диплодоком. Интересно, конечно, в каких кошмарных повторяющихся снах древние мастера его подсмотрели: броненосцы водятся за тысячи километров отсюда, а с диплодоками они разминулись на двести миллионов лет, но, вопреки очевидности, зверушка эта встречается вполне регулярно. Занятно было бы обнаружить, что являющийся нам в кошмарах бестиарий конечен — составить своего рода путеводитель по шизофреническому зоопарку. Наверное, в сонниках это давно уже проделано. Так, мысленно рассуждая об отвлеченных предметах, я нашел вторую штуку — сильно изъеденное ржавчиной, но все же опознаваемое навершие посоха. То есть это мы (археологи, в том числе самопровозглашенные) считаем это навершием посоха, а в действительности, может быть, это была, скажем, рукоятка факела — но против авторитета науки не попрешь. Мне пришло в голову, что какой-нибудь склонный к небанальному мышлению археолог или историк мог бы попробовать вызвать на спиритическом сеансе дух свидетеля интересующих его событий и попытаться его опросить. Интересно, зачли бы эти сведения на ученом собрании или нет. Впрочем, если бы удалось добиться у него каких-нибудь доказательств, на тот момент неизвестных… «Не спать!» — прикрикнул на меня дядя Леша, явно входивший в роль научного руководителя при двух аспирантах. Увы, больше в этом раскопе ничего не оказалось — и вновь включенный металлоискатель подтвердил, что оба имевшихся там объекта перекочевали в наш мешок.

Забросав вынутым грунтом получившуюся яму, мы перешли к следующей кочке, за ней к другой и третьей. Со стороны это выглядело, вероятно, так, словно мы влагали в посадочные ямы что-то странное, например семена секвойи или доисторического древовидного хвоща, — с той только разницей, что мы, вопреки Евангелию, не сеяли в добрую землю, а, напротив, изымали из нее посеянное не нами. Следующие несколько точек оказались пустыми, а на шестой или седьмой волшебный прибор вновь запищал. Здесь клад лежал глубже, но был, в общем, пустяковым: некогда большая подвеска, к которой цепочками из грубых звеньев прикреплялись утиные лапки. За прошедшие столетия часть колец истлела, а часть просто разорвалась, плюс один из моих товарищей зацепил ее лопатой, так что на поверхность были добыты одни руины. Зато рассыпавшиеся мелкие детали продолжали фонить из-под земли, так что пришлось перекидать чуть не кубометр, пока все отдельные фрагменты не оказались на поверхности. «В этой землянке и перезимуем, если что», — пошутил старший. Младший, по-прежнему меня дичившийся, скривился.

Когда явно начало темнеть, мы вернулись в лагерь. Первым делом разобрали добычу: дядя Леша самолично выполоскал каждую из фигурок в воде озера и разложил их на мусорном мешке. Всего вышло семь артефактов (разрозненные лапки и колечки мы брать не стали, «проще в металлолом сдать»): два звероящера, основа подвески, навершие, замечательная, прекрасно сохранившаяся птица с раскинутыми крыльями, сильно пострадавшая плакетка с человеколосями и какой-то водоплавающий зверь вроде бобра с наполовину отломанным хвостом. Я не мог понять по интонациям моих спутников, насколько такой дневной улов типичен, но, кажется, они были вполне довольны. В моем же сознании что-то происходило: все эти предметы, свежедобытые, прямо из лесной земли воспринимались совсем не так, как при прежних покупках. Конечно, этого следовало ожидать: зоолог, всю жизнь изучавший какую-нибудь ехидну по косточкам и шкуркам, обязан испытать культурный шок, когда она выскочит на него прямо из-под австралийского куста. Думаю, что и студент, занимающейся биографией современной поэтессы, поневоле спасует, если встретится случайно с предметом своих ученых занятий где-нибудь в Доме творчества. Но здесь было нечто другое: как если бы, например, дикарь, всю жизнь коллекционировавший дверные ключи, вдруг впервые увидел бы замочную скважину. Мне сделалось очевидным, что, для того чтобы открыться во всей полноте, моим фигуркам нужен был ландшафт и медиум (может быть, и зрители тоже, но зритель был я): без этого они представляли собой лишь треть от целого. Вне этой серенькой природы с ее валунами, болотами, соснами, хвоей и тенью невыносимой зимы, они были спящими зернами — здесь они жили. Поймите меня правильно, я совершенно не совестился тем, что мы извлекаем их из их черных могил и что я собираюсь увезти их домой и там разложить по бархатным коробам: дело было в осознании, а не в стыде — это совершенно разные эмоции, которые в эволюции разъединены тысячами лет.

Из размышлений о том, знали ли шумеры концепцию стыда, я был выведен грубоватым окриком: оказывается, настала моя очередь отправляться за дровами. Признаться, я не подозревал даже, что такая очередь существует, но скандалить по пустякам точно не стоило, да и думать про шумеров я мог и по пути. Поэтому я взял протянутую мне складную одноручную пилу и пошел за валежником: все ближние запасы были, похоже, истреблены в предыдущие приезды, так что идти пришлось метров двести. Если они ожидали, что я как-нибудь облажаюсь — сломаю, например, ножовку или отпилю себе палец, то их ожидало разочарование: со всеми туристическими инструментами я управляюсь если и не виртуозно, то достаточно ловко. Через двадцать минут я вернулся с вязанкой дров и не обнаружил никого: ни дяди Леши, ни юного Лехи — полная и абсолютная пустота.

Честно сказать, я несколько опешил. Сперва я, естественно, решил, что они, наскучив меня ждать или раздосадовав на мою мешкотность, разбрелись сами по ближайшему лесу, чтобы набрать хоть небольших веток на растопку. В таком случае вряд ли бы они могли удалиться особенно далеко и их, вероятно, было бы слышно: в лесу, особенно почему-то вечернем, звуки разносятся далеко. Я присел на бревнышко у костровища и прислушался. Лес жил своей собственной жизнью: недовольно перекликались птицы, в кронах слегка шумел, налетая, ветерок; что-то дышало и булькало в воде: может быть огромная рыба, а может быть, и бобр, праправнучек того, что служил моделью для найденной нами фигурки. Не было слышно ни шагов, ни голосов — ничего. Как любой человек с оскверненным цивилизацией умом, я в следующую очередь подумал, что делаюсь жертвой розыгрыша — и собрался вести себя как ни в чем не бывало в ожидании, пока они с хохотом выскочат из-за кустов (теперь-то я понимаю, что сама такая мысль была патологической: ничего в их предшествующем поведении не намекало на склонность к идиотическим шуткам, но так глубоко в нас зашиты эти паттерны, что сопротивляться жанровому ожиданию невозможно). Что ж! К счастью, у меня все нужное было с собой. Я подбросил часть принесенных дров в весело полыхавший костерок, достал из баула на всякий случай прихваченную походную кастрюльку и пачку вечной корейской лапши. Мой высокотехнологический котелок нельзя использовать с открытым огнем (я исходил из того, что они возьмут свой), но я кое-как его пристроил на бревнышке и, дождавшись, пока вода закипит, залил кипятком ужин и заварил в кружке чай.

Тем временем совсем стемнело. Шутка стала казаться мне все более глупой, так что я несколько раз позвал своих спутников — без всякого, конечно, результата: только какая-то птичка издевательски, как мне показалось, почирикала из темноты. Новая мысль пришла мне в голову и я, засветив налобный фонарик, поспешил ее проверить — и вовремя, чтобы пустить догадки по новому руслу. Лодки не было. То есть это скорее всего означало, что, покуда я возился с дровами, произошло что-то такое, что заставило их, побросав все свои вещи и не затушив огня, спешно прыгнуть в лодку и отплыть. Выглядело это полным бредом. Они не могли получить никаких известий из дома, поскольку никакой связи тут не было (с напрасным оптимизмом я выхватил из кармана телефон и проверил: увы). Если бы, например, наш лагерь накрыли бы какие-нибудь археологи еще более черные, неже-ли мы, нашим бы явно дали время собраться, да и ритуальная беседа вряд ли окончилась бы за те несчастные полчаса, что меня не было.

В юности я несколько раз ходил на охоту с другом моих родителей — опытным спокойным мужиком, много лет проработавшим промысловиком в Восточной Сибири. Много чего полезного запомнил я из этих походов, но один совет особенно врезался мне в память. «Если заблудился, — говорил он мне, — или вообще какая-то непонятная ситуация, но прямо сейчас жизни ничего не угрожает — главное не спешить. Сядь, покури, а если можешь, и чаю сделай. Но главное — покури. Даже если не куришь — все равно надо пачку сигарет на такой случай с собой таскать». Припомнив это, я послушно выкурил сигарету. Многоочитая ночь, как учили нас в университете, взирала на меня со всех сторон. Как бы я не обдумывал сложившуюся ситуацию, я твердо понимал единственную вещь — что прямо сейчас я сделать ничего полезного не могу и в любом случае мне нужно дождаться завтрашнего утра. Не могу сказать, что мне вовсе не было страшно — конечно, было. Но, прислушиваясь сам к себе, я понимал, что, впустив панику хоть в щель задней двери своего сознания, я рискую гораздо больше, чем просто плывя по течению времени в ожидании нового дня. С этой благодетельной мыслью я сгреб тлеющие угли в кучу, чтобы не подпалить опад, и пошел в палатку.

Проснулся я среди ночи от того, что услышал пение. То есть сперва послышался какой-то звук вроде жужжания комара или свиста ветра, когда он сквозит через не полностью закрытое окно, но вскоре, по мере приближения, он делался все более и более разборчив. Нежный женский или детский голос негромко пел тягучую грустную песню на неизвестном мне языке. Возникнув где-то над болотом (моя палатка стояла так, что я лежал ногами к воде), звук медленно приближался ко мне и наконец остановился совсем рядом с моим изголовьем. И тут произошло то, ради чего, вероятно, я и рассказываю эту историю: я испытал такой чистый, дистиллированный ужас, которого до этого не чувствовал никогда в жизни. Это было ощущение, родившееся где-то в мозжечке или спинном мозге: наверное, что-то подобное возникает в темном сознании мыши, угодившей в лапы совы или быка перед резником. Я лежал с широко раскрытыми глазами, парализованный страхом, в спальном мешке, в своей темно-розовой с белым палатке и слышал как в нескольких сантиметрах от моей головы за тонкой стенкой нежный голосок выводит свои рулады. Оно докончило, наконец, припев и замолкло. Я услышал тихие шаги, удаляющиеся от палатки. Никакие сокровища мира не заставили бы меня открыть полог и выйти. До рассвета оставалось еще часа четыре, но иррациональное чувство не позволяло мне затеплить мой киндл и провести их за чтением, так что я лежал, таращась во тьму, пока не провалился вдруг в сон без сновидений.

Утром все было по-прежнему, если исключить толстый слой росы, покрывший за ночь все мое и наше имущество. Дальнейшее рассказывать, признаться, скучновато, так что я обойдусь пунктиром. Преодолевая неловкость, я перебрал вещи моих бывших спутников, чтобы изъять необходимые для сплава припасы, срезал шнуры с их палатки, спилил десяток молодых сосенок, разделав их на примерно трехметровые хлысты равного размера. Связал хлысты веревками, пустив в дело и завалявшийся у меня в бауле моток. Вырезал длинный шест, после чего, собрав свои вещи и прихватив нашу скромную добычу, пустился в путь, ориентируясь по вполне работающему GPS. На третий день меня догнали туристы на катамаране, согласившиеся за скромную мзду доставить мое имущество и меня самого до цивилизации. Сперва они явственно дичились и даже, пошептавшись, выставили на привале ночного часового, но разговорившись, мы обнаружили кое-каких общих знакомых, так что лед отчуждения вскоре растаял. Несмотря на это, всех подробностей своей истории я им не рассказывал.

Через четыре дня пути я был в Перми, а на следующий день — у себя дома. В деревушку, где мы ночевали по пути туда, я на всякий случай заезжать не стал. Василий, мой поставщик копанины, с тех пор мне не звонил, а спустя несколько месяцев я узнал, что он умер — покончил с собой, выстрелив себе в глаз сквозь дымчатые очки, которые он никогда не снимал. Обо всем приключении напоминают мне только девять привезенных фигурок, две из которых я на всякий случай храню отдельно от прочей коллекции — за тяжелой дверью сейфа.

Бесконечная жажда у кромки воды

Живущие долго помнят, что одно из обострений в российско-американских отношениях пришлось на сентябрь 1983 года, когда президент Рейган в середине своего первого срока запретил прямое авиасообщение с Москвой. Но в январе того же года оно еще существовало — и пузатенькие Ил-86 «Аэрофлота», встречаясь с летящими навстречу «Боингами» ныне покойной «Panamerican» где-то над Атлантическим океаном, сдержанно, но приветливо помахивали им крыльями. Впрочем, дело все равно происходило в темноте.

Ранним утром 26 января из только что прилетевшего «Ила» вышел («как тритон» — по прекрасному выражению национального гения) — и немедленно закурил — молодой человек весьма примечательной наружности. Был он высок, широк в плечах и абсолютно лыс. Когда он улыбался (что случалось, мягко говоря, нечасто), видно было, что дантиста он не посещал, может быть, с самого рождения: во рту его несколько случайно уцелевших желтых зубов росли в произвольном порядке среди обугленных пеньков, словно дубы, пережившие лесной пожар. Уши его были сплюснуты, нос сломан. Он был одет в нелепый тулуп, выменянный неделю назад у какого-то лесоруба-расстриги в Небраске (если бы вещи умели говорить, автобиография этого кожуха оказалась бы увлекательнейшим чтением), под которым красовался несвежий свитер крупной вязки. Из-под воротника видны были фрагменты двух татуировок, исполненных одной и той же дрожащей неуверенной рукой. Случайный наблюдатель, оценивший нетвердую походку и загнанное выражение лица, все равно не смог бы разглядеть эти телесные граффити поподробнее, но мы воспользуемся своим преимуществом и опишем их, хотя бы в первом приближении: там были пистолеты, ножи, пожелание жить быстро и умереть молодым — и несколько крепких выражений.

На выходе из самолета пассажир замешкался и только вежливые тычки стюардов заставили его двинуться в нужном направлении. Уже войдя в здание, он вспомнил, что оставил в кармашке кресла темные очки, с которыми не расставался днем и ночью с совершеннолетия и попытался вернуться, но дорогу ему заступили. Пожав плечами, пассажир (которого мучили — в разной степени — джетлаг, похмелье и решительное непонимание, каким образом он оказался в этом месте) побрел дальше, время от времени поднимая голову и мрачно разглядывая потолок шереметьевского терминала. В то время он состоял по последнему крику архитектурной моды из сонма неровно обрезанных труб, среди которых в непостижимой последовательности прятались источники бледно-желтого света. К счастью, тут можно было курить, чем молодой человек немедленно и воспользовался, вновь достав из кармана полупустую пачку «Жаворонков» и чиркнув зажигалкой. Очередь на паспортный контроль (первая из нескольких сотен, которые ему предстояло наблюдать в течение ближайшей недели) змеилась медленно, так что он успел выкурить еще две сигареты. Когда подошел его черед, он долго не мог понять, чего от него, собственно, требует хмурый, до синевы выбритый полицейский в темно-синей форме — и поочередно совал в окошко выданные в Мичигане водительские права (впрочем, давно аннулированные), еще какие-то карточки, после чего, вспомнив, наконец, извлек из-за пазухи свеженький американский паспорт с аккуратно проставленной в него советской ви-зой. В паспорте было написано — Кевин Майкл Аллин, — и это имя ничего не сказало ни пограничнику, ни встречающей стороне. Не таковы мы, дорогой читатель.

По-настоящему Аллин прославится к началу 1990-х — когда выработает, как сказали бы музыкальные критики старой закалки, свой единственный и неповторимый почерк. Он прилюдно насиловал себя микрофоном, бился головой об острые углы, так что ко второй песне обычно был уже окровавлен, выступал обнаженным, дрался со зрителями и клубной охраной, испражнялся на сцене и швырялся экскрементами в зал. Как проницательно заметил сопровождавший тур «Убийц-наркоманов» (так называлась его последняя и самая известная группа) видеооператор — самое безопасное место в зале во время шоу было за спиной фронтмена. Половина концертов заканчивалась тем, что ему вместе с остальными членами группы приходилось улепетывать от возмущенных либо очарованных зрителей, не доиграв и половины программы, так что при всей их раскрепощенности два правила соблюдались неукоснительно: они нико-гда не возили с собой инструменты, а пользовались исключительно тем, что мог подыскать клуб. И всегда ставили свой микроавтобус в паре кварталов от зала, чтобы никто не проколол ему колеса.

Я потратил довольно много драгоценного архивного времени, пытаясь понять, каким образом вообще возникла мысль пригласить его в Советский Союз. Дело в том, что сам механизм предложений, согласований, переговоров и выделения фондов, венчавшийся появлением очередного дорогого гостя в заснеженной Москве затрагивал сразу несколько ведомств, чьи бумаги оказались распределенными по разным хранилищам. Сейчас мне кажется, что сама идея позвать какого-нибудь рок-музыканта попрогрессивнее родилась в кругах, прикосновенных к деятельности Апрелевской фабрики грамзаписи, ежегодно отгружавшей в розницу чудовищные объемы пластинок, среди которых нет-нет, да и проскакивало что-то человекообразное. Ну а дальше механизм (согласно обстоятельствам времени, слегка обветшав-ший и поскрипывавший) дал очередной сбой: в посольство в Нью-Йорке полетела шифрограмма, предписывающая найти какого-нибудь бунтаря с гитарой, причем по возможности пролетарского происхождения и не слишком волосатого (в случае с Джи Джи Аллином последнее требование выполнялось неукоснительно: он был лыс, как коленка). Атташе по культуре, полковник в запасе, давно обросший добротной американской плотью и интересовавшийся лишь балетом, причем с узкоспециальной стороны, спросил небось у своего местного референта, чернокожего выпускника Далматинского колледжа в Мастиффе, штат Айова, а тот, может быть, решил пошутить — и все завертелось. Повторюсь, все это лишь мои фантазии. Сохранились лишь бумаги Комиссии по культурным свя-зям Союза писателей СССР, по ведомству которой традиционно проходили певцы (что в известной степени демонстрирует и без того очевидный примат текста над музыкой). К моменту, когда вступила в дело эта комиссия, приезд Аллина был уже согласован, как выражаются в некоторых средах, на самом верху — выделены фонды, проставлена советская виза, приобретен билет — и оставалось только разработать и утвердить программу визита.

Забавно, что Советская власть, активно зазывая к себе деятелей культуры и искусства со всей планеты, вовсе не собиралась просить их демонстрировать свои умения, а лишь — с присущим ей простодушием — хотела похвастаться сама. Приглашенные художники здесь не писали картин, поэты не исполняли стихов, а ученые не читали лекций (может быть, за редкими исключениями), а все больше колесили между совхозом-рекордсменом и школой с углубленным изучением иностранного языка. Иногда делалось исключение как раз для музыкантов — и именно с этим была связана вдруг возникшая коллизия. Принимающая сторона (престарелый американист Владимир Федорович Крепелка, специалист по Фолкнеру, сам сроду не выезжавший дальше Житомира, и его помощница, бойкая Анна Михайловна Станевич, некогда извергнутая из советского консульства в Лос-Анджелесе за избыточную пылкость и коротавшая свой девичий век в соответствующем секторе Института мировой литературы) пыталась добиться от посольских кураторов, какой зал следует забронировать для концерта гостя и понадобится ли ему аккомпанемент из местных. Думается, если бы на той стороне ответили, что потребуется одна лишь соло-гитара, причем не слишком дорогая, поскольку в апогее шоу приглашенный артист, облегчившись на нее, расколотит ее о сцену (и хорошо, если не о череп кого-нибудь из зрителей), то и Анну Михайловну, и Владимира Федоровича хватил бы, как говорят в народе, кондратий — и делу советско-американских культурных связей был бы нанесен непоправимый урон.

Но по незнанию или по злому умыслу с той стороны отвечали, что артист в высшей степени непритязателен, удовлетворится любой, самой скромной залой и публикой, а что касается инструментов, то этот вопрос можно будет обсудить непосредственно с ним. Подозреваю, честно говоря, что они искренне пытались задать Аллину вопрос про инструменты, а может быть, и про зал, но просто не смогли его отыскать. В одном из поздних интервью он хвалился, что все его имущество (не считая того, что на нем надето) умещается в бумажный пакет из супермаркета, так что постоянного места жительства он не имел, находясь в некотором перманентном гастрольном туре (от колыбели до могилы, добавил бы циник). Удивительно, как при таком образе жизни ему удалось выправить необходимый для выезда за границу паспорт, но тут, вероятно, вмешались какие-то высшие силы, не знаю, с нашей или с ихней стороны.

Ужасно хотелось бы посмотреть на работника советского посольства, который готовил для Джи-Джи пакет документов: визу, какую-нибудь памятку («Советский Союз: инструкция по применению»), аэрофлотовский билет, небось еще в фирменном конверте с улыбающейся от уха до уха стюардессой, живым опровержением слухов о карательной стоматологии, скромную сумму гонорара. Может быть, кстати, посольский труженик и почувствовал что-то родное в вечно расхристанном, со следами вчерашнего загула на лице, артисте вольного жанра. Но даже не этот момент встречи двух потенциально родственных душ хотелось бы мне наблюдать — воочию или при помощи волшебного прибора, — а еще один, предшествовавший ему. Третья секретарша посольства, пергидролевая лапочка, вечная снегурочка новогодней самодеятельности, застыв на секундочку трофейным паркером над девственным листом, переспрашивает старшего коллегу: так, фамилия Аллин, а что значит «Джи-Джи»? «Иисус Христос», — отвечает тот.

Как известно, за право считаться родиной Гомера боролись семь греческих городов. Масштаб личности нашего героя существенно скромнее, так что претендентов осталось только два — Ланкастер в Нью-Гемпшире и Кондор в Вермонте. Сейчас, при помощи Большого Соглядатая можно медленно, на манер бесплотного и беспилотного духа, проплыть по улицам обоих, оставаясь невидимым для местных жителей. Странные это места (Ланкастер покрупнее, Кондор — даже не деревня, а какой-то намек на возможность деревни), и созерцание их, как обычно бывает, никоим образом не приводит нас к догадке, как могла из здешней воды и воздуха зародиться такая личность, как Джи-Джи. Впрочем, его семья тоже приложила свою легкую руку.

Его отец был религиозным фанатиком из тех угрюмых мономанов, что часто встречались в свое время и у нас: для досуга и развлечения он выкопал в подвале собственного дома четыре могилы, по числу жильцов, обещая при случае угробить всю семью, не исключая и себя — естественно, во славу Всевышнего. В доме не было воды и света (во что, глядя на нынешнее состояние вермонтской глубинки поверить довольно просто). В какой-то момент, как это опять-таки иногда бывает, мать Джи-Джи не выдержала всего этого великолепия и ушла от отца, забрав с собой обоих сыновей (был еще старший брат, Мерл, в дальнейшем — гитарист «Наркоманов-убийц»). На этом, кстати, этапе, Джи-Джи был переименован, сменив залихватского Иисуса на скромного Кевина Майкла, оставшегося его паспортным именем. Дальше была школа, класс для дефективных, травля со стороны однокашников (где они сейчас — глотатели жидкого пива, любители кленового сиропа), приводы в полицию, марихуана, вечеринки, рок-н-ролл, первый альбом (на обложке которого музыкант еще с прической, как у Марка Болана из «Ти-Рекс»). Одна из песен со второй стороны пластинки (первая была озаглавлена «Рождение», эта — «Смерть») именовалась «Unpredictable», то есть «Непредсказуемый», что, в общем, было неправдой: став на первую ступеньку этой лестницы, человек обязан был пройти до конца, но один из эпизодов действительно базовой программой предусмотрен не был. Точнее вот: никто не мог ожидать, что мартовским утром три года спустя он окажется на полутемном дебаркадере московского аэропорта.

Почему один? Его постоянный ударник, Дино, «голый барабанщик», находился в камере предварительного заключения в Небраске. Прозвище его возникло не на пустом месте: подобно древним грекам, он больше всего ценил телесную раскрепощенность, из-за чего разоблачался не только на сцене, но и при каждом удобном случае. В любительском фильме, посвященном Джи-Джи (у него нашлись свои евангелисты, правда только два), есть небольшое интервью с Дино, где он, наивно хлопая своими диплодоковыми глазками, объясняет, что он никак не может управляться с барабанной установкой, будучи облачен в одежду со швами — сильно натирают кожу. Но в Небраске ему не посчастливилось раздеться в ненужное время и в неправильном месте, по случаю чего жестоковыйные полицейские, не желая даже и слушать объяснений, заточили его в местное пьомбо, где он и пребывал двадцать один день, после чего судья Чарльз Миротон Старший, с трудом сдерживая отвращение, приговорил его к штрафу в пятьдесят долларов и немедленному выдворению за границы штата. О том, почему компанию Джи-Джи не составил его старший брат, прекрасный (насколько позволяют естественные рамки жанра) гитарист, история умалчивает: может быть, кстати, советские радетели культуры были готовы расщедриться только на один билет.

Увидев собственное имя, начертанное на плакате аккуратным ученическим почерком, причем не фломастерами, а гуашью, он ухмыльнулся, а увидев, кто его держит, почти развеселился: поскольку встречала его уже известная читателю Анна Михайловна, одетая в роскошную простеганную дубленку с выворотами и парадные голубые сапожки на высоких каблуках, совсем недавно взятые с боем в ЦУМе. Черноволосая, розовощекая, с щедро насурьмленными бровями, она могла бы ненадолго примирить Джи-Джи с прохладной действительностью, если бы не строжайшие полученные ею накануне инструкции по партийной линии. Поэтому, когда гость, попахивая табаком и перегаром, попытался с наскоку ее облапить, она с целомудренным попискиванием выпросталась и быстро залепетала что-то приветственное по-английски. Начало было отрезвляющим. Выяснилось, что темные очки взамен утраченных он, вероятно, сможет купить на следующий день в магазине, да и то не факт, ни в какой бар зайти прямо сейчас нельзя и даже в магазине днем с огнем не найти не то что ржаного виски, но даже и паршивого бурбона. А водка? О водке не может быть и речи, по крайней мере с утра, поскольку днем ему предстоит встреча с товарищем Шушуриным. Товарищ Шушурин не пьет водку? Точно не на работе.

Услышав знакомое слово, щупленький шофер чуть-чуть прибавил газу, как будто тихонько подмигнул из-за плеча барственной Анны Михайловны, усевшейся на переднее сиденье «Волги», пока дорогой гость с трудом размещался на заднем. Развратно ерзая кормой в нападавшем за ночь снеге, «Волга» с трудом тронулась и покатилась. Джи-Джи, мрачно выглядывавший из затонированного окна, как барсук из норы, видел угрюмые заснеженные поля с полосой леса вдали. На обочине стояла колонна грузовиков, перед которой медленно двигался странный механизм, загребавший железными лапами грязный снег. В машине было невыносимо жарко, пахло бензином, горелым машинным маслом и какой-то душной парфюмерией. Он поискал кнопку, открывающую стекло, но, не найдя ее, смирился. Странная вещь происходила с ним: так школьный смутьян, вечный весельчак, гроза младшеклассников, терроризирующий даже и учителей, будучи наконец задержан полицией, вдруг расстается со всем своим привычным пылом и оказывается просто лопоухим рано и нехорошо созревшим юнцом, отчаянно робеющим происходящего. Он как-то разом лишился всего привычного, что составляло фон для его постоянного энергичного ощеривания на мир. Оказавшись где-нибудь в Далласе или Техасе наедине с хлюпиком и аппетитной брюнеткой, он бы немедленно выкинул из машины первого и занялся бы второй, наплевав на ее сопротивление. Но здесь что-то было не так. Уроженец северного штата, он не мог списать все на погоду — тот же снег, те же поля (хотя появившиеся тем временем за окном серые многоэтажки Химок представляли собой кое-что невиданное); дело было и не в языке — ему случалось спать с женщинами, ни слова не знавшими по-английски. Но какая-то свинцовая тяжесть чувствовалась во всем — может быть, от жары или с недосыпа.

После вчерашнего снега город еще толком не убрали, так что машины ехали по одной полосе из трех; впрочем, машин было совсем немного. Вообще, город как будто впал в спячку или вымер — не было ни рекламы, ни светящихся вывесок, ничего, — только серые кубы домов и редкие пешеходы в сером и черном. Анна Михайловна сказала несколько слов по-русски шоферу, тот энергично закивал. «Сейчас мы едем в гостиницу, — сообщила она Джи-Джи, обернувшись к нему и обдавая его новыми парфюмерными волнами. — Там вы немного приведете себя в порядок, отдохнете — и мы поедем к товарищу Шушурину. Потом снова в отель. Завтра с утра начинаются наши экскурсии. В пятницу будет концерт». «Какой концерт?» — «Ваш, ваш концерт». Она даже всплеснула немного руками, ошеломленная его непонятливостью. «В доме колхозника же». Он не знал, что такое «дом колхозника», но решил, что до пятницы все как-нибудь образуется само.

Из окна гигантской, невиданных размеров гостиницы, странно напоминавшей тюрьму в Альбукерке, Нью-Мексико (вероятно, сказалось наличие на каждом этаже музейного вида дежурной, наблюдавшей за постояльцами), открывался вид на столь же монструозную скульптуру — металлических мужчину и женщину, как будто тянущихся к его окну с молотком и серпом. Некоторое время он стоял, мрачно их разглядывая и ощущая всем телом собственную нечистоту и несвежесть своей одежды, особенную дополнительную уязвимость, обычно им неосознаваемую. У металлической женщины были маленькие груди и на удивление большие, практически мужские ноги; она смотрела куда-то в небо, как будто собиралась оскопить Урана. Было очевидно, что человека она просто раздавила бы, не заметив; ее железный спутник отчего-то казался не столь зловещим. Джи-Джи попробовал задернуть штору, чтобы избавиться от их немигающих взглядов, но, подергав ее, добился лишь того, что карниз с хрустом сорвался со своего крепления и грохнулся на пол. «Да что ж это со мной», — подумал он: привыкший чувствовать себя главной угрозой окружающим, он совершенно терялся в новой обстановке, словно смертельно опасная тигровая акула, вытащенная на берег. Впервые он пожалел, что ему не во что переодеться. Раздевшись и стараясь не глядеть в окно на железных колоссов, он зашел в ванную, где кое-как ополоснулся из душа, который попеременно, без всякого видимого воздействия, то плевался кипятком, то обдавал ледяной струей.

Анна Михайловна, добавившая к своему облику пушистый кружевной платок, ждала его в полутемном гостиничном холле. Он спросил ее, не собираются ли они, судя по платку, заехать в церковь, на что она фыркнула ровно так же, как сделала бы это ее американская сверстница. Шофер уже был другой, хотя машина не изменилась. Снег по-прежнему шел; в нечищеном дворе гостиницы буксовал небольшой грузовик, испуская клубы темного дыма; водитель, свесившись из окна, меланхолически наблюдал за тем, как скользят, прокручиваясь, его колеса. Людей на улице прибавилось, хотя цветовая гамма осталась прежней: все они поголовно носили серое, коричневое или черное, как будто держали общенациональный траур. Перед некоторыми магазинами наросли очереди разного размера — иногда по десять — пятнадцать человек, но в одном месте извивалась и отчасти клубилась царь-очередь человек в триста. Одинокий троллейбус аккуратно ехал через сугробы, сильно покосившись вправо. Остановились на светофоре, пропуская пешеходов. Одетая в черное старуха в шляпе с облезлым пером заглянула в машину, встретившись с Джи-Джи глазами; на руках у нее лежала толстая болонка с огромным бантом на шее.

Кое-какое украшение имелось и на шее товарища Шушурина, только это был не бант, а широченный темно-синий галстук с вплетенными в него поблескивающими нитями. Через Анну Михайловну он передал, какое для него удовольствие видеть американского гостя. Сколь сильно он надеется, что тому придется по душе гостеприимство советских людей. Что он немного даже завидует товарищу Аллину, поскольку ему предстоит впервые увидеть много интересных достопримечательностей и встретиться с замечательными людьми. И он уверен (убежден, после секундной паузы поправилась Анна Михайловна), что будущий концерт товарища Аллина откроет новую страницу в культурном диалоге двух великих народов. Хотя ему, солдату партии, и предстоит завтра отправляться в командировку в далекий (тут было произнесено слово с обилием шипящих), так что на концерте присутствовать он не сможет, но вдруг товарищу Аллину так понравится в Москве, что он приедет еще раз?

С этими словами Шушурин нажал, вероятно, на столе особенную кнопку, поскольку в ту же самую секунду дверь кабинета отворилась и в нее вплыла дама, выглядевшая как состаренная копия Анны Михайловны, с мельхиоровым подносом в руках. На подносе стояла бутылка коньяка, три пузатеньких рюмки и тарелка с мармеладными дольками, неумело имитирующими ломтики лимона. Анна Михайловна жестом попросила уменьшить ее порцию; Шушурин жестом же (весьма галантным) отказал. Выпили по рюмке, закусили мармеладом. Хозяин кабинета встал, звучно хрустнув коленями, подошел к окну и отодвинул штору. За окном крупными хлопьями валил белый снег.

Следующие четыре дня прошли в какой-то невыносимой круговерти. В один день Аллин пожимал руки седым и лысым мужчинам с чисто выбритыми лицами. Дело происходило в ярко освещенной лампами искусственного света комнате, где было очень жарко, но от окна потягивало сквозняком. Имелись и женщины: низенькая пожилая полногрудая с прищуренными настороженными жабьими глазами и молодая, тощая, с плотно сжатыми губами, знавшая по-английски и на время заменившая безостановочно толмачившую Анну Михайловну, покуда та быстро отлучилась по своим таинственным делам. Спрашивали у Аллина, знаком ли он с Хемингуэем и что в Америке думают про Кубинскую революцию. Это, как потом выяснилось, были советские писатели.

На другой день дело происходило в другой комнате, где толпились точно такие же дурно одетые бритые мужчины, а на стенах (в этот раз выкрашенных желтой, а не зеленой краской) висели мужские же портреты, но с бурной растительностью на лицах: седой старик с бородищей, теряющейся за нижней границей рамы, развеселый усач, еще один бородатик в очках, потом лысый без очков и, наконец, грустный типчик с усиками щеточкой. Здесь тоже были представлены дамы: две относительно юные кудрявые близняшки, одетые в похожие, но разные кофты (чтобы легче было их различать, догадался Аллин), барственная полная, абсолютно глухая старуха, при которой состояли двое щекастых юношей, похожие на хомяков, переодетых в кримпленовые пиджаки, и смуглая красотка, зовущую внешность которой портил чудовищный неровный шрам, проходивший от уха до угла рта. Это, как предупредила Анна Михайловна, были литературоведы и вопросы здесь задавали позаковыристей, в основном про каких-то людей, о которых Аллин впервые слышал. Чувствовал он себя во время обеих этих встреч чрезвычайно глупо: сперва он собирался объявить, что он вовсе не тот, за кого его принимают, но ему парадоксальным образом не удалось бы вычленить и вербализовать свои различия с тем собственным двойником, которого радушно привечали советские гуманитарии. Он несомненно был американцем, поэтом, бедняком и бунтарем — но при этом личность его категорически не совпадала с ожиданиями. Впрочем, и с последними все было не так-то просто: с одной стороны, принятая здесь официальная система ценностей подталкивала его к образу боевитого футуриста, чегеваристого борзописца в рифму с пятиконечными стигматами под свитером; с другой, истомившаяся по консьюмеризму толпа автохтонов видела в нем парламентера из королевства бесконечных джинсов и дармового «Мальборо», так что на дне их правоверных душ тихонько булькало недоумение по поводу того, зачем, собственно, требуется бунтовать в стране, где и так все есть.

В какой-то момент ему показалось, что его сейчас попросят прочесть какое-нибудь стихотворение собственного сочинения, и он судорожно припоминал, какая из песен последнего альбома меньше смутила бы целомудренные советские уши, но этого не понадобилось: атмосфера разрядилась и так — потасканного вида старичок, схожий до степени смешения с ланкастерским пастором, чьи орлиные когти не раз и не два неожиданно впивались в ухо не вовремя расшалившемуся ученику, сказал что-то смешное, так что все расхохотались. Аллин подергал за рукав Анну Михайловну, напоминая о том, что не знает русского, но та по-свойски отмахнулась: «Потом, потом!»

Потом был визит в угрюмое, похожее на оптовый склад здание с усиленной охраной, где в гробу лежал лысый бородач, чей портрет висел вчера на стене. Аллину подумалось, что сегодня они будут по очереди объезжать забальзамированные тела всех местных кумиров, но вместо этого они поехали куда-то за город — уже с третьим шофером, от которого сильно пахло луком и одеколоном, — по таким же заснеженным полям, как в первый день. По мере удаления от столицы Аллин с чувством дурного узнавания (которое чаще встречается в кошмарных снах) примечал пейзажи, памятные по собственной глуши, даром, что детали были иными: русская равнина добавляла зимнему ландшафту толику безнадежности, которая в Америке компенсировалась твердым убеждением о существовании Калифорнии и Флориды. Когда собравшиеся вокруг подразумеваемого пруда ивы сложились вдруг в абсолютно эмблематическую картину родного предместья, его передернуло — стоило лететь через полмира, чтобы вернуться в гнуснейшую из дыр.

За очередным поворотом иллюзия развеялась: перед бледно-голубым зданием с пузатенькими колоннами (так мог бы выглядеть внебрачный сын вашингтонского Капитолия и собачьей будки) собралась небольшая толпа, в которой было особенно много детей; некоторые из них размахивали маленькими красными флажками. Взрослые держали плакаты и транспаранты, на которых было что-то написано кириллицей. «Встречают вас, — пояснила Анна Михайловна. — Скажите речь, но короткую, все замерзли». Для человека, который привык большую часть насущных вопросов решать прямым ударом в челюсть, последние дни прямо изобиловали непривычным. Выбираясь из «Волги», он поскользнулся на льду и чуть не грохнулся, так что Анне Михайловне пришлось поддержать его за локоток — еще один пунктик в самособирающейся коллекции унижений. Слабой компенсацией оказалось то, что речь говорить не потребовалось: всю официальную часть взял на себя краснощекий бодряк в меховой шапке, делавшей его похожим на компактного Кинг-Конга, совершившего несколько шагов по ступеням эволюции. Анна Михайловна, быстро переводившая, не знала, как будет по-английски «опорос» («farrowing», — шепчу я, подсмотрев в словаре, через разделяющую нас пропасть), но смогла объяснить своими словами, премило хихикнув. Отпустив детей, которые мигом сбежали со своими флажками куда-то за кулисы, пошли разглядывать свинарники. Кинг-Конг оказался совершенным энтузиастом своего дела, чувствуя себя среди хряков-пробников, супоросых маток и поросят-отъемышей (все эти термины бедной Анне Михайловне приходилось переводить) словно отец семейства, с той только разницей, что обычному отцу нечасто приходится обсуждать пищевую пригодность своего потомства.

Погуляв среди свиней формата ин-кватро и ин-октаво, перешли к свиньям ин-фолио — могучему кабану-производителю по кличке Канцлер, при жизни достигшему райского блаженства (вся его биография состояла из бесконечного вкушения отборной нелимитированой пищи и небрежного огуливания свиноматок) и не уступавшей ему габаритами родоначальнице новой породы абрамцевская пегая. Эта многократно титулованная свинья, названная в честь британской королевы Елизаветой II, принимала гостей с ленивым достоинством прототипа, но, поглядев на них маленькими живыми глазками, выбралась все-таки из своего угла и подошла к загородке, чтобы ей почесали за ухом: Кинг-Конг сообщил, что американский визитер пришелся ей по вкусу.

Имел место и обратный эффект: на последовавшем за экскурсией пиршестве все блюда (за исключением десерта) были из свинины. Аллину трудно было поддерживать разговор на главную тему, но Кинг-Конг, как и все энтузиасты, с удовольствием монополизировал застольную беседу, порою, впрочем, сбиваясь в слегка макабрический тон, поскольку при очередных фиоритурах повествования оказывалось, что прославляемый покойник был одновременно и главным блюдом на поминках.

Возвращаясь в гостиницу, Анна Михайловна предупредила, что завтра вечером назначен концерт, так что она заедет около пяти. Достаточно ли будет электрогитары, учитывая, что рояль на сцене и так имеется? Требуется ли аккомпанемент? Нужны ли ноты? С последним вопросом возникло сугубо лингвистическое затруднение, так что несколько минут ушло на дискуссию, в которой принял участие и шофер. Наконец, Аллина, переполненного впечатлениями, свининой и дурными предчувствиями, высадили у главного входа в «Космос», а Анна Михайловна поехала хлопотать.

Надежды на то, что с возвращением на привычные рельсы одолевавший его последние дни морок развеется, не оправдались. Здание, куда они приехали сереньким ранним вечером следующего дня, не было ни клубом, ни баром, а чем-то таким, чему в предыдущей его жизни не находилось и аналога: кинотеатром без экрана, церковью без алтаря. «Волга» припарковалась у черного входа, в который пришлось долго сначала звонить, а потом и стучать: на стук выглянул укутанный в тряпки сторож в толстых очках, скрепленных изолентой, после долгих переговоров открывший наконец дверь. На шум прибежал бородатый парень одних с Аллином лет и, с любопытством на него поглядывая, провел в пустоватую комнату, где в углу стояла серебристая склеенная из картона ракета с красными звездами и сильно пахло мышами. «Вот здесь можете посидеть подготовиться к выступлению», — сказала ему Анна Михайловна и вышла вместе с парнем. Аллин уселся на горестно пискнувший стул и пожал плечами. В окно лезли голые ветки какого-то дерева.

Как выяснилось, из-за череды накладок концерт оказался сборным — и перед Джи-Джи должны были выступать танцоры, фокусник, гипнотизер — и чуть ли не дрессировщик. Анне Михайловне неоткуда было знать, что полтора месяца назад в Детройте ее подопечный сломал обе руки администратору бара, узнав, что на разогреве будет играть неприятная ему группа, поэтому она сообщила ему об этом с легкой гримаской как о не слишком приятном, но и не фатальном обстоятельстве. Забавно, что и он отнесся к этому так же: оказалось, что вся кипучая энергия злости, двигавшая его последние годы, куда-то ушла. Для того чтобы впадать в нужный подвид экстатического транса, ему нужна была соответствующая обстановка — без нее в мозгу не возникали те волны, что рождали резонанс второго порядка в сознании слушателей: так камлающий в тени косматой ели среди благоговейной паствы шаман вряд ли сможет повторить свою ворожбу с академической кафедры перед зрительным за-лом, заполненным этнографами и антропологами.

Что-то в этом роде пришлось, увы, испытать и Аллину: не успели затихнуть аплодисменты после выступления гипнотизера Сильверсвана Грамматикати, как развязный ведущий, похожий на престарелого пингвина, объявил, что следующим номером выступит американский артист оригинального жанра и, натужно хлопая, словно охотясь за невидимой молью, пятясь, удалился за кулисы. Аллин вышел на сцену; все тот же самый парень подал ему гитару, подключенную к усилителю неизвестной модели. Ему и раньше случалось играть без саундчека, но очень давно, года четыре назад, в Айове, когда трое других участников группы отправились заправиться перед концертом и нелепейшим образом заблудились. Зал был ярко освещен. Сперва ему показалось, что все сидящие там и мужчины и женщины одеты в униформу (после виденного за последние дни его бы это не удивило), но, присмотревшись, он понял, что все дело в излюбленной русскими серо-коричневой гамме. В основном это были люди в возрасте от пятидесяти и старше:

Аллину неоткуда было знать, что билеты распределяли через профкомы и домовые комитеты (собственно, он и слов таких не знал, да и некому было объяснить все хитросплетения позднесоветской жизни). Кто-то смотрел на него с интересом, кто-то уже дремал, может быть, утомленный предыдущими номерами: все-таки дрессированные собачки, выступавшие перед гипнотизером, были чудо как хороши. «А смотри, как он похож на нашего Вову», — громко сказала одна старушка из первого ряда другой, но та, незаметно выключившая свой слуховой аппарат во время рукоплесканий, оставалась в блаженной тишине.

Спеть ему нужно было, как выяснилось прямо перед выступлением, одну единственную песню. Наверное, стоило бы, учитывая возраст зрителей, подготовить что-то особенное — в его постоян-ном репертуаре было около тридцати треков, но в каждом, без преувеличения, были слова, решительно неудобные в печати. С другой стороны, вряд ли в этом зале кто-то знал английский. Взяв два аккорда, он услышал, что гитара настроена и с легким теплым чувством подумал про парня, который ему ее передал. Многоочитый зал смотрел на него со сдержанным недоумением. Ловя и не находя привычного воодушевления, он запел один из главных своих хитов — то, под что содрогались, извиваясь в Нью-Йорке и Нью-Джерси, Коннектикуте и Техасе:

Everybody’s got somewhere to go

I’ve got nothing’ but this dirty hole

Everybody’s going’ out tonight

I’m staying here and outta sight

Yeah, fuckin’ the dog.

— Вы действительно любите животных? — спросила, хлопая ресницами, Анна Михайловна, когда они возвращались в гостиницу.

Сладкий сумрак

К исходу второй недели работы гардеробщицей в библиотеке Даша успела повидать всех легендарных местных сумасшедших, которыми ее пугали новые коллеги. Первым ей попался Мужик В Шлеме — насупленный дядька с кустистыми бровями, как у Льва Толстого на портрете, — он действительно ходил круглый год в мотоциклетном шлеме с поднятым плексигласовым забралом, никогда его не снимая. При этом мотоцикла у него, собственно, не было — то есть, может быть, где-нибудь он и был, но приезжал он, как и все читатели, на метро — и, войдя в библиотеку и сдав свой ничем не примечательный плащ, отправлялся, поблескивая шлемом, по лестнице наверх, куда самой Даше хода не было. Ее наставник в их нехитром ремесле, высокий, нескладный и прихрамывающий Стефан Васильевич, рассказывал, что, когда он пришел работать в здешний гардероб, а это было почти сорок лет назад, Мужик В Шлеме уже ходил в библиотеку — правда, только по воскресеньям. С тех пор многое переменилось — да, в общем-то, примерно все: изменилось название страны, ее площадь и контуры, сменилось даже имя самой библиотеки, но она, словно корабль-призрак, продолжала медленно двигаться сквозь время, сохраняя за своими каменными стенами дух тяжеловесного простодушия, полностью выветрившийся снаружи. Маленькой уступкой меркантилизму были изменения часов и дней работы — теперь библиотека не работала по воскресеньям и закрывалась в восемь, а не в десять. Наверное, и Мужик В Шлеме тем временем состарился, вырастил детей, а то и внуков и, главное, вышел наконец на пенсию, так что вместо утра воскресенья стал приходить когда ни попадя — но по-прежнему еженедельно.

Второй попалась Королева: статная полноватая увядшая дама, действительно смутно напоминающая какой-то рокотовский портрет, — напряженно глядя на Дашу и внезапно обдав ее запахом лука, она подозрительно спросила: «Новенькая, что ли?» И, не дожидаясь ответа, приказала: «Старшего позови кого-нибудь». Даша, опешив, сбегала за Анной Федотовной, только усевшейся в их каптерке за кроссвордом, до которых была большая охотница. «Там вас спрашивают». Та, кряхтя, поднялась и вышла. Королева отозвала ее в сторону и что-то зашептала, поглядывая на Дашу, которая тем временем принимала и выдавала вещи другим посетителям. За две недели она так и не разобралась в отношении к ней Анны Федотовны: та держалась отчужденно и настороженно, но не враждебно. Даша, вообще, почитающая политесы и конвенансы, успела к своим тридцати двум понять, как устроен любой трудовой коллектив, от кофейни до завода, так что инстинктивно старалась оказывать ей те легкие знаки уважения, которых обычно хватало, чтобы растопить подобного рода лед: например, приходила на подмогу, когда скандальный командировочный, на лице которого отпечатан был, словно каинова печать, след бессонной ночи в поезде на самых дешевых и неудобных местах, с боем сдавал в камеру хранения свой видавший виды тяжеленный портфель. Лед пока не топился, но кое-какие потрескивания бывали уже слышны — так, приняв у луковой Королевы царственный редингот геральдической расцветки и подав ей номерок, она стала пересказывать Даше ее историю, причем, поскольку обе они при этом продолжали фланировать с чужой одеждой, рассказ выходил словно отдельными главками с продолжением: так сто лет назад читали толстовское «Воскресенье» в «Ниве».

«Писала диссертацию, — сообщала Анна Федотовна, пробегая мимо с ярко-желтой курточкой, убила мужа топором», — добавляла она, спеша навстречу с номерком. «Десять лет, но вышла по амнистии», — как специально, этому конспекту сопутствовала милицейская шинель. «За участие в лагерной самодеятельности» (серый плащ). «Двое детей, но одного усыновили из детдома» (кожаная куртка). «Весной обычно в сумасшедшем доме» (еще один плащ, но с дырками на локтях). «Теперь докторскую». И, отдав очередной номерок, сказительница отправилась в закуток, к своему «Тещиному языку» и термосу с чаем из собственноручно собранных целебных травок.

Были и другие психи, тоже из числа легендарных, хотя, может быть, и не такие выразительные. Приходил Мужик С Бритвами — еще сравнительно молодой мужчина, в котором ничего, как в старинном анекдоте, не выдавало помешанного, кроме сложного узора из бритвенных лезвий, окаймлявших его, вероятно, безнадежно поврежденную голову. Не очень понятно, зачем он их носил (а спрашивать, конечно, было неловко) — то ли как эквивалент тернового венца, либо для того, чтобы отсекать, например, лишнее излучение, которое, целясь ему прямо в макушку, испускали с Лубянки. Случались и посетители, своим особенным видом как бы намекавшие на принадлежность к почтенной касте библиотечных блаженных, но при этом держали они себя достаточно корректно: здоровались, благодарили, да и вещи, которые они сдавали, были не слишком необыкновенными, может быть, чуть более затрепанные, чем у типичного московского жителя, но не более того. Завелся у Даши даже и собственный персональный сумасшедший — почтенного вида старичок из тех, что внутренний ум народа неизбежно нарекает профессорами («женщина вот за профессором занимала, а перед ним мальчик с дудочкой в руке»): сдавая в гардероб свое старорежимное пальто с воротником явно кошачьего вида, он всегда выбирал ее — и на третий день условного знакомства, прощаясь, вручил ей с внушительным видом тетрадку, веско добавив: «Вот почитайте. Особенно страницу восемь».

В тетрадке (которую Даша, никому не показав, унесла домой) содержался записанный старательным школьным почерком и почти без помарок фантастический рассказ про высадку инопланетян в австралийской пустыне — и кульминацией его служила сцена группового изнасилования аборигенами незадачливого пришельца при помощи бумерангов. Страница восемь, особенно рекомендуемая автором, ничем не отличалась от прочих: на ней вождь племени по имени Яйцо Ехидны пытался разговорить пленника, все восемь конечностей которого были связаны попарно — и, поскольку на звезде, откуда он прилетел (имя звезды тоже поминалось), была в ходу жестовая речь, тот поневоле безмолвствовал. Даша честно перечитала страницу дважды и так и не поняла, почему она должна была обратить внимание именно на нее — может быть, размышляла она, выгуливая своего пса Варгаса, автор намекал на то, как трудно двум одиноким людям найти общий язык? По этому поводу у нее как раз не было никаких иллюзий, но вступать с профессором в ученые беседы ей совсем не хотелось, так что при следующей встрече она ему молча тетрадку вернула, сопроводив это многозначительным кивком, каким могли бы обмениваться двое заговорщиков. Профессор просиял.

И вот на вторую неделю работы она освоилась уже настолько, что решила проделать обычный гардеробщицкий трюк, знак высшего профессионального пилотажа, который подсмотрела у своих коллег. Каждому, наверное, приходилось с таким сталкиваться, хотя, может быть, и не замечая. Состоит он в том, что гардеробщик, приняв у посетителя номерок, немедленно передает его следующему, забрав у того одежду. Дальше он — запомнив, естественно, номер — относит новое пальто на нужный крючок, снимает оттуда старое и отдает его бывшему владельцу номерка. Понятно? Нет? Тогда повторю еще раз. Вы выходите из, допустим, библиотеки и подаете гардеробщику номерок 29. Он тут же отдает его стоящему рядом читателю, забирает его плащ, идет к вешалке № 29, снимает оттуда ваше пальто, вешает чужой плащ и подает пальто вам. Очевидно, что гардеробщику пришлось вдвое меньше бегать, а новый владелец номерка давно уже усвистал наверх.

Несколько раз воспользовавшись этим приемом и оценив, насколько он экономит время и силы, Даша решила впредь при наплыве посетителей (который случался ежедневно во второй половине дня, а по субботам начинался с самого утра) применять исключительно его. Не то чтобы ее жалование (ожидаемо скромное) зависело от числа развешенных и розданных вещей, да и особенной очереди перед стойкой скопиться не успевало. Просто виделось ей в этом некоторое изящество, тот трудовой кураж, который известен всякому, сталкивавшемуся в своей жизни с однообразной ручной работой.

И, как это обычно бывает, именно в момент, когда она, поймав ритм, вдвое быстрее обычного раздавала и забирала одежду, случилось непоправимое. Она приняла номерок у мужчины и сразу передала его очкастой мымре, явной студентке, которая как вошла с телефоном у уха, так и не отнимала его. Дашу это, что называется, выбесило — не то, чтобы она ждала особенной вежливости от посетителей, но и все-таки отношения к себе, как к вовсе бессловесному существу, не терпела. Мымра, даже не кивнув, немедленно потопала наверх, не переставая ворковать в трубку, а Даша, брезгливо неся на вытянутых руках ее фиолетовую курточку, от которой еще вдобавок противно пахло приторными духами, отправилась вглубь гардероба — и вдруг с ужасом поняла, что не помнит отданного ей номера.

Первым побуждением ее было выскочить из-за стойки, догнать проклятую мымру, из-за которой, в сущности, все и произошло, и заставить ее еще раз показать номерок — но сделать это не было никакой возможности сразу по двум причинам. Во-первых, для того, чтобы выйти в зал, Даше нужно было пройти через две соседние секции, что заняло бы добрую минуту и за это время мерзавка наверняка успела бы, предъявив читательский билет, пройти в залы, куда обслуживающему персоналу доступ был закрыт. Во-вторых — за те короткие секунды, что они виделись, мымра так успела Дашу разозлить, что просить ее об одолжении, да еще и признаваясь в собственной оплошности, было совершенно немыслимо. Да и, конечно, со всеми этими объяснениями у опустевшей стойки неизбежно скопилась бы толпа, что, в свою очередь, грозило лишением премии, если бы ее заметил администратор. Таким образом, ситуация казалась безвыходной — и тут только Даша обратила внимание на мужчину, которому изначально принадлежал номерок и который во все время описываемых событий терпеливо продолжал ждать своей одежды.

За прошедшие дни Даша успела мысленно составить усредненный портрет типичного посетителя библиотеки — и этот молодой человек решительно на него не походил. Он был недостаточно юн, чтобы оказаться студентом, — и при этом недостаточно стар, чтобы сойти за преподавателя. Он был замечательно хорошо одет: даже не слишком разбиравшаяся в мужских нарядах Даша не могла не заметить, что темно-синий его пиджак, скорее всего, сшит у отличного портного, а не просто куплен в магазине готового платья (а даже и в таком случае специально подогнан по фигуре). Он был весьма загорелым, но не как южанин, получивший смуглую кожу от природы, а как человек, который существенную часть времени проводит в тропических широтах. Безукоризненно уложенные волосы и аккуратная борода ясно свидетельствовали о том, что обладатель их регулярно прибегает к услугам какого-нибудь дипломированного брадобрея. То есть вы совсем не удивились бы, увидев подобного джентльмена по телевизору, в дирекции банка, за рулеткой в Монако, в антикварном магазине или в театральной ложе, — но в библиотеке делать ему было совершенно нечего. Осознавая свою неуместность, он терпеливо ждал, пока Даша, все еще с фиолетовой пахучей курткой в руках, почти бесцеремонно его разглядывала. Наконец, улыбнувшись, он произнес:

— Что, все потерялось и перепуталось?

Даша была уже готова, вспыхнув, ответить ему что-то язвительное, когда сообразила, что, в общем, он прав — и если он сейчас, не получив свое наверняка столь же драгоценное одеяние, пойдет скандалить, ей может прийтись солоно. Покамест он, впрочем, никаких поползновений скандалить не проявлял, а продолжал смотреть на нее с легкой усмешкой. Даша, внутренне собравшись, кивнула.

— Давайте я помогу — я-то помню, в чем пришел. Я заберу свое пальто, вы повесите на его место это великолепие, и мир будет спасен.

План был неплохим — и, даже, кажется, единственно возможным: не ждать же ему, когда вернется мымра за своей курткой. Но Даша не была даже уверена, можно ли пускать в гардероб посторонних, не говоря уже о том, чтобы оставлять их там без присмотра. При этом поток обычных посетителей не иссякал: большая их часть, видя, что она по-прежнему стоит с чужой курткой в руках, проходила дальше, к отсекам, где работали Анна Федотовна и Стефан Васильевич, но один вредный старикашка как будто специально подкатился к ней — и пришлось повесить мымрину куртку на ближайшее свободное место и заняться старичком. Стефан Васильевич, увидев, что происходит нечто непонятное, пришел ей на помощь.

— Неприятно, но бывает, — философски сообщил он, выслушав историю. — Знаете, — продолжал он, обращаясь заодно и к красавчику, — тут у нас, как говорится, лепя-лепя да облепишься. То чужое пальто по ошибке выдашь, то номерок тебе суют из другого гардероба. Народ-то ученый, рассеянный… А одна скандал устроила, что мы ее мужу выдали вместо его дубленки шкуру кентавра Несса и муж ее от этого на следующий день помер в мучениях. Так что не печальтесь, найдем вашу шинельку.

— Пардессю, — сухо поправил красавчик.

— Чего?

— Не шинель, пардессю. Пальто такое.

— Ах пардессю… — протянул Стефан Васильевич. — Тогда, может быть, и не найдем. Так вот, Дашенька, вы с молодым человеком поищите его пальтишко, а я пока за двоих подежурю. Только особо там не затягивайте, давайте, в темпе вальса, а то дело-то молодое… — И он, хихикая, потянулся забрать плащ у тем временем подошедшей дамы с огненно-рыжими волосами, сквозь которые начинала уже пробиваться седина.

— Пройдите в ту сторону до конца, там откры… — начала было говорить Даша, как красавчик мигом перескочил через разделявший их барьер, лишь на долю секунды, как бы для вида, опершись на него костяшками пальцев. Ботинки у него тоже были подстать остальному — тупоносые, из крокодиловой кожи, причем, вероятно, настоящей.

— Откуда начнем экскурсию? — снова улыбнулся он, приоткрыв два ряда зубов, белых до такой степени, что отчасти они напоминали пластмассовые. Мне помнится, что вы уходили вон в тот проход.

Даша к своему огорчению не помнила его первого появления вовсе: к этому дню большая часть посетителей свелась для нее к тянущимся рукам с зажатым в них платьем или номерком. Пожав плечами, она отправилась в указанный проход. Красавчик, противно цокая ботинками, шел за ней. Пахло от него какой-то незнакомой парфюмерией, как будто смесью дыма от трубочного табака и выделанной кожи.

— Ну начнем отсюда. Смотрите внимательно, — проговорила она, уступая ему дорогу. Хотя ситуацию невозможно было подстроить, какая-то странная недоверчивость овладела ей. Нелепо было бы подозревать его в том, что он хочет пошарить по чужим карманам, но мало ли — может ведь подложить, например, бомбу или украсть что-то дорогое. Хотя, конечно, если бы он выбрал сейчас какую-нибудь соболиную шубку, она бы все равно ему ее не отдала — да и не приходили в библиотеку читательницы в соболиных шубах. Тут она с сообразила, что он может сейчас ткнуть пальцем в любую вещь и она отдаст ее ему собственными руками.

— Только опишите, пожалуйста, заранее свое пардессю, — проговорила она. — Или надо говорить свой? Чтоб мне не сомневаться потом, что оно ваше.

— Ну какое там пардессю, обычное пальто. Просто хотелось спесь сбить с вашего коллеги. А узнать легко — там у воротника нашиты мои инициалы.

— А как я пойму, что они ваши?

Он остановился и приосанился:

— Позвольте рекомендоваться. Валерий Алексеевич Кольс.

И произнес это очень вовремя, поскольку пальто нашлось в следующем отсеке — и, уже снимая его с крючка, Даша вспомнила номер, который так неудачно выветрился у нее из памяти.

— Давайте на всякий случай устроим еще одну проверку, — проговорил Кольс, улыбаясь. — Во внутреннем кармане вы найдете визитницу из тисненой кожи. Ну доставайте скорее, ну! — торопил он, видя ее замешательство.

Ей почему-то очень не хотелось лезть в его карман, хотя и по его приглашению и у него на глазах: что-то было в этом жесте чересчур интимное. Пальто, естественно, оказалось столь же щегольским, как и все прочее, но прикоснуться к его изнанке было все равно как к чужому обнаженному телу или белью.

— Ну давайте я сам. Раз, два, три — хоп!

И из внутреннего кармана действительно была извлечена кожаная визитница с каким-то сложным золотым узором, на вид старинная и, вероятно, дорогая.

— А теперь — смотрите.

Ловкими наманикюренными пальцами он раскрыл крошечную кожаную книжечку и выдернул оттуда визитную карточку с тем же Валерием Кольсом, начертанным вычурными золотыми буквами, и номером телефона.

— Я бы хотел поблагодарить вас за хлопоты, пригласив на ужин, — торжественно сообщил он, протягивая визитку. — Ничего такого, просто дружеская беседа в изящной обстановке. Позвоните мне, ладно?

После чего деликатно забрал свое пальто и чинно вышел, как и было сказано, через открывающуюся дверцу в дальней части гардероба.

— Ну и жук, — покачал головой Стефан Васильевич, когда Даша, поблагодарив, снова заняла свое место. — Он хоть свое забрал, это, как его — педигрю или как он там сказал?

— Свое-свое, я проверила, — отвечала Даша.

Сперва она хотела выбросить визитку в корзинку для мусора, но потом любопытство все-таки взяло верх. Тем же вечером она попыталась найти Кольса в интернете. Благодаря редкой фамилии, отыскался он мгновенно — более того, упоминался он так часто и обильно, что было удивительно, как она могла до сих пор о нем не слышать. Был он директором банка, и членом совета директоров какого-то холдинга, и председателем правления еще какого-то «Инвеста», и даже почетным президентом еще какой-то коллективной сущности, имя которой ей вовсе ничего не говорило. Для интереса она прочла его интервью «Биржевым ведомостям» — речь в нем шла о каких-то умозрительных материях, вроде фьючерсов на опционы (или наоборот), но с фотографии на Дашу действительно смотрел ее сегодняшний знакомый, правда, не улыбаясь, а многозначительно нахмурившись, чего, вероятно, требовал трагический предмет беседы. Дальше она уже целенаправленно искала другие его интервью в надежде понять, какой именно опцион (или фьючерс) мог привести его в библиотеку, но так ничего толком и не добилась, лишь потратив на бесплодные поиски и бестолковое чтение два битых часа к неудовольствию своих питомцев, пса Варгаса и кота Кирка. Когда же собака была выгуляна, а оба они накормлены, выяснилось, что время уже заполночь, а завтра нужно рано вставать и снова ехать на работу. Визитка почетного президента так и осталась лежать на ее столе рядом с выключенным ноутбуком.

Утром следующего дня ей ничего не стоило бы раздобыть себе ее дубликат, поскольку к одиннадцати часам прибыл сам Кольс, сменивший костюм на темно-серый, а пальто на плащ. Проигнорировав других гардеробщиков, он направился прямиком к Даше, на ходу выпрастывая руки из рукавов плаща и чуть не с поклоном его вручая.

— Вы так и не позвонили, — с упреком констатировал он очевидное.

— И не собиралась, — отвечала Даша, немедленно внутренне себя укорив за то невольное кокетство, которое он мог при желании прочесть в этом ответе.

— Я все-таки надеюсь на лучшее, но… после поговорим, — быстро произнес он вполголоса, заметив направляющегося к стойке очередного почтенного старичка.

Пробыл он в библиотеке часов пять, и Даша с неудовольствием отметила, что ждала его возвращения — и даже, опасаясь его пропустить, отказалась идти на перерыв, когда была ее очередь. По счастью, товарищи ее, кажется не заметили этого или не придали значения. Ближе к четырем, как специально подгадав время небольшого затишья, когда утренние читатели уже разошлись, а вечерние еще только пожаловали, вернулся за своим плащом и Кольс. Вручая свой номерок, словно особенную драгоценность, он в самых витиеватых выражениях попросил Дарью Алексеевну оказать ему особенную честь, разделив с ним если не сегодняшний ужин, о чем он не смел бы и мечтать, то, может быть, завтрашний обед, поскольку по полученным им совершенно точным сведениям завтра у нее выходной.

Дарья Алексеевна достаточно сварливо осведомилась, откуда ему известно ее имя и тем более ее расписание. Он с видом преувеличенного раскаяния прижал руки к груди, ничего не ответив. Выдержав паузу, Даша, сама несколько тяготясь единственной возможной ролью, сообщила, что на завтра у нее запланирован визит с собакой к ветеринарному врачу и генеральная уборка. Кольс, тут же вскинувшись, спросил, не мог бы он надеяться доставить глубокоуважаемую хозяйку с не менее уважаемой собакой на своей машине, на что получил ответ (не вполне честный), что клиника находится в соседнем дворе и они без всякого труда дойдут пешком. Разочарованный, он откланялся, но, вероятно, пребывание в советах директоров учит людей настойчивости. Ибо через два дня, когда Даше снова нужно было выходить на смену, Кольс был тут как тут. Опять повторилась история со сдачей одежды (на этот раз он был в хитро сконструированной куртке из кожи какого-то необыкновенного животного — например, венерианского вомбата или сатурнианского сурка), долгим пребыванием в читальном зале — и вечерним натис-ком в попытке вымолить свидание.

На следующий же день он не пришел — и Даша, сама себя браня за чувства, которые больше пристали бы старшекласснице, а не умудренной жизнью тридцатидвухлетней женщине, провела весь день, выглядывая его среди посетителей, которых, как назло, было особенно много. Несколько раз, казалось бы, мелькали в толпе то черное пальто, то светло-голубые пронзительные глаза, то знакомый профиль, но каждый раз оказывалось, что детали эти приставлены к каким-то чужим фигурам. Уже вечером, после окончания смены, чувствуя себя особенно разбитой, она спускалась по ступенькам главного здания, когда все дразнившие ее воображение детали сошлись воедино с изяществом картинки в калейдоскопе — и совершенно живой, пахнущий терпким парфюмом Кольс встал перед ней с тяжелым влажным букетом в облитой перчаткой руке.

Главное в рабочем костюме гардеробщика — обувь: фитнесс-браслет показывал, что за день Даша нахаживала короткими перебежками по двадцать с лишним километров, а такое расстояние не преодолеешь ни в туфлях-лодочках, ни на высоких каблуках. Получается, что идти в ресторан в удобнейших, но совершенно непрезентабельных кроссовках было немыслимо, но и снова отвергать стойкого кавалера, неизвестно сколько прострадавшего на каменной лестнице, выходило негуманно. Был предложен разумный компромисс — позволить довезти себя до дома на машине, как специально оказавшейся припаркованной в переулке за библиотекой.

Автомобиль ее почти разочаровал: подспудно воспринимая Кольса кем-то вроде парламентера иной галактики (пусть не в астрономическом, то уж точно в социальном смысле), она ожидала найти на парковке если не летающую тарелку, то, по крайней мере, что-то из репертуара автогонок, которые она иногда видела по телевизору: брылясто-мускулистого монстра из стекла и металла, который, взвыв мотором, помчит их по Воздвиженке. Между тем Кольс подвел ее к седану, который ни снаружи, ни изнутри особо не отличался от тех безымянных такси, в которых ей, как и всякому горожанину, время от времени приходилось ездить. Уже внутри, присматриваясь в неровном свете фонарей, выхватывавшем из тьмы то мягко лежащую на руле руку Кольса с тяжелой печаткой на безымянном пальце, то матовые деревянные вставки, то диковинного вида часы в центре панели, она почувствовала кое-какую разницу с привычными ей машинами — да и все равно точкой отсчета была не иная разновидность автомобиля, а привычная сорокаминутная толчея в метро.

Первое время Кольс вел себя, словно благовоспитанный шофер лимузина, старавшийся ублажить кинозвезду: сначала разбирались с комфортным климатом, причем выяснилось, что мудрая машина способна регулировать не только температуру и направление потоков воздуха, но и степень ее влажности. Затем обсуждали подогрев сидений. Дальше перешли к музыке — и тут, наконец, удалось отступить от демонстрации возможностей машины и просто поговорить, как человек с человеком: выяснилось, что вкусы у них если и не совпадают полностью, то, по крайней мере, сходятся в некоторых существенных точках. Не отрывая руки от руля, Кольс переключился на «Радио Рокс», и минуту спустя оба уже подпевали песне, возглавившей британский хитпарад в далеком июле 1970 года, когда ни одного из них еще и на свете не было. Потом заговорили о следующем диске этой же группы, еще об одном: тут понадобилась иллюстрация, и Кольс передал Даше свой телефон, чтобы она нашла в нем и включила нужный трек — жест доверия, на который пойдет не каждый после десятилетнего брака, не говоря уже о недельном знакомстве. Так они ехали и болтали чуть не час, не заговаривая ни о чем серьезном — и, вероятно, оба пожалели, когда пробка закончилась. Примечательно, что Кольс заранее знал ее адрес (что в наш открытый век не так уж удивительно), но по деликатности, может быть, излишней, переспросил его уже на половине пути: Даше это понравилось. Приятно ей было и то, что он не пытался увязаться за ней в квартиру и даже назначить следующую встречу. В знак поощрения она продиктовала ему на прощание свой номер телефона, хотя, конечно, была убеждена в том, что он знал его и так.

Следующий день он пропустил, а на другой прислал сообщение: идеальная пауза, чтобы не показаться ни навязчивым, ни небрежным. Даша, отсчитав полчаса, ответила, благо был выходной и ей не приходилось выгадывать минутку между двумя посетителями: по странной избирательности для русского клиента нет ничего обиднее, чем вид работника, пишущего что-то в телефоне. Между ними завязалась переписка, как у тысяч и миллионов других молодых людей ежедневно… Для старинных Элоизы и Абеляра между письмами проходили долгие дни, а иногда и недели: нынешние письма сочиняются небрежнее и доставляются мгновенно, из-за чего и философские достоинства их поскромнее: будут ли их перечитывать столетия спустя? Может быть, впрочем, шифрограммы будущего будут просто добираться из мозга в мозг простым щелчком, так что по сравнению с ними и электронные записочки, которыми нынче обмениваются мужчины и женщины, станут почитаться образцами глубокого стиля.

Еще через несколько дней Кольс снова пригласил Дашу в ресторан — и на этот раз она согласилась. Ее заранее тревожило то, что обычно беспокоит в этом положении всякого, вернее всякую: нужно ли предлагать разделить счет пополам и не окажется ли в этом случае сумма неподъемной? Не сочтет ли кавалер, заплатив за ужин дамы, что он автоматически авансировал ее благосклонность etc. Успев за эти дни вчерне прочувствовать педалированную деликатность своего нового приятеля, она, в общем, не ожидала подвоха, но приобретенный опыт жизни в глубоко патриархальном обществе не давал ей полностью положиться на его порядочность.

Вечер, несмотря на это, вышел превосходным. Кольс приехал за Дашей на черной лоснящейся машине с шофером и повез ее в маленькое семейное кафе, притаившееся во дворике среди старинных домов где-то в районе Таганки. Там его явно знали и, похоже, были искренне рады видеть: дородная хозяйка, улыбаясь, провела их к уютному столику, отгороженному от зала большим аквариумом, в котором резвились круглые забавные рыбки. Принесли меню, написанное от руки в тетрадке: цены оказались на удивление скромными, так что пер-вое и главное из опасений исчезло, не успев омрачить настроение. Заказали еду; без спроса явилась бутылка красного вина с рукописной этикеткой, задним числом объяснив появление шофера. Кольс, удивлявший Дашу своими точечными энциклопедическими знаниями из несмежных областей, стал рассказывать про рыбок в аквариуме, которые, словно прислушиваясь, столпились у ближней к ним стенки: оказывается, несмотря на игривый вид, были они опасными хищниками и, кое-как уживаясь между собой, мгновенно растерзали бы подсаженную к ним рыбку другого вида, хотя бы и большего размера. Родственником им была знаменитая фугу, чье мясо было известным японским деликатесом: острых ощущений блюду придавала смертельная опасность его употребления, поскольку у этой рыбки было запредельно ядовитым примерно все — от желчи до чешуи, так что редкий дипломированный самурай имел право разделать ее на сашими.

— Но этих, — поспешил оговориться Кольс, — вам не подадут ни за какие деньги. Может быть, оно и к лучшему.

Так просидели они, болтая словно старые друзья, добрых три часа: за салатами последовало главное блюдо, затем кофе и десерт, потом Кольс, спросив у Даши разрешения, закурил сигару. Как он объяснил, это семейное кафе числится по документам чуть ли не частной квартирой, а в этом случае драконовские законы на него не действуют — и курить здесь не возбраняется. Тут Даша спохватилась и, глянув на часики, сказала, что ей нужно выгулять собаку не позднее десяти, а сейчас уже десятый час. Может быть, подспудно она ждала, что Кольс предложит ей пройтись с собакой вместе, а там вдруг и окажется естественным пригласить его на совершенно невиннейшую чашку чая — но кто может знать женское сердце! В любом случае, приглашение это не состоялось, поскольку и предложе-ния не было: выслушав Дашу, Кольс кивнул, сходил оплатить счет, после чего они отправились на том же лимузине обратно к Дашиному дому — где он распростился с ней, не сделав даже ритуальной попытки поцеловать ее в щеку, против чего она совершенно точно не стала бы возражать.

На следующий день они виделись в библиотеке, причем Кольс умудрился протянуть ей незаметно для других посетителей и ее коллег маленький подарок: тщательно и замысловато упакованную книгу стихов, которую она вчера упоминала за ужином. Вечером они обменялись несколькими записочками. На следующий день Кольс предупредил, что у него ожидается сумасшедший дом, так что на работу к ней он не придет, а напишет вечером, — и точно, прислал уже в одиннадцатом часу картинку с мультяшным свесившим лапы котом и подписью «это я сегодня». Зато в Дашин выходной он с утра позвонил, а не написал, как обычно, — и, осведомившись, нет ли у нее сегодня неотложных дел, предложил съездить покататься на машине куда-нибудь за город. Дела, если они и были, удалось отложить — и через час чистенькая машина Кольса мчалась уже, сверкая полированными боками, словно жук-бронзовка, по Таракановскому шоссе (о существовании которого Даша до этого дня и не подозревала). На вопрос, куда они, собственно, торопятся, он отвечал сквозь зубы «сюрприз» — и посматривал на нее с хитрой полуулыбкой, на мгновение отводя взгляд от дороги. Наверное, если бы Даше сказали еще месяц назад, что, находясь в бешено мчащейся машине наедине с полузнакомым мужчиной на глухом подмосковном шоссе, она будет чувствовать себя совершенно легко и спокойно, она бы не поверила — до такой степени она привыкла считать себя осторожной и внимательной. Но его словно бы окружала какая-то аура безопасности, причем действующая в обе стороны: он не только казался полностью безвредным сам, но и исподволь делился своей благодушной самоуверенностью.

Сюрприз тоже был подстать ему самому: не пошлая купеческая выходка, а кое-что, хотя и демонстрирующее определенную финансовую удаль, но при этом и с оттенком высшего смысла. Оказалось, что ехали они в музей поэта Блока, который, даром что был петербуржцем, лето любил проводить в подмосковной усадьбе. При приближении их машины к воротам, они распахнулись как бы сами собой, а когда они подъехали к дому, выяснился и сюрприз: оказывается, музей сегодня был закрыт для всех, кроме Кольса и его спутницы. Опять-таки, никакого разгула не предусматривалось: им не предлагали полежать в кровати покойного поэта или выпить шампанского из наследных бекетовских бокалов — просто их подробнейшей экскурсии, которую проводил лично директор музея, никто не мешал — и они могли оставаться в каждой комнате сколько угодно и задавать любые вопросы, которые пришли бы им в голову. Кольс, который и здесь не упустил случая, как раньше в ресторане, продемонстрировать свою специфическую ученость, уважительно сцепился с директором по поводу какого-то тонкого момента из истории «Снежной маски», а Даша, как это с ней иногда бывало, под воздействием стихов вдруг загрустила — и отошла в сторону.

Такое случалось: в самый разгар какого-то увлекательного занятия — вечеринки, танцев, объятий, да хоть катания на карусели, ее охватывало невыразимой печалью, как будто дуновением сквозняка среди жаркого дня. Она видела себя как бы со стороны — и ощущала себя чем-то вроде фигурки, намалеванной поверх картины: совершенно отъединенной от объемлющей ее действительности. Это прошло, как внезапный приступ головокружения, но снова вернулось вечером, когда, добравшись наконец до дома и дав на прощание Кольсу обещание завтра с ним поужинать, Даша сидела на кухне в компании своих животных — толстого белого пса Варгаса и черного кота Кирка. Оба уже были накормлены, а пес еще и выгулян: сама же Даша, лениво пощипывая ломтик третьегодняшнего кекса, застыла за чашкой крепкого чая, уставившись в пустоту, и думала.

Больше всего ее смущало полное непонимание происходящего. На четвертом десятке она могла вполне трезво оценить свои достоинства и недостатки: не совершенная красавица, но и не дурнушка; достаточно умная, но при этом и без особенных талантов. Не раз и не пять оказываясь на последние полтора десятка лет объектом мужского интереса, влюбленности, страсти, она научилась различать разновидности и обертоны этих влечений — ей был ясен и застенчивый романтик, ждущий не столько женской любви, сколько метафизического усыновления, и налитый тестостероном орангутан. В чем она успела безусловно убедиться за свои годы — женщина с ее внешностью, характером и образом жизни может привлекать мужчин вполне определенного типа (причем с каждым прожитым годом количество и качество потенциальных соискателей плавно снижались). И Кольс со своими машинами, замашками и замшевыми пиджаками к этому кругу никоим образом принадлежать не мог. Безусловно, в восьмом или девятом классе школы она могла еще, как бы наполовину в шутку, грезить о заморском принце или отечественной рок-звезде, но питать подобные иллюзии почти в тридцать три года отдавало бы какой-то гипертрофированной невинностью. При этом Кольс совершенно недвусмысленно за ней ухаживал — это припахивающее нафталином словцо лучше всего описывало тот старомодный неторопливый процесс, которым он мягко обволакивал ее, словно паук свою жертву.

— Может быть, он все-таки маньяк? — проговорила она задумчиво.

— Вот зря вы, Даша, его не привели сюда, когда была возможность, — сказал ей пес, тяжело двигая нижней челюстью. — Я бы понюхал его и сразу бы понял, если бы с ним что-то было не так.

— Ага, — насмешливо проговорил кот, поудобнее усаживаясь на холодильнике. — А в случае чего перегрыз бы ему горло и помог потом разделать труп на мелкие кусочки. А может быть, и сожрал бы его целиком, а псина?

— Помолчал бы ты лучше, — произнес пес со вздохом. — Мне пришло в голову, что, может быть, он охотится за каким-нибудь вашим наследством?

— Да за каким? — живо откликнулась Даша. — У меня ничего нет. Не за квартирой же этой. На нем надето больше, чем она стоит.

— Ну а вдруг — вообразите — есть какое-то огромное состояние и он узнал, что вы его наследница — нет? Или, например, он — ваш тайный брат, похищенный в детстве цыганами — и вот теперь он знает, что неизлечимо болен — и хочет получить от вас костный мозг для пересадки, а? Или вампир — и хочет напиться вашей крови, только ждет нужного момента?

— Ты многовато телевизор смотришь, псина, — опять встрял кот.

— Ну а ты что думаешь? Давай, предложи свою версию, если ты такой умный.

— Ну а если он и в самом деле пришелец, как хозяйка о нем рассказывает? Непонятная одежда, непонятное богатство, странное поведение. Может быть он, вообще, размером с муху и сейчас нас слушает, а потом натягивает человеческое тело словно скафандр и идет с вами встречаться?

— Как Гвидон?

— Как Гвидон.

— То есть погоди, — вмешалась Даша, — что ты называешь странным? То, что он мною увлекся? Ты хочешь сказать, что я могу только ненормальному понравиться или какой-нибудь мухе с Сатурна?

— Удивительная чувствительность для человека, который полтора года назад не моргнув глазом обрек меня на болезненную и унизительную операцию, — огрызнулся кот. — Но, конечно, кто старое помянет — так, кажется, говорят люди? А что все-таки вас насторожило?

— Я уже, кажется, извинилась не раз и не два. И вообще сейчас разговор не об этом. Не знаю, что насторожило. Какое-то чувство. Но все равно,

боюсь, ничего мы так не решим. Наверное, надо еще понаблюдать, вдруг что-то выяснится.

— Только осторожнее, бога ради, осторожнее, — повторил пес, вставая и отправляясь к себе на коврик.

Но выяснить им так ничего и не удалось — Кольс больше не появлялся.

Примечания

1

Под заглавием «Крылатый гость» напечатано в журнале «Правила жизни».

Content

Александр Соболев
Сонет с неправильной рифмовкой

Игра лучей

Скудная земля

В горячей духоте вагона

У Оловянной реки

Тихо, холодно, темно

Старая земля, новый колос

Звериный человек

Мы забываем о деревьях

Небо дурных предвестий

Холодный сумрак тих

Рум-рум

Еще страшней, еще огромней

Бесконечная жажда у кромки воды

Сладкий сумрак

Примечания