Гаврилов Николай

Утешение

…— Скажите, писатели,—

почему вы так плохо

пишете о войне?

В. Гроссман

Жизнь и судьба

Дорогому человеку

с признательностью

на всю жизнь

ВПЕРЕДИ СЛОВ

Стояла ранняя осень. Листва кленов в усадьбе окрасилась в яркие красные и желтые цвета. Было тихо, вокруг царил загородный покой. Темнело. Мы прогуливались с отцом Гордеем по дорожкам усадьбы нашего друга, у которого я гостил и которому многим обязан, и говорили о героях, подвиги которых почему-то остались неизвестны..

— Это произошло зимой 1943 года под Сталинградом, — рассказывал отец Гордей, священник и историк. — У немцев в окружении оставался единственный аэродром, а на этом аэродроме последний самолет, который еще мог успеть взлететь. На борт в спешном порядке грузились раненые, но их было слишком много. В самолет они не вмещались. Тогда летчики начали выбрасывать из самолета все лишнее — боезапас, сиденья, чтобы взять хотя бы еще троих, двоих, одного. Но снаружи все равно остался один молодой солдатик. По всем возможностям на борту места больше не было, этого солдатика приходилось оставить. И когда самолет уже приготовился идти на взлет, один из раненых, более зрелый, вдруг протиснулся к выходу, спрыгнул на землю и молча показал тому солдатику, чтобы он лез на его место. Через минуту самолет взлетел.

…Шуршала опавшая листва под ногами, за столик под липами вынесли рубиновый, в стеклянном заварнике чай, чашки и блюдца, домашнее печенье и мед. Я хорошо знал, что такое война. Она была для меня такой же реальностью, как эта загорающаяся вечерними огнями усадьба, пронзительная яркость красок ранней осени, беззаботно играющие на лужайке дети. Такой же, если не больше. Отец Гордей говорил, а я видел картины, стоящие за его словами.

Видел зиму. Ночь. Заметенную снегом взлетную полосу без огней. Видел немцев, сгрудившихся возле темного самолета, рвань шинелей, белые от инея брови; мутные, страдальческие глаза. Мерцание красных зарниц над степью и гул раскатов, словно посреди лютой зимы к ним приближалась гроза.

Видел летчиков, торопящих раненых, у которых не осталось ничего, кроме животного желания тепла и спасения, — влезть в самолет, протиснуться среди спрессованных людей, стать тонким и плоским, как блин, ухватиться за кого-нибудь и ждать, когда позади закроется дверь и самолет начнет разбег, чтобы навсегда пропасть в ночном небе с этой проклятой зимы и земли.

Ясно, словно там присутствовал, видел одинокого солдатика возле самолета, поджимающего раненую ногу, опирающегося на тяжелую винтовку. Через сукно разрезанных брюк видел его рану — запекшуюся дырку пулевого отверстия на голени с воспаленными багровыми краями. Ветер от работающих винтов поднимает со взлетной полосы снег, метет ему в лицо, темноту неба прорезают красноватые штрихи пристрелочных танковых выстрелов. Никто не приказал, чтобы остался именно он, ему просто, не повезло, он оказался менее расторопным, чем другие. В его слезящихся глазах — мука, покорность судьбе и пустота.

Летчики в кабине стараются на него не смотреть.

И в самую последнюю минуту — минуту чуда — пожилой седой немец с перевязанной культей выбирается из дверей, неловко спрыгивает на снег и жестом показывает оставленному, что ему нашлось место.

Такие поступки редко бывают рассудочным действием. Еще минуту назад пожилой немец сам хотел спастись и жить. Но он посмотрел на оставшегося солдата и в одно мгновение принял другое решение. Как будто лучик невидимого света, откуда-то свыше морозной тьмы и звезд, блеснул с неба и отразился в его душе, найдя там что-то родственное своей природе. «Нет большей любви, если кто положит жизнь свою за друга своего», — вне времени сказал Господь, и пожилой солдат эти слова словно услышал.

Отбрасывая тьму, над аэродромом нависла осветительная ракета, ревели двигателями где-то рядом советские танки. Тяжелогруженый самолет взлетел и, невзирая на то что по нему уже велся прицельный огонь, сделал несколько прощальных кругов над одиноко стоящим на земле немцем, отдавая ему честь. Пожилой немец поменял свою жизнь на жизнь незнакомого ему солдата.

Потом, скорее всего, его походя стрельнули из пулемета.

— Красивая история, — закончил отец Гордей.

Я с ним согласился. Красивая история.

Мы пили чай под липами, пробовали разные сорта меда. Вокруг царил покой. В вечернем небе показались первые звезды, и им в ответ с террасы центрального дома усадьбы засветилась золотистыми электрическими огоньками искусно сделанная фигурка ангела, словно он прилетел сюда и так остался — не захотел никуда улетать.

— Я нашел рассказ об этом в мемуарах одного немецкого офицера, воевавшего под Сталинградом. Он был в том самолете, — продолжал отец Гордей.

Священник рассказал, что немецкие документалисты потратили много времени, стараясь установить имя героя, но, к сожалению, ничего не получилось. Списки на эвакуацию не составлялись, раненые набрались с разных подразделений, никто толком друг друга не знал.

— Настоящий пример христианского самопожертвования, — заключил отец Гордей, и по тону священника было заметно, что эта история его сильно тронула.

Я с ним согласился. А сам вдруг подумал, что поступок того безымянного немца — довольно обыденная вещь на войне, во всяком случае для славян.

Сколько таких вот безликих солдат и в войнах прошлых, и в войнах нашего времени меняли свою жизнь на жизнь товарищей, оставаясь прикрывать отход подразделения, вызывая огонь на себя. Сколько их, не пуская вперед молодых, ползали ночью по минным полям, пытаясь на ощупь обнаружить растяжки, или ходили по лужам фронтовых дорог впереди бронетехники, чтобы ногами нащупать мину. Сколько таких вот прорывались на груженных боезапасом и водой машинах к попавшей в окружение штурмовой группе — с иконкой в кармане, не снимая ноги с газа, гоня на полной скорости по ухабам насквозь простреливаемой дороги. Сколько их ползали за ранеными под плотным огнем, иногда только для того, чтобы вколоть им противошоковое и обезболивающее, наложить жгуты, оставить фляжку со спиртом и сказать: «Держитесь, мы вас обязательно вытащим; сейчас никак, но ночью попробуем».

…И награды, если выжил, после этого никакой — дадут жадно выкурить сигаретку в покое, похлопают по плечу и скажут: «Живой? Молодец!», а через пару дней этот эпизод сотрется из памяти, уступая место более свежим.

Не стоит идеализировать войну… Война одевается в романтические одежды, но нет в ней никакой романтики, как и нет правды; вернее, в ней, как и во всякой лжи, много разных правд. Она коварна, жестока и несправедлива. Герои ее остаются на обочине, наедине со своей болью, с сединой в волосах и необъяснимыми для родных слезами, которые вдруг начинают катиться из глаз посреди ночи.

Слушая отца Гордея, я думал, сколько у нас таких вот безвестных, непризнанных героев, на которых раньше бы равнялась страна. А сколько их отдавали себя ради других не вспышкой, не разовым подвигом, а растянутым на годы горением, как горит огонек свечи…

Наверное, тогда, под липами, за чаем с янтарным медом, одновременно с воспоминаниями и зародилась эта книга — еще не сформированная, не имеющая четкого содержания. На тот момент она состояла из обрывков историй, которые знал сам и о которых слышал от других, картинок из памяти: каких-то размытых лиц, обрывков мелодий, криков во сне, жирной грязи на гусеницах танка, моросящего дождя и треска огня горящих домов.

Мы еще не встали из-за стола, а я уже знал, о ком будет первая повесть.

Перед глазами встало лицо одной женщины — с серыми строгими глазами, со скорбными морщинками на переносице и в уголках губ; в каком-то нелепом, скрывающем ее миловидность старушечьем платке на голове.

Она одета в пропаленную, грязную болоньевую куртку, позади нее развалины в снегу, а под ногами клетчатая полупустая полиэтиленовая сумка с разошедшимся замком.

Ей есть что нам рассказать.

ЧАСТЬ I

НАДЕЖДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ТИШИНА

27.12.1994

В квартире номер 14, на втором этаже панельного дома по улице Шевченко в городе Томске, в полумраке спальни запищал электронный будильник.

Светящиеся цифры на будильнике показывали семь утра. Окна спальни закрывали бежевые шторы, за шторами было еще темно, горели огоньки в окнах соседних домов. Фонари на улице отбрасывали свет на тротуар и слежавшиеся сугробы. Термометр за окном показывал минус двадцать семь градусов.

Не хотелось даже представлять себе, что сейчас придется вставать с постели, покидать уютную квартиру, где божественным теплом греют батареи; где на подоконнике отделенные лишь стеклом от лютой стужи стоят в горшочках живые цветы; затем выходить на мороз, на улицу, идти по скрипучему снегу, прикрывая рукой щеки, и после еще долго трястись в выстуженном троллейбусе, где толстый слой инея на стеклах.

Настойчивый писк будильника стал громче. Ольга высунула руку из-под одеяла, на ощупь нашла кнопку будильника на прикроватной тумбочке и отключила сигнал. Еще минутку полежала с закрытыми глазами. В полумраке комнаты вырисовывался шкаф-стенка с вазочками и книгами на полках, дальше коридор, комната дочери и кухня, где в темноте время от времени чуть слышно гудел холодильник. Начинался новый день, пора вставать, будить дочь, собирать ее в школу и ехать на работу.

Ольга включила торшер, сунула ноги в мохнатые тапочки и направилась в ванную, по пути крикнув в комнату, где спала дочь:

— Настя, подъем!

Давным-давно, семь столетий назад, один беспокойный монах-францисканец Джон Пекам изобрел способ изготовления зеркал, и с тех пор люди получили безжалостную возможность видеть себя со стороны. В ванной, над полочкой со всякими тюбиками и баночками, зеркало отразило лицо Ольги — заспанное, без косметики, но довольно миловидное лицо сорокалетней женщины с тонкими бровями, с морщинками возле глаз, с высветленными волосами до плеч. В серо-голубых глазах можно было прочесть выражение какой-то детской неуверенности, беззащитности, но это в глубине, на самом дне — дочь и сын этого никогда не должны замечать.

На скорую руку приведя себя в порядок, Ольга направилась в детскую. Дочь и не думала просыпаться. Приоткрыв рот, она разметалась по кровати, не реагируя на включенный свет.

— Настя, вставай! Быстро просыпайся, — не ограничиваясь словами, Ольга легонько потрясла дочь за плечо. — Доченька, сегодня последний день школы. Завтра каникулы…

Двенадцатилетняя Настя попыталась натянуть одеяло на голову и отвернуться к стенке, но последние слова дошли до ее сознания. Она открыла глаза, посмотрела на маму и быстро перевела взгляд на угол комнаты, где золотилась шарами наряженная елка. Точно такие же елки, наверное, стояли сейчас во всех квартирах города. А в центре, на убранной от снега площади светилась огоньками гирлянд гигантская ель с огромными бутафорскими конфетами, привязанными к мохнатым лапам.

Старый год уходил в прошлое, наступал год новый — 1995-й, и его встречали праздником.

— Мы сейчас умоемся, потом оденемся, чтобы ты на утреннике была самой красивой, — приговаривала Ольга, расчесывая длинные волосы дочери, заплетая их в косу.

Раньше Настя спала с мамой, а в комнате, где она сейчас расположилась, проживал ее старший брат Алексей — Алеша. Он уже полгода служил в армии. В шкафу осталась висеть его одежда, на столе стоял магнитофон с колонками, на стене плакаты с какими-то рок-группами. Возле магнитофона — недавно присланная фотография сына в рамке. Улыбающийся мальчишка в военной форме, который хочет выглядеть настоящим мужчиной. Худой, чуть лопоухий, на шевроне золотистый танк — бронетанковые войска, учебка под Новосибирском.

Пять месяцев назад Ольга ездила к нему на присягу. Сын немного вытянулся, похудел, старался вести себя с матерью по-взрослому, избегая проявления чувств. После присяги ему дали увольнительную. Было тепло и солнечно, они пошли в какой-то парк, сидели на скамейке, прижавшись плечами, ели мороженое. Ольга сняла с него фуражку, гладила ладонью по стриженой голове, он этого стеснялся, говорил: «Ну мам, не надо, хватит…» Мимо проходил офицер, сын быстро надел фуражку, вскочил, вытянулся и торопливо вскинул руку к козырьку, словно показывая, что уже принадлежит армии. А Ольга смотрела на него и думала, что он так и остался застенчивым беззащитным мальчишкой, несмотря на внешнюю взрослость и военную форму.

Когда сыну исполнилось шесть лет и родилась Настя, муж ушел. Надо было как-то приходить в себя, жить дальше. Дети думали, что она сильная, а она была, наверное, слабее них — просто взрослая. Завтраки, прыгающая по ступеням коляска; сына в садик с больной Настей на руках: «Вы там, пожалуйста, посмотрите, чтобы его не обижали…»; очередь к врачу, мысли, где взять денег, затем сына из садика; куртка порвана — «ты с кем-то подрался?», а другой нет… Даже плакать от усталости не было сил.

Быт и маленькая Настя забирали на себя все силы, на сына нежности уже не хватало,

Любовь проявляла себя, когда дети засыпали. Ольга присаживалась рядом со спящим сыном, вглядывалась в него и без слов произносила то, что не успевала сказать днем. Он рос добрым, стеснительным ребенком, и от его слова «мамочка» щемило сердце. Наверное, с рождением Насти сын старался быстрее повзрослеть.

Потом снова появился муж. Не полностью, а так — деньгами и подарками. Надо отдать ему должное, он старался наладить отношения с детьми. Иногда забирал сына к себе на выходные, но не часто, чтобы лишний раз не вызывать приступ ревности новой молодой жены. Ольга не возражала. Мальчик должен знать своего отца.

Когда сына забрали в армию, муж с кем-то переговорил, что-то заплатил и сказал, что после окончания учебки сына распределят служить в одну из частей в Томске. Так Леша будет поближе к дому, а на выходные сможет брать увольнительную и спать в своей комнате.

Ольга была благодарна мужу за это.

Сейчас она беспокоилась за сына. Две недели, даже больше, от него не было писем. Обычно Алеша писал два раза в неделю — ему не хватало семьи. А тут вдруг резко замолчал. Ольга отправила ему длинное тревожное письмо. Ответа пока не было. Завтра она собиралась высылать ему посылку к Новому году.

— Мы с тобой, сегодня подумаем, что Леше надо докупить, — говорила Ольга дочери после завтрака, завязывая ей на голове огромный белый бант. — Посылка как раз к Новому году придет. И у него будет праздник…

— А папа на Новый год мне что-нибудь подарит? — Дочка старалась заглянуть в зеркало, посмотреть, как она выглядит с бантом.

— Не вертись! Стой спокойно. Да, подарит, — ответила Ольга и непроизвольно бросила взгляд на шкаф, где в одной из секций в полиэтиленовой упаковке лежал новый китайский пуховик с меховой опушкой на капюшоне. Муж с товарищами торговали этими пуховиками, ездили за ними в Иркутск. Если бы не его подарок, Ольге в жизни бы не собрать денег на обновку дочери.

— Так, все. Красота! — Ольга еще раз придирчиво посмотрела на дочь. — Теперь заматывай шарф и варежки не забудь. На улице мороз. Подожди, я быстро оденусь…

Спускаясь с дочкой на первый этаж, Ольга бросила взгляд на почтовые ящики, висящие на стене. В ящике с цифрой 14 в дырочках что-то белело. Торопливо нашла на связке ключей самый маленький и открыла жестяную дверцу.

Так и есть, долгожданное письмо от сына.

«Заведу Настю в школу, а потом прочитаю на работе», — обрадованно решила она и сунула письмо в сумочку.

* * *

День обещал выдаться морозным и ясным. Управление завода, где в плановом отделе работала Ольга, располагалось в центре города. По пути попадались двух- и трехэтажные старинные деревянные купеческие дома с резными украшениями на фасадах. И было этих старинных домов в Томске так много, как ни в одном городе мира. Некоторые из них пошли под музеи, а в некоторых продолжали жить люди. Проходя по тротуару, в окнах этих домов можно было заметить вату между оконными рамами, а иногда к стеклу были прикреплены вырезанные из белой бумаги снежинки.

Мороз жег щеки. Возле одного из магазинов, несмотря на утро, уже толпилась очередь. Люди готовились встретить праздник за полными столами.

«Надо еще две банки горошка купить, — проходя мимо очереди, думала, о текущих хозяйских делах Ольга, пряча лицо в мехе капюшона. — И обязательно коробку конфет. Такую большую, с тройкой коней. И сыну конфет докупить… Может, сегодня деньги какие-нибудь дадут к празднику?»

В отделе, не успела Ольга войти в дверь, к ней сразу подошел Владимир Смоляков, он же Вовочка, один из двух мужчин отдела — пухлый сорокалетний весельчак с чувственными губами, взявший на себя роль организатора праздничных застолий.

— Новикова, какая ты красивая с мороза. Тебе кто-нибудь сегодня уже говорил, что хорошо выглядишь? Нет? Ну тогда я первый, — хохотнул он. — Новикова, с тебя три тысячи. Собираемся 31-го в конце рабочего дня. Снегурочка уже есть. Давай, Новикова, не скупись, с мужчин вообще по пять тысяч…

Ольга, томясь, полезла в сумочку доставать кошелек. Денег было жалко. Подобные мероприятия не дарили ей никакой радости. Накроют столы, придет высокое начальство, поздравят всех с праздником, бухгалтерия расщедрится на грошовые подарки. Премию, похоже, не дадут. Затем начальство уйдет, за столами будут говорить о работе, а Вовочка — веселый, шумливый, в белой рубашке, махнув несколько рюмок, наладит музыку и будет приглашать женщин на танец, шепча им что-то на ухо, а у самого дома жена и трое детей, и все это знают.

А она, спустя пару часов, незаметно покинет застолье и поедет в холодном троллейбусе домой к дочери, к елке, которую они вместе наряжали, чувствуя только тупую боль в висках от шампанского.

— Оля, кофе хочешь? — прервала ее мысли коллега и лучшая подруга Галина, сидящая за соседним столом. Она доставала кипятильник из бурлящей воды в чашке. По отделу пошел запах кофе.

Ольга отрицательно качнула головой и, устроившись за своим столом, достала из сумочки письмо от сына. Конверт оказался тоненьким, всего на один листик. Обычно сын писал более объемные письма.

Не успев удивиться этому, Ольга торопливо вскрыла конверт и впилась глазами в строки, написанные на листке школьной тетради.

«Мои дорогие мамочка и Настя, здравствуйте! — писал сын. — Пишу коротко, потому что совсем нет времени. Мы закончили учебку по ускоренному курсу, на две недели раньше. Теперь я настоящий механик-водитель. Сегодня утром было распределение — меня и еще шестерых ребят с нашей роты направляют на Кавказ, в город Майкоп, в 131-ю отдельную бригаду. Буду служить там. Поедем на поезде вместе с сопровождающим, документы уже выписали, сейчас получаем на складе вещи. Мамочка, мне сказали, что ехать в Майкоп три дня, я, как приеду, сразу напишу новый адрес, так что высылай посылку уже туда. Если успеешь, положи, пожалуйста, в посылку побольше пакетиков Юпи, они недорогие, наболтаешь с водой — сладко и надолго хватает. Все, старшина зовет… Открытку на Новый год вышлю вместе с письмом с нового места службы. Мамочка, не переживай за меня, все будет хорошо.

Целую вас, родные мои!»

С первого раза его не поняла. Нахмурив лоб, она вновь повела взглядом по неровным торопливым строкам: «Сегодня утром было распределение — меня и еще шестерых ребят с нашей роты направляют на Кавказ, в город Майкоп…» Какой Майкоп?! Какой Кавказ? Муж же обещал в Томск! Она еще раз перечитала письмо. Мелькнула мысль о том, что произошла какая-то ошибка. Может, они в штабах что-то напутали и следующим поездом сын вернется в родной город? Ольга быстро взяла лежащий на столе конверт и посмотрела на штамп почтового отделения. Письмо с учебки было отправлено десятого декабря. А сегодня двадцать седьмое. Отказываясь что-либо понимать, Ольга встала из-за стола и жестом пригласила Галину выйти с ней в коридор.

— Ну и чего тебе непонятно? Или муж соврал, или его обманули. Взяли деньги и ничего не сделали, — пожала плечами Галина, когда они уединились в курилке в конце коридора.

— А дата? Он же мне писал по два письма каждую неделю. Если даже на почте именно это письмо задержали, то давно должно было прийти следующее, с его новой части. Как это понять? — Ольга в полной растерянности смотрела на подругу. — Отправили в другой конец страны, и семнадцать дней от него ни слуху ни духу. Я даже адреса его не знаю. Куда писать? Где он сейчас?

Полноватая, со светло-карими чуть насмешливыми глазами и химической завивкой Галина была старше Ольги на десять лет и, наверное, на сто лет опытнее. Многим она казалась бездушной, но Ольга знала, что под маской внешне циничной женщины скрывалась любящая жена и мать, вырастившая двоих отличных детей, сумевшая сохранить в семье ту теплоту, которой другие могли только позавидовать. Просто она не терпела сентиментальности и отмеренную ей жалость расходовала только на тех, кому действительно плохо.

— Успокойся. — Галина достала из пачки сигарету и чиркнула зажигалкой. — Все просто. Пока на новом месте в себя придет, пока почта письмо его доставит. При переездах всегда так. А насчет того, что он не у тебя под боком, а в Майкопе служить будет, — тоже свои плюсы. Отогреется там на солнышке, фруктами отъестся. Не переживай ты так. Сама хоть на юг выберешься. Летом возьмешь Настю, снимете возле части какой-нибудь уголок — и с сыном побудешь, и с дочкой отдохнешь, виноградом откормишь. А то здесь один снег, а летом болота горят. Ты на юге была когда-нибудь?

— В детстве. С мамой и папой. В Сочи. Не помню почти ничего, — ответила Ольга. Не то чтобы ее успокоили слова подруги, но сам тон, которым она говорила, ее взгляд, жесты, попытка найти в данной ситуации что-то хорошее немного помогли справиться с растерянностью. Она была согласна с подругой, что тут уже ничего не поделаешь, надо мириться с действительностью и просто ждать письма.

В троллейбусе, после работы, она с обидой думала о почте, о муже, об армии — о каких-то незнакомых, никогда не виданных людях, которые могли запросто распоряжаться ее Лешей, отправляя его по своим нуждам за четыре тысячи километров, не предупреждая родных.

И вот теперь он в армии, неизвестно где. Ольга всегда боялась, что его будут обижать. Сын вырос, а страх остался. В сердце иглой засело беспокойство: сумел ли наладить контакт с сослуживцами, с командирами? Зайдя в подъезд, она достала ключи от почтового ящика, хотя уже видела, что он пуст. Зачем-то открыла дверцу, постояла минутку, посмотрела сверху в почтовые ящики соседей — может, по ошибке бросили письмо туда?

Ничего не белело.

В квартире было темно и тихо. Настя после школы осталась у подруги из соседнего дома. Ольга включила свет сразу во всех комнатах и зашла в комнату сына. Ждала, что будет приезжать в увольнительные, спать на своей кровати, и вот… Взгляд упал на елку, стоящую в углу возле шкафа, с игрушками и клочками ваты на лапах. И сразу вспомнилось — посылка! Она должна была ему сегодня собирать посылку! Но куда ее теперь отсылать? До Нового года считаные дни, даже если письмо с новым адресом придет завтра утром, посылка к празднику в Майкоп не успеет.

Не снимая пальто, она зачем-то подошла к подоконнику. За окном темнело, начиналась поземка, возле фонарей было видно, как ветер гоняет снег. Ольга долго смотрела в темноту за стеклом, словно ее взгляд был в силе пересечь пространство светящегося огоньками города, выйти к утопающим в сугробах окраинам, к темной тайге, где уже вовсю разгулялась метель, двигаться дальше, на юго-запад, через угрюмые отроги Уральских гор, через бескрайние степи и после тысяч километров остановиться в городе Майкопе, на лице сына.

Ольга попыталась нарисовать в воображении его новое место службы. Получилась точная копия казармы в Новосибирске, которую она видела, когда приезжала на присягу, — длинное здание, внутри порядок и чистота, кровати по обе стороны прохода идеально застелены, тапочки возле тумбочек, белеют одинаково наставленные подушки. Только за окном растут кипарисы. Снова вспыхнула обида на почту, на армейское начальство, что сын останется встречать наступающий год без гостинцев из дома — без сладостей, без новогодней открытки с пожеланиями счастья.

«Сынок, мы все думаем о тебе, — глядя в тьму за окном, мысленно произнесла Ольга. — Ты там береги себя. С наступающим Новым годом, сынок. Пусть этот год принесет тебе только радость».

30.12.1994

30 декабря, на рассвете, на Терском хребте выпал снег. На перевале побелело. Исчезла грязь, темные пятна кострищ и растянутые маскировочные сетки — все вокруг стало чистым и белым.

Белый снег покрыл все неровности, кочки и низины, броню танков в капонирах{1}, земляные насыпи и мокрый кустарник.

Только на склоне оставался чернеть лес.

И было очень тихо в этом черно-белом мире. Танки спали. Лишь где-то вдалеке приглушенно слышалось гудение машин.

Через некоторое время гудение усилилось, разделилось на несколько тонов, и вскоре к перевалу подъехало несколько грузовиков. «Урал» с брезентовым тентом над кузовом, три заправщика и бронетранспортер.

Как только колонна приблизилась, на склоне началось движение. Один из заснеженных бугорков вдруг раскрылся, и на свет вылезло несколько совершенно черных от грязи солдат. Это были солдаты из последнего призыва — «молодые», «духи», как их называли в войсках. Не имея возможности согреться ночью, они выпрашивали у танкистов консервную банку солярки, кидали туда тряпки или бинты из индивидуальных пакетов, поджигали, накрывались палаткой и так, в полудреме, прижавшись, друг к другу, проводили ночь, рискуя угореть от копоти.

Один из бойцов, не обращая внимания на подъехавшую колонну, медленно, словно во сне, побрел куда-то в сторону капониров и через несколько минут вернулся, неся в руках пустой ящик от снарядов. Остальные ждали его у покрытого снегом кострища. Вскоре над кострищем поднялся дымок. Начали просыпаться и старослужащие, спящие вповалку в БМП и БТР. Застучали люки.

— Ну и армия, — усмехнулся моложавый капитан в бушлате с серым, под мех, воротником. Открыв дверь кабины «Урала», он спрыгнул на землю, с наслаждением повел затекшими плечами и крикнул бойцам у костра: — Эй, воины! Кто на передовой открытым огнем пользуется? Забыли о маскировке?

Нереально грязные, сидящие у разгорающегося огня солдаты даже не посмотрели в его сторону. Но капитан, похоже, и не ждал другой реакции. Крикнул больше для проформы — устал сидеть в кабине. Тем более что дым от костров начал подниматься во многих местах. Очарование белизны и тишины закончилось, снег почернел от следов бродящих туда-сюда солдат, снова проступили лужи и черная жирная грязь.

Капитан безнадежно махнул рукой и направился к большой армейской палатке в низине, где предполагался штаб батальона.

В кузове «Урала», выглядывая в открытый проем тента, на узких лавочках вдоль борта сидели двое молодых солдат, недавних курсантов танковой учебки, прибывших в расположение 131-й мотострелковой бригады, переведенной сюда из Майкопа. Отряды этой бригады заняли позиции в районе перевала Колодезный двадцать дней назад. Курсанты только сейчас догнали свою часть. Кроме них в кузове «Урала» находилось с десяток сваренных из железа печей-буржуек и ряды каких-то картонных коробок с логотипом Инкомбанка. Совсем юные, розовощекие, в новеньком обмундировании, неприлично чистые, в сравнении с местными бойцами, выпускники учебки смотрелись здесь пришельцами из другого мира.

В их глазах читалась полная растерянность.

Рядом с «Уралом» прошел солдат, неся ветки мокрого кустарника. Он был одет в порванный, с торчащей ватой, залитый масляными пятнами бушлат и стоптанные, с широкими голенищами сапоги, к которым прилипли огромные куски грязи. Глаза у солдата были сонные, мутные, на лице застыло выражение апатии, а сзади на пропаленных штанах темнело засохшее кровяное пятно. Позже курсанты узнали, что питьевую воду подвозили нерегулярно, на всех ее не хватало, и многим приходилось пить из луж или топить на костре снег пополам с грязью. Дизентерия была повальной, у многих вылезла, и кровоточила прямая кишка.

Просто не верилось, что это регулярная армия огромной страны.

— Восемь дней в Моздоке проторчал, — послышался голос капитана. Он вышел из штабной палатки с каким-то заспанным майором, почему-то одетым в шинель, а не бушлат. — По пути вон — гагусиков этих забрал. Всего шесть человек пополнения было, четверых на южный склон забрали, двоих к нам. В комендатуре больше недели ждали, когда их кто-нибудь сюда отправит. Прижились там. Как механики, естественно, — полный ноль. Только что из учебки. — Он кивнул на бледных бойцов, продолжающих выглядывать из-за тента. Слова капитана звучали зло и весело.

— Так что там с печками? — перебил его майор.

Было заметно, что пополнение его мало волнует, а вот буржуйки вызывают самый живой интерес.

— Двенадцать штук, — ответил капитан и добавил тише, с иной интонацией: — Приказали доставить в штаб бригады.

— Тьфу ты… Все хорошее — штабам, — сплюнул майор и с тоской посмотрел себе под ноги, на грязные, в глине сапоги. — Ты вот что: три печки скинь здесь по-тихому. Мне, начальнику штаба и командиру минометки. Договорились? А остальные водила пусть сам в Садовое везет. И еще… — Майор чуть помедлил. — Принимай третью роту. Временно!

— А Водопьянов? — удивился капитан.

— Отстранили Водопьянова. Напился где-то. Буянил. Специально концерт устроил, чтобы домой отправили. Понимает, что мы скоро дальше двинем… Ладно, разгружай печки. Пополнение в свою роту возьмешь, на замену дембелям.

В этот момент где-то совсем рядом резко и сильно ударил пушечный выстрел. Эхо пошло по склону, гулко разносясь по окрестным горам. Капитан с майором инстинктивно присели, молодые солдаты в кузове побледнели еще больше.

— Самоходчики тренируются, — оправившись от неожиданности, поморщился майор, — С утра пораньше начали. А что там в кузове за коробки?

— Гуманитарка от Инкомбанка. Сгущенка. По случаю празднования Нового года.

— Понятно. Тоже в штаб? Чтобы они там распределяли? Давай-ка с десяток ящиков здесь потеряем.

— Есть, — ответил капитан и, не глядя, махнул рукой бойцам в кузове, мол, разгружайте.

Здесь все казалось чужим. Чужим смотрелось серое, затянутое низкими облаками небо; чужими были горы; черный путаный лес, палатки, техника под маскировочными сетями, кунги{2} и женщина-чеченка в платке, идущая сейчас по разбитой танками дороге в резиновых сапогах. Даже привычный, абсолютно мирный указатель с русской надписью «Садовое» воспринимался здесь какой-то насмешкой.

И зима была не зима — сырая, промозглая, с грязью и лужами под ногами. Голые деревья. Снег совсем растаял, превратился в туман, особенно густой в низине хребта, где предполагались невидимые сейчас поселки с мечетями. «Урал» уехал, двое молодых солдат остались ждать капитана возле штабного шатра. Один из них ярко-рыжий, покрытый веснушками, с погонами младшего сержанта. Второй — худенький невысокий рядовой, в шапке чуть большего размера, которая постоянно опускалась ему на глаза и которую он старался пристроить на затылке. Оба — механики-водители из Новосибирской учебки, оба получили распределение в 3-й танковый батальон.

Они чувствовали себя маленькими и одинокими посреди огромной армии, в горах Чечни. Каждый из них сейчас задавал себе простой и логичный вопрос: почему он здесь? Почему по распределению согласился поехать сюда, почему изначально не откосил на медкомиссии, не нашел у себя больную печенку или селезенку, не уговорил родителей дать взятку начальству, не отстал по пути от поезда? Зачем он здесь, в этом краю?

Учебка с ее уставной муштрой вспоминалась как далекий рай.

Неизвестно, как у рыжего сержантика, а у невысокого рядового в съезжающей на глаза шапке, кроме страха и растерянности, в душе еще жило ощущение какой-то смутной гордости, сопричастности большим событиям, в центре которых он оказался. Ему даже не верилось: он — и здесь! Они находились в Чечне, в зоне боевых действий, вся страна по вечерам собиралась у телевизора, смотреть, что здесь происходит, а он все видит своими глазами. И впоследствии дома уже можно было небрежно бросить: «Чечня? Я там был». Все вокруг казалось нереальностью, долгим и последовательным сном, и в этой нереальности его разбирало жгучее любопытство, что же с ним будет дальше и каково это — быть на войне?

Возле штаба собралась группа офицеров, очевидно, вызванных на совещание. Все с автоматами. Рыжий сержант и рядовой жадно прислушивались к их разговорам. Заросшие щетиной офицеры курили, иногда дружно смеялись, но больше слышалось возмущенных голосов.

Обрывками доносилось:

— …Ну как выполнять? Штатки не по боевому расписанию. У меня в разведроте всего три БМП и около тридцати бойцов! То есть по факту не рота, а взвод. А задачи нарезают, как роте…

— Да у нас то же самое. В мотострелковых батальонах по 250 солдат, а должно быть минимум 400. Командиров взводов нет, горячее питание раз в сутки. Грязь, холод. Солдаты спят на ходу. Меня самого скоро вши из палатки вытащат…

— …А вчера, представляете, какой-то дед-чечен прямо на позиции приперся. Приносит две трехлитровые банки соленых огурцов. Мол, кушайте, ребята. Так старшина, полудурок, эти банки разбил. Говорит: вдруг отрава какая-нибудь..

— …У бойцов мотивации никакой! Бардак полный. Подразделения сводные, офицеров не хватает…

— Дали бы зарплату. Три месяца не платят…

— А слышали, что вчера самаровцы отмочили?..

И снова громкий дружный хохот.

Через десяток минут офицеры толпой пошли в шатер. Вскоре оттуда вышел веселый капитан, держа в руке канцелярскую папку с документами.

— Пополнение, ко мне, — приказал он сержанту и рядовому.

Они немного отошли от штаба. Капитан с минуту разглядывал их, затем полез в карман бушлата, достал оттуда измятую нанку дешевых сигарет «Прима», прикурил и уже без обычного ерничества, коротко спросил:

— Кто откуда?

— Я из Пскова, — ответил рыжий сержант.

— Я из Томска, — пояснил худенький.

— О, сибиряк… Сибиряков здесь много. Быстро земляков найдешь. Они и заступятся, и зачморить не дадут. Да и я не дам. Запомните, у всех бардак, а у меня в роте — армия! А почему вы так долго к нам добирались?

— С учебки нас привезли в Майкоп, товарищ капитан, — с готовностью ответил рыжий. — А там казармы почти пустые. Говорят, основной состав бригады уже в Чечне. Отправили нас поездом в Моздок — догонять. А в Моздоке нас в комендатуре задержали. Мы там полы мыли, всякую работу по хозяйству делали…

— Понятно. Дармовая рабсила, — усмехнулся капитан. Окурок сигареты щелчком полетел в сторону, мелькнул красной искрой и исчез в грязи дороги. — Ну а на танках вы у себя в учебке ездили?

— Ездили, конечно, товарищ капитан. На танкодроме, — уверенно ответил сержант. Пока говорил только он; худой, с шапкой на глазах сибиряк стоял молча.

— А в составе колонны?

— Да. Один раз.

— Один раз… — поморщился капитан. — Плохо это. Ладно, вы оба направляетесь в третью танковую роту, то есть ко мне. Дембелей у нас задержали на месяц — командование не рискнуло менять механиков-водителей на марше. Дотянули до последних дней года, только сейчас меняем их на пополнение из учебок… Вещмешки на плечи, за мной в расположение роты шагом марш!

И они пошли от палаток и кунгов по склону по разбитой танками дороге. Капитан шел чуть сбоку, жестом показывая направление.

— Вы приехали в самый непростой момент, — продолжал он на ходу. — Завтра наша рота в составе батальона колонной выдвигается в Грозный. Ваша задача — принять каждому свой танк и проверить все узлы на предмет исправности. Если завтра кто-нибудь из вас нарушит движение колонны — сломается, заглохнет или наедет на кого по пути, — лично голову оторву. Ясно?! — Тон капитана стал жестким, он не шутил. — Считайте, что завтра — самый главный день в вашей жизни. Что вы только ради этого дня и родились на свет. Если вы меня подведете, лучше повесьтесь на ближайшем дереве, сразу вам говорю…

Бывшие курсанты шли молча, озираясь то на капитана, то на дым костров по сторонам. Прошли позиции самоходок. Сапоги утопали в жидкой грязи.

* * *

Приказ вводить в город Грозный войска 31 декабря поступил из штаба командования Объединенной группировки войск.

Оперативно-тактический план для наведения конституционного порядка на территории Чеченской республики в штабе представлялся следующим образом. Выдвинуть войска в город Грозный. Взять под контроль дворец Дудаева, здания правительства, железнодорожный вокзал и другие важные объекты. Для этой цели создать сводные штурмовые группы. Группам выдвинуться каждая в свой район и блокировать его с выставлением блокпостов по окрестным улицам.

Вот и все. Об исполнении донести.

Активное сопротивление чеченских сепаратистов командованию представлялось маловероятным. Поэтому запрещалось стрелять по гражданским объектам. Запрещалось занимать жилые дома или частные постройки, причиняя им какой-либо ущерб. Действия в случае сопротивления боевиков вообще не отрабатывались. Пехота и десант не спешивались, все должны были передвигаться в бронетехнике в составе колонн, даже разведка. По замыслу командования, дудаевцы, увидев огромное количество техники на своих улицах, поймут решимость российской армии и сдадутся. Тем более что до этого момента никакого серьезного сопротивления армия не встречала.

Кроме того, внезапность. Новогодняя ночь.

— Порядок сдачи террористов в плен таков, — доносил до своих подчиненных комбат 3-го танкового батальона в набитой офицерами штабной палатке. — Террористы должны выходить в зону прямой видимости с высоко поднятыми руками, держа автомат над головой. После чего их организованно передавать внутренним войскам или комендатуре, которые пойдут за нами. Всем все ясно?

В шатре тускло светилась лампочка, запитанная от стучавшего за брезентовой стенкой генератора. На столе лежали карты еще советского Грозного, со старыми названиями улиц, которые уже переименовали. Плавал пластами дым от чадящей буржуйки.

— Офицерам в ротах проверить наличие боеприпаса и топлива, определить порядок следования машин, — продолжал усатый майор. — С нами мотострелки и приданный десант. Первоочередная задача — выйти на демонстративные действия в район реки Нефтянки и совхоза «Родина». Последующая задача будет уточнена по пути. Командирам разобраться с картами, наладить взаимосвязь, получить у радистов сетку позывных. Командиров рот жду завтра в 5.00 с докладом о готовности!

После было построение рот. Офицеры нервничали. Говорили приблизительно то же самое, что и комбат, только добавляя в свою речь угрозы, если кто-нибудь их подведет.

Не успела 3-я рота разойтись, как в капонирах, выбрасывая вверх струю дыма, взревели двигатели. К работающим танкам тут же заспешили «духи» из пехоты, рассаживаясь, как галчата, на моторные решетки, жадно ища телом тепла, желая только одного — сделаться незаметными, невидимыми, чтобы старослужащие не согнали их с нагревающегося металла и пинками не отправили куда-нибудь в поисках сигареты или куска хлеба, которые они должны были найти, родить, сотворить из холодного чеченского воздуха, иначе в роту им лучше не возвращаться.

О том, что им завтра предстоит выдвигаться в Грозный, солдатики, наверное, даже не думали. Совсем дети, они были слишком маленькие со своими проблемками в этом мире, где взрослые что-то не поделили, где все самостоятельные люди воспринимались ими как «дяденьки», и чеченцы тоже были «дяденьками». Завтра или послезавтра эти мальчишки так и будут их просить: «Дяденьки, пожалуйста, не убивайте меня, у меня дома мама». Их бы пожалеть, да некому.

Сейчас они грелись на моторных решетках и были почти счастливы.

Но погреться довелось недолго. В 18.00 командир 3-й роты приказал вывести машины из капониров и выстроить танки в колонну. Капитан хотел проверить навыки вождения у новеньких и заодно потренировать экипажи на слаженность. Прибывший сегодня худенький лопоухий механик из Томска оказался в командирской машине.

Танк не успел прогреться, внутри все заледенело, на броне нарос лед толщиной с сантиметр. Среди стылого железа от дыхания шел пар, но механик мгновенно стал мокрым от пота. Сейчас все ушло на второй план: дом, мама, чужая Чечня, дембеля; главным стало не опозориться перед капитаном, провести танк не хуже остальных, не заглохнуть в самый неподходящий момент и не свалиться куда-нибудь в канаву. Голове стало жарко под шлемофоном.

По мере повышения температуры в кабине начал таять лед, сверху закапало, как при дожде. — Так… Левее. Не дергай. Ровнее… Держи дистанцию. Не сбавляй ход, позади тебя тоже танк едет. Держи 30 метров. Не дергай, тебе говорю! — звучал в шлемофоне голос капитана с командирского места. Попутно он проверял связь с другими машинами, в динамиках постоянно звучало: — Броня-512, Броня-512, ответь Прибою…

Но там что-то не получалось. Лишь через долгий промежуток времени в динамиках зашумело, и бескрайне далекий глухой голос ответил, как с другого конца земли:

— Броня-512 на связи…

Танки поездили по кругу минут тридцать. Затем прозвучала команда остановиться и загонять машины обратно в капониры. Для худенького механика это стало новым испытанием. По спине тек пот. Руководил заездом в капонир сам капитан, он вылез из танка и показывал руками — левее, правее, а после скрестил руки — «стоп».

— Ладно. Пойдет, — сказал он, когда бывший курсант, заглушив двигатель, вылез из люка. — Только давай учись, я тебе все время подсказывать не смогу. Ночью проверь турбину. Да, и еще… Тебе по штату автомат положен укороченный и пистолет, как и всему экипажу. Сразу говорю — не выдадут. Дают один автомат на танк, и тот с прикладом. Но надеюсь, он не понадобится.

И уже отходя в свою палатку, обернулся и спросил:

— Как хоть тебя зовут, сибиряк?

— Алексей. Алексей Новиков, — ответил бывший курсант и впервые за весь этот долгий, насыщенный событиями день улыбнулся.

Ночь Алексей провел в танке. Он не успел даже толком разглядеть своих новых сослуживцев. Не успел ни с кем познакомиться. Слишком стремительно все развивалось. Главным для него стало не опозориться завтра. Несколько раз он заводил двигатель, проверял, насколько хватало знаний, как работают все узлы на холостом ходу.

Ночь была важной — военной. На склоне шло постоянное движение. В свете танковых прожекторов грузили боекомплект. Ушла в темноту разведка. От волнения за предстоящий марш спать не хотелось. Наводчик-оператор из старослужащих в танке не показывался, ушёл куда-то к своим. Алексей был один. Тускло горела лампочка аварийного освещения. Подумалось, что мама и сестренка обомлеют, когда узнают, что он в Чечне. Он так и не написал домой, не зная, какой у него окончательный обратный адрес. Теперь номер части есть. Надо написать. Представилось, как сестренка станет взволнованно рассказывать в школе: «Мой брат на войне». А мама испугается, будет плакать, пить валерьянку, звонить отцу, не спать по ночам… Но он ее успокоит в письме, что с ним все хорошо…

Под утро накатила дремота, вокруг было тихо, и в танке стояла тишина, ресницы слипались, на мгновение он проваливался в какую-то яму без пространства и времени, и перед глазами появлялись размытые лица мамы и сестры, затушеванные дымкой картинки из детства.

В секундном сне он увидел город Грозный: улицы, почему-то с зелеными от листвы деревьями, солнечные зайчики в стеклах витрин и синие почтовые ящики на стенах домов. Он отправит письмо оттуда. Гражданская почта быстрее и надежней армейской. На этой хорошей мысли город Грозный исчез, а сон наполнил неизвестно откуда взявшийся стук. Стирая остатки сна, Алексей дернулся, заморгал и вернулся в реальность.

Стучали прикладом автомата по люку танка.

— Эй, водила, проснись! — кричали у танка. — Заправка приехала. Вылезай заправляться.

Светало. Темное чужое небо постепенно светлело. Возле каждого танка и БМП суетились люди. Еще до рассвета вернулась разведка. Доложили командованию: путь до Грозного свободен. После заправки к танку подошел наводчик. Вроде от него пахло перегаром. Солдаты не верили, что они завтра войдут в город, слишком много их раньше обманывали, они думали, что займут новые позиции в районе Нефтянки и встанут там встречать Новый год. Вскоре по батальону объявили тревогу. Капитан приказал собраться на построение. Он был оживлен и весел. Он еще не знал, что такое война. Никто в бригаде не знал.

В Грозном, по сведениям командования, находилось около 10 тысяч активных боевиков, не считая ополчения, и поэтому было понятно, что генералы тоже не знали, что такое война. Иначе не послали бы в чужой город войска в два раза меньше по численности, чем у противника. Главным вопросом у офицеров оставалось, как поудобнее расквартироваться в Грозном. Выстраиваясь на последний инструктаж, ни офицеры, ни солдаты еще не знали, что их сегодня ждет.

— Последние вводные, — громко, чтобы все слышали, сказал капитан построенной роте. — Проходим совхоз «Родина». Дальше по улице Маяковского, берем под контроль железнодорожный вокзал с выставлением блокпостов от улиц Субботникова до Поповича. Командирам взводов изучить по пути карту. Я на головной машине, за нашими танками — разведка, машина управления и 1-й батальон мотопехоты на БМП и БТР. Параллельно с нами идут самаровцы. Кто собьет движение колонны — пеняйте на себя! До самого дембеля выгребать будет. Все, братцы! Новый год будем встречать уже в Грозном, с шампанским. По машинам!

Люки на всякий случай не закрывали, подвязав жгутами. Знающие люди говорили, что так меньше вреда от кумулятивных снарядов, которые при попадании создают внутри избыточное давление. Капитан, забравшись на свое командирское место, смотрел на часы. Завелись. Затем Алексей услышал в наушниках его веселый голос:

— Леша, сибиряк, как ты там? Давай потихоньку выезжай из капонира. Курс на нефтяную вышку. Там формируют колонну. Не ссы, молодой, все будет хорошо. Ну, поехали!

И они поехали…

ГЛАВА ВТОРАЯ

ТРЕВОГА

03.01.1995

Томский городской военный комиссариат располагался в двухэтажном здании по улице Эуштинской, недалеко от набережной и замерзшей реки. Очищенная от снега дорожка проходила по алее, среди белых от изморози деревьев. С крыши здания свисали метровые сосульки, на окнах первого этажа виднелись решетки.

Оббив с сапог снег, Ольга вошла внутрь, спросила у дежурного за стеклом, где находится нужный ей кабинет, и, поднявшись на второй этаж, зашла в небольшую приемную. На стенах приемной пестрели плакаты, чуть дальше находилась дверь в кабинет с табличкой «Заместитель военного комиссара», а за секретарским столом сидела красивая, крашенная под блондинку девушка в военной форме — в зеленой рубашке с погонами и узкой короткой юбке.

Губы девушки были ярко-красными от помады.

— Мне на прием. По личному вопросу, по записи, — волнуясь, сказала Ольга. Девица мельком взглянула на нее, посмотрела в журнал и, не спрашивая фамилии, кивнула на дверь. За дверью слышался глухой неразборчивый голос.

Кабинет заместителя комиссара оказался гораздо просторней и светлее приемной. В незакрытые шторами окна било солнце. Над массивным столом в рамке висела фотография Ельцина. Сам заместитель комиссара разговаривал по телефону. Увидев в дверях Ольгу, он указал рукой на стул, стоящий возле стены, а сам продолжил разговор, одновременно листая какие-то бумаги, прижимая трубку плечом.

— Да нет, — говорил он в трубку. — Какие длинные удилища? Короткие. Ты что, на зимней рыбалке никогда не был? Да, мормышки, прикормку… Потом? Потом банька у Иваныча — Он хохотнул. — Ну сам понимаешь!..

Пока полковник разговаривал, Ольга рассматривала его, оставаясь стоять посреди кабинета. Невысокий, коренастый, плотный, лет сорока пяти, с залысинами. Гладко выбрит. Глаза щурятся, как у сытого кота. Такой… любитель жизни, судя по секретарше. Орет, наверное, на подчиненных и бюрократ, если не видит личной заинтересованности…

— Слушаю вас, — положив трубку, наконец обратился к ней полковник.

Вчера Ольга целый день мысленно готовилась к этому разговору, желая сразу и четко изложить в военкомате суть дела. А придя в кабинет, растерялась. Она расстегнула верхнюю пуговицу пальто, зачем-то сняла перчатки и, комкая их в руке, сбивчиво произнесла:

— Нет писем от сына. Последнее пришло за десятое декабря, а сегодня третье. Почти месяц. Что-то случилось. Он мне раньше каждую неделю писал, его перевели, и вот…

— Где ваш сын служит? — перебил ее полковник.

— Призван в учебную танковую часть в Новосибирске. А потом по распределению его направили в Адыгею, в город Майкоп. И с тех пор от него ни строчки. Адрес новой части не прислал. Даже открытки с Новым годом не было, — торопливо выговорила Ольга. Она хотела добавить, что ее сын абсолютно домашний мальчик, что он за это время обязательно написал бы домой уже несколько писем, он же понимает — дома волнуются. И что она, мама, совершенно не знает, что ей делать, к кому обращаться, поэтому и пришла сегодня в этот кабинет.

Но полковник не собирался вникать. Тем более что в этот момент снова зазвонил телефон.

— А чего вы от военкомата хотите? — пожал он плечами, выразительно поглядывая на трубку. — Это вообще не мой вопрос. Пишите в канцелярию учебной части, узнайте адрес его нового места службы и напишите командованию. Он не сообщал, куда его конкретно отправляют?

— В 131-ю мотострелковую бригаду. В город Майкоп, — с готовностью ответила Ольга.

— Ну вот. Можете даже телеграмму туда послать. Вашему сыну там быстро объяснят, что домой писать надо регулярно. — Полковник потянул руку к звонящему телефону, давая понять, что разговор закончен, и вдруг, замерев на мгновение, переспросил: — Куда-куда? В Майкопскую бригаду?

— Да, — ответила Ольга. — Сын писал, что туда.

Что-то произошло. Что-то изменилось в лице военкома. Оно словно затвердело. Перед Ольгой сидел уже не вечно занятый бюрократ с дорогими часами на руке, выглядывающими из-под рукава кителя, а настоящий военный. Он медленно приподнял трубку, сбросив звонок, и внимательно, словно впервые, посмотрел на Ольгу. В его глазах было что-то, что заставило Ольгу замереть.

Сердцу стало нехорошо, по затылку прошел холодок.

— Ты вот что, мать… — через долгую паузу произнес полковник, не замечая, что говорит с незнакомой женщиной на «ты». — Посиди-ка пока в приемной. Сделаю пару звонков. Давай запишу… Имя и фамилия сына, год рождения и когда переведен. Может, что-то и узнаю.

Ожидание в приемной затянулось на вечность. Секретарша, то перебирая какие-то бумаги, то рассматривая маникюр, время от времени бросала на сидящую на стуле Ольгу быстрые взгляды. Из-за закрытых дверей кабинета слышался неразборчивый голос полковника. Ольга комкала в руках перчатки. Через какое-то время в приемную зашла женщина в норковой шубе, с дорогой сумочкой, с тонко выщипанными бровями на матовом ухоженном лице. Ничего не спрашивая у секретарши, она сразу направилась к кабинету, намереваясь зайти внутрь, но как только постучалась, голос из-за двери рявкнул что-то вроде «занят», и дама, изобразив на лице возмущение, поспешно покинула приемную.

Зашел какой-то парень, постоял, помялся и тоже исчез.

Маленькая черная стрелка на часах на стене показывала вначале двенадцать, потом час и пошла по циферблату вниз. За это время полковник только раз показался из кабинета, приказал секретарше зайти, а Ольге коротко бросил: «Жду звонка». Ольга не сомневалась: что-то случилось.

Она шла сюда в надежде услышать, что виновата почта, что нерадивое командование не смогло правильно организовать доставку писем из части, что произошла какая-то путаница, и сейчас, после ее жалобы, посыплются приказы, все наладится, и письма от сына пойдут домой регулярно и в срок. Но, судя по лицу полковника, произошло что-то гораздо серьезней, чем сбой в работе почты. Сжавшись, она сидела на стуле. Очень хотелось выйти на улицу, вдохнуть морозного воздуха, но полковник мог позвать ее в любой момент.

Выросшая в семье атеистов, она не умела молиться, поэтому в мыслях непрекращающимся потоком шли слова: «Пусть все будет хорошо, пусть все будет хорошо…» Перед глазами стояло лицо сына, но не такого, как сейчас, а маленького, двухлетнего. Он сидел у нее на коленях, с пухлыми щечками, с блестящими от интереса глазами, и, познавая мир, спрашивал, указывая пальцем с предмета на предмет: «Это? Это?» — «Это цветы, это вазочка», — терпеливо объясняла молодая Ольга, и сын, полностью удовлетворяясь ответом, переводил палец на что-то другое.

— Зайдите, — пригласил ее в кабинет полковник, приоткрыв дверь.

Наверное, он был неплохим человеком, раз потратил несколько часов своего времени на незнакомую ему женщину, обычную посетительницу, которая стояла сейчас посреди кабинета с бледным лицом. Вернувшись за стол, полковник с минуту помолчал, затем неожиданно спросил, не глядя Ольге в глаза:

— Вы хоть телевизор смотрите?

Военком переходил то на «вы», то на «ты» совершенно произвольно, видно, повинуясь своему внутреннему настроению.

— Смотрю, — непонимающе ответила Ольга и зачем-то добавила: — С дочкой.

— Я в смысле новостей. — Полковник явно старался не встречаться с Ольгой глазами. Он взял в руки ручку, покрутил ее, кинул, полистал какие-то бумаги, затем сжал пальцами подбородок, крякнул и решительно продолжил: — По указу президента для наведения конституционного порядка в Чеченскую республику ввели войска. По сути — это полномасштабная военная операция… — Здесь он нашел в себе силы посмотреть на Ольгу и, уже не отводя глаз, произнес жестко и четко: — 131-я Майкопская бригада в новогоднюю ночь штурмовала город Грозный. Бригада оказалась в окружении. Буквально пару дней назад ее остатки мелкими частями вышли из города. У меня товарищ при высоких чинах служит в Северо-Кавказском округе. Он разузнал. Ваш сын, Алексей Новиков, в составе 3-й танковой роты участвовал в штурме Грозного… На данный момент он числится пропавшим без вести.

Воздух из кабинета словно высосали. Дышать стало нечем. Наверное, какие-то секунды выпали из памяти, потому что полковник вдруг оказался возле нее, со стаканом воды в руке, а она сама сидела на стуле возле стены.

— Ну что ты, мать, — говорил полковник, и его понимающие глаза были близко-близко. — Это же неплохая новость… Когда ты сказала, что сын в Майкопской бригаде служил, я думал, что придется тебе говорить, что его больше нет. Они там почти все полегли. А так — пропавший без вести! Ты мне верь, я в Афганистане воевал. Знаю, что это еще ничего не значит. Мог самовольно часть оставить, затеряться в тылах, или отсиживается где-нибудь в подвале. Там сейчас каша такая творится, никто ничего не знает, бойцы до сих пор выходят в самых разных местах. Мой товарищ так и сказал — на данный момент. А это значит, что мертвым его никто не видел. Ну что ты, мать… Ты попей водички, попей…

* * *

Настя вернулась домой от подруги, когда на улице уже стемнело. Дома тоже было темно. Свет во всех комнатах выключен. Пахло каким-то лекарством.

Мама была дома. Нажав на выключатель в прихожей, Настя увидела ее пуховое пальто на вешалке и стоящие возле шкафчика сапоги. Но в квартире было совершенно тихо. Слышалось, как на кухне мерно стучит вода из крана.

— Мам? — вопросительно крикнула Настя в темноту комнаты. Ответа не последовало. Она сняла варежки, быстро развязала шарф. Зеркало в прихожей отразило невысокую русоволосую девочку с косичками и карими глазами. — Мама? — громче повторила Настя, заглянув в мамину комнату. В свете из коридора было видно, что мама, отвернувшись к стене, неподвижно лежит на кровати. Она даже не переоделась, как пришла, оставаясь в белой кофте с горлом и юбке. Как будто мама смертельно устала, из последних сил добралась до своей комнаты и рухнула в кровать, не разбирая постели.

Настя испугалась.

— Не включай свет, — не поворачиваясь к дочери, каким-то деревянным голосом произнесла мама. — Иди на кухню. Сейчас встану.

Вскоре на кухне весело горели голубые огоньки конфорок, на тазу закипала вода в кастрюле. Настя сидела за столом и во все глаза смотрела на маму. Мама словно не видела дочь. Она открывала шкафчики, что-то нарезала, помешивала, но все ее движения казались механическими: она походила на лишенный эмоций манекен — оболочку мамы. Глаза заплаканные, припухшие, лицо застыло, как маска. По уголку губы размазана помада.

Самая уютная кухня на свете — с белыми шкафчиками, с цветами на подоконнике, с красивыми салфетками и скатертью на столе — словно наполнилась исходящим от мамы напряжением. В полном молчании она двигалась, как автомат, выполняя запрограммированные в ней движения, — поставила перед Настей тарелку с кашей, нарезанный хлеб, налила в чашку молока из холодильника. Испуганная Настя молчала. Тикали часы на стене.

— Мам, что-то случилось? — спустя несколько минут этой невыносимой тишины не выдержала дочь.

— Нет. Все хорошо, — ответила мать совершенно металлическим голосом, стоя у раковины, вытирая полотенцем давным-давно протертые тарелки.

Но затем вдруг ее губы задрожали, искривились, а глаза мгновенно стали мокрыми. Слезы полились, как вода, капая с подбородка. Все произошло в одну секунду, словно внутри нее что-то лопнуло и криком просилось наружу. Она зажала ладонью рот и, ничего не видя перед собой, бросилась в ванную. Настя вскочила из-за стола и побежала вслед за ней, но дверь ванной с размаха закрылась.

— Мама, мамочка! — кричала Настя, стуча в дверь. За дверью слышались глухие, зажатые ладонями рыдания и шум воды из крана.

Прошло неизвестно сколько времени, прежде чем кран в ванной выключился и мамин голос, заплаканный, но уже живой, произнес:

— Да не стучи ты… Сейчас выйду. Сколько времени? Включи телевизор.

По телевизору они смотрели программу новостей. Ничего не понимающая Настя сидела на самом краешке дивана с прямой, как на уроке, спиной и расширенными глазами смотрела то на телевизор, то на маму. Мама по привычке забралась в широкое кресло в любимой позе, поддернув юбку, поджав под себя ноги в черных чулках. Она еще плакала, но тихо, вытирая платком слезы, шмыгая носом. По телевизору шла программа новостей. Показывали президента, встречи в Кремле, пышные похороны какого-то артиста. Затем мама снова напряглась, и Настя увидела на экране незнакомый серый город, в панораме местами покрытый то ли дымом, то ли густым туманом; возбужденные лица солдат, что-то говоривших в камеру оператора, и молоденькую, такую же возбужденную и радостную корреспондентку в джинсах и армейском бушлате, с растрепанными от ветра волосами, с микрофоном в руках на фоне проезжающих армейских грузовиков.

— Что делать? Куда писать, куда звонить? Ничего не знаю, — тихо сказала мама.

Сюжет сменился, вновь в кадре появилась далекая Москва и часы на Спасской башне. Мама с минуту еще неподвижно сидела в кресле, затем выключила телевизор и пошла в прихожую, где на столике находился телефон. Настя уже боялась у нее что-то спрашивать. Было слышно, как мама набирает номер, затем ее осипший от слез голос спросил: «Сергей?», и Настя поняла, что она звонила ее папе, своему бывшему мужу.

— Прости, что неожиданно, — доносился мамин голос. — Надо встретиться. Срочно. Нет, не деньги. Не телефонный разговор… Да, могу с самого утра, я взяла отгулы… Хорошо, давай у тебя на работе, в девять… Да… Пока.

Вскоре Настя отправилась в свою комнату. Обычно перед сном мама заходила к ней, сажала дочь на край расстеленной кровати и переплетала ей волосы. Деревянным гребешком расчесывала пряди, выпрямляла их, после заплетала в одну тяжелую косу, говоря при этом что-нибудь вроде: «Я тебе в рюкзак яблоко положила, съешь на перемене, в школе слушайся только учителей…» Свет в комнате мягкий, приглушенный торшером, руки у мамы ласковые, голос тихий, успокаивающий, и Настя начинала засыпать еще до того, как оказывалась под одеялом. Сегодня Настя думала, что мама к ней не зайдет, но она пришла.

Мама так и не переоделась. Лицо смотрелось несчастным, но не каменным, как вначале. А руки остались ласковыми. Стоя у Насти за спиной, она выбирала пряди, расчесывала их и поглаживала рукой.

— Доченька. — Голос мамы оставался глуховатым, больным. — Ты не обращай на меня внимания. Ничего не случилось. Просто очень устала. И голова болит. Поэтому и плакала. Все будет хорошо…

Она снова и снова проводила гребешком по волосам и повторяла: «Все будет хорошо», словно в этих словах таилась неведомая сила, какое-то древнее заклинание. Потом, когда Настя легла в постель, взяла ее руку в свою ладонь. У Насти на кровати с незапамятных времен оставалась мягкая игрушка — большой лохматый медвежонок, подаренный ей на какой-то из дней рождения. Медвежонок спал вместе с ней. Обычно мама не обращала на него внимания, а тут взяла и погладила медвежонка по голове.

— Я тебе ничего не приготовила на завтра. Ты, как проснешься, достанешь в холодильнике яйца и сделаешь себе омлетик, ладно? Спи побольше, пока каникулы. Высыпайся. И ни о чем плохом не думай. Все будет хорошо…

Настя не помнила, как заснула. Проснулась она внезапно, словно кто-то потряс ее за плечо. Плыла глубокая ночь, в окне через неплотно завешенную штору было видно, что весь город лежит во тьме. Горело только одно окно в доме напротив. Это окно всегда светилось по ночам. Когда-то Настя даже спросила у мамы, почему в той квартире не гасят свет. «Наверное, там живет очень одинокий человек», — ответила мама. Когда не получалось уснуть, Настя старалась представить себе этого человека. Желтый квадратик, непроизвольно притягивая к себе взгляд, светился в морозной тьме. Какое-то время Настя смотрела сквозь тюль на это окно, а затем ей послышалось, что из комнаты мамы доносятся приглушенные звуки плача. Встав с постели, она тихонько приоткрыла свою дверь и прислушалась. Но ей показалось. Мама спала.

Во всяком случае, в квартире стояла тишина.

Вернувшись в постель, Настя залезла под одеяло и долго лежала с открытыми глазами. Затем ее мысли словно кто-то разгладил, и она заснула, на этот раз окончательно, спокойно, без сновидений — до утра.

04.01.1995

Высокая, под потолок, густая елка занимала весь угол офиса. На темно-зеленых лапах в полном беспорядке висели ленты конфетти, весь пол был усыпан разноцветными бумажными кружочками из хлопушек. У основания елки, в вате, символизирующей снег, лежала большая розовая свинья. Плюшевая свинья улыбалась нарисованной улыбкой, обещая каждому принести счастье в наступившем году.

— Пальто прямо на стул повесь. Еще не убрались после корпоратива. Компаньоны в отпуске. Давай я тебе кофе сделаю, — предложил бывший муж, когда Ольга зашла в офис.

Офис располагался в двух небольших комнатах с недавним евроремонтом. На белых стенах висели расписанные иероглифами египетские папирусы в рамках. Во второй комнатке за компьютером сидела новая жена Сергея — молодая круглолицая девица с быстрым, лисьим взглядом, в модных обтягивающих штанах. Они работали вместе. Такая где сядет, там уже не слезет. Дверь она оставила открытой.

— Леша пропал. Без вести, — глядя мужу в глаза, тихо произнесла Ольга.

Она многого от него ждала. Тот милый, задерганный неудачами и неустроенным бытом недавний студент, за которого она выходила замуж, ничего не смог бы сделать сейчас для сына. А нынешний Сергей мог. В нем появилась уверенность, жизненная хватка. Иногда, когда они встречались на бегу, когда он передавал детям деньги или подарки, Ольга отмечала для себя, как он меняется. Даже походка стала солидной. Идя сегодня сюда, Ольга верила, что ей надо только донести свою беду до него, а дальше он скажет: «Так. Все понятно» — и решительно потянется к телефону. Это же и его сын. И сразу станет легче, исчезнет невыносимая неизвестность, появится ясность и четкость в действиях,

— Я вчера полдня пыталась по справке дозвониться до штаба Северо-Кавказского округа, — сбиваясь и повторяясь, Ольга рассказала о событиях последних дней. — Но ничего не получилось. Поэтому пришла к тебе… Сережа, я не знаю, что делать!

Наступила долгая пауза. Во второй комнатке даже перестала щелкать компьютерная мышь. Ольга, в той же выходной белой кофте с горлом, что и вчера, так и не сняв пальто, не притронувшись к кофе; стойла посреди офиса, не отрывая глаз от лица бывшего мужа. Сергей думал. Он посмотрел в окно, поморщился, подошел к столику, молча сделал себе чашку растворимого кофе и бесконечно долго размешивал: сахар, постукивая чайной ложкой. Потом взглянул на Ольгу.

— Даже не знаю, что сказать, — произнес он, переместив взгляд куда-то ей под ноги. — Я, конечно, попробую с кем-нибудь переговорить, но…

— А тот человек? Военный. Который обещал Лешу в Томск перевести? — быстро спросила Ольга.

— Да ну, — Сергей снова поморщился. — Ничего он не может. Пустышка. Взял двести долларов и ничего не сделал. Тут другие люди нужны. Но знаешь… мне кажется, ты немного нагнетаешь. Что у тебя есть? Задержка в почте и слова какого-то военкома? Если бы такое произошло на самом деле, тебе бы обязательно прислали официальное письмо… Надо искать выход на командование этой бригады.

— Военком сказал, что они там почти все погибли, — тихо произнесла Ольга.

— Ну… Если б такое случилось, об этом бы по телевизору на каждом канале говорили. Как бы тебе сказать… Люди, они часто преувеличивают. Надо разобраться. Давай-ка выдохнем, я попробую с кем-нибудь связаться, а ты успокаивайся и проверяй почту. Как это — пропал без вести? Это что, Великая Отечественная, что ли? Дай мне пару дней. Я разберусь. А сама перестань волноваться. Думаю, что это просто какая-то путаница.

— Сережа, нам еще сегодня на склад заехать надо, — негромко напомнила жена из второй комнатки. В открытую дверь Ольга видела, как девица посмотрела на нее с вызовом, словно говорила: «Мой он, целиком и полностью, без тебя и всего багажа прошлой жизни».

— Да, да, — заторопился Сергей. — В общем, Оля, ждем. Пока не появится ясность. А ты иди домой, отдохни. И перестань себя накручивать.

Меньше всего Ольга нуждалась в утешении. Не помнила, как застегнула пальто, накинула капюшон и молча пошла на выход. Бывший муж еще что-то говорил, но она не слушала. На улице, на морозе дышать стало легче. Небо вновь затянуло тучами, летели редкие снежинки. Рядом с офисом находилась детская площадка: качели с ярко-красными пластмассовыми сиденьями, горка, крашеные лавочки. Сейчас безлюдная площадка уныло утопала в сугробах. Ольга прошла мимо нее, не замечая, куда идет.

Мысли в сознании мелькали, сменяя одна другую. «Так и не научился брать на себя ответственность, — думала о муже Ольга и тут же сама себе отвечала: — Но подожди, он говорил, в принципе, правильные вещи». Конечно, сначала надо разузнать. Вдруг действительно военком что-то напутал или его товарищ в штабе ошибся? Может, еще ничего и не случилось? Она бегает, плачет, а все дело в каких-нибудь армейских неразберихах. Может, вот так и сходят с ума? Сама себе что-то напридумывала и потом уже ничего не слышит? Но позвольте, даже если и так, сын-то в Чечне, и уже от одного этого дурно.

С полной сумятицей в голове: с желанием поверить словам мужа — вернуть себе надежду и тут же вспоминая мрачные, понимающие глаза военкома, его взгляд, Ольга не заметила, как прошла свою остановку и вышла на улицу Центральную. Справа перед ней находилась старинная церковь, построенная в начале века владельцами расположенной неподалеку спичечной фабрики. При советской власти здесь был клуб, но недавно в церкви вновь начались службы.

Небольшая церквушка из красного кирпича, со стрельчатыми окнами, с серебристой маковкой. Прихожане готовились к встрече Рождества: церковный двор был расчищен от снега, крыльцо и вход украшены еловыми лапками. Никогда Ольга не ходила в церковь, а сейчас решила зайти.

В храме стоял полумрак. Служба закончилась, людей в церкви не было. Все разошлись по домам. Горела лишь пара лампадок, да догорали на подставках несколько свечей. Темнел высокий резной иконостас. В углу, в тусклом свете стрельчатого окна, какая-то женщина раскладывала на столе записки. Там же продавались свечи. Совершенно не зная, как себя надо вести в церкви, Ольга постояла несколько минуту входа, а затем направилась к женщине за столом.

— Скажите, — инстинктивно понижая голос, боясь нарушить стоящую в храме тишину, обратилась к ней Ольга, как мне за сына здесь помолиться? Может, надо свечку куда-то поставить?

Полная пожилая женщина с седыми волосами под платком, одетая в меховую безрукавку, не отрываясь от записок, коротко и сухо спросила:

— Сын жив? Умер?

И от этого простого, наверное, рутинного вопроса глаза Ольги вновь наполнились слезами. Она отвернулась и быстро полезла в сумочку за платком.

— Да нет же… Конечно, жив… Хотя… Я не знаю. Говорят, он в Чечне пропал без вести, — ответила она.

Пожилая женщина подняла голову и посмотрела на Ольгу. Ее выцветшие глаза показались Ольге очень наивными и добрыми.

— Если никто не сказал, что сын мертв, значит, свечку надо ставить за здравие. — Голос женщины перестал быть равнодушным. — Так обычно делается. Вам надо заказать за него молебен, скоро большой праздник, Господь услышит. Пишите имя на записочке. И самой молиться надо. А свечку можно ставить перед любой иконой, только не перед распятием.

Около получаса Ольга провела в храме. Накупила свечей, расставила их на подсвечниках возле каждой иконы. Коричневые лики сразу ожили от бликов огоньков. Утешительней всего ей было стоять у иконы Богородицы — женщинам и матерям легко понять друг друга. На иконе маленький Господь тесно прижимался к Матери, словно Он не Бог, а обычный ребенок, а лицо Богородицы оставалось повернутым чуть в сторону и глаза были скорбными — знающими, что Его ждет. Но в Ее взгляде чувствовалась грядущая победа в вечности. Она словно говорила Ольге: «Ты только верь, мать, а дальше все будет хорошо». И венчик вокруг головы Сына блестел золотыми отсветами свечей.

Ольга продолжала тихо плакать, вытирая платком глаза. Но на сердце полегчало. Что-то произошло. Невидимо, неосязаемо, но что-то изменилось. Два дня она ходила оглушенная и раздавленная, не зная, с кем бы разделить свою беду, свои страхи; и вот — нашла, разделила. Появилась какая-то твердь в размытой душе. Божия Матерь не предлагала ей сидеть возле почтового ящика и ждать неизвестно чего. Надо было собраться и действовать.

— Найдется ваш сын, — сказала ей седая женщина, когда Ольга пошла на выход из храма. — Очень скоро найдется. Вы только молитесь.

Не старец, не пророк — она это сказала просто так, чтобы утешить несчастную женщину, как мы говорим в подобных ситуациях, совершенно не думая, что мы лишь выдаем желаемое за действительность. Но Ольга ей почему-то поверила.

Ночью Ольге приснился сон. Она в каком-то незнакомом доме. Дом большой, деревянный и явно нежилой. На старой мебели пыль, кругом паутина, потолки в трещинах, скрипят половицы. Она с Лешей. Леше лет двенадцать, худенький, уши торчат, он в белой праздничной рубашке, держит ее за руку. Они что-то ищут в этом доме, что-то очень важное, а что — помнишь лишь во сне. Ходят по заброшенным комнатам, по скрипучим коридорам. Сын смотрит себе под ноги, но в какой-то момент поворачивается к ней, спрашивает: «Мама, где я?», и Ольга видит, что по его лицу течет кровь. Сон смутный, черно-белый, а кровь красная, нереально яркая. Сын повторяет свой вопрос, а кровь течет все сильнее, заливает его лицо, густо капает на пол.

Ольге во сне не хватило воздуха. Она широко раскрыла рот, пытаясь вздохнуть, и резко, с вскриком села, оказавшись на кровати в своей комнате. Одеяло слетело на пол, наверное, она металась во сне. Сердце билось часто-часто, пульсом отдаваясь в висках. Несколько минут она не могла отдышаться, затем встала, включила торшер и пошла на кухню накапать себе валокордина. До утра она уже не заснула.

06.01.1995

Во сне она держала Алешу за руку. С утра она решила: то важное, что они искали в доме, был выход — дверь наружу. Она хотела вывести его из этого сумеречного дома. Так думала Ольга. Во всяком случае, теперь она твердо знала, что надо делать.

— Ну решила — так решила. Все правильно, — выслушав Ольгу, согласилась Галина. — Езжай. Кто сыну поможет, если не мать? Нечего здесь гадать. Найдешь командира части и все выяснишь.

Они разговаривали в курилке, когда Ольга приехала с утра на работу подписывать отпуск. Форточка в комнатке оставалась приоткрытой, парила морозом, окно покрывали белые узоры. Галина курила, выдыхая дым в сторону, по-женски внимательно разглядывала подругу, отмечая припухшие веки, красные прожилки на белках глаз, отсутствие косметики.

— Может, все-таки лучше. Сергей поедет? Он же отец. Хотя если сам не предложил… — Галина выразительно поморщилась, показывая свое отношение к бывшему мужу Ольги как к мужчине и как к отцу.

— Нет, — твердо ответила Ольга. — Я сама. Даже намекать не буду.

— А Настя?

— У Насти пока каникулы. Может, Сережа ее на несколько дней к себе возьмет. Они в хороших отношениях. Позвоню, спрошу… Если нет, придется маму вызывать. Мама у меня своеобразная, но, если попрошу, приедет. Это же всего на несколько дней. Сейчас поеду на вокзал, билеты на поезд покупать. Совершенно не представляю, как до этой Чечни добраться, — вымученно улыбнулась Ольга.

Какая-то мысль засела у Галины в голове. Она помолчала минуту, оглянулась по сторонам и, хоть в курилке больше никого не было, подвинулась к Ольге поближе, взяв ее за локоть.

— Оль, а у тебя деньги-то есть? — спросила она — Отпускные? И все? Я к тебе вечером заеду. У меня заначка есть — триста долларов. И не спорь! — Тон Галины стал безапелляционным — Мы с мужем на ремонт дачи собирали. Еще соберем, до лета далеко.

Ольга знала, что ее старшая подруга живет в плохо скрываемой бедности. Взгляд с безжалостной точностью отметил, что кофточка на ней старая, много раз стиранная, с вытянутыми локтями, а юбка лоснится. Что ручка сумочки потрескалась и потеряла свой цвет. Врет она, не собрать им вновь такие деньги она отдает последнее.

— Слушай, какая ты баба невыносимая! — заметила ее взгляд Галина. — Не спорь, говорю, я уже решила. Как ты поедешь без денег? Там, говорят, война идет. Я, конечно, себе это плохо представляю, но знаю одно — в дороге без денег никуда. Твой Сергей тебе ничего не даст, он же сказал — надо ждать. А может, и вправду придется Лешу разыскивать — кому-то давать, то, се. Ты мать, ты едешь сына искать. Мой муж только «за» будет.

Есть в жизни моменты, когда принять — еще большая милость, чем дать. Принять — значит оказать радость человеку. Отказаться — гордыня. А вот не тратить эти деньги, зная, с каким трудом Галина их собирала, привезти их обратно и отдать как не понадобившиеся — это уже другое дело. Ольга в одну секунду так и решила. Поэтому и согласилась.

— Конечно, возьмешь, — чуть ли не приказывала Галина. — Деньги есть деньги. На такси надо, на гостиницу…

Галина не понимала, куда едет подруга. И сама Ольга этого тоже не понимала.

Такси… гостиница… Номер с чистым бельем…

Деньги, которые собиралась передавать Галина, — вообще все деньги надо было закатать в целлофан, запаять с обеих сторон и спрятать как можно дальше, потому что они — обратный билет назад в свою реальность. А в чемодан класть не шампуни с кремами и книжкой на ночь, а побольше глюкозы, аптечку со жгутом и антибиотиками; фонарик, свечи и много обеззараживающих таблеток для воды из луж и подвальных котлов. Но не знали этого подруги.

Когда Ольга ехала в маршрутке на вокзал за билетами, к ней пристал какой-то пьяный. Плотный краснолицый мужичок в норковой шапке и расстегнутой дубленке. Он плюхнулся рядом на сиденье и попытался завести разговор, начав со слов: «Какая крас-с-сивая женщина…» Ольга молчала. Не обращая никакого внимания на сидевших в маршрутке людей, пьяный что-то рассказывал о себе, что-то спрашивал, но Ольга демонстративно накинула капюшон на голову и отвернулась к окну. Врожденная деликатность или просто слабость характера не давала ей пресекать подобных типов; она терпела его разговоры, подчеркнуто смотря в окно, как будто попутчик говорил не с ней. «Какая мрачная…» — переменил свое мнение пьяный.

На следующей остановке он, сопя, поднялся и направился к выходу. Последние слова мужчины были нелепыми, вообще не к месту. Перед тем как подняться с сиденья, он с какой-то пьяной убежденностью пробормотал: «Да успокойся, найдешь ты своего любимого, найдешь…»

Это было так странно, что Ольга вздрогнула.

Когда человек пропадает или когда думают, что он пропал, начинаются знаки. Исполненные тайного смысла сны, непонятные встречи, случайно услышанные слова… Все принимается за подсказки судьбы. Сказал пьяный человек и сказал, мало ли что у него в голове. Но Ольга решила, что это ей знак об Алеше. В голову пришла нелепая мысль, что этот мужичок — посланник с неба, чтобы она не сомневалась в принятом решении. Суеверно подумала: а может ли ангел быть вот в таком обличии — пьяным, краснолицым, в старенькой норковой шапке на затылке?

* * *

На Рождество Христово Томск заметало метелью. Машины на дорогах еле двигались с включенными фарами. В белой пелене работала выведенная на улицы снегоуборочная техника. Снежные заряды крутились завихрениями в переулках, наметая сугробы у автобусных остановок и ларьков. Ледяной ветер с миллиардами снежинок гремел по карнизам, заметал балконы, стучался в окно.

Несмотря на пургу и сборы, в квартире номер четырнадцать по-прежнему уютно. Тепло и чисто. Наутюженная скатерть с кружевами на столе в кухне, на скатерти корзинка с баранками, сахарница и чашки. Привычный порядок нарушал только открытый чемодан, стоящий в комнате Ольги, да пара раскрытых шкафов.

Возле чемодана сумочка, а в ней паспорт, доллары, которые только что передала довольная, что помогла подруге, Галина, остатки отпускных и билеты на поезд. В сам город Грозный поезда, оказывается, не ходили. С Чечней пассажирского сообщения не имелось вообще. В справочном окошке вокзала на Ольгу посмотрели с каким-то изумленным испугом и предложили взять билеты до станции Моздок, что в Северной Осетии. «Может, оттуда автобусы ходят», — во все глаза разглядывая Ольгу, посоветовала ей через стекло полная женщина из справочной. Ольга купила билет до Моздока. Как-нибудь доберется. После принятия решения ей стало гораздо легче, на щеки вернулась часть румянца. Любовь, она ведь не в словах, она в действии.

Ехать предстояло далеко и долго. Двое суток до Москвы, там пересадка и еще тридцать часов до Моздока. Дальше неизвестно. Надо было собираться с мыслями и ничего не забыть. Кроме дорожного набора одежды, в чемодане в отдельном пакете находилась одежда выходная — для визита к командованию части.

Взбудораженная Настя ходила вслед за матерью из комнаты в комнату.

Бывшему мужу Ольга не позвонила, потому что гордая. Набрала маме, объяснила ситуацию. Характер у мамы был непростой, но, если попро-сишь, сделает. Закрыла на ключ калитку своего домика на окраине и приехала сегодня утром, вся в снегу, с сумками, поджав губы, всем своим видом показывая, что не одобряет решение дочери, но посидит с Настей сколько надо. До отправления поезда на Москву оставалось три часа.

— Метель-то какая… Троллейбусы, наверное, не ходят. Как до вокзала доберешься? — спросила мать, сидя на кухне за столом с кружевной скатертью.

— Все хорошо, мама. Я такси вызову, — крикнула из комнаты Ольга.

— Такси… И где этот Моздок твой?

Ольга заскочила в комнату Насти и принесла на кухню географический атлас. Раскрыла на нужной странице. Маленькая, неприметная точка на карте огромной России, далеко-далеко от Томска. От Москвы к этой точке и дальше шла красная линия железной дороги. Ольга когда-то в детстве ездила по ней. Мелькнула в памяти картинка — хлопающие двери купе, радостное ожидание необыкновенной встречи с морем, о котором она столько слышала и которое так мечтала увидеть; верхняя полка, куда ее, маленькую, подсаживал папа, чтобы она смотрела в окно; сам папа, много солнечного света и мама — молодая, моложе, чем Ольга сейчас, веселая, смеющаяся и с совершенно иным характером.

— Не знаю… По мне, так глупость ты делаешь, — недовольно произнесла мать, отодвинув раскрытый атлас в сторону. — Там невесть что творится — в Чечне этой. Я вчера по радио слышала… Воюют там. Что ты там одна сделаешь?.. Надо писать. Командованию.

— Мама, — устало Ответила Ольга, присаживаясь рядом с ней. — Это бесполезно. Я куда только не звонила. Везде одно и то же — военная тайна… Если бы не тот хороший человек в военкомате, мы бы до сих пор не знали, куда Алешу вообще отправили. А если ему помощь прямо сейчас нужна, если завтра будет поздно? Это же мой сын…

Мать сидела, сохраняя несогласное выражение на лице. Ольга смотрела на нее и думала: с какого момента в их отношениях появилась возведенная характером мамы стена? С какого момента они перестали понимать друг друга? Может, когда Ольга против ее советов вышла замуж, а может, гораздо раньше, когда умер папа, когда у мамы появилась ревность к самостоятельным поступкам дочери. Напридумывала себе что-то… Сейчас, что бы ни происходило, она словно показывала всем своим видом: «Я же говорила…»

— Пустое это, — через долгое молчание, словно назло, подытожила мать. — Поедешь, а завтра письмо придет. Напутали там что-то.

А через полтора часа, когда Ольга уже закрывала чемодан, зашла в ее комнату и сказала:

— Фотографию Алешину возьми.

Ольга замерла возле чемодана. Быстро взглянула на мать расширенными глазами. Все ее мысли до этого момента устремлялись только к одной черте — вот она сидит у командира части, вся такая нарядная, нога за ногу, шарф красиво завязан, а командир уже тянется к телефону, вызывая дежурного. Дальше этой сцены воображение словно обрезалось, потом была пустота, дальше она просто не хотела думать. Поэтому и о фотографии сына не подумала.

— Возьми, — веско повторила мать и вышла из комнаты.

И Ольга сразу бросилась к шкафу, где хранились семейные альбомы. Затем одернула себя — зачем кому-то Леша маленький; быстро пошла в комнату Насти, взяв со стола фотографию в рамке, последнюю по времени, которую сын прислал из учебки. Положила ее поверх вещей, лицом кверху, не замечая, как задрожали руки.

Потом было прощание. С нежностью обняла дочь, и глаза ее в который раз за эти дни снова стали мокрыми.

— Доченька, я скоро… — говорила она, целуя Настю. — Побудешь с бабушкой. Об Алеше надо узнать… Веди себя хорошо. Не скучай. Я буду о тебе каждую минутку думать. Я очень быстро, доченька…

Настя всхлипнула.

— Все, все… — Мать прижалась к дочери мокрой щекой.

Как Ольга потом корила себя за это смазанное, торопливое расставание. Но тогда она не понимала, что уезжает в другую реальность; что, уезжая туда, никто не может сказать, когда ты вернешься и вернешься ли вообще.

Вытерла себе и дочке слезы. Затем присели на дорожку. Бабушка размашисто и криво перекрестила спину уходящей с чемоданом Ольги.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПУТЬ

09.01.1995

Зимой в Москве подтаявший от реагентов снег и грязь на входах в метро. Потоки людей в этой слякоти. На эскалаторах и в вагонах метро лица у всех замкнутые и невыспавшиеся. Все куда-то спешат. Парни, мужчины, старухи с какими-то узлами, девушки в пуховиках, со взбитыми по моде волосами, с неестественно яркими наведенными румянами на щеках.

Возле выхода из метро стояли распространители с заклеенными в целлофан объявлениями в руках. Что-то говорили. Шныряли вокруг какие-то бритоголовые типы в кожаных куртках; из киосков доносилась музыка — то обрывки шансона, то кавказские мотивы, совершенно неуместные здесь, среди слякоти, зимы и круговерти русских лиц.

Казанский вокзал с красными стенами и сводами, с башней со шпилем, стилизованной под башню Кремля, находился у станции метро «Комсомольская». В некоторых помещениях вокзала шла реконструкция. Там стояли леса, сверху сыпалась счищаемая побелка. По всему вокзалу стоял резкий запах краски. В зале ожидания присесть оказалось невозможным, огромное помещение гудело от людских голосов, все места были заняты. На подоконниках, на чемоданах у стен — везде сидели люди, проходы были заставлены набитыми баулами.

Матушка-Россия торговала.

До поезда оставалось еще два часа. Ольга, пройдясь по вокзалу, вернулась на улицу. Она устала от дороги: двое суток до Москвы прошли в набитом плацкартном вагоне, среди торчащих с верхних полок ног. До Моздока тоже предстояло ехать в плацкартном вагоне, причем на боковой полке. Хотелось есть, но на ресторан или кафе тратиться было нельзя, она считала каждую копейку. Подошла к ближайшему киоску, купила пластиковый стаканчик кофе и беляш. Стоя за столиком, выставленным на мокрый тротуар, запивая глотком кофе клейкое, пропитанное маслом тесто, она, морщась, ела этот беляш, а вокруг нее потоками двигались люди.

Солдатик в шапке с кокардой, с вещмешком на плече, невысокий и худенький, чем-то похожий на Алешу, подошел к киоску, купил себе хот-дог и стал за столиком рядом с ней. Одна рука его была в гипсе. Солдатик мог ехать откуда угодно, но Ольга почему-то решила, что он возвращается из Чечни. Пока солдат жадно поедал вокзальную булку с синеватой сосиской, она во все глаза смотрела на него: для нее он являлся представителем неведомого мира, в который она отправлялась.

— Простите. А вы не из Чечни едете? — не выдержала Ольга, когда солдатик доел последний кусок пирожка и с сожалением бросил взгляд на витрину ларька, где за стеклом пестрели разноцветными упаковками шоколадные «Сникерсы» и «Марсы».

— Не… — Солдатик принялся копаться по всем карманам. — Я из Можайска. Часть там стоит. В отпуск еду.

— А с рукой что? — немного разочарованно спросила Ольга.

— Да так… Упал неудачно.

Денег у него больше не было. Одной рукой он вытащил из кармана какую-то мелочь, посмотрел на нее, вздохнул, засунул обратно и вновь бросил тоскливый взгляд на витрину киоска.

— Давайте я вас угощу, — быстро предложила Ольга. Она купила солдатику еще пару беляшей, несколько шоколадных батончиков, большую бутылку лимонада. Разложила все это перед ним на столе, улыбнулась, кивнула головой и, не оглядываясь, пошла к перронам, словно спеша уйти от слов смущенной благодарности солдатика. Солидарность матерей. Может, и ее сына кто-нибудь накормит.

На душе было хорошо.

Поезд на Моздок отправлялся от восьмой платформы. Состав только что подали с запасных путей, на крышах вагонов белел снег. Возле каждого вагона стояли молоденькие, розовощекие от холода проводницы в синей униформе. Кучками толпился народ. Много военных с вещмешками.

— Пятьдесят третье место, — сказала Ольге проводница, проверив паспорт и билет. Вагон оказался старым, давно отслужившим свой срок. Обшарпанные перегородки, поднятые полки, только что протертый мокрый пол. Пассажиры занимали вагон, закидывали баулы наверх. Среди русских слов слышалась кавказская речь.

Ольге досталась боковая полка. Рядом, в купе напротив, на нижних полках расположились две женщины. Одна, грузная, кавказской внешности, с золотыми кольцами на пальцах, с кучей сумок, усевшись на место, тут же высунулась в проход и крикнула на весь вагон:

— Мариам! Куыд у?{3}

Женский голос в другом конце что-то ответил. Было понятно, что они так будут перекликаться всю дорогу.

Второй женщине было лет пятьдесят, но смотрелась она старше. Пучок некрашеных, с сединой, волос, заколотых дешевым гребешком, очки в роговой оправе. Сняв старенькую шубку из искусственного меха, она положила ее у изголовья полки. Ольге подумалось, что эта женщина, наверное, работает в школе: такая тихая добрая провинциальная учительница, не повышающая голос на учеников. Первым делом она достала из сумки книгу. Пока, женщина задвигала свой багаж под полку, Ольга непроизвольно успела заметить в одной из ее сумок банки с вареньем. Отстраненно подумала: зачем: везти варенье на юг?

Через пару минут вагоны с лязгом дернулись. Медленно поплыли за окном пути, перроны, мосты, развязки, дома — зимняя серая Москва.

Подперев ладонью щеку, Ольга смотрела в окно. Ей хотелось вспомнить о сыне что-нибудь трогательное — его первые шаги, первые слова, а вместо этого в памяти почему-то всплывали бессонные ночи, когда он маленьким болел, когда его рвало каждые полчаса, а глаза в свете ночника блестели от температуры, Она протирала мокрым платком его ручки, шею, колени, клала платок на голову и рассказывала сказку, без смысла, начала и конца, про одного мужественного мальчика, которого очень любила мама.

Стучали колеса. Вагон гудел голосами. Мимо Ольги в тамбур на перекур постоянно ходили военные. Солдаты где-то нашли водку, их голоса в конце вагона зазвучали громче. Тянуло запахом сигарет. Внимание Ольги привлек один солдатик: он встал возле незанятых боковых полок соседнего купе и долго смотрел в окно. Среднего роста, с белым подшитым воротничком, со стриженой площадкой на голове.

Обыкновенный мальчишка, уже не советский и еще не русский — в глубинном понимании этого слова, — так, «россиянин» со средней полосы. Он не видел, что на него смотрят, и поэтому позволил себе на минутку стать самим собой. Его лицо словно постарело, возле губ обозначились полные безнадежности морщинки, а глаза смотрели в окно с такой тоской, что казалось, он прощается в эту минуту со всеми, с кем дружил, кого любил и с кем еще не встретился и не успел полюбить. Минута прошла, он словно встряхнулся и, оторвав взгляд от окна, продолжил путь в тамбур, уже с видом бесшабашного парня, которому наплевать на все, что с ним случится.

«Они же дети. Куда таких можно отправлять?» — глядя на него, подумала Ольга.

На одном из полустанков она увидела в окне стоящий на путях военный эшелон. Мелькали за мокрым стеклом платформы с бронетехникой под зелеными маскировочными сетями. Россия — огромная страна, и армия в ней огромная, эшелон мог ехать в какую угодно сторону, но Ольга не сомневалась, что военная техника направляется туда же, куда и она.

* * *

Утром Ольга сложила постель и выдвинула столик. Вагон просыпался, ежеминутно хлопали двери тамбура, возле туалета скопилась очередь. Поезд, грохоча на стрелках, шел на юг на полной скорости. За ночь они пересекли климатическую зону, снег совершенно исчез, за окном простиралась донская степь: мелькали глубокие балки и косогоры, покрытые желтой прошлогодней травой.

В купе напротив собрался народ. К грузной женщине с разных концов вагона пришло еще трое женщин кавказского типа. Как Ольга впоследствии поняла, все они были торговки, ездящие в Москву за товаром. Совершенно не церемонясь, женщины разложили на столе еду, переговариваясь на своем языке. Похожую на учительницу русскую соседку они, казалось, вообще не замечали, женщине пришлось отодвинуться на самый краешек полки, чтобы им не мешать. Торговки уселись в этом купе надолго, у одной из них, толстой, чернобровой, в руках было вязанье и спицы.

— Простите, можно я пока у вас посижу — тихо попросила женщина у Ольги, видя, что у нее за столиком есть свободное место.

Ольга кивнула головой.

— Спасибо. А вы кофе брали у проводницы? Простите, что спрашиваю, очень мало ездила на поездах. Вернее, никогда не ездила. Только на пригородных. — Похожая на учительницу женщина явно смущалась в непривычной обстановке.

Она улыбалась виноватой улыбкой, выцветшие глаза за толстыми стеклами очков казались немного увеличенными. Сходив к проводнице, она принесла стакан чая в серебристом подстаканнике и, бесконечно извиняясь перед замолчавшими торговками, полезла под полку, доставая из сумки бумажный пакет с бутербродами.

— Угощайтесь, пожалуйста, — она развернула бумагу и подвинула бутерброды поближе к Ольге. — Еще раз простите. Меня зовут Валентина Николаевна. А вы не из Осетии?

Так они познакомились. Валентина Николаевна действительно оказалась учительницей русского языка и литературы из городка Великие Луки. Начиная с ней разговор, Ольга еще не знала, что судьба взяла две ниточки их жизней и связала в один узелок.

— Я в Моздок еду. — Валентина Николаевна говорила тихо, насколько это было возможно при стуке колес и громких голосах соседей. — А дальше в Чеченскую республику. Только пока не знаю, как туда добраться. Может, вы знаете? У меня сын в Грозном пропал.

Глаза Ольги расширились. Она думала, она одна такая. Следом за армией всегда идут матери, но кого это не касается, тот об этом не думает.

— Ой. И у меня, — быстро произнесла она. И тут же суеверно добавила: — Я точно не знаю. Может, просто писать возможности нет…

Они проговорили несколько часов. Больше не существовало шума поезда и голосов из соседних купе, ходящих туда-сюда ио проходу людей. Они были одни в этом вагоне. Говорили и не могли наговориться, понимая друг друга, как никто другой.

Валентина Николаевна везла с собой целый фотоальбом с фотографиями. И детский рисунок на альбомном листе. На рисунке море — волнистыми линиями, в море тщательно закрашенный бугорок острова, на нем пальма и человечек внизу. А к острову плывет корабль с дымом из трубы. В небе желтый круг солнца.

— С детства хотел стать моряком, — с затаенной нежностью произнесла Валентина Николаевна. Она выглядела растроганной. Время очистило ее сердце от привязанностей к людям, с кем она встречалась на жизненном пути, оставив там только сына. Ольга вглядывалась в его фотографию. В голубом берете, в тельняшке под парадным кителем. Воздушно-десантные войска. Выглядел он старше Леши и какой-то… более мужественный, что ли… Твердый взгляд. В лице неуловимая схожесть с чертами матери.

— Муж умер, когда Саше было тринадцать. С тех пор мы вдвоем, — вздыхая, рассказывала Валентина Николаевна. — Он хороший мальчик, помощник, спортом увлекался: во дворе — мы в своем доме живем — турник сделал, в секции разные ходил. Ребята на районе его уважали. Все время о море мечтал, в мореходку хотел поступить. Откуда это у него в наших Великих Луках — непонятно. Потом армия. Где-то в начале декабря их полк отправили в Чечню. Я волновалась, но он писал, что все хорошо. Саша всегда так пишет, чтобы меня не расстраивать. Последнее письмо пришло двадцать вторым декабря. И всё. Тишина. А на Новый год у меня вдруг сердце как схватит… И перед глазами его лицо. А затем сон приснился… Будто он стоит в огороде и зовет меня — тихо, чуть слышно: «Мама…» Я понимаю, что-то случилось, бегу к нему, а ноги как чугунные. Кричу: «Саша!» Плачу во сне. А он уходит, не оборачиваясь…

— Валентина Николаевна, милая, не надо сейчас, — мягко произнесла Ольга, положив ладонь на ее руку.

— Да… Да… Простите… Давление у меня поднялось, скорую вызвала. Ну а дальше все как у вас. По военкоматам, а там — военная тайна. Еще три дня ждала, внутри криком кричала. А потом поехала. Он один у меня. Без него мне не жить.

Ольга слушала Валентину с противоречивыми чувствами. С одной стороны, она безгранично сопереживала этой несчастной женщине. С другой — ей было легче, что она теперь не одна; что они вдвоем, что есть наконец рядом человек, который понимает ее абсолютно. И еще темной змейкой мелькнула мысль, что ее случай вполне мог быть следствием армейской неразберихи, но когда подобная ситуация уже не одна, надежда на неразбериху становилась призрачной. Дальше Ольга старалась не думать.

Между тем поезд подъезжал к предгорьям Кавказа. Много маленьких станций, пирамидальные тополя без листвы и никаких признаков войны. Когда за окном стемнело, на станции Минеральные Воды к Ольге на пустующее до этого место подсел военный — среднего роста светловолосый майор. Валентине Николаевне пришлось вернуться на свою полку. Пока она собрала со стола фотографии и рисунок, офицер успел взглянуть на них. Присаживаясь напротив Ольги, понимающе улыбнулся и спросил:

— К сыновьям на побывку?

За день Ольга устала от разговоров, поэтому ответила что-то невнятное. До Моздока оставалось ехать совсем немного, в вагоне уже началась суета сборов.

— А я перекладными сюда добираюсь. Уже третий поезд, — не унимался майор. Он не старался завести дорожную беседу с симпатичной женщиной, ему просто хотелось выговориться. — Два рапорта написал о переводе в Чечню. Первый развернули, второй вот утвердили. В Моздоке, в комендатуре получу распределение — и вперед…

Ольга внимательно посмотрела на него. Серые, с веселым прищуром глаза; стриженные под машинку светлые волосы, над верхней губой белый шрам. На первый взгляд худощавый, но под формой можно было угадать хорошо развитые мышцы. Лет тридцать пять. На безымянном пальце правой руки обручальное кольцо.

— Вы так хотите в Чечню? — осторожно спросила она.

— У меня это будет уже третья война. — От ее вопроса офицер немного утратил свою веселость, став более серьезным. — Раньше Приднестровье и Таджикистан. Без войны мне в армии делать нечего. Просто на войне все настоящее. А здесь бутафорское. Не понимаете? Ну, Бог даст, и не поймете.

— А жена?

— Жена… — Майор перевел взгляд куда-то в сторону, и Ольга поняла, что спросила его об очень больном. — Жена дома. Грозилась на развод подать. Ну это все так, чепуха, дела житейские…

Для Ольги на тот момент он остался совершенно непонятен. Его оживление, даже радость из-за того, что он едет в зону боевых действий, не вмещались в ее систему ценностей. Но он являлся боевым офицером, а значит, мог дать нужный совет. И она рассказала ему, куда и зачем они едут с Валентиной Николаевной. Выражение лица офицера стало схожим с лицом полковника из военкомата.

— Да… — неопределенно протянул он, но в его глазах читалось, что он знает и понимает гораздо больше, чем может сказать. — Может, действительно что-то напутали, в неразберихе такое часто бывает… Не думаю, что вас пропустят в Чечню. Там кругом блокпосты. Первым делом вам надо в Моздок, в комендатуру. Они могут связаться с командирами частей ваших сыновей. Узнаете у командира части, что случилось, и если сыновья и вправду пропали без вести, надо точно выяснить, где, когда и при каких обстоятельствах. И обязательно постарайтесь перепроверить полученную информацию. На войне много лгут.

Валентина Николаевна прислушивалась через проход к их разговору. Но майор больше не стал ничего разъяснять. Только добавил:

— Не слушайте начальство, сами ищите очевидцев, но и их перепроверяйте. И еще… Верьте в чудеса. На войне они сплошь и рядом.

— Станция Моздок. Прибываем через двадцать минут. — По вагону прошла проводница, раздавая билеты. Во всех купе, доставая баулы и одеваясь, задвигались пассажиры. Электрический свет загорелся сильнее. Ольга взглянула на часы: стрелки показывали второй час ночи. Путешествие в несколько тысяч километров подходило к концу. Собираться ей было недолго, захотелось хоть на минутку побыть одной. Она надела пальто и вышла в тамбур.

В тамбуре никого не было. Она встала возле окна и прижалась лбом к мокрому стеклу, чувствуя нарастающее внутреннее волнение. За окном была тьма, изредка мелькали какие-то огоньки, свет семафоров.

Подумала, что за целый день, посвященный разговорам о сыне, она почти не вспоминала дочь. Как они там с мамой? Сейчас у них глухая ночь. В воображении поцеловала ее, поправила одеяло, сползшее с кровати. Пару минут она чувствовала только одно — глубокую нежность. Затем мысленно вернулась к сыну. Волнение поднималось — она приближалась к цели.

Выйдя на плохо освещенный перрон, Ольга и Валентина Николаевна растерянно встали, не зная, куда им идти. Солдаты строились прямо на перроне, остальные пассажиры, окруженные встречающими, с баулами двинулись на привокзальную площадь. Возле здания вокзала стоял военный патруль — три солдата и офицер. Все с автоматами.

Помог светловолосый майор. Он закинул на плечо свой туго набитый вещмешок, легко подхватил чемодан Ольги и кивком головы показал женщинам, чтобы они следовали за ним через пути. Подойдя к патрулю, майор показал им какие-то бумаги и несколько минут оживленно разговаривал с офицером, жестом показывая на ждущих неподалеку Ольгу и Валентину Николаевну. Затем вернулся к матерям.

— Все устроено, — с довольным видом произнес он. — В городе на ночлег вы нигде не попадете. Очень много военных и беженцев. Говорят, живут в палатках. Кроме того, комендантский час. Солдаты сбегают постоянно… Но где-то здесь на путях есть вагон. Выделили под ночлег приезжающим. Только с утра надо будет зарегистрироваться у коменданта…

И они пошли по путям искать вагон. Кое-где горели прожектора, светили сквозь рваные тучи редкие звезды. Слова, которые так легко произнес майор, — «беженцы», «комендантский час» — звучали словно из какого-нибудь сорок второго года. Спотыкаясь в темноте, они нашли темный вагон, одиноко стоящий на запасном пути.

— Здесь я вас оставлю, — произнес майор, когда они подошли к откинутым ступеням. — Сам в комендатуре до утра перекантуюсь. Меня Славой зовут. Может, когда-нибудь увидимся…

Он порылся во внутреннем кармане бушлата, что-то достал оттуда и протянул Ольге. Это была небольшая иконка, закатанная в пластик. В темноте Ольга не различила изображение.

— У меня еще есть, — просто сказал майор. — Священник один перед поездкой дал. Берите. Это правильно, что вы сюда приехали. Не надейтесь на власти. Даст Бог, найдете своих сыновей…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НЕИЗВЕСТНОСТЬ

12.01.1995

В затянутом зимнем небе показались две точки. Вскоре послышался рокот винтов. Два вертолета Ми-8 подлетали к аэродрому Моздока, выполняя плановый полет из аэропорта Грозный-Северный. Вертолетчики в кабинах запрашивали добро на посадку у диспетчера. На борту одного из них, на откидных алюминиевых скамейках сидело около десятка человек. Штабные офицеры, какой-то одетый в дорогую дубленку непростой гражданский и двое из самого Грозного — подполковник и рядовой, сидящие рядом друг с другом.

У подполковника бинтами и пластырем заклеено ухо, у рядового перевязана рука: оба в грязнейшем камуфляже, небритые, пахнущие потом, дымом, кровью, чем-то еще.

Одному лет сорок, второму нет и двадцати, но на лицах совершенно одинаковое выражение ошеломления и запредельной усталости. И подполковник, и рядовой время от времени бросали на штабных тяжелые многозначительные взгляды. Но больше они смотрели на рифленый пол, покрашенный серой краской, где лежали четыре завернутые в серебристую фольгу тела.

Двое из пакетов были нормальных размеров, третий половинкой, четвертый вообще больше походил на сверток. Штабные тоже иногда смотрели на пакеты.

Вертолеты зависли над аэродромом. Свистели винты. Во второй машине также везли людей и серебристые пакеты: из общего фона военных там выделялась иностранная корреспондентка с таким же ошеломленным, как у подполковника и рядового, лицом.

В кабинах через толстое оргстекло пилотам хорошо был виден раскинувшийся внизу город. Русло реки, крыши частных домов, голые зимние сады в пятнах недавно выпавшего снега. На окраинах города темнели каналы и лесной массив. Небольшой, до этого малоизвестный городок сейчас имел огромное значение, являясь входом в другую реальность. В город постоянно прибывали всё новые и новые войска. Моздок просто не мог вмещать такое количество приезжающих, все пути были забиты эшелонами: цистернами, платформами с техникой, а на одном из запасных путей стояли недавно пригнанные вагоны-рефрижераторы. Серебристые пакеты доставлялись именно туда.

Свистя турбинами, вертолеты опустились на площадку, разгоняя наметенный на бетон снег. Номера на темно-зеленых бортах были закрашены. Чеченцы великолепно понимали, что у врага — у каждого из врагов, если их конкретизировать, имеется имя, фамилия и домашний адрес.

Никто не встречал вертолеты, они прилетали и улетали каждые десять минут. Лишь когда пассажиры вышли за шлагбаум аэродрома, к подполковнику и рядовому, определив, что они только что из Грозного, подошли две женщины.

— Простите. А вы не из 131-й бригады? — спросила одна из них у подполковника.

Подполковник с заклеенным пластырем ухом посмотрел на стоящую перед ним женщину, совсем недавно ухоженную, а сейчас блеклую, без косметики, с припухшими глазами и беспомощным взглядом. Перевел взгляд на вторую мать, молча стоящую рядом.

— Нет, — ответил он. — А что вы хотите?

— Я ищу сына. — Женщина волновалась. — Он служит в 131-й бригаде, был направлен туда из учебки. Перестал писать. А в Грозный, где находится его часть, меня не пускают…

В нескольких словах Ольга рассказала подполковнику, как они с утра ходили в комендатуру, просили связаться с командованием частей их сыновей, но им отказали, сказав, что в Москве при правительстве организуется комиссия по пропавшим без вести и что им надо ехать в Москву. Как они потом ходили по улицам Моздока, пытаясь хоть что-то узнать у военных, но вся масса солдат и офицеров, наоборот, отправлялась в Чечню. Как кто-то посоветовал им идти на аэродром. Пока Ольга рассказывала, подполковник полез в карман бушлата, достал оттуда смятую пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Ольга заметила, что его пальцы дрожали.

— 131-ю вывели из Грозного, — ответил он после нескольких жадных затяжек. — Сейчас остатки бригады располагаются в районе аэропорта Северный. Командная цепочка почти полностью уничтожена. Связываться с ними бесполезно, никто ничего знать не будет.

— Что же делать? Как узнать? В Чечню ехать? — Ольге было легче, что за целый день нашелся единственный человек, который хоть что-то знал, и одновременно она ненавидела его за его слова.

— Вы себе не представляете, что там творится… — Подполковник бросил недокуренную сигарету на землю и растоптал окурок берцем. — Вам туда нельзя. Ваш сын мог погибнуть, мог попасть в плен, оказаться раненым в лазарете другого подразделения. Хотя… Я вас понимаю. Искать надо… Здесь вы его точно не найдете. В принципе, в Северный съездить можно, там относительно безопасно. Только вас не пропустят через блокпосты. Знаете что… Я возьму здесь кое-какие документы, позвоню родным — и ближайшим вертолетом назад. Могу взять вас с собой. Через день-два на вертолете вернетесь. Сразу говорю: когда прилетим, с территории аэропорта — ни ногой! Только в штаб 131-й бригады. Ну что, полетите? Тогда давайте через три часа на этом месте.

Ровно через три часа Ольга стояла возле шлагбаума с чемоданом в руках. Валентина Николаевна осталась ждать ее возвращения в вагончике. Вместе с фотографией Алеши в чемодане лежала фотография и ее сына, в сумочке бумажка с номером части. Там же, в сумочке, иконка, подаренная попутчиком Славой. На иконке Владимирская Божия Матерь, такая же, как в храме в Томске. Прошел час, за ним другой. Вертолеты прилетали и взлетали, через шлагбаум проходили какие-то военные, а подполковника все не было. Ольга ждала его четыре часа, пока не начало темнеть.

А потом через весь город, с чемоданом вернулась в вагончик и впервые за время отъезда из Томска заплакала.

* * *

13 января, спустя пять дней после отъезда Ольги, в квартире Новиковых в городе Томске зазвонил телефон. Трубку взяла бабушка.

Мама, это я, — раздался в трубке неожиданно близкий голос Ольги. 　Оля, ты где? Что с Алешей? — растерялась мать.

Мама… Я в Моздоке. У меня все хорошо. Лешу еще не нашла. Это оказалось не так просто. — Голос Ольги электрическим импульсом шел по проводам, по закопанным кабелям, на тысячи километров до родной квартиры. — Знаю только, что он действительно в Грозном. Мама, хочу тебя попросить… Ты только не ругайся, ладно… В общем, мне надо больше времени. Сколько, не знаю. На работу я позвоню. Ты можешь с Настей еще побыть? Если скажешь «нет», завтра возьму обратный билет.

— Что, там и вправду так страшно, как по телевизору показывают? — помолчав, спросила мать.　Я не знаю… Да.　Оля… — Несмотря на то что слышимость была отличная, мать говорила громко, с силой прижимая трубку телефона к уху. — Доча… Ты за нас не волнуйся. Настя ходит в школу, у нас все хорошо. Деньги у меня есть, продуктов полно. На днях, пока Настя в школе, съезжу домой, пенсию получу и варенья привезу побольше. Блинчики вместе печем… Она досмотрена, ты за нас не переживай. Делай, что надо. Дома у тебя все в порядке. Говорим постоянно о тебе и Леше. Ты только никуда не лезь… Я пробуду столько, сколько нужно. Ты что, плачешь? Не плачь. Доча, мы тебя любим. Все, даю Настю…

— Мама, мамочка… Мы с бабушкой каждый вечер телевизор смотрим про эту Чечню, — взволнованная Настя перехватила трубку. — Как ужасно, что Леша там. Ты только осторожно там, ладно? Очень скучаю по тебе. Мамочка…

Через пять минут оплаченное время междугороднего разговора истекло. Трубка омертвела. Вытирая платком глаза, Ольга вышла из переговорной кабинки почтового отделения. Она пыталась сказать дочери и матери, как сильно она их любит, что они и Алеша для нее все, но слова — это только слова, они лишь обозначают чувства, но не передают их. Пять минут побыла дома и вернулась в Моздок: маленький городок, переполненный военными.

Возле почты ее ждала Валентина Николаевна.

* * *

Поздним вечером женщины сидели в вагончике. Позже, весной, когда в Моздок начнется нашествие матерей, власти выделят им спортзал в техникуме, где поставят двухъярусные кровати. Но это будет потом. Ольга и Валентина Николаевна приехали слишком рано, никто им не помогал, поэтому они были вынуждены оставаться в этом вагончике, одиноко стоящем на запасных путях.

По прибытии женщины этого не заметили, но оказалось, что город был просто забит войсками. Здесь одновременно находилось несколько тысяч военнослужащих, ожидающих отправки в Чечню. Общежития и другие подобные здания превратились в воинские части. Там стояли часовые, по периметру была натянута колючая проволока. На предприятиях солдатам варили суп в огромных кастрюлях, выставляя их прямо на улице. Из казарм по ночам часто слышались пьяные выкрики.

Пили многие: солдаты шатались по городу пьяными, наказания никто не боялся, им было все равно, они отправлялись на убой, на непонятную, никому из них не нужную войну. Но были и другие, которые ехали осознанно, защищать свою страну, где угодно. На таких держалась армия.

Вокзал продолжал жить своей жизнью: прибывали поезда, комендатура кого-то ловила по путям. Но в вагончике было тихо, звуки извне сюда почти не проникали. Обычный плацкартный вагон без света и воды. Вода на вокзале в кране. Вечером можно было набрать с собой пластиковую бутылку, чтобы умыться утром. Невыносимо хотелось в душ, помыть голову.

Матрасов не было, отопления тоже, приходилось спать полностью одетыми на голых полках. Отцепленный вагончик назывался «вагоном для беженцев», ночевали в нем в основном жители из окрестных станиц, приезжающие в Ставрополье за пенсией и не успевающие добраться до дома до наступления темноты.

Бывали и беженцы, Ольга с утра познакомилась здесь с одной бабушкой, бросившей свою квартиру в Грозном и поехавшей скитаться по свету с двумя пакетами вещей, в одном из которых находилось скрученное ватное одеяло. «Страшно там, доченьки. Очень страшно. Не дай Бог вам это видеть», — односложно отвечала бабка на все расспросы женщин. Она хотела доехать до Курска, где у нее оставались какие-то родственники. У этой бабуши Ольга взяла адрес ее сестры, оставшейся в Грозном, записав на всякий случай название улицы и номер дома себе в блокнот.

Итак, был вечер. Вагон оставался погруженным в темноту, лишь светил в окно один из фонарей на путях. Ольга и Валентина Николаевна сидели на полках напротив друг друга, в свете из окна на столе виднелась прислоненная к стеклу иконка Владимирской Божией Матери. Ольга полюбила эту икону. Ей казалось, что Богородица каждую минуту находится рядом с ней, понимая ее, как никто другой. Еще на столе оставались неприбранные пустые пластиковые коробочки из-под вермишели быстрого приготовления и газета с крошками съеденного лаваша.

— Валентина Николаевна, — тихо сказала Ольга. — Мы здесь ничего не узнаем. Надо ехать дальше.

Валентина Николаевна ничего не ответила. Всего за сутки, проведенные в Моздоке, она сильно изменилась. На вид словно постарела еще больше. Как-то сгорбилась. Стала отмалчиваться, прятаться внутри себя. Взгляд из-под очков стал измученным и затравленным. Тихая учительница русского языка потерялась в непонимании, что ей делать дальше.

Как и Ольга, она раньше думала, что стоит только приехать на Кавказ, а дальше все сложится самым чудесным образом; что не пройдет и дня, как она узнает, что сын живой и невредимый. Но глядя на хаос и столпотворение вокруг, она растерялась.

— Валентина Николаевна, нам надо как-то пробираться в Грозный-Северный. Там штабы. Мы же хотели попасть туда. Здесь находиться смысла больше нет, — не обращая внимания на ее молчание, продолжила Ольга, понимая, что она черпает решимость от присутствия другой матери. — Давайте завтра возьмем такси до границы с Чечней. Может, как-нибудь упросим военных на блокпосте. Может, денег дадим, и они посадят нас на какой-нибудь грузовик, идущий в Северный. Я знаю, что страшно, мне самой страшно, но что делать-то? Никто за нас не поедет. Хоть что-то узнаем, а дальше как Бог даст.

Убеждая ее, Ольга убеждала себя.

— Давление у меня скачет, — шевельнулась в полумраке Валентина Николаевна. — Постоянно таблетки приходится пить. Знаете, Ольга… Я не поеду. Простите. Сил нет. Боюсь, что сына там не найду, а…

«А то, что там увижу, лишит меня остатков надежды», — мысленно закончила за нее Ольга. В неведении проще надеяться. Все правильно.

— А я останусь здесь, — тихо подытожила Валентина Николаевна. — Стану каждый день ходить на аэродром, возьму фотографию сына и буду стоять с ней на выходе. Ждать чуда. Я бы и вам так советовала, но это от слабости. Езжайте, Оля. Даруй Господь вам мужества. Я очень рада, что с вами познакомилась…

Общее горе на самом деле объединяет только на первых порах. Потом каждый остается с ним наедине. Чуть позже, когда Валентина Николаевна пыталась уснуть на полке, пристроив у изголовья сумку вместо подушки, Ольга вышла в соседний незанятый отсек. Фонарь на путях бил прямо в окно, холодный свет в купе походил на лунный. Завтра она едет в Чечню. В штаб. Чемодан оставит Валентине Николаевне, чтобы ехать налегке, равно через пару дней возвращаться на этот вокзал. После слов того подполковника о том, что сын может быть в госпитале, воображение постоянно рисовало ей картину: военный лазарет времен Великой Отечественной войны — койки, солдаты с замотанными бинтами лицами и культями, а на одной из коек Алеша, рядом капельница, губы сухие, и медсестра протирает его лицо тампоном, приговаривая: «Потерпи, солдатик, потерпи».

Ольга гнала эту картинку, встающую перед глазами, но она все равно возвращалась. Может, он без памяти? А может, при нем документов не нашли?

Гораздо лучше было представлять другую картину: он прячется в каком-нибудь доме, и жители-чеченцы кормят его и говорят: «Пока на улицу не выходи, там боевики, выйдешь, когда придут русские солдаты». А еще виделось, что он в плену, сидит в подвале вместе с другими бойцами, с сыном Валентины Николаевны.

Ольга боялась признаться себе в этом, но эти картинки, даже про госпиталь, были желанными. В любом качестве — лишь бы жив. Сама того еще не осознавая, она принимала в сердце истину войны: раненый, контуженный, без ноги — это оплачется и переживется, все, что не смерть, — есть жизнь.

— Сын мой, — в мыслях прошептала она электрическому фонарю, ярким пятном светящему в окно. А спустя паузу, тому же свету: — Настенька моя…

У любви не один образ. Как в известной притче: у матери спросили, кого из детей она больше любит. И мать ответила: младшего, пока не вырастет; заболевшего, пока не выздоровеет, и вышедшего из дома, пока не вернется. Алеша не вернулся. Ей предстояло отправляться за ним на войну. Откуда можно возвратиться и живой, и целой, но никогда прежней.

* * *

В Грозный-Северный? Нет. — Водитель красных «Жигулей», небритый осетин в вязаной шапочке отрицательно покачал головой. — Я, конечно, могу взять твои деньги, до первого блокпоста довезти, а дальше как знаешь, только останешься одна на дороге. Нет, не проси больше. Не поеду.

С утра присыпало снежком. Днем снег превратится в мелкий моросящий дождь, капающий по лужам, но пока привокзальная площадь побелела. По снежку Ольга прошла вдоль припаркованных машин, но таксисты в один голос отказывались ехать в Чечню.

Никто не поедет, я уже пробовала. И военные подвезти отказываются. Не хотят ответственность на себя брать, — произнес за спиной чей-то голос. Обернувшись, Ольга увидела стоящую рядом девушку в куртке защитного цвета, джинсах и кроссовках. Она была совсем молоденькая, щеки розовые от холода, под ногами стоял длинный баул; на груди, на ремешке, зачехленный фотоаппарат. Голова у девушки оставалась непокрытой, на растрепанные волосы налипли снежинки.

— Наталья Белецкая. Газета «Экспресс-новости», — общительно представилась девушка. — Ночью приехала, с шести утра в комендатуре. Аккредитацию не дают… Через Назрань надо ехать. Там с постами проще, а боевики на свою территорию свободно журналистов пропускают… А вы не знаете, где здесь можно гостиницу найти?

Тут внимание Ольги привлек старенький автобус пазик. Он подъехал на привокзальную площадь, дверцы открылись, и возле него мгновенно образовалась небольшая группа женщин с объемными сумками. Кавказского вида женщины разных возрастов, головы покрыты платками. Ольга и вчера видела, как к этому месту подъезжают разные автобусы, но не обращала на них внимания. Сейчас ей в глаза бросился номерной знак автобуса, он остался еще советским, небольшим и черным, с буквами «ЧИ» под цифрами. Автобус отличался от остальных не только номером. Чем-то еще — неосознанным, не отмеченным в сознании.

— За путями стоит вагончик, можете там переночевать, — не глядя на корреспондентку, бросила Ольга и, больше не слушая ее, быстро пошла к пазику. Женщины грузили в автобус сумки.

— Скажите, а куда автобус идет? — спросила их Ольга.

Обернулись двое: одна постарше, вторая молодая и, как Ольге показалось, невероятно красивая, в зеленом платке, с черными, как ночь, глазами. Молодая промолчала. В ее взгляде Ольга увидела превосходство, презрение, а еще, похоже, ненависть. Вторая сухо ответила:

— В Грозный.

— Как в Грозный? — растерялась Ольга. — А блокпосты? Документы, наверное, какие-нибудь надо?

Разглядывая Ольгу, молодая что-то негромко сказала по-чеченски, и остальные женщины засмеялись.

— Какие документы? Тебе в Грозный надо? Садись, — усмехнулась более старшая и полезла в автобус. От неверия в такую удачу Ольга неподвижно встала возле входа, затем опомнилась, засуетилась и, волнуясь, заглянула в кабину водителя:

— A вы скоро отправляетесь? Мне всего две минутки надо. Подождите, пожалуйста…

— Быстрее, да, — не глядя на нее, коротко произнес чеченец-водитель. Ольга успела заметить у него четки, накрученные на руку.

«Господи, помоги…» — мелькнуло отрывочно в голове. В следую вдую секунду Ольга уже бежала по площади в сторону небольшого привокзального рынка, где под покрытыми снегом навесами торговали вещами. В сознании билась мысль: надо предельно походить на местную. «Господи, помоги…» — повторялось в голове. Не торгуясь, не выбирая, она купила первый попавшийся платок и на обратном бегу надела его, скинув капюшон. Заскочила в автобус, купила у водителя билет, прошла вглубь салона и, пытаясь отдышаться, села на свободное место.

В следующий момент двери закрылись, и автобус, наезжая шинами на тонкий слой снега, медленно тронулся в путь.

Поплыли в окне магазинчики, акации в снегу, затем добротные частные дома из красного кирпича. Женщины в салоне оживленно переговаривались на чеченском, иногда вставляя в речь отдельные русские слова. Водитель время от времени вступал в их разговор.

«Господи, неужели все так просто… Лишь бы блокпосты пройти, лишь бы пройти. Буду говорить, что к сестре еду. В случае чего адрес той бабушки покажу», — смятенно думала Ольга. Все произошло слишком стремительно, она еще не успела до конца осознать, что едет в Чечню. Ей казалось, что ее обязательно высадят.

Вскоре дорога, разбитая гусеницами бесконечных колонн тяжелой техники, превратилась в сплошное месиво грязи. Навстречу им попалось три военных «КамАЗа» с зашнурованными тентами на бортах.

— Всё грабят и грабят, — специально для Ольги по-русски сказала одна из чеченок. — Холодильники, ковры, мебель. Потом на рынке в Моздоке продают. Когда уже награбятся, шакалы?

Ольга промолчала, глядя в окно. За стеклом окна простиралась поросшая ковылем степь с наметенными полосами снега в низинах. Примерно через полтора часа автобус, сбавляя ход, медленно подъехал к красно-белому шлагбауму, перегородившему дорогу. Двери открылись, и в салон с автоматом на руку зашел военный, одетый в бронежилет.

«Всё…» — подумала Ольга.

— Мужчинам приготовить документы, — произнес военный, проходя по салону, поглядывая на сумки. Чеченки-торговки даже не шевельнулись.

— Мужчин нет, — сухо ответила одна из них.

— Вижу. Мужья воюют, да? — усмехнулся военный.

На этом проверка и закончилась. Никто не проверял ни прописку, ни паспорта. Ольга вжалась в сиденье в ожидании следующего контрольно-пропускного пункта.

Иногда проезжали населенные пункты. В одном из сел, проезжая по центральной улице, Ольга увидела мечеть. На площади на корточках сидело несколько бородатых мужчин, провожая их автобус взглядами. Затем пошли дома частного сектора, и уже кое-где можно было видеть разрушения. Затем показались пятиэтажные дома — серые, мрачные, с мусором возле подъездов. Что-то горело, в автобусе явственно чувствовался запах гари. Проехали разбитую в хлам заправку, потом длинный девятиэтажный дом, в стенах которого чернело несколько огромных дыр. И везде пустые улицы.

— Простите, а где мы? — ничего не понимая, тихо обратилась Ольга к ближайшей соседке в пуховом платке. Вид за окном начал пугать.

— В Грозном, — ответила женщина. И, заметив ее растерянный взгляд, пожала плечами, мол, а ты куда ехала?

«Как в Грозном? — мысленно ахнула Ольга. — А блокпосты?..» Столько ей говорили, что проехать невозможно, а тут села в автобус, за какие-то копейки купила билет, и вот он — город. Ольга пока не понимала, что никого не пускали по обращению, чтобы не брать на себя ответственность, а так, сама — езжай, куда хочешь.

Она ничего не успела осознать, не успела начать бояться, как автобус остановился возле какого-то стихийного маленького рыночка в окружении совершенно нежилых на вид пятиэтажек. Двери открылись, и она вместе с остальными пассажирами вышла на улицу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГРОЗНЫЙ

14.01.1995

Ольга вышла из автобуса, одним шагом оказавшись в иной реальности.

Падал редкий снег. Прямо перед ней находился небольшой стихийный рынок. Взгляд с поразительной ясностью выхватывал картинки окружающего мира. Нерусские лица женщин-торговок пожилого возраста. Товар в раскрытых сумках: сигареты, банки консервов. На мокрой картонке прямо на земле — турецкие свитера. Какая-то бабушка, подстелив картонку, продавала старые потрепанные книги на русском языке. Пушкин, Чехов. Продавцов немного — человек семь. Покупателей нет.

Дальше шли мрачные пятиэтажки, разбитая котельная, гофрированный металлический зеленый забор в рваных дырках. Старенький «Москвич», в котором тесно сидели несколько мужчин. Собака в двух шагах: рыжая, худая, грязная.

За спиной закрылись двери автобуса, и пазик, шурша, отъехал. Боковым зрением она заметила, как уходят с сумками остальные пассажиры. Она осталась стоять одна. И все: и торговки, и мужчины в «Москвиче», и даже собака молча смотрели на нее.

Каким-то восьмым чувством Ольга поняла, что у этих людей лучше не спрашивать, как добраться до Северного, где стоят российские войска. Она торопливо полезла в сумочку, достала блокнот, где был записан адрес сестры бабушки-беженки, и, сделав несколько шагов по направлению к прилавкам, спросила у ближайшей женщины:

— Скажите, пожалуйста, как мне пройти на улицу 8 Марта, дом 16?

При этом она постаралась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Женщина в платке смотрела на нее тем же взглядом, что и молодая у автобуса: холодным и удивленным. Русская женщина с сумочкой, в неумело повязанном платке смотрелась здесь предельно чужой.

— Туда, — коротко ответила торговка и, указав рукой направление, повернулась к своим.

Ольга поблагодарила и торопливо пошла в указанном направлении, чувствуя спиной взгляды. Ей хотелось уйти отсюда как можно быстрее.

— Эй, — донеслось позади. — Русская! Бомбить начнут, прячься в подъездах,

— Да, да… Спасибо, — не оборачиваясь, ответила Ольга, не вникая в смысл этих слов.

На одном из домов она прочитала надпись: «ул. Заветы Ильича». Долго шла по этой улице, на большом перекрестке свернула налево. Она понятия не имела, куда идти. В городе Грозном в это утро было тихо, как ни в одном городе мира. Улицы оставались совершенно пустыми — ни машин, ни прохожих. Единственные люди, которых она видела, остались на том небольшом рынке. По всем признакам она приближалась к центру, и чем дальше она продвигалась, тем больше понимала, что идет туда, куда идти не следует.

У нее было чувство, что она маленькой одинокой песчинкой на какой-то машине времени перенеслась в 1943 год и сейчас идет по заснеженному городу Сталинграду.

Медленно, лениво догорали несколько частных домов по правой стороне улицы. Обугленные балки вяло дымились. На улице везде попадались ямы от снарядов, дорога была засыпана срезанными ветками. Со столбов свисали провода. Серые дрянные пятиэтажки по другой стороне не показывали никаких признаков жизни, там возле стен валялось разбитое стекло и куски оконных рам. В некоторых стенах зияли огромные дыры с языками налета черной копоти.

Внутренне сжавшись, Ольга шла неизвестно куда.

Картина вокруг была слишком дикой, чтобы ее осознать. Битый кирпич, а на нем детская коляска. Сгоревший скелет «Москвича» на обочине. Вырванное дерево кроной на проезжей части. Разорванный словно изнутри ларек. Чьи-то очки, дужкой зацепившиеся за свисающий провод. Впереди появился девятиэтажный дом с обваленными пролетами. В одной из квартир на первом этаже стена вырвана, там виднелся диван и что-то горело, по стене поднимался дымок. Напротив — еще один дом, от которого осталась одна фронтальная стена. Мертвая собака в луже.

И ни души вокруг. Редко падающий снег и полная тишина.

«Господи, куда я иду?» — мелькнула мысль. Картина вокруг не вмещалась в сознание, словно она попала внутрь чужого сна. Все произошло слишком быстро, чтобы можно было воспринимать действительность, — еще два часа назад она могла в привокзальном кафе купить чашку кофе, еще два часа назад лежащий в ее сумочке красный российский паспорт что-то значил. Но теперь она оказалась на территории войны.

За девятиэтажным домом показался перекресток. Уже совсем нехороший. Там стоял коричнево-черный сгоревший БТР без колес. На дороге буреломы из веток. Если бы Ольга прошла чуть дальше, она бы увидела неделю пролежавших на земле мертвых солдат с открытыми ртами — присыпанных снегом чьих-то сыновей. Но она остановилась, понимая, что дальше не двинется ни на шаг. Ей было страшно, как никогда в жизни.

Надо было возвращаться на рынок к чеченцам.

В этот момент за перекрестком послышался шум машины. Ее не было видно, но слышалось, что она промчалась где-то на полной скорости, визжа на поворотах. И в ту же секунду по перекрестку полетели бледно-красные огоньки. Ольга ничего не поняла, завороженно глядя на бледные разлетающиеся искры. В следующий момент она услышала отдаленный стук автоматной очереди. Били с поперечного переулка, не по ней, но в ее сторону, трассера{4} разлетались очень близко. Тонко свистнуло над головой. Бледные огоньки летели друг за другом.

Затем загрохотало сразу в нескольких местах. Фыркнуло над самым ухом, и на стене дома появилось облачко выбитой бетонной крошки.

То, что это стреляют, Ольга поняла уже на бегу. Не помня себя, теряя платок, слетевший с головы, она со всех ног рвалась к ближайшему подъезду стоящей неподалеку девятиэтажки. Грохотало повсюду. Она забежала на ступеньки подъезда, схватилась за ручку металлической двери с обрывками каких-то объявлений. Но запертая на ключ дверь не открылась. Она рвала и рвала эту ручку со стеклянными глазами, в голове бессвязно проносилось: «Мамочка, мамочка…» 3ачем-то выскочила из-под козырька подъезда, посмотрела наверх и увидела сюрреалистическую картину. На полуосыпавшемся балконе, в практически нежилом доме, на третьем этаже стоял мужчина в банном халате, курил и совершенно спокойно смотрел на нее и на огоньки разгорающейся вокруг стрельбы.

Ахнуло так, что Ольга не помнила, как оказалась лежащей на животе возле запертого подъезда. Где-то дальше по перекрестку, поднялся белый столб дыма. Затем еще раз вспышка, треск и оглушительный разрыв, тугой волной разошедшийся по двору и окрестностям. Мужчина исчез с балкона. С зажмуренными до предела глазами, обхватив голову руками, Ольга лежала на грязном мокром асфальте, прижимаясь к нему всем телом, мечтая влезть под него в самую глубину земли. Автоматы замолчали, наступила тишина, как будто ничего и не было. Сколько она еще так лежала, Ольга не помнила. Но постепенно тишина взяла свое, и она осторожно подняла голову.

Спустя вечность, готовая в любую секунду снова вжаться в асфальт, медленно села.

Думала только об одном, что надо прямо сейчас выпить весь пузырек валокордина, иначе сердце остановится, но лекарства остались в чемодане в Моздоке.

Она сидела на асфальте, посреди войны, в разрушенном черно-белом городе и почему-то думала о маме, которую звала несколько минут назад. Вспомнилось, как мама когда-то одевала ее в школу: коричневое платье, белый передник и банты. Нелепое, неуместное в данной ситуации воспоминание абстрагировало ее от внешнего мира. Медленно, словно во сне, продолжая сидеть, она начала отряхивать пальто от мокрой грязи и тут услышала или почувствовала какое-то движение рядом. В одну секунду вновь вернулась в реальность.

Возле нее собирались собаки. У них, очевидно, выработался рефлекс: раз стреляли — значит, есть еда. Их было пять или шесть — большие, одна вроде кавказской овчарки. Собаки постоянно перемещались, приближались, заходя ей за спину, тихо скаля зубы, создавая круг. Они привыкли есть человечину. Первой должна была наброситься самая крупная.

— Господи… — вслух прошептала Ольга. Наверное, тогда у нее появилось несколько лишних седых волос.

Дверь подъезда загремела, открылась, и в проеме показался тот самый мужчина с балкона, в махровом синем халате поверх свитера.

— Яхийта!{5} — крикнул он на собак, замахнувшись рукой. Затем сказал что-то Ольге. Увидев, что она не понимает, добавил по-русски: — Иди сюда. Быстро.

Ольга, всхлипнув, бросилась к нему.

— Зачем одна ходишь, женщина. Война здесь, — ворчал он, заводя ее в подъезд. — Зачем плачешь? Это от страха. Не плачь. Иди за мной…

* * *

Лестница в подъезде местами обвалена. За дверью в квартире на третьем этаже темно, окна забиты фанерой. Светится лишь пропитанный керосином фитилек ткани в консервной банке. Там, где балкон, на полу наметено снегом. Квартира перекошена, в кухне пол провис вниз, в нижнюю квартиру. Холодно, наверное, холоднее, чем на улице, а может, у Ольги от пережитого начался лихорадочный озноб. Ее трясло.

— Кушать хочешь? — спросил в полумраке мужчина. — Не бойся, ты гость. Сейчас приготовлю. Икру кабачковую будешь? Вот у меня ее сколько — видишь ящики в комнате? Со склада достал, склад разбили. На всю зиму хватит. Только плохая она, старая — ее пережаривать надо. Сковородка есть. Печку в подъезде из кирпичей сделал, лист железный положил. Дрова есть, спички есть — всё есть! Сейчас приготовим, пока не стреляют. Я один живу. Еще в нашем доме сосед есть, Муса, он в другом подъезде живет. Жену его убили. И рядом в пятиэтажке еще две семьи живут. Дальше по улице бабушка русская живет. Соседи есть, короче. Ты зачем здесь?

Вечером того запредельно долгого дня, когда икру запекли на сковородке и съели без хлеба, когда Ольга познакомилась с соседом Мусой, небритым худощавым любопытным мужчиной в испачканной побелкой болоньевой куртке; когда, закипятив черный от копоти чайник, они вернулись в квартиру, Ольга рассказала хозяину всю свою историю без утайки. С наступлением темноты начала стрелять артиллерия, по округе разносились гулкие звуки ударов, в фанерные щели вдалеке можно было увидеть зарево пожаров.

В Грозном продолжались тяжелейшие бои: армия штурмовала дворец Дудаева — политический символ, не более; а ее саму атаковали со всех сторон. В дыму, в гари лежал город. Небо отсвечивало красным цветом.

— Район Минутки накрывают. Сюда не стреляют, — вслушиваясь в тяжелые раскаты, сказал хозяин. — У нас вчера и сегодня тихо. Если что — беги в коридор и падай на пол. Там стены глухие, окон нет, поэтому осколки не достанут. Только если прямое попадание… Я все время в коридоре прячусь, в подвал не спускаюсь. Завалит там — кто найдет? Собаки грызть будут. Я такого насмотрелся… Так сын твой — танкист?

— Танкист, — произнесла Ольга. У нее было такое чувство, что она плывет в какой-то нереальности, слыша свои ответы со стороны.

— Нас убивать приехал. От наших женщин сочувствия не жди. Ладно, утром поговорю с Мусой, у него знакомый есть с машиной. Довезем тебя до аэропорта. Может, и найдешь ты своего сына. Много их здесь лежит. Посылают их, а они идут, как телята… Три дня назад… или два… — не помню, наши ребята бронетранспортер в ловушку заманили, там, за перекрестком. Деревья свалили, чтобы не проехали. Подожгли из гранатометов. Потом добили, но не всех. Мы с Мусой пошли смотреть, а там раненый, офицер: из БТР выполз и возле забора лежит. Подошли, а у него ноги сгорели полностью. Как еще жил — не знаю. «Добейте», — просит. Очень сильно просил. Муса его добил. Из пистолета. У него пистолет есть и граната. Добил, а сам потом переживал, я видел…

Гремела округа раскатами, в паре километров кто-то умирал. Горел огонек в консервной банке, из провала пола и щелей в фанере дуло холодом, хозяин сидел на стуле напротив, почти невидимый в полумраке. Ольга полулежала на старом диване, накрытая пропахшим дымом и чем-то кислым овчинном тулупом. Слова чеченца круглыми шарами заплывали в сознание и там лопались разными цветами.

— А еще есть три русских, прячутся здесь, в гаражах. Солдаты. От своих сбежали, а наши их пока не нашли. Бабушка Оля их подкармливает, чем может. Так что и твой сын, может, где-то прячется. Ладно, отдыхай. Завтра поедешь к своим. Помни, если рядом прилетит, быстро в коридор, ползком от окон…

Ночью, под гул раскатов, Ольге приснился сон. Вернее, это был не сон, а видение. Ей казалось, что она вообще не спала. Она увидела себя возле подъезда своего дома в Томске, а возле нее, виляя хвостом, крутилась большая черная собака. Ольга гладила ее по шерсти, чесала за ухом и приговаривала: «Ну и что ты — кушала тетю, кушала дядю?» — и собака, повизгивая, смотрела на нее своими большими собачьими глазами. Затем в сон пришли бледные красноватые огоньки трассеров. Они летали, кружились и танцевали на улице.

А потом в темную комнату в Грозном пришел Алеша. Ему было лет пять. В руках он держал серого котенка. Ольга помнила его — когда-то Леша притащил этого котенка домой. У котенка было что-то с желудком — все, что съедалось, тут же выходило вон. У него слезились глаза, в уголках глаз собирался желтый налет, он еле стоял на дрожащих лапах и жалобно мяукал. Ольга лечила его каждый день. Раздавив таблетку тетрациклина, она ложечкой вливала раствор ему в пасть, промывала глаза настоем ромашки, но котенок все равно умер, и его похоронили во дворе в коробочке. Сейчас он сидел на руках у сына и молча смотрел на нее. И Алеша молчал.

Ольга бросилась к сыну, сшибая столик, прижав его к себе вместе с котенком. Плакала и не могла наплакаться… Потом плыла куда-то, в солнечный свет и смех детей.

Тем хуже было пробуждение. За окном близко ахнуло. С потолка посыпалась побелка, Ольга мгновенно села на диване, разом оказавшись в темной квартире без света и сына.

— Проснулась? — показался в полумраке силуэт хозяина. — Можешь умыться, там в ведре. Сейчас чуть прекратят стрелять, и поедем. Ночь хорошо прошла, тихо.

— Скажите, а почему вы не уезжаете? — спросила Ольга, вставая с дивана, медленно возвращаясь в реальность.

— А куда мне ехать? Здесь мой дом, моя земля, — ответил чеченец. — Да и… Чтобы уехать, деньги нужны, хотя бы на билет, а у меня и на хлеб нету, на пачку сигарет. Где их взять? Аллах милостив, как-нибудь проживу. Зря вы, русские, сюда пришли. Даже если всё с землей сровняете, камни вам будут в спину стрелять… Ладно, вроде тихо. Пойдем вниз, сейчас машина придет.

Когда они выходили из квартиры, Ольга незаметно оставила на столике перед диваном двадцать долларов. Российских денег у нее почти не оставалось, пришлось положить доллары подруги, но она была рада, что сделала это. Он вернется домой, найдет их и купит себе много хлеба и сигарет, а может, даже билет на Моздок. И помянет ее добрым словом. Хорошо, когда есть что давать.

На улице их ждали синие «Жигули», где сидели водитель и заросший черной щетиной Муса, который добил обгоревшего офицера. Все хотели ей помочь. В начале войны многие помогали. Потом — нет. Когда петляли по скверным пустым улицам, Ольга увидела в окошке странную картину. Горел частный дом, а возле горящего, стреляющего искрами дома танцевал лезгинку голый по пояс босой чеченец. Вокруг никого не было. Он танцевал для себя.

— Видно, ночью в дом попали. Может, семья погибла. Теперь он пойдет воевать, — сказал сидящий на переднем сиденье Муса.

Картинки войны… Таких картинок было много на каждой улице, в каждом дворе. Ольга не видела, но в двух кварталах от нее находился дом престарелых, где проживали в основном русские старики. Сейчас там на кроватях, в коридорах лежали разлагающиеся мертвые. В подвалах прятались матери с детьми. Когда было тихо, черные от грязи, тенями они бродили со своими детьми в поисках еды и воды; из щепок оконных рам учились разжигать костер, лазили по развалинам разбитых аптек в поисках жаропонижающего для ребенка.

По соседним улицам ходила молодая женщина-чеченка с шестилетним чернявым сыном. В их дом было прямое попадание, ничего не осталось. От страха мальчик сошел с ума, перестав реагировать на окружающий мир. Муж сказал: «Ты мне родила больного» — и бросил их. Мать с ребенком скиталась по всем окрестным подвалам, жили в развалинах в снегу. Обычно мальчик вел себя тихо, но как только слышались выстрелы или поблизости ехали танки, начинал биться в истерике и вырывался от матери, царапая ей лицо и кусая до крови руки. Не в силах оставить больного сына, она выла в небо.

Раньше Ольга, как и многие, думала, что несет по жизни тяжелый крест, но на самом деле несла пустоту, бескрестие, а настоящего креста лучше и не знать.

Совсем недалеко, на улице 8 Марта, куда изначально шла Ольга, находился дом для слабовидящих. Штурмуя город, о слепых, конечно, никто не думал — не до них было. Когда разбежался персонал, брошенные слепые бродили по всей округе, трогая на ощупь развалины, ища людского милосердия, без которого им не жить, но погибали от перекрестного огня на улицах.

Не видела всего этого Ольга, и хорошо, что не видела. Ей хватило своего, иначе психика могла не выдержать.

Между тем «Жигули» подъехали к аэропорту Северный.

— Слушай, женщина, — обернулся к ней Муса. Мы близко не подъедем. Расстреляют машину. Высадим тебя поблизости, и иди к КПП. Они там стреляют во все, что движется, поэтому руки держи открытыми и кричи по-русски. Да поможет тебе Всевышний…

Спустя двадцать минут на позиции, держащей под контролем дорогу к аэропорту Грозный-Северный, наблюдатель заметил идущую прямо на них одинокую женщину. Женщина шла по дороге, держа руки чуть поднятыми.

— Михалыч, движение в нашу сторону. Баба какая-то идет, — сказал солдат, рассматривая женщину в прицел крупнокалиберного пулемета.

— Дай посмотрю. — Круглолицый, помятый прапорщик взял снайперскую винтовку и уткнулся в прицел. Оптика приблизила лицо женщины, она шла с непокрытой головой. Бледное лицо, плохо смытые разводы грязи на пальто.

— Из Грозного идет. Ну ее в баню, может, стрельнем на всякий случай? — спросил солдат.

— Погоди… Эй! — крикнул прапорщик, когда женщина подошла совсем близко. — Стоять на месте. Руки выше подними. Теперь медленно расстегни пальто. Повернись. Может, у тебя гранаты на поясе. Расстегни сумочку… Поставь ее на землю. Руки за голову. Ты русская? Куда идешь?

По степи дул ветер, мял ковыль на пустом пространстве перед аэродромом, поземкой кружил снег по асфальту.

— Я сына ищу, — крикнула в ответ женщина и сложила руки за головой.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

НАДЕЖДА

15.01.1995

Моросил мелкий противный дождь.

Угрюмое здание аэропорта Грозный-Северный выглядело неживым. Внутри пустой зал, на полу битое стекло. Искореженные двери. Зато за зданием располагался целый палаточный городок. На взлетной полосе стояли готовые к боевому вылету вертолеты Ми-24, бронетехника рядами. На улице холодно, промозгло и сыро, а в штабной палатке заместителя командира по воспитательной части бригады было душно от раскаленной докрасна чугунки. Полог палатки тщательно закрыт. Возле печки сушились сырые дрова.

Ольга сидела на топчане, на синем солдатском одеяле. Под крышей шатра плавал дым от печки.

Хотелось выйти на улицу и подставить лицо под морось дождя, чтобы она текла по щекам. Словно почувствовав ее желание, зам по воспитательной части, худощавый усатый майор, поднялся и расшнуровал клапан окна.

— Промерзаем здесь, поэтому топим, как в бане, — словно оправдываясь, пояснил он, возвращаясь за стол. — Итак, Ольга Владимировна… К сожалению, узнал я немного. Отчетов перед штурмом никто не писал, офицеры записывали распределение по машинам себе в блокнотики… Вашего сына никто не помнит. Но я нашел одного бойца — рыжий такой, младший сержант. Они вместе в учебке были, вместе сюда приехали. Он утверждает, что Алексей Новиков находился в танке вместе с командиром роты капитаном Грозовым. Капитан тоже числится пропавшим без вести. Как и наводчик. В общем, нет экипажа. Сам сержант тоже в составе колонны шел, но по ходу движения не справился с управлением и умудрился свалить танк с моста в канал. Поэтому и здесь остался. Видно, мама за него хорошо молилась. Гм… Простите…

Майор замолчал и побарабанил пальцами по столу. Стол в палатку принесли из здания аэропорта — офисный столик, нелепо смотрящийся здесь, среди топчанов, наваленной кучами армейской амуниции и цинков с патронами.

— Что же делать? — тихо спросила Ольга. За два дня нахождения в Чечне она уже начала понимать, что таких матерей, как она, — сотни. Просто многие из них еще оставались в неведении, на что-то надеялись дома и продолжали ходить к почтовым ящикам.

— Не знаю, — ответил майор. — Не имею понятия. Ждать! Надеяться! Вам койку в гостинице дали? Дали. Ждите! Каждый день поступают новые сведения.

Майор говорил и смотрел на сидящую напротив женщину. Вымотанная, измученная, сапоги в грязи. Глаза лихорадочно блестят — не хотела ни есть, ни спать, пока не узнает, что сыном. Наверное, чувствует себя, как во сне.

Она еще не понимает, что здесь творится, куда она приехала. Вчера сюда, на базу, пришли несколько мирных жителей из русских. Кроме всего прочего, они рассказали об одном эпизоде этой войны. Группа солдат на двух бронетранспортерах попала в засаду. Бронетранспортеры подбили из гранатометов. Кто-то погиб в машинах, а семь человек взяли в плен. Все это происходило в одном из дворов пятиэтажек. Троих раненых пленных тут же положили на землю, облили бензином и подожгли. Когда пламя погасло, три тела стали маленькими, как тела младенцев. Остальных раздели догола, развесили за ноги на деревьях, отрезали уши и выкололи глаза. Висели три дня. Один местный не выдержал, пошел к боевикам, чтобы снять их и похоронить, — его застрелили.

Как этой женщине такое расскажешь?

— Вот что можно сделать, — решил майор. — Я вам пришлю лейтенанта Верникова из 1-й мотострелковой роты. Он был там, на вокзале, от начала до конца. Потом нервный срыв. Если его второпях спрашивать, навряд ли он что-то скажет. Я у него интересовался о танке капитана Грозова, он затруднился ответить. А так, зайдет к вам в гостиницу, посидите, поговорите, может, он что-то вспомнит. Пройдете, так сказать, путями сына. Договорились? Поверьте, от чистого сердца, очень хочу вам помочь. Главное — верить, что сын живой.

— Он живой. Я это знаю, — с неожиданным для майора спокойствием ответила Ольга и поднялась с топчана. — Спасибо вам большое.

* * *

В здании гостиницы горели лампочки, работали розетки. На подоконнике стояла начатая пачка чая, полбуханки хлеба и сахар в бумажном кульке. Кипятильник бурлил воду в стеклянной банке.

— Разрешите, — приоткрылась дверь, и в комнату зашел молодой лейтенант в новом бушлате защитного цвета. На его скуле темнела заживающая счесанная ссадина, лицо было серым от въевшейся грязи. Не снимая с плеча автомат, он огляделся, посмотрел на двухъярусные кровати, на Ольгу и остался стоять возле входа.

— Заходите, пожалуйста. Я как раз чай делаю. Чай будете? — не снимая пальто, так как отопление в здании отсутствовало, поднялась ему навстречу Ольга.

Лейтенант отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Замполит просил зайти. Сказал, что вы ищете сына. К сожалению, танкистов я почти не знал.

Ольга молча протянула ему фотографию Алексея. Лейтенант долго рассматривал снимок, затем покачал головой и вернул фото Ольге.

— Не знаю… Не уверен… Не помню я. Там очень много народа было. Кроме того, грязные все, одни глаза и зубы блестят. Простите, но…

Говорить больше было не о чем.

— Пожалуйста, подождите, — тихо произнесла Ольга. — Я же мать. Знаете, как страшно вот так давать смотреть фотографию ребенка? Ждать, что кто-нибудь скажет: «Видел его. Убит». Я приехала сюда с надеждой, я живу надеждой… Мой сын находился в танке вместе с командиром роты. Если не про Алешу, так про командира расскажите, про их танк. Прошу вас. — Лицо Ольги исказилось. — Умоляю вас! Расскажите. Вы же были там, вы можете подсказать мне, где искать…

Через несколько минут Ольга разливала настоявшийся в банке чай по кружкам. Лейтенант сидел с ней за столом, расстегнув бушлат, сняв шапку и подсумок, а автомат положив себе на колени. Было видно, что он ни на секунду не хочет расставаться с оружием. В окно можно было увидеть, как со взлетной полосы, чуть задрав хвосты, взлетают два вертолета.

— Мы вышли колонной 31 декабря. Колонна огромная. — Вначале голос лейтенанта звучал ровно, без эмоций. — Около восьми утра прошли мост через реку Нефтянка. А где-то в одиннадцать по радио пришел приказ входить в город. Я видел в триплекс танк Грозова, он шел в голове колоны.

Приказ был занять железнодорожный вокзал. Комбриг выбрал направление по улице Маяковского. А там куча перекрестков. Карты еще советские, названия улиц давно сменились, проводников нет. В общем, колонна растянулась. Город пустой, спросить не у кого. Жители попрятались. Короче, поплутали, но кое-как вышли на привокзальную площадь. Там уже были танки 81-го полка. Мы заняли вокзал, они — постройки на товарной станции. На привокзальной площади случай был. — Лейтенант усмехнулся одними губами. — Какой-то чеченец безумный залез на броню одной из БМП с ножницами в руках и пытался люк открыть. Стащили его, дали по уху. Чувство такое было, знаете, как в кино, никто серьезно происходящее не воспринимал. Слышали, как где-то ухает, как где-то в городе бой идет, но все как ненастоящее, как будто игра какая-то…

Лейтенант сделал глоток горячего чая, полез в карман за сигаретами, затем спохватился, вопросительно поднял брови и, увидев согласный кивок Ольги, чиркнул зажигалкой.

— Там в городе убивали 2-ю штурмовую группу, — продолжал он. — Они попали в засаду, боевики перегородили дорогу несколькими пожарными машинами и расстреляли вставшую колонну из гранатометов. Техника горела. Люди горели заживо. А мы не слышали. Только потом, по крикам по рации начали понимать…

Мы расставили всю технику на привокзальной площади. Неправильно расставили — рядами, как на парад. Никто же ничего не понимал. А потом началось. В эфире треск — боевики связь заглушили. Тут уже ощущение кино кончилось. Страшно стало. По нам начали бить из гранатометов, минометов. Грохот кругом. Одна машина вспыхнула как спичка, вторая, третья. Солдаты же все необстрелянные, мальчишки — как только бой начался, впали в оцепенение, вылезали из бронетехники, бежали куда-то или просто садились на землю и закрывали голову руками. Да и некоторые офицеры не лучше. Мы все побежали к зданию вокзала: и экипажи танков, и разведка, и экипажи с 81-го полка — все.

К пяти часам пошел непрекращающийся бой. Для раненых отвели помещение без окон, убитых вначале выносили на улицу, складывали у стены, потом так оставляли. Бойцы в вокзальном ресторане нашли мешки с мукой, закладывали ими окна. С гранатомета попадают — все в муке, в дыму, подоконники в крови. Ползали на животах от окна к окну, отстреливались. Крик кругом. Комбриг по рации помощь просит, а чеченцы на этой волне над нами издеваются… Жутко было…

«К пяти часам…» — повторила про себя Ольга. Вспомнилось 31 декабря, новогоднее застолье на работе, начавшееся как раз к пяти часам вечера. Сдвинутые столы, скатерти, фужеры. Шум усаживания, запахи салатов, духов. На стене, на плакате веселая розовая свинья с надписью «С Новым счастьем!». А она сама, нарядная, переговаривается с соседками, и глаза, наверное, искрятся, каку всех.

В это время сын ее под чужим небом ползает по бетонному полу среди стреляных гильз, среди луж крови, оглохнув от грохота стрельбы. Горит вдалеке нефтехранилище, горят машины на площади, разлетаются строчки трассеров; и беловатые струи гранатометов чертят площадь, взрываясь внутри вокзала. Как она могла есть и улыбаться во все стороны, почему сердце не сжалось в этот момент, когда убивали детей.

— Помощь-то нам шла, — не глядя на нее, продолжал лейтенант. — Я тогда возле комбрига находился, слышал разговоры по рации. Комбриг к тому времени дважды ранен был, ходить не мог, ребята ему костыли из дужек стульев сделали. По рации говорили, что в штабе бригады собрали новую колонну, загрузили технику боезапасом, ящики ставили прямо на танки, на бронетранспортеры ставили. Я не пойму, генералы эти, они что, вообще не знали, что делали?

Лейтенант рассказывал, как они ждали эту помощь, как к ним продвигалась колонна с позывным «Леска-12». Как, отупев от боя, сносили раненых в помещение без окон, и раненых уже насчиталось более шестидесяти человек. Как они приготовили дымовые шашки с оранжевыми дымами, чтобы издалека обозначить колонне свое местоположение. И как комбриг кричал в рацию: «Леска-12, не идите по Маяковского, вас там сожгут».

И о том, как через час на связь вышел только один голос и, чуть слышный в треске эфира, монотонно повторял: «Кто меня слышит, кто меня слышит, я Леска-12, остался один, веду огневой бой, веду огневой бой…» Комбриг тогда тихо произнес в динамик: «Леска-12, ты сможешь повернуть назад?» — но голос ничего не ответил, повторяя и повторяя: «Я остался один, веду бой, веду бой…»

А через время замолчал и он.

Не дошла колонна, осталась гореть на улицах, а раненых добили.

— А мы все равно ждали, — говорил лейтенант. — Артиллерия пыталась нам помочь, гвоздили куда ни попадя, и по нам тоже, осветительные ракеты над городом навешивали: я видел в свете этих ракет, как гражданские по путям бежали. Много: с детьми на руках, полураздетые, в тапочках по снегу. Некоторые к нам прибежали прятаться. Что с ними дальше стало — не знаю. Плохо помню ту ночь. Провалишься куда-то, а через секунду снова стреляешь. Я нательный крестик в зубах зажал и так, наверное, всю ночь держал. Видение было, или что — не знаю, видел своего ангела-хранителя, он надо мной стоял, весь израненный, окровавленный, и было понятно, что он защищает меня из последних сил.

А потом наступил рассвет…

Лейтенант на время замолчал. Ему было тяжело. Пройдут годы, и воспоминания очистятся от эмоций; спрячутся куда-то глубоко. Он будет повторять эту историю много раз, но уже отстраненно, заученно, как будто все происходило не с ним. А воспоминания будут жить своей отдельной жизнью, приходя к нему по ночам. Но пока он, сидя телом в комнате гостиницы, сам снова вернулся в темный вокзал, озаряемый россыпями вспышек из окон, встречая с пока еще живыми товарищами рассвет 1 января 1995 года.

Память вернула картину: светлеющее серое небо, туман на площади, слабый снежок. Повсюду дым. Дома вокруг превратились в руины, чернели огромные пятна копоти возле сгоревшей бронетехники, кое-где нехотя горело, в редких местах сохранились участки с серым грязным снегом. Постепенно проступали из темноты помещения на вокзале: черные следы от кумулятивных зарядов на потолках, на стенах и кучи стреляных гильз на полу.

А по площади к ним шел окровавленный человек. Парламентер.

Это был офицер из подбитой БМП. Его взяли в плен вместе с выжившими солдатами. Сказали: «Иди, уговаривай своих сдаться. Если останешься там, расстреляем твоих солдат». Он шел через площадь к окруженным. Не уговаривать шёл — прощаться!

— Они с комбригом обнялись, и он вернулся к чеченам. Убили его сразу. — Лейтенант прикурил новую сигарету, его пальцы подрагивали. — Потом по рации вышел на связь депутат Ковалев, просил нас сдаться, покинуть здание вокзала. Обещал, что дадут коридор для выхода из города, предатель… Еще несколько парламентеров выводили на площадь, среди них я видел священника, настоятеля храма в Грозном. Священник должен был убеждать нас сдаться, а он нас молча перекрестил…

Ольга позже узнала имя того священника. Его звали Анатолий Чистоусов. Ей не удалось с ним пообщаться, его убили раньше. Но это было нотой а пока она слушала рассказ лейтенанта, вместе с ним и с сыном переживая то пасмурное новогоднее утро.

— Утром я зашел в помещение для раненых. Мы решили попробовать вывезти первую партию. Видел там капитана Грозова. Ему оторвало кисть руки (жгутом перетянули) и глаз вытек. Притащил его танкист, но ваш это сын или нет, точно сказать не могу. Лицо от копоти черное, только белки блестят. Я еще спросил у него: «Есть патроны?», а он достал две пачки из кармана танковой куртки и отдал. Может, и он… Не знаю. Капитан Грозов в то первое БМП не попал. Они только отъехали, как в машину сразу несколько попаданий из гранатометов. Сдетонировал боекомплект. БМП разорвало на части, башня подлетела выше здания. Раненых в клочья. Поняли мы, что не выбраться… Боевики заняли железнодорожное депо у нас в тылу, били оттуда — совсем плохо стало. Самаровцы 81-го полка загнали свой танк прямо в вестибюль вокзала и какое-то время стреляли по депо. Я уже ничего не чувствовал, ничего не осознавал. Знали, что к ночи погибнем все. Все исчезло, даже инстинкт самосохранения. Полное отупение. Страшный был день — первое января нового года…

«Что я делала первого января? — отстраненно вспоминала Ольга. — Спали с Настей до обеда, вечером пошли на городскую елку, на каток. Кругом музыка, родители с детьми, веселые лица. Блаженное неведенье…» И тут же почему-то влезла картинка из настоящего — горящий дом и танцующий возле него босой чеченец…

— К середине дня мы поняли, что помощи не будет, — глухо говорил лейтенант. — Десант заехал на минное поле, другие колонны увязли в боях или повернули назад. Весь город горел. К 16 часам комбригом было принято решение с сумерками идти на прорыв, пробиваться к своим вместе с ранеными. Радиостанция почти не работала, сели батареи, но комбриг успел договориться с артиллерией, чтобы ровно в 17.00 они навесили над нашим районом дымы. Мы выносили раненых в зал ожидания. Офицеры собрали механиков-водителей — по одежде искали, по шлемофонам на голове. Собрали из них группу, чтобы пробраться из здания на привокзальную площадь, найти уцелевшие машины. Один танк завели — его тут же подожгли. Второй — то же самое.

В общем, сумели вывести несколько БМД и три танка. Укрыли их у здания поликлиники. Выставили заслон. Под прикрытием темноты перебрались к машинам и начали грузиться. Я сел на танк, на броню. Со мной еще человек десять — наши, самаровцы, танкисты какие-то. Облепили танк везде: сидели, держались за пушку, за пулемет, сгрудились за башней на моторной решетке. Как выехали, колонна сразу распалась. Мы ехали на полной скорости вслед за БМП, видели на тротуарах костры, у которых грелись боевики. Механик гнал машину на шестой передаче. Потом ахнуло. Бойца, что сидел на внешнем баке, разорвало. БМП впереди загорелась и встала, развернувшись на дороге. Наш механик, одурев, стараясь выйти из сектора обстрела, не снижая скорости, со всего маха ударил горящую БМП в бок, чтобы расчистить проезд, Он забыл, что на броне сидели люди. БМП отлетела метров на пятнадцать.

Я пришел в себя на земле, там какой-то скверик был. Помню, на листьях прошлогодних лежал. Люди с брони все разлетелись кто куда. Не знаю, что с ними стало. Танк от удара остановился. Видел, как в него еще две гранаты залепили. Я пополз под танк и спрятался там. Лежал почти сутки. Днем два раза чеченцы подходили, слышал их голоса. Как стемнело, вышел и пошел по городу. Как меня не заметили, не знаю. Черный, оборванный, из ушей кровь… К утру вышел за частный сектор, нашел танковые следы и пришел к нашим. Оказалось, что из Грозного не смогло прорваться ни одной машины. Все там остались…

Лейтенант замолчал и взял кружку с остывшим чаем. «А ведь он знает, что с Алешей. Знает, но не хочет говорить. Ему хватило, он не хочет видеть, что со мной будет потом», — мелькнула мысль у Ольги.

— Я не знаю, что произошло с вашим сыном, — словно угадав ее мысли, покачал головой лейтенант и посмотрел ей прямо в глаза. — Честно, не знаю. Капитана Грозова вроде вывозили на одном из двух других танков. Помню, что привязывали петлей ремня за руку к поручню. Но это не точно. Те танки выходили перед нами. Про первый ничего не знаю. Второй видел. Как вам объяснить… Чеченцы на нашей волне на рациях сидели, знали все позывные. А среди них и русские были, и украинцы, говорившие без акцента. Они, выдавая себя за помощь, заманили тот танк на соседнюю улицу. Когда мы проезжали, там что-то горело. Стреляли там. Не знаю… Не помню я!

— Где это место? — совершенно чужим, осипшим голосом спросила Ольга.

— Ручки нет? Ладно. Смотрите… — Палец лейтенанта прочертил на столе невидимый круг. — Вот вокзал. Отсюда влево улица. Сразу перекресток. Вот в эту сторону, понятно? В зареве я там видел пятиэтажный дом торцом. Гаражи какие-то. Название улицы не знаю. Магазин там был на первом этаже, витрины разбиты… Вот возле этого дома шел бой…

Лейтенант полез за очередной сигаретой, и тут вдруг его прорвало. Лицо побагровело, зубы стиснулись, из горла вышел какой-то свист. Он говорил несвязно, сдерживая себя, почти шепотом, но от этого его голос становился только страшнее:

— Я туда хочу, нанимаете… Туда, где ваш сын, где другие сыновья… К ним хочу, назад, а меня не пускают, говорят, мы во втором эшелоне. Говорят, нервный срыв у меня… Из всей бригады всего человек сто пятьдесят вышло, как я, пешком, кто-то застрелился… Они там остались, все мои друзья, может, живой кто; мертвых собаки растаскивают. Они меня зовут, а я здесь… Зачем я здесь? Как мне жить дальше?

Попутчик Ольги в поезде на Моздок Слава сказал: на войне все настоящее… А это значит, что на войне человек растрачивает все отведенные ему эмоции. Никогда ему не будет уже так страшно, как здесь, и так радостно тоже не будет. Не будет такого пронзительного восприятия жизни, предельно правильной оценки ценностей и понимания, что единственной, настоящей, без лжи добродетелью является только самопожертвование. Лейтенант хотел одного — вернуться туда, где остались его товарищи, которые за период боя стали ему роднее, чем родня по крови, потому что только они могли его понимать.

И Ольга, мать пропавшего сына, вместо того чтобы ее утешали, сейчас утешала этого лейтенанта, гладя его по плечу, как ребенка. И от прикосновений ее ладони он сразу поник, сдулся, как воздушный шарик.

Лейтенант вскоре ушел.

— Почему я раньше Тебя не знала? Не просила, не молилась… Теперь я понимаю, что без Твоего чуда мне здесь сына не найти, — сказала Ольга иконке Богородицы, выставляя ее на стол.

17.01.1995

Ее звали Евгения. Вроде бы из Петербурга. Больше о ней Ольга почти ничего не знала, хотя они жили в одной комнате.

Высокая, в кожаном пальто, в квадратных очках, с короткой стрижкой, Евгения практически не общалась с Ольгой, ни с кем не общалась, только со штабными из части сына. Сын, молодой офицер, служил в другом подразделении и тоже пропал без вести в новогодние дни. Не в пример Валентине Николаевне и другим матерям, она не делилась своим горем, была молчалива и замкнута. С утра просыпалась, заправляла постель, надевала кожаное пальто и, прямая, как единица, с поджатыми губами, молча уходила к военным. Так же и приходила под вечер: садилась на кровать, снимала грязные сапоги, очки и, ответив односложно на какой-нибудь вопрос, ложилась под синее солдатское одеяло.

Между тем военными велась работа по вывозу тел из Грозного, насколько позволяла боевая обстановка. В аэропорту организовали полевой морг. Чуть раньше привезли останки первых девяти человек, а вчера, когда Ольга слушала рассказ лейтенанта, привезли еще тридцать один труп. Матерям разрешили осмотреть неопознанные тела.

— Вы пойдете? — спросила Ольга соседку, когда в дверь их комнаты постучались и солдатик передал разрешение командования.

— Да. Конечно, — сухо ответила она. И тут же поднялась, надевая свое пальто.

Ольга шла за ней по выпавшему снегу. Ей не хотелось идти. Она верила, что Алеша жив. Но пошла. При виде палаток полевого морга ей стало нехорошо. Что чувствовала Евгения, неизвестно, но в ее глазах читалась решимость.

— Есть нашатырь, — встречающий их у входа в палатку солдат был откровенно пьян. — Смотрите по зубам, может, по каким другим признакам. Сгоревших много. Развалились на куски. Собаки многих погрызли. Вот, возьмите. — Он протянул пузырек с нашатырем стоящей впереди Евгении, но та отстранила его руку и молча, с каменным лицом вошла в палатку.

Ольга остановила взгляд на засаленных до черноты рукавах бушлата солдата, на его руках, которые, казалось, источают запах мертвечины, на его пьяных мутных глазах, и к горлу подступила дурнота. Работающим здесь солдатам каждый день выдавали по бутылке водки, иначе их психика бы не выдержала. В палатке слышались голоса.

Затем полог распахнулся. Евгения вышла — ровная и прямая, только лицо воскового цвета. Сделала пару шагов и пошатнулась. Солдат успел ее подхватить, упав вместе с ней, ее ноги разошлись в стороны, голова безвольно закинулась назад. Очки слетели. Звякнула крышка бидона, из палатки выскочил еще один солдат с кружкой воды, брызнул ей в лицо. Затем поднес к носу пузырек с нашатырем.

— Мама, очнитесь. — Солдатик назвал ее мамой.

Евгения застонала и села на снег, пытаясь отстранить рукой прижимающего ее сзади солдата.

— Не нашла, — тихо сказал еще кто-то, выходя из палатки, и обратился к Ольге: — Вы пойдете?

— Нет. Не, смогу, — сглотнув набежавшую слюну, ответила она.

Через пару дней привезли еще двадцать пять тел, затем еще тридцать. Евгения ходила в палатки каждый раз и каждый раз теряла сознание. Кто видел те обугленные, порванные тела, тот видел страшное, каково было смотреть на них матери — знала только она.

Она отмолила своего ребенка. Позже ей сообщили, что ее сын жив и сидит вместе с другими пятьюдесятью пленными в подвале неподалеку от дудаевского дворца. Пленных оставили в качестве заложников. Евгения и еще три матери пошли туда, их тоже забрали в плен. Но ей было все равно — она нашла сына живым и находилась рядом с ним. В качестве живого щита она вместе с сыном и другими пленными пешком были отправлены в Шатойский район. В Шатойском районе матерей от детей отделили.

Чеченские законы держатся на кровной мести. В марте в их село на грузовиках привезли много убитых боевиков. В ответ чеченцы расстреляли всех пленных офицеров. А ее сын чудом остался жив. Вскоре сына и мать отпустили.

Она с лихвой выплатила свой материнский долг: оба седые, они вернулись домой.

Но это будет потом. А пока матери оставались ждать вестей от командования, живя в комнатке гостиницы с солдатскими кроватями. На следующий день после похода в морг Ольга нашла усатого майора из штаба бригады и попросилась выехать вместе с группой, которая занималась вывозом тел.

— Я знаю место, где пропал мой сын, — горячо убеждала она майора. — Я найду его там. Я же мать, я почувствую, где искать. Возьмите меня в бронетранспортер.

— Не знаете, чего просите, — раздраженно ответил замполит, освобождая рукав бушлата, за который она схватилась. — Мы не берем гражданских. Кто за вас отвечать будет? И самой настоятельно рекомендую туда не соваться. Во-первых, там идут бои; во-вторых, даже если вас не убьют и не покалечат, боевики возьмут вас в рабство. Отвезут в горы, будут издеваться, сломают вас психически. А потом, обманывая вас, что сын у них, станут шантажировать, играть на материнских чувствах. Заставят надеть пояс с гранатами, вернуться сюда и взорвать штаб, отдавая жизнь за жизнь сына. В манипуляции они мастера. Вы не понимаете, где находитесь. В любом случае вы пропадете с концами. Поэтому сидите здесь и ждите. А сейчас простите, мне надо идти…

Майор пошел, а она осталась стоять на разъезженной танками площадке, среди палаток и снующих туда-сюда военных — одинокая и никому не нужная на этой войне.

* * *

В Томске термометр показывал тридцать два градуса мороза. Город курился дымкой. Мама Ольги, по наказу дочери каждое утро проверяющая почтовый ящик в подъезде, двадцать пятого января вернулась в квартиру с письмом. Села на кухне за столом, достала из футляра очки и некоторое время рассматривала белый конверт. На обратном адресе номер воинской части. Но почерк не Алексея — дочери.

«Любимые мои мама и Настенька! — крупным, школьным почерком писала Ольга. — Нет возможности позвонить, поэтому пишу, пользуясь солдатской почтой. Я в Грозном, живу в военной части. Я не одна такая мать. Алеши в части нет, он не вышел из боя первого января. Один из офицеров указал мне приблизительное место, где он пропал. Хотя он не уверен, что это был Алексей, но я знаю, что это он. Сердцем чувствую. Надо расспрашивать людей, которые там живут. Местные всё знают, и я верю, что найду его.

Постоянно думаю о вас. Как вы там, мои родные? Как у Насти в школе, как твое здоровье, мамочка? Я знаю, что задержалась здесь, что уже давно пора вернуться домой, но пока не могу. Надеюсь, мама, ты меня поймешь. Матери, которые здесь, говорят командованию: отдайте нам хоть что-то, если не живого, мертвого отдайте, мы бы похоронили его и жили дальше с этим горем, ставили бы в храмах свечки, свыкаясь с мыслью, что его больше нет. Они такие, как Алеша, — не живые и не мертвые. И каждый день думаешь, что он где-то рядом и зовет тебя, что его бьют, мучают, а завтра убьют, и ты могла успеть его спасти, но не спасла. И от таких мыслей можно сойти с ума. Только Настеньке про это не говори, ладно?

Безумно хочу к вам. Разрываюсь между вами и Лешей. Каждый вечер говорю себе: завтра произойдет чудо, и мы ближайшим вертолетом вылетим в Моздок. Война здесь страшная, даже не могла себе представить, что такое возможно, а сейчас уже не могу себе представить, что где-то мир и идет нормальная жизнь. Деньги у меня еще есть, в столовой кормят, люди встречаются по большей части хорошие — командование равнодушно, а люди стараются помочь, как всегда в нашей стране. За меня не беспокойтесь.

Все дни было пасмурно — зима здесь противная, с ветрами и слякотью, а сегодня вдруг выглянуло солнце. И я в первый раз увидела горы. Далеко, синие и высокие. С солнышком сразу и настроение поднялось.

Как же я по вам соскучилась. Мама, мамочка, потерпи еще немного. Я думаю, еще не больше недели. Люблю тебя. И спасибо тебе за все!»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ВСТРЕЧА

20.01.1995

По пустой безжизненной улице с развалинами домов по сторонам, ревя двигателем, ехала бронированная боевая машина пехоты. На БМП сидело несколько человек. Один перед башней, держась за ствол скорострельной пушки, остальные на десанте за ней. В черных вязаных шапочках, в бронежилетах, с подсумками и автоматами, с трубами гранатометов за спинами. Чтобы удобнее было сидеть, на броне лежал замызганный цветной ковер.

Лязгая гусеницами, тяжелая машина на полной скорости проскочила мертвенный переулок, и тут сидящие на броне военные заметили впереди одинокую фигуру женщины, идущую по обочине. Заслышав металлический лязг и шум за спиной, женщина благоразумно сошла с асфальта в сторону.

Выбрасывая струю дыма, БМП проехала мимо, но вдруг резко остановилась, качнувшись вперед и назад. Человек, обжимавший рукой пушку, спрыгнул на землю и, шагнув к женщине, удивленно воскликнул:

— Ольга? Простите, вы Ольга? Мы с вами в Моздок ехали. Я Слава. Вы что здесь одна ходите? Жить надоело?

Славу было не узнать. Лицо похудело, подбородок зарос щетиной, под глазами красные круги от ветра, холода и усталости. Но сами глаза остались прежними — с блеском веселого задора. Поверх бушлата куча подсумков с магазинами для автомата, с гранатами. На шее гражданский шарф. Из-за амуниции он выглядел толстым и неповоротливым. Погон не видно. Все сидящие на броне были без погон, хотя по возрасту и по какой-то уверенности в позах становилось понятно, что они офицеры.

— Как вы здесь оказались? Нельзя здесь одной ходить. Куда вы направлялись? — сыпал вопросами Слава, и было видно, что он искренне рад Ольге, как будто встретил давнюю и близкую подругу. Военные на БМП между тем защелкали предохранителями автоматов, беря под прицел ближайшие здания.

— Я на железнодорожный вокзал иду. Вернее, рядом. Мне сказали, что Алеша там… Последнее место, где его видели, — торопливо, радуясь, наверное, еще больше Славы, выговорила Ольга. Есть такие люди, которых как будто знаешь всю жизнь.

— Понятно. Залезайте на броню, мы вас подвезем. Вот, берись за поручень… Пацаны, помогите ей. Сейчас подсажу… С ветерком доедем. Ну вы… ты… смелая. Дайте кто-нибудь ей на что сесть.

Один из военных протянул взобравшейся на борт Ольге грязную замасленную подушку. Посоветовал:

— Подложите под себя. А то жестко ехать. Не лимузин…

Слава забрался на свое место, постучал по люку. БМП взревела, дернулась — Ольга чуть не улетела — и, набирая ход, грохоча гусеницами, продолжила движение.

В лицо бил ветер. Капюшон сорвало. Через несколько минут кожа на лбу и скулах задеревенела. Ольга держалась изо всех сил за основание какой-то антенны. Трясло и подкидывало неимоверно. Она ехала высоко над землей вместе с обвешенными оружием бойцами, и непонятно почему, может, от встречи со Славой, может, оттого, что она находится среди бойцов и ей на минуту не надо бояться ни людей, ни собак, на душе стало хорошо.

Мелькали вдоль улицы дома разбитые и дома пока целые, поваленные столбы. Видела местных, двух старушек с гружеными саночками, которые с удивлением смотрели на сидящую на БМП женщину. Из-за рева двигателя разговаривать со Славой не представлялось возможным, поэтому, когда она поняла, что они выезжают к привокзальной площади, когда показалось разрушенное, как в Сталинграде, закопченное здание вокзала, а слева стоящая торцом пятиэтажка с витринами без стекол, она схватила за руку ближайшего военного, а он ткнул Славу прикладом автомата.

БМП сбавила ход, заехала во двор пятиэтажки и встала.

Вокруг ни души.

— Оля, пропадешь здесь. Подумай, — переходя на «ты», предупредил Слава, помогая ей спуститься. У него как-то получалось мгновенно сближаться и становиться родным. — Может, с нами, а? Ладно, понимаю… Смотри… — Он стал очень серьезен. — Вон, видишь, девятиэтажка? Вон, краешек над домами. Там наш опорник. Мы едем туда. Как только с местными переговоришь, двигай к нам. Но только не в темноте — наши застрелят. Там меня найдешь. Ни в коем случае не доверяй местным. Взгляд не прячь, смотри в глаза — с достоинством, но без вызова, понимаешь? Главное, чтобы было видно, что у тебя нечего взять, что ты не добыча. Если темнота застала, жди утра, где придётся, но только не на улице. Когда будешь подходить к девятиэтажке, сними капюшон и руки подними вверх. Кричи, что меня ищешь, мой позывной — «Вьюга». Когда приблизишься, иди только по асфальту, на землю не ступай, там кругом мины. Не хочется мне тебя здесь оставлять… Плохо это.

— Слава, ты меня сейчас напугаешь, я и с места не сдвинусь. Я и так боюсь, — просто и искренне ответила Ольга.

— Да, да, ты права. Прости. Все будет хорошо. До встречи. — Слава обнял ее, как сестру, сквозь пальто Ольга почувствовала твердость рожков и гранат. Еще совсем недавно, в другой жизни, она бы не поняла этого объятия, но теперь чувствовала: просто на войне ценишь людей — тех, которых считаешь своими. Здесь пропадали условности.

— Слава, поехали, — позвали с брони.

БМП уехала, и стало страшно. И одиноко. Вокруг вроде тихо. Ольга прошла вглубь двора, на первый взгляд, нежилого дома и возле гаражей сразу увидела сгоревший танк. Он стоял, одной гусеницей заехав на сломанное дерево. В башне зияла дыра, дуло бессильно опустилось на люк механика, танк выглядел черным и мертвым, присыпанным снегом. Многие тонны обгоревшей брони. Она обошла вокруг него, зачем-то попыталась заглянуть в дыру, хотя было ясно, что здесь давно никого нет. Недалеко валялась полусгоревшая солдатская шапка и пустой подсумок в бурых засохших пятнах. Чуть дальше втоптанная в грязь вязаная перчатка. И повсюду стреляные гильзы.

Только местные могли рассказать, как здесь разворачивались события.

Когда находишься в воюющем городе, на улице долго оставаться нельзя. Словно в подтверждение, где-то за домами раскатисто ударил танковый выстрел и сразу глухо забил крупнокалиберный пулемет. И Ольга быстро пошла к ближайшему подъезду. Первая ночь в Грозном показала — не надо бояться местных. Кроме того, Ольга была уверена, что ищущая сына мать неприкосновенна в своем горе.

Почему-то вспомнилось, какой беспомощной она раньше была. Особенно когда ушел муж. Любая медсестра в поликлинике могла на нее наорать, Ольга краснела, оправдывалась; потом, по дороге домой, толкая коляску с крохотной Настей по снегу, с пылающими ушами в мыслях ставила эту наглую тетку на место. Постоянно всех стеснялась и только дома, в единственном месте на свете, чувствовала себя уверенно. А теперь ходит по разрушенному Грозному, ищет сына.

— Эй, женщина, — послышалось за спиной.

Возле дальнего подъезда стоял мужчина в норковой шапке. В глаза бросилась начищенная до блеска обувь. Кругом грязь и снег, а он в туфлях без пятнышка.

— Здравствуйте, — как можно доброжелательнее поздоровалась Ольга, направляясь к нему. — Скажите, а вы здесь живете?

Мужчина ее внимательно рассматривал. На первый взгляд он не походил на чеченца — глаза голубые, рыжая щетина. Только нос с горбинкой, и в лице что-то хищное. Удивлен и насторожен.

— Нет, — ответил он, не спуская цепкого взгляда с Ольги. — Сестра моя здесь живет. Я ее в село вывез. Когда тихо, прихожу квартиру смотреть. А ты с разведкой приехала? Я из окна видел. Из ФСБ? Или журналистка? Почему одна?

— Разведка? Да нет, меня просто подвезли… Я сына ищу. Он пропал здесь в новогодние дни. Танкист, всего восемнадцать лет. Может, вы видели его? — выговорила Ольга и полезла в сумочку за фотографией. Но чеченец не стал смотреть.

— Я не знаю. — Он сделал отрицательный жест рукой. — Ты русских спроси. Вон, на первом этаже окно кирпичами заложено. Они там живут. Их спроси.

И добавил что-то на чеченском. Зло добавил.

Ольга пошла к указанному подъезду. Подергала металлическую дверь, но она оказалась закрыта. На двери желтело выцветшее объявление из другого мира: «Салон-парикмахерская. Стрижка, укладка. Лучшие мастера. Ждем вас по адресу…» Ольга подошла к окну, поднялась на цыпочки и осторожно постучала по кое-как наставленным один на другой кирпичам. За домами еще раз глухо и гулко прострочил крупнокалиберный пулемет. В квартире на первом этаже послышалось движение, ее пытались рассмотреть в щели. В этом городе все всего боялись, страх почти физически окутывал полуразрушенные улицы. Затем дверь подъезда открылась, и на улицу выглянула полная женщина средних лет, русской внешности, в наброшенном платке, одетая в грязную куртку, которую, наверное, не снимала ни днем ни ночью.

В глазах читалась еще большая настороженность, чем у чеченца. Чеченец остался стоять на улице, Ольга чувствовала его взгляд.

— Простите, пожалуйста. Я сына ищу. Пропал без вести. В новогодние дни. Возможно, ехал на танке, что у вас во дворе стоит. Я из Сибири… — быстро выговорила Ольга.

Осмотрев двор, убедившись, что у подъезда больше никого нет, женщина немного смягчилось.

— Ладно, заходите. Не на улице же стоять, — произнесла она, запуская Ольгу в подъезд.

В квартире, в полумраке, в свете керосиновой лампы в глаза прежде всего бросилась бесполезная, но абсолютно целая красивая хрустальная люстра, совершенно нелепо смотрящаяся на закопченном, посеченном осколками потолке. На кухне неработающий холодильник, финская мойка под краном, в котором нет воды, присыпанные бетонной пылью батареи, которые не греют. В комнате Ольга увидела лежащего на кровати человека, накрытого горой вещей.

— Отец мой. Парализованный, — пояснила женщина, заметив взгляд Ольги. — Поэтому и не уезжаю. Когда стреляют, в подвал спустить его не могу, стаскиваю на пол и ложусь рядом. Сестра в Москве есть, только зовет меня одну, а отца, говорит, пока отдай в дом инвалидов. Не знает, о чем говорит…

Ольге мгновенно представилось, как живет эта женщина в городе, где и полчаса провести — подвиг. Как она ходит по окрестностям за водой, ищет продукты, как лежит с папой на полу, когда все вокруг ходит ходуном. Подобная реальность с беспощадной ясностью высвечивает самое важное, что есть в человеке, что в обычной жизни скрыто под многими слоями. Этой женщине оказался не нужен другой мир с его придуманными ценностями, она осталась на войне с отцом — не предала его, обманывая и успокаивая себя ссылками на непреодолимые обстоятельства. Она понимала, что любовь — это жертва, и оказалась готова ее принести.

— Мы квартиру на одного чеченца переписали. Вроде как под его защитой, иначе давно бы исчезли. Русских здесь не любят, тем более сейчас, — спокойно, даже как-то равнодушно пояснила женщина. Он нам и продукты иногда приносит. Да что это я о своем? Убили всех, кто был на том танке. Человек десять. Один мальчишка спрятался у двери в подвал — подвалы же закрыты, так и сидел там, согнувшись, до утра. Голову спрятал, а спину видно. Когда его оттуда вытаскивали, за руки по земле тащили… Тоже убили. Две недели тела во дворе лежали. Военные как-то проезжали, мы им сказали, но они даже смотреть не стали. Недавно закопали. За домом, там яма была. Я и закапывала. Со мной еще двое соседей.

— Вот посмотрите, — выдохнув, достала фотографию Ольга. В сознании мелькнуло: «Только не узнай».

— Вроде нет, — словно почувствовав ее мольбу, неуверенно произнесла женщина. — Но точно не скажу. Изувеченные они были, да и старалась не смотреть на лица.

— А был кто-нибудь в танкистском шлеме, знаете, черный такой, с наушниками?

— Один вроде. Но он внутри танка остался. Водитель. Других не помню. Простите меня, но не знаю я…

«Леши здесь не было. Надо искать дальше, — больше по желанию убедила себя Ольга, поблагодарив женщину. — Но где искать?!»

А затем произошло что-то непонятное.

Выйдя из подъезда, она боковым зрением машинально отметила стоящие в глубине двора «Жигули», которых раньше не было. Пошла на выход из двора, но вдруг за спиной возник шум и визг колес. «Жигули» резко остановились возле нее. Хлопнули двери с двух сторон. Все произошло слишком быстро, она ничего не успела осознать, поняла только, что ее схватили за руку и воротник и запихивают в машину. Полетели пуговицы от пальто.

— Тап ала{6}, — рявкнул кто-то, и она осознала, что находится на заднем сиденье, что сидящий рядом зажал ее шею и прижал голову к себе и что у него нестерпимо едко пахнет из подмышки. В следующую секунду мужчина схватил ее за подбородок И приподнял лицо.

— А чё? Пусть кричит, — сказал сидящий за рулем, чернявый и совсем молодой, и добавил что-то по-чеченски. В машине засмеялись. Их было трое, двое сидели по бокам Ольги. Машина проехала на выезд из двора и остановилась у дороги.

— Что ты здесь шаришь, тварь? Чё вынюхиваешь? — тряхнул ее тот, кто зажимал шею. Сидящий с другого бока потрошил ее сумочку. Ольга даже не успела заметить, как она оказалась у него в руках. Полетел в открытое окошко ее паспорт. Он достал фотографию Алеши в военной форме, плюнул снимку в лицо и тоже выкинул в форточку. Затем полетела и сама сумочка.

— Доллары, — довольно ухмыльнулся он, пряча в карман деньги Галины.

— Я сына, сына ищу, — пытаясь освободиться от хватки, задыхалась Ольга. — Сын пропал здесь. Прошу, умоляю, отпустите…

— Э… Твой сын убивать нас приехал, — прижавший ее сильнее сжал подбородок и ударил ладонью по искаженному лицу. Удар пришелся куда-то в лоб. Еще раз шлепнул — без размаха, так, унизительно. Второй в это время лазил у нее по карманам, прощупал подкладку пальто, дернул замки сапог, проверил голенища, потом полез под кофту, ощупал лифчик. Он искал деньги методично и тщательно, словно обыскивал манекен. Затем ее голову наклонили, сняли с шеи тоненькую золотую цепочку.

— Мы твоего сына зарезали. Вот так… — Ольга не видела, но поняла, что сидящий рядом провел себе ладонью по заросшему горлу. Он добавил что-то по-чеченски, и в машине снова засмеялись. Наконец сидящий сбоку вышел из салона, а второй пнул ее ногой в спину, выталкивая из машины.

— Пошла… — И снова смех.

Может быть, они бы уехали. Но сидящий за рулем чернявый и молодой что-то гортанно произнес, и ее, растрепанную, с искаженным лицом, в расстегнутых сапогах, снова потащили в машину. Сделав небольшой круг, «Жигули» подъехали к гаражам у той же пятиэтажки, но с другой стороны. Совершенно ошеломленная Ольга, как в каком-то замедленном кадре, успела увидеть глаза одного из тех, кто сидел рядом. Он смотрел на нее, но видел ее не такой, какая она была, а такой, какой будет после — раздетой, задушенной, лежащей между гаражей, и взгляд его смотрелся пустым и страшным.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Ольга.

Они подъехали к гаражу, вывели женщину из машины, но в этот момент рядом оказался еще один человек. Тот самый чеченец с рыжей щетиной, с начищенными ботинками, с которым она разговаривала у подъезда.

— Нельзя! — крикнул он. Какие-то секунды выпали из сознания. Они спорили. Чеченцы отошли от нее, в чем-то убеждая этого мужчину, а он, злясь, отрицательно махал головой и показывал пальцем в сторону, откуда они приехали.

— Я сказал, то ты сразу ко мне обратилась. Это почти то же самое, что гостья, — сказал рыжебородый, когда те трое все-таки сели в машину. — Не надо тебе здесь ходить. Они плохие люди, мародеры, сыны шакалов. Воевать не хотят — ищут, кого ограбить. Что стоишь? Сегодня они тебя не тронут. Уходи. Уезжай отсюда. Иди…

Ничего не видя, запахивая пальто с оторванными пуговицами рукой, Ольга пошла от гаражей. На обочине, где машина останавливалась, она опустилась на землю и начала слепо шарить руками по прошлогодней траве и снегу. Нашла фотографию Алеши, вытерла ее и впервые за все это время всхлипнула. Нашла паспорт. Иконку Богородицы. Она никуда не торопилась, все движения ее были медлительными, неспешными.

Спрятала карточку в рамке под пальто. Огляделась.

На всю ширину улицы в ее направлении двигалась цепочка солдат. Двигались грамотно — кто-то впереди, кто-то прикрывает. Человек семь в бронежилетах, с автоматами, с ручными пулеметами.

— Оля, все нормально? Ты ранена? — крикнул идущий впереди, и она поняла, что это Слава, но даже не удивилась этому. В мыслях и на душе была пустота.

— Фу, нашли… — Слава помог ей подняться. — А я потом думаю, зачем мы тебя здесь оставили? Взял бойцов, и сюда… Узнала что-нибудь? Сейчас пойдем к нам. У меня там шикарный блиндаж, вернее, подвал. Топчан, отличный кофе, сколько хочешь. А завтра мы тебя в Северный отвезем. Да что с тобой, мать?.. Местные? Ты только скажи, мы сейчас быстро тут всех зачистим.

— Нет, не надо. Те уже уехали, — чужим голосом ответила Ольга. Ей бы броситься на грудь Славе и заплакать там в крик. Но она не могла. Сейчас она боялась мужчин.

Потом ее начало трясти.

* * *

В штабной палатке замполита в аэропорту Северном, кроме усатого майора, находилось еще несколько офицеров. Отрешенная и бледная Ольга в пальто с оторванными пуговицами говорила тихим, бесконечно уставшим голосом:

— На улице, идущей на привокзальную площадь, по левой стороне находится пятиэтажный дом с магазином. В конце дома небольшой пустырь. Там закопаны останки предположительно десяти человек. Надо достать тела и отправить их на генетическую экспертизу. Мне сказали, что это делают в Ростове.

— Там ваш сын? — спросил усатый майор.

— Нет. Думаю, что нет. — Ольге хотелось опереться на брезентовую стенку палатки и закрыть глаза. Она устала. Эмоционально вымоталась. Вместо одной ночи в подвале у Славы она провела двое суток. Не было попутного транспорта в Грозный-Северный. Все двое суток там шел бой. Забегая на минутку в подвал, Слава пытался ее растормошить, поил кофе, рассказывал что-то веселое, но она спряталась в себя, как черепаха в панцирь. Отвечала односложно и прятала глаза.

— А откуда сведенья? — спросил один из офицеров, обменявшись взглядами с остальными.

— От местных жителей.

— Ну… Не та война, чтобы на местных полагаться. Рассказали сказку, поедем, а там засада и заминировано все кругом, — протянул офицер. Но Ольга видела, что это отговорка, что им просто не хочется лишний раз выдвигаться в Грозный, копаться в черепках, писать кучу документов сопроводительных в Ростов. Это, конечно, придется сделать, но как-нибудь потом. И так бумажной работы невпроворот…

— О захоронении мне рассказала русская женщина, она живет с парализованным отцом. Не бросила его, — ровным тоном ответила Ольга. — Вам надо просто поехать и эксгумировать останки. Не послезавтра и не через месяц. Сейчас.

— Да это, наверное, из 81-го полка. Их люди. Пускай они и выезжают, — встрял в разговор молодой белобрысый офицер.

Ольга замолчала. Офицеры, уже не обращая на нее внимания, принялись обсуждать какие-то текущие дела. И тут с ней что-то произошло.

— Моего сына там нет, — произнесла она. И было в ее голосе что-то, что заставило всех замолчать. — Но там другие сыновья. Их матери ждут. Матери ждут! — Что-то лопнуло внутри, что-то огромное, какой-то кровавый пузырь, и Ольга уже не сдерживала себя.

Ее лицо исказилось, глаза потемнели, она сорвалась на крик:

— Дайте матерям похоронить своих детей! На могилках их дайте поплакать!.. Вы мне говорили, что я ничего не понимаю, что здесь творится. Это вы ничего не понимаете! Сидите, обсуждаете… Езжайте, выкапывайте косточки — хоть что-то матерям верните, хоть что-то!.. Вы не представляете, как прожить один день, всего один день, когда твой сын исчез, представлять, как ему в этот момент глаза вырезают или как его на пустыре собаки грызут… Это вы войны не понимаете! Сократите эти дни матерям!.. И если завтра с утра не отправите туда группу, сама пойду и буду руками выкапывать… А вы обсуждайте!

Куда девалась та Ольга, которая еще месяц или вечность назад не могла за себя постоять в очереди в магазине? Которую можно было гонять из кабинета в кабинет за какой-нибудь справкой, а она только: «Извините, пожалуйста». Слава сказал там, в подвале, когда стреляли и приносили раненых: «Это позорная война. И самое позорное на ней пятно — это отношение к солдатским матерям. Нигде такого еще не было и не будет».

— Мы услышали вас, Ольга Владимировна, — через долгую паузу произнес из-за стола усатый майор. — Подготовим технику и завтра с утра отправим группу. Займется лично начальник штаба бригады, ему поручено с погибшими разбираться. Вопрос закрыт?

Офицеры во все глаза смотрели на Ольгу. Ее лицо пошло красными пятнами. Она молча поднялась к выходу. Ей надо было побыть одной.

Сегодня утром, перед тем как ее отправили на базу, она видела, как во дворе девятиэтажного дома, где находились позиции разведчиков Славы, собралась толпа. Ей не надо было видеть, что там происходит, но она видела. В центре толпы били какого-то человека. Молодого. Прикладами ему размозжили руки до ошметков. «Снайпера поймали. Достал он нас», — пояснил Слава. Окровавленному человеку засунули в рот бумажку, очевидно листок, на котором он вел учет, сделали петлю из троса и повесили на дуле танка. Танк приподнял дуло, а человека держали за ноги, пока не удавили.

— А как иначе? — сказал стоящий рядом Слава, и серые глаза его, обычно веселые, с искоркой задора, сейчас оставались суженными и холодно-беспощадными. Он был неприятен Ольге в тот момент.

Ей хотелось сказать ему, его бойцам, чеченцам — всем на этой войне, что нельзя убивать людей только потому, что кто-то разрешил их убивать. С пронзительной ясностью она поняла, что на войне нет хороших и плохих, что стандартное клише «наши справедливые и добрые, а враги коварные и жестокие» — это очередная ложь войны, все одинаково в крови, повесят человека, а потом сентиментально поют под гитару про родной дом и ждущую мать… Что на войне главное — это глубокое моральное самооправдание своих поступков: конечная цель, которая выше жизни, а если такой цели нет — примешь в себя тьму, и это тебе понравится.

Она не видела солдат, она видела чьих-то сыновей. И как мать считала, что каждый убитый здесь должен быть оплакан…

— Ольга Владимировна, — остановил ее на выходе из палатки усатый замполит. — Как я понял, вы теперь не знаете, где искать вашего сына. Что будете делать дальше?

— Я не знаю, — ответила Ольга. — Устала очень… Не могу больше. Сломалась я… Наверное, домой поеду. Деньги у меня отобрали, напишу письмо домой, чтобы выслали на дорогу в Моздок до востребования, и буду кого-нибудь просить, чтобы вертолетом до Моздока довезли. Хотя… Я не знаю…

Но письмо домой она так и не написала. Вернулась в свою комнату, умылась и легла на кровать. Внутри была пустота. За эти дни она увидела и перечувствовала то, что нельзя видеть и чувствовать обычной женщине из обычного мира — с будильниками, работой, готовками и желанием нравиться. Она впустила в себя что-то огромное, разобраться с которым придется потом. Ей хотелось домой. Она видела, что здесь творится, что искать Алексея равносильно тому, что найти каплю дождя в глубоком омуте. И вместе с тем она понимала, что, уезжая отсюда, она предаст сына и с этим придется жить до конца.

А затем произошло чудо.

Под вечер, когда начало темнеть, в коридоре послышался шум, голос: «Ольга, где ты? В какой комнате?» — и в дверь влетел Слава, как всегда, обвешанный оружием, с улыбкой на весь рот.

— Мать! — крикнул он с порога. — Нашелся твой сын. Я сам списки на обмен видел. Алексей Новиков, 131-я бригада. Он у чехов — хотят обменять. Я в Ханкалу на базу в штаб заехал, а там списки смотрят. Чё лежишь? Поехали. БТР внизу! Он живой!

Ольга села на кровати и схватилась за сердце.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

РЕШИМОСТЬ

20.01.1995

Если кто-нибудь скажет, что жизнь и смерть на войне зависят от профессионализма, — не верьте. На войне на девяносто процентов все зависит от случая. Можно остаться без единой царапины, когда всех рядом убьют; можно снять бушлат, надеть красную рубаху, пройтись на виду у противника — и снайперы отвлекутся в этот момент. А можно окапываться по учебнику, ползать ужом, знать назубок все правила тактики — и поймать пулю от случайного выстрела.

Война не выбирает, кто достоин жить, а кто нет. Кто молод, наивен и румян, а кто поживший, седой и в грехах. Войне все равно. Она слепа. Можно искать дорогого тебе человека по всем тропкам войны, вечно гоняясь за миражами по замкнутому кругу, и всегда на чуть-чуть опаздывать, проходить мимо, а можно, по шепоту молитвы, случайно оказаться в единственно нужном месте, в единственно нужное время.

Для Ольги этим местом судьба определила Ханкалу.

Ханкала — поселок на восточной окраине Грозного: бывшая советская воинская часть с жилым городком, железнодорожной станцией и учебным аэродромом. Там располагался один из передовых пунктов управления группировкой. Слава случайно оказался в Ханкале в самый судьбоносный для Ольги момент.

— Контрразведка меня кое о чем попросила. Без рапортов, по-личному. Знаю там одного еще с Приднестровья. Приехал к ним доложиться. А там чеченец сидит, — рассказывал Слава, помогая Ольге выбраться из бронетранспортера. — Сам он пустышка, посредник, пришел от одного полевого командира. Два дня назад наши случайно тормознули машину, в ней — родственники того командира. Забрали их. Чехи попросили обмен. В подтверждение своих полномочий посредник привез на базу четырех наших пленных. И еще список из семнадцати фамилий. В списке твой сын. Хотят обменять на этих двоих родственников. И самое главное, контрразведчики при мне этот список смотрели! Информация из их кабинета не уходит. Не оказался бы я там в нужный момент… Сейчас постараемся все узнать. Ты жди пока на улице. На вот, подержи… В штаб с заряженным оружием нельзя…

Ольга приняла в руки два тяжелых металлических магазина от автомата, соединенных синей изолентой. Майор пошел в штаб, а она осталась во дворе. Темнело. Рядом с помещением штаба белела огромная гора присыпанных снегом колотых дров. Горел прожектор на стоящем в темном дворе БТР. Перекликались часовые. Подмораживало. От дыхания шел пар.

«Леша жив, — мысленно повторяла Ольга. — Пусть в плену, но не в палатках полевого морга, не где-нибудь на пустыре, припорошенный снежком. Только смерть лишает надежды быть рядом, во всяком случае в этом мире, все остальное неважно и преодолимо, лишь бы жив».

Ей хотелось обнять пришедшего сюда чеченца.

Дверь штаба отворилась, она выдохнула, шагнула вперед, но на ступеньки вышел какой-то незнакомый офицер. Остановившись на ступеньках, он достал сигарету, чиркнул спичкой, осветив в полумраке нижнюю часть лица. Прошло еще несколько томительных минут. Ольга неподвижно постояла у кучи дров, смотря на дверь штаба, а затем засунула магазины с патронами в карман и решительно поднялась по ступенькам.

За дверью дохнуло теплом. В натопленной комнатке дежурного находились какие-то военные; там же, на топчане, прислонившись к стене и прикрыв глаза, сидел небритый чеченец средних лет, одетый в потертую кожаную куртку. «Это посредник», — догадалась Ольга.

Никем не останавливаемая, она пошла по коридору.

— Слушай, майор, на какой хрен ты ее привез?..

— Так она же мать…

— И что, что мать?.. — услышала она голоса за одной из дверей и, ни секунды не колеблясь, вошла в помещение. В комнате сразу замолчали.

Ярко горела лампочка без плафона. Посреди комнаты стоял заваленный какими-то бумагами стол, рядом топчан с лежащим на нем автоматом, на полу электрическая плитка, банка с кипятильником, на газете крупы, чай. На подоконнике несколько пачек патронов. В углу железный сейф. Возле стола стояли Слава и какой-то мужчина в камуфляже без погон. Ольге он показался необыкновенно похожим на актера Тихонова. Породистый нос, гладко выбритый подбородок, умные, много знающие глаза.

— Меня просили подождать, но я не могу. Сил нет, — просто сказала Ольга.

Контрразведчик открыл было рот, но, посмотрев на ее искривленные в вымученной улыбке губы, промолчал и перевел многозначительный взгляд на Славу. Что-то происходило. Еще десять минут назад оживленный и радостный, Слава старался не смотреть на Ольгу. В ярком свете лампочки сейчас хорошо было видно, как грязен его бушлат с меховым воротником, что на шапке темные пятна от солярки, а на подбородке щетина и руки темные от въевшейся грязи. На штанах на колене дырка. И вроде ростом ниже стал. На фоне ухоженного контрразведчика он смотрелся бомжом.

— Вот сам ей и объяснишь. Но без деталей, — веско произнес хозяин кабинета, обращаясь к Славе, говоря о матери в третьем лице, словно ее здесь не было. — Пусть список посмотрит. Может с посредником поговорить. Но это все, что я могу для тебя сделать. Теперь ты мой должник, майор…

В следующую минуту Ольга читала поданный ей список. Шариковой ручкой на школьном тетрадном листке были написаны фамилии и звания семнадцати человек. Офицеры и солдаты, один прапорщик. Седьмым в списке стояло имя рядового Алексея Новикова. Листок дрожал в руках. Ольга ничего не понимала. Леша жив. Но почему тогда так недоволен хозяин кабинета, а у Славы такой злой взгляд?

— Не будут их менять, — выдохнул Слава, когда они вышли в коридор. — Похоже, начальство решило себе звездочки срубить. Уже доложили наверх, что поймали двух известных боевиков, родственников полевого командира Руслана Тагиева. Скорее всего, они уже в Москве. А те семнадцать человек никому не интересны. Не будет обмена.

Когда-то в детстве Ольга читала сказку, в которой люди решили найти дом солнца. Построили лодку и поплыли на запад. Плыли и плыли, а солнце проходило по небу и исчезало в закате на бескрайнем морском горизонте. У нее появилось ощущение, что она сейчас в этой лодке и будет вечно плыть по волнам, видя цель, но не приближаясь к ней ни на шаг.

— Но Леша-то жив, — очнулась она. — Есть место, где их держат. Можно же что-то сделать. Обменять не получилось, так каким-то другим способом… Спецназ какой-нибудь. Переговоры. По телевизору же показывают, как летчиков или моряков из разных стран освобождают. Можно же что-то предпринять…

— Никто ничего не будет делать. Прости, мать, — тихо произнес Слава.

Он стоял возле нее в коридоре: командир разведроты, майор в грязном бушлате, случайный попутчик — человек, которому не все равно. Неизвестно, почему он помогал Ольге: может, она ему нравилась, может, в его глазах она оставалась воплощением всех солдатских матерей на этой позорной войне, а может, он был просто хорошим человеком и не мог иначе. Казалось, что он просит прощения за всех командиров огромной армии, со штабами и танковыми дивизиями, оказавшейся не в силах помочь одной женщине.

— Мне надо поговорить с посредником, — твердо сказала Ольга, и они пошли в дежурную комнату.

Скорее всего ждущий на лавке в дежурке чеченец еще не понимал, что обмена не будет. Командование не спешило с ответом. Он с удивлением посмотрел на возникшую перед ним светловолосую женщину без платка, в сопровождении явно не штабного офицера, перевел взгляд на карман ее пальто, откуда выглядывали автоматные рожки, ничего не понял и на всякий случай с готовностью ответил, что пленные в данный момент находятся в селе Ачхой-Мартан.

— Там, — махнул он рукой куда-то на юго-запад, где рядом с покрытыми зимними туманами горами находится нужное село.

— И как они… Здоровы? — дрогнувшим голосом спросила Ольга.

— Конечно. — Посредник никак не мог просчитать в уме, кто эта женщина со странными расширенными глазами. — Здоровы все. Кушают много мяса. Спят хорошо. Они как в гостях.

— А что?.. — Ольга, набравшись сил, хотела спросить, что с ними будет, когда придет отказ. Но стоящий рядом Слава, поняв продолжение вопроса, предостерегающе сжал ее локоть.

— Все хорошо у них, — немного встревожился посредник. — Проверить хотите, да? А чё проверять? Вы меня отпускаете, говорите «согласны», и через день пленных прямо в Грозный привозят. Место и время обговорим. Только мне вначале надо их увидеть. Если не увижу — ничего не будет. Я простой человек, водителем на молокозаводе работал, меня хорошие люди попросили, я к вам и приехал. Четырех пленных просто так вам отдал, это же не мои пленные, откуда они у меня? Чего тянете, сто раз переспрашиваете?

— Пошли, — сказал Слава, не отпуская локоть Ольги. Посредник еще продолжал что-то горячо говорить, но они вышли из штаба на темную, освещенную только прожектором улицу.

В городе разгорались бои. Совсем недалеко дробью стучал пулемет. Где-то в другой стороне тяжело ухали разрывы. Там длинными очередями — значит, бой шел на короткой дистанции — били автоматы. В небе, как падающая звезда, сверкнула длинная искра, и раскатистое эхо удара прошло по всей Ханкале.

— Как ночь, так начинается, — вздохнул Слава. — Оля, мне к своим надо. Я… — Он хотел сказать, что и так на полдня пропал с ней, но не сказал. — Я тебя могу в гостевую палатку здесь устроить на ночь. Но там условия, сама понимаешь… Предлагаю со мной. Сейчас комендантский час, но мы проедем. На нашем направлении вроде пока тихо. Переночуешь у нас в подвале, там и поговорим… — Он мог добавить: «Только о чем говорить?», но тоже промолчал.

Когда шли к БТР, Ольга увидела, как выглядит ночной бой со стороны. В небо трассерами поднимались очереди крупнокалиберных пулеметов. Огоньки летели не последовательно, а кучками, похожими на огненно-красные рои. Неспешные и завораживающие издалека. Ярко, как люстры, висели в черном небе осветительные мины. Округа мерцала вспышками.

В подвале у Славы черный кофе в кружке, которого не хочется. Ничего не хочется. Бойцы откуда-то притащили в подвал два шикарных мягких кресла. Можно было бы забраться в кресло с ногами, укрыться чьим-нибудь бушлатом, прикрыть глаза и помечтать о том, как встретишь сына, как вернешься домой. Даже не верилось, что он где-то есть — этот дом. Сейчас казалось, что война идет везде, что не бывает тишины. Не затишья между боями, а просто тишины, продолжающейся изо дня в день, — тишины и личного пространства, квартиры, комнаты, чего угодно, где запрешь дверь, и никто тебя не побеспокоит. Тут везде были люди с их взглядами. А без людей страшно.

Можно бы помечтать, если б не действительность. Когда Слава, устроив ее, пошел на выход из подвала, она спросила, сколько посредника будут держать в неведении? Слава на секунду остановился, сморщил лоб и ответил, что, наверное, дня два. Так, на всякий случай. Может, еще завербовать попытаются.

Он убежал, а Ольга осталась в какой-то пустоте. В сознании только бездумно крутились слова «дня два», «два дня». Наверху стреляли, в соседнем помещений свободные от постов солдаты крутили радиоприемник, пытаясь слушать какую-то попсу, другие вповалку спали. Горели дрова в буржуйке с выведенной в окошко подвала трубой.

— Засели в двух пятиэтажках, что в конце улицы. — Вернувшись в подвал, пахнущий порохом Слава подошел к ведру с водой, зачерпнул и жадно выпил полную кружку. — Завтра с утра вертолеты вызовем, если не туман. Выжимаем их потихоньку из города. Месяц понадобился, чтобы ошибки генералов чуть-чуть исправить. Сейчас идем от дома к дому, как по учебнику.

— Знаешь… Один случай из головы не идет, — шевельнулась в кресле Ольга. — Давно о нем забыла, а сейчас почему-то вспомнила. Леше тогда лет пятнадцать было. Трудный возраст — скрытный стал, замкнутый. А я увидела в одном коммерческом магазине платье на Настю. Просто шикарное платье — мечта любой девочки. И так мне захотелось его дочке купить… Прямо представлялось, как она его надевает, как она в нем выглядит, сколько радости у нее будет. Стоило оно каких-то громадных денег — долларов пятьдесят, наверное. Начала я деньги собирать по копеечке и в шкатулку складывать. Как-то полезла, а половины денег нет. Я к Леше: «Брал?» «Нет», — говорит и смотрит на меня удивленным взглядом. Говорю: «Леша, сынок, признайся, кроме тебя некому». А он: «Мама, это не я». Что-то со мной стало… Накричала много обидного и все повторяла: «Лжец, лгун!» А он смотрит на меня, лицо в пятнах и молчит. И глаза такие — чуть ли не презрительные… В общем, деньги я через два дня нашла. Сама же пересчитывала и в суете в другое место сунула. Словно затмение какое-то нашло. Извинилась я, конечно, потом все забылось, а сейчас снова его взгляд вижу. Когда найду — скажу: «Сынок, прости меня, что усомнилась в тебе, что обидела…» И за то, что рос без отца; за то, что в армию отдала, тоже прощения попрошу…

Со Славой было просто. На войне он видел и самое высокое, что есть в человеке, и самое низкое тоже видел. Признайся ему в сокровенном проступке, а он махнет рукой и скажет: «Ну бывает… Да и неважно все это». На войне действительно многое из прошлого оказалось неважным. Но сейчас он молчал.

— Слава. Мне надо в Ачхой-Мартан, — спустя паузу сказала Ольга.

— Да. Надо, — самым простым образом согласился майор.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Конечно, тебе надо туда. Нам всем туда надо. Только вот контролируем мы лишь степные районы да кусок Грозного. И всё! Не пробраться нам в Ачхой-Мартан, Оля. Я уже голову сломал. Можно заложников из местных набрать, только не нужны они Руслану — ему родственники нужны. А родственников нет. Не проехать нам туда…

— Слава. Я не о нас говорю. Я одна поеду. — Слова выходили легко, но Ольга старалась не думать, что будет, когда она покинет подвал и пойдет в одиночку по военным дорогам.

— Курить хочется. В день по две пачки выкуриваю. — Слава достал из кармана бушлата сигареты, чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. Потом, спустя паузу, спроси: — И что ты им предложишь? Выкуп? Квартиру продашь?

— Да, продам, — коротко и серьезно подтвердила Ольга.

— А как доберешься?

— Мне в первый день один чеченец помог. Вот только адреса его не помню. Просто выйду на дорогу и буду ловить попутку. Война войной, но машины же иногда ездят…

По подвалу ходили тени от огня в печи. В соседнем помещении солдаты поймали по радио какой-то рок. Загудели голоса, звук сделали на полную громкость. Какие они были еще дети… И какие безнадежно взрослые. Им предоставили возможность умирать, разрешили убивать, и война быстро превратила их в законченных циников, которые не верят никому и ничему: ни словам, ни состраданию, ни добру, потому что все это может иметь задний смысл. Начни им рассказывать что-нибудь пафосное — плюнут под ноги. Единственной безоговорочной добродетелью они признавали только самопожертвование, готовность умереть за ближнего. Все остальное в их глазах было половинчатым и ненастоящим.

И еще они уважали достоинство. Чечены его тоже уважали. Ольга помнила рассказ об офицере, которого окружили на одной из улиц Грозного и который, уже будучи дважды раненым, вел бой в одиночку против целого отряда. Перебегал, стрелял, кидал гранаты. «Всё, всё! — кричали ему боевики. — Хватит! Ты доказал, ты мужчина! Выведем тебя к своим с честью!» Он перестал стрелять, позволил им подойти, а когда подошли, взорвал себя вместе с ними последней гранатой.

Когда она попадет в Ачхой-Мартан, не надо валяться в ногах боевиков, умоляя отдать своего сына, надо постараться вести себя достойно, только это они и ценят.

— Ты решила? Отговаривать смысла нет? — спросил Слава.

— Да. Не надо отговаривать.

— Ладно. Понимаю… Утром подвезем до границы нашей зоны ответственности. Прости, не можем там тебе помочь. Знаешь, у тебя случай, когда обидела сына, из головы не выходит, а я потом, возможно, буду себя презирать за то, что тебя одну отпустил… Давай спи. — Слава поднялся на ноги, накинул на плечо автомат и, выходя из помещения, негромко добавил: — А знаешь, многие бы хотели, чтобы у них была такая мать…

* * *

Накрапывал дождь. Вчерашний снег остался сереть только в канавах. На пустынной трассе на Ингушетию на выезде из Грозного показались одинокие «Жигули». Машина ехала не спеша, объезжая ямы на плохом асфальте. Ольга подняла руку. За час стояния под дождем рукава пальто промокли насквозь, капюшон тоже промок, капельки дождя стекали по ресницам и мокрым щекам.

Машина остановилась. Было видно, что в салоне только водитель, заднее сиденье заставлено какими-то коробками.

— Тебе куда? — приоткрыв дверь, спросил средних лет усатый чеченец в вязаной шапке с надписью Adidas.

— Мне в Ачхой-Мартан. Подвезете? — шагнула к машине Ольга.

— Садись.

В салоне было холодно, окна запотели. Равномерно стучали дворники. Проехали последние частные дома, впереди виднелась покрытая лужами дорога, дальше раскисшая степь и пелена дождя. «Мой сын жив, и я знаю, где он», — как мантру повторяла в уме Ольга. Эти слова она повторяла всю бессонную ночь в подвале и потом, когда ее вывозили на окраину города. Прощания со Славой не получилось, ему было явно не по себе. Он не верил, что они еще встретятся. Положил в руку деньги, собранные для нее всеми разведчиками. С минуту постоял, глядя в глаза, крепко обнял, уколов щетиной, и уехал на своем БТР с огромными колесами.

— Ты же не местная? Журналистка? К кому в Ачхой-Мартан едешь? бросая на нее быстрые взгляды и одновременно смотря на дорогу, засыпал вопросами водитель.

— Я сына ищу, — уже привычно ответила Ольга.

На войне все происходит быстро и неотвратимо. Дворники мерно смахивали капельки дождя с лобового стекла. Ольга хотела продолжить, но мир вокруг внезапно изменился. Рядом с машиной мелькнула какая-то искра, и в ту же секунду звякнуло, отлетая, боковое зеркало, вспоролась обшивка на крыше, ударило по капоту. Не сознанием — медленным и слабым, в подобные минуты, а чем-то древним, спрятанным, Ольга в одно мгновение осознала, что по машине стреляют. Она беспомощно повернулась к водителю, ища у него подсказки: что делать?

Брызнуло сразу в нескольких местах лобовое стекло, подпрыгнули стоящие позади коробки, в салоне тонко пропело. Водитель со всей силой нажал на тормоза, интуитивно находя ручку двери, и в следующий момент выкатился из машины. Только тогда до него донеслись отдаленные звуки автоматных очередей. Машина покатилась и съехала в канаву на обочине. Еще раз пропело, просвистело над головой, в машину два раза ударило. Посыпалось боковое стекло.

Запрыгали по дороге срезанные с кустарника ветки.

Обстрел длился не более десяти секунд. Водитель потом еще несколько минут лежал на обочине. К машине никто не подходил. Видно, просто обстреляли и ушли. Осторожно поднявшись, пригибаясь и замирая на каждом шагу, он приблизился к машине.

Женщина осталась в салоне, он видел ее силуэт. Открыл дверь с ее стороны, и она тут же безвольно вывалилась из машины. Он заглянул внутрь салона и увидел, что салон в крови. Голова женщины тоже была в крови. Дождь каплями разбавлял струйки крови. Лицо восково-белое, глаза закрыты, рот, наоборот, приоткрыт.

Водитель был хороший человек. И он знал, что делает. Первым делом он прощупал пульс на сонной артерии, затем перевернул податливую, как куклу, женщину на бок, засунул пальцы в рот, проверил, не запал ли язык. Увидел, что ранения по крайней мере два — в голову и в область ключицы, там даже на мокром пальто темнело пятно крови, на пальто осталась дырка с торчащим синтепоном. Затем попытался завести машину и, к своему удивлению, завел. Еще несколько минут понадобилось, чтобы выкинуть ящики с заднего сиденья.

Обхватив руками женщину с безвольно откинутой головой, он как можно аккуратнее перетащил ее на заднее сиденье салона. Сделал из какой-то тряпки тугой тампон, отогнул жирный от крови воротник пальто и засунул его под кофту. Затем, стараясь не трясти машину на ямах, повернул в город.

— Женщина ранена. Ваша, русская, — сказал он военным, остановив «Жигули» возле первого блокпоста. — В больницу ее надо. Сына она искала. Вот ее сумочка, там паспорт.

В аэропорту Грозный-Северный было развернуто сразу несколько полевых госпиталей.

Наиболее крупные Московский и Свердловский. Вывезенных медротами раненых в день поступало около ста человек. В одном из шатров госпиталя Московского военного округа, среди коек и капельниц, хирург, сняв с рук резиновые перчатки, продиктовал старшему санитару:

— Судя по паспорту, Новикова Ольга Владимировна. Пиши: сочетанное огнестрельное ранение головы, туловища. Касательное пулевое ранение левой части лобно-теменной доли. Обильное кровотечение. Сквозное пулевое ранение левого предплечья с разрывом дельтовидной мышцы и переломом ключицы. Со смещением. С ближайшим вертолетом ее в Моздок, дальше в Ростов, в нейрохирургию. Отправить вместе с остальными тяжелоранеными.

Хирург замолчал, прислушался к рокоту раскатов где-то в южной части Грозного, затем продолжил:

— Она без сознания, поэтому перепиши содержимое сумочки. Что там? Паспорт, фотография в рамке, зубная паста, зеркальце… Ну и дальше сам по порядку.

ЧАСТЬ II

УТЕШЕНИЕ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

БЕССТРАШИЕ

22.02.1995

Ростовская областная клиническая больница занимала территорию на западной окраине города. Окна нейрохирургического отделения выходили на дачные застройки: на сады, на голые деревья и блестящие оцинкованные крыши добротных домов из красного кирпича. Ночью сады одевались в туман, а днем часто светило солнце; и в погожий день, когда на подоконниках палат играли солнечные зайчики, казалось, что зима ушла окончательно.

В один из таких погожих дней таксист-армянин привез к воротам больницы моложавого мужчину в джинсах и в добротной кожаной дубленке с коричневыми меховыми отворотами. На голове рыжая енотовая шапка. В руках сумка. Армянин заприметил его на выходе из аэропорта и за поездку к больнице заломил несусветную цену. Расплатившись с таксистом, мужчина пошел к корпусу нейрохирургии.

После заметенного снегами Томска здесь стоял прекрасный весенний день. Голова прела под тяжелой шапкой. В регистратуре ему назвали номер палаты. Сдав верхнюю одежду в гардероб, мужчина оглядел себя в зеркало и уверенно пошел по коридору отделения к посту медсестры. Там он узнал, где находится лечащий врач, и через минуту постучался в ординаторскую.

— Добрый день, — заходя в помещение, поздоровался он с молодым врачом. — Я приехал к Новиковой Ольге Владимировне. Лежит в шестой палате. Прежде чем ее увидеть, хотел поговорить с вами о ее состоянии.

— А, Новикова. Огнестрел? Та, что в Чечне сына искала? А вы, простите, кто ей будете? — поднялся ему навстречу врач.

— Муж. — Мужчина на мгновение замялся и добавил: — Бывший.

— Понятно… — протянул врач с какой-то странной интонацией. В медицине опытность обычно ассоциируется с возрастом, врач же казался слишком молодым, но что-то в его словах и жестах говорило о том, что дело свое он знает. — Ну что я могу сказать? — пожал он плечами. — Если бы пуля прошла миллиметром ниже, ее бы здесь не было. А так — касательное ранение мягких тканей черепа. Но рана обширная. Привезли ее к нам из госпиталя, там и оперировали. Почему оперировали? — спросил врач, хотя мужчина не произнес ни слова. — Потому что от удара образовалось внутреннее кровоизлияние. Благодаря грамотной операции удалось блокировать набухание мозга. Можно сказать, ее спасли. Осталась внутренняя гематома, но она должна рассосаться. Сейчас состояние стабильное. Острый период прошел.

— Отлично, — искренне, от сердца произнес мужчина.

— Отлично? Ну… Она, конечно, не знает, но вам, как родственнику, пусть и бывшему, скажу. Ранения в голову, даже касательные, как правило, имеют тяжелые последствия. Часто — спустя годы. По сути, у нее сильнейшая контузия. Так… ладно. Что касается второго ранения, здесь все более-менее ясно. Было сепсис — в рану попали фрагменты ткани пальто и шерсть от кофты, но воспаление удалось быстро снять. Рана заживает. Руку, как ключица срастется, надо будет разрабатывать, чтобы функционировала нормально. Вот вроде и все. Список лекарств и витаминов я вам напишу.

Живые черные глаза врача внимательно рассматривали лицо мужчины, взгляд словно спрашивал: «Как ты ее одну отпустил-то?» Хотя Сергею, скорее всего, это показалось. Поблагодарив врача, он направился в шестую палату.

Ольга лежала на ближней к окну кровати. Шторы в палате оставались открыты, в окно светило солнце, в ее углу горели блики. Голова плотно забинтована, лицо заострилось, ярко очертились скулы, под глазами чернели круги. Левая рука зафиксирована бандажом в согнутом положении. Белок одного глаза кроваво-красный от лопнувших сосудов. Неузнаваемость образа довершал застиранный больничный халат в мелкий синий цветочек. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на ней — нищенски одинокая чашка, иконка Божией Матери и больше ничего, кроме солнечных зайчиков.

— Сережа… — шевельнулась Ольга. Остальные женщины в палате повернулись взглянуть на посетителя.

Совершенно не зная, как себя надо вести у постели тяжелораненого, когда-то самого близкого человека, Сергей поздоровался с остальными женщинами, подошел к Ольге, хотел поцеловать ее в щеку, чуть наклонился, но почему-то не закончил движения и остался стоять возле кровати. Соседки по палате смотрели на него с нескрываемым любопытством.

— Вот, прилетел. — Сергей не смог поймать нужного тона, поэтому его голос звучал как-то неестественно. — Дома, как твое письмо получили, чуть с ума не сошли. Хорошо, что мне позвонили. Я заехал к Насте и твоей маме перед вылетом. Вот письмо от них. На пяти листах. — Он полез в сумку, доставая пакет с апельсинами и шоколадом, а следом толстый конверт. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Только половину волос обстригли. Сережа, как хорошо, что ты приехал… — попыталась улыбнуться Ольга.

На ее щеках проступил слабый румянец. Впавшие глаза стали влажными.

Сергей сел на кровать рядом с ней. Зачем-то поправил одеяло. Он смотрел на Ольгу, узнавая и не узнавая ее, — так, как смотрят на человека, которого знаешь до самых мелочей и который вдруг открывается тебе с совершенно неожиданной, недоступной для понимания стороны.

В это время в коридоре началось движение, из кухни запахло борщом, женщины в палате, загремев ложками и чашками, доставая их из тумбочек, по одной потянулись к выходу. Сергею стало чуть проще.

— Оля… — начал он. — Ты настоящая мать. Но ты могла погибнуть… Почему не позвонила мне, что едешь в Чечню? Всегда можно попробовать решить вопрос как-то по-другому.

— Не надо, Сережа… — почти шепотом попросила Ольга.

Ей тоже было не по себе, но не потому, что она стеснялась его, а просто происходящее для нее казалось каким-то наваждением. Ростов, чистые простыни, бесконечно далекие от нее своими проблемами женщины — соседки по палате, смотревшие на нее как на какую-то героиню. Солнце в окне. Теперь вот бывший муж, запросто зашедший в дверь. Она еще была в Чечне, где снег и дождь, и подвал Славы, и обугленные мальчишки в палатке морга, где по ней стреляют на мокрой дороге.

— Ты знаешь, Леша жив, — прошептала Ольга.

— Да, конечно. Ты же писала. — Бывший муж успокаивающе поднял руку. — Оля, мы сейчас думаем о тебе. Перед выпиской я прилечу снова и заберу тебя домой. Дома восстановишься. Твои там все глаза выплакали.

— Сережа, Леша жив. Он всего в тридцати километрах от Грозного, — не слушая его, прошептала Ольга. — Надо…

— Оля, уже все решается, — с уверенностью перебил ее Сергей. — У меня в Томске есть знакомый в силовых структурах. Он за две тысячи долларов пообещал договориться с нашей чеченской диаспорой. Ты же знаешь, как чеченцы между собой связаны. Им стоит только позвонить домой, как нашего Лешу привезут прямо в квартиру. Оля, ты сделала невозможное, ты узнала, где наш сын. А остальное завершит мой знакомый. Ты, главное, выздоравливай, считай, что Леша уже дома…

Сергей сидел рядом с ней — ухоженный, пахнущий дорогой туалетной водой, зацелованный перед отъездом молодой женой с лисьим взглядом. Он был неплохим человеком — пытался хлопотать, что-то решать. Как только он вошел в дверь, она подумала, что он прилетел, чтобы направиться за сыном. А он привез очередной самообман.

И ему было не объяснить, что не надо никаких ложных надежд, нужно только одно — выйти из больницы, сесть на поезд до Моздока, дальше пересечь линию фронта, добраться в Ачхой-Мартан и найти там сына. В поисках счастья не бывает посредников. Сказано: «Ищите — и найдете, стучите — и отворят вам», но стучите, а не просите других, чтобы за вас постучались. Выдоят мужа его знакомый и чеченцы из диаспоры. Утонет он в обещаниях: «Завтра, через месяц, надо доплатить, все оказалось сложнее…» Вспомнилась русская женщина в пятиэтажке у вокзала, не бросившая парализованного отца. Не дала себя уговорить ни страху, ни войне, ни сестре. Ей не надо было ничего рассказывать про верность.

— Оля, ты поскорее выздоравливай и возвращайся домой, — тихо говорил Сергей. — А за остальное не переживай. Мой знакомый так прижмет местных чеченцев, что Леша еще раньше тебя в Томске будет…

Ольга прикрыла глаза. Раньше огнем горела только рана, но последние пару недель, стоило ей понервничать, как в голове, начиная откуда-то с висков, появлялась сверлящая боль — крутилась кольцами, отдавая в глазах пятнами с огненными ободками.

— Весной пахнет. Сока очень хочется. Березового, — улыбнулась она сухими губами.

* * *

Слава как-то сказал, что война похожа на женщину с черными, как ночь, глазами. Эта женщина коварна, лжива и жестока, и кого она полюбит, того не отпустит от себя никогда. И единственное, что в ней хорошего, — это то, что она учит ценить каждое мгновение жизни. И раскрывает сущность людей, которые рядом.

«Любимая доченька, — писала мама среди прочего торопливым почерком, — ты пишешь, что для освобождения Алеши, возможно, придется платить выкуп. По телевизору говорили, что 3 февраля прошла встреча командования с командирами боевиков, что они договорились собрать убитых, обменяться пленными. Еще говорили, что есть такая организация "Комитет солдатских матерей", что они тоже занимаются возвращением пленных. Может, Алешу обменяют. А если нет — соберем выкуп. Знай, что ты не одна. Если надо — продадим мой дом, за него дадут больше, чем за твою квартиру. А я останусь жить с вами. Как-нибудь разместимся. Главное, чтобы Алешу спасти. Только пусть этим специалисты занимаются. А тебя ждем домой».

Долгие годы мама держала Ольгу на расстоянии. Наверное, со своим сложным характером она не смогла смириться, что у дочки появилось свое мнение. Они спорили по любому поводу, мама часто была резка и категорична, словно желала, чтобы между ними оставалась стена. Она жаловалась на одиночество, но, по плодам, его и хотела. Ей было проще критиковать со стороны. На любые озвученные проблемы с внуками первым делом отвечала: «У них есть отец, а если ему все равно, то где были твои глаза, когда решила от него рожать». После этого помогала, но поджав губы, всем своим видом показывая, что остается при своем мнении.

А теперь Ольга ее не узнавала. Ради внука и ради счастья дочери она оказалась готова продать свой дом, лишиться независимости, которой так дорожила: внести свою часть жертвы — настоящей, невосстановимой, не с барского плеча. Сейчас ее поступки показывали, что под слоем накопившихся пустых надуманных обид всегда пряталась любовь к дочери, и вторгшаяся в их жизнь война вытащила эту любовь на свет, словно сдула золу с непогасших углей.

После тихого часа вновь пришел Сергей, принес несколько коробок с березовым соком, целый пакет йогуртов и красных гранатов. Сел на кровать рядом с ней, взял за похудевшую руку и вложил в ладонь купюры — пятьсот долларов, огромные для нее деньги. После этого руку долго не отпускал. Ольга не догадывалась, что она превратилась в его глазах в героиню. Он продолжал что-то рассказывать о невероятных возможностях своего знакомого и о том, что тоже слышал о прошедших переговорах по обмену пленными. А Ольга думала, что и мама, и Сергей, и еще миллионы людей, сидящих у телевизора, наивно продолжают верить, что мы своих не бросаем.

Чуть позже она познакомится с одной женщиной из Воронежа. Поиски сына приведут эту женщину в отдаленное село в горах. К тому времени за отказ принять ислам сыну уже отрежут голову. Вдвоем с таким же несчастным отцом, тоже приехавшим за своим убитым сыном, они попросят отдать им тела детей.

Посредником в переговорах выступит ОБСЕ — Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. Европейцы приедут в село на двух белых джипах. Пока будут говорить на камеру, боевики останутся вежливыми и отзывчивыми, но как только камеру выключат, родителей начнут бить. Женщину едва успеют оттащить десантники, охраняющие группу ОБСЕ. А того отца убьют.

Чтобы выкупить тело своего сына, женщине придется продать квартиру, мебель, все вещи. В могиле рядом с обезглавленным телом она найдет крестик, который он так и не снял. А потом, похоронив дома останки, женщина вернется за его головой, закопанной отдельно.

Правда на этой войне была страшнее любого вымысла. Ольга хорошо запомнит эту женщину. Хрупкая такая, с химической завивкой, глаза затравленные. Что она пережила, знала только она. Она не героиня нашего времени. И школу, где ее сын учился, его именем не назовут.

А жаль.

Ольга знала, что от властей не стоит ждать никакой помощи. Сергей сидел рядом на кровати, уставший от перелета и эмоций, что-то рассказывал о своем бизнесе и в сотый раз повторял, что после выписки заберет ее домой. Ольга ничего не отвечала. Молчала, слушала, улыбалась. Он так и не понял, что ту Ольгу, которую он знал: милую блондинку, с которой он прожил несколько лет, которая любила уют и пугалась самых банальных сложностей, убили тогда на мокром шоссе по дороге на Ачхой-Мартан.

И что осталась другая Ольга — со стальной душой, желающая любой ценой отобрать у войны своего сына.

25.03.1995

После приезда мужа прошло больше месяца. Бинты на голове Ольги исчезли, пока не отросшие волосы прикрывала косынка. Бандаж с руки тоже исчез. Она посвежела, похорошела. Каждое утро начиналось с приема лекарств, затем врачебный обход и процедуры. На ключице появился костяной нарост, рана затянулась, превратившись в багровый шелушащийся шрам. Рука, правда, пока поднималась только до уровня груди. Иногда дико болела голова, приходилось чуть ли не горстями принимать обезболивающее. После тихого часа Ольга часто выходила в больничный дворик, сидела в одиночестве на лавочке, наслаждаясь запахами весны, солнышком и видом набухших почек на деревьях.

Писала письма маме и Насте и, мысленно, сыну.

Однажды, когда она пришла с прогулки, дверь палаты отворилась и в проеме показалась светловолосая голова. В палату вошла девушка в вязаном, с горлом свитере, джинсах и растоптанных кроссовках. На плече сумка с фотоаппаратом.

Девушка мазнула взглядом по лежащим и сидящим на кроватях женщинам и остановилась на Ольге.

— Ой, — ее губы округлились. — Здрасте! А я вас знаю. Помните, мы с вами разговаривали в Моздоке. Я Наташа. Белецкая.

В памяти мелькнула картинка: серое утро, снег, привокзальная площадь и девушка-корреспондентка, тараторившая без умолку.

— Да, я вас помню, — улыбнулась Ольга. — Здравствуйте, Наташа. Какими судьбами?

— А я к вам, — обрадованно заявила корреспондентка. — Проездом в Ростове, заехала в госпиталь, раненых поснимать, а мне кто-то из врачей рассказал о раненой матери, которая сына искала. Я справки навела — и сюда. Интервью взять. А это, оказывается, вы. Ой, вы так хорошо выглядите, а я думала, там какая-нибудь мамаша несчастная

Все это Наташа выговорила без единой паузы, одновременно подходя к кровати Ольги, доставая из сумки и положив на тумбочку большое блестящее яблоко, очевидно, подаренное ей в госпитале кем-то из раненых.

— А я уже в третий раз туда еду, — совершенно не беспокоясь, что ее слышат остальные, присев на кровать, продолжала она. — Только со стороны Назрани. Федералы меня не пускают, езжу на неподконтрольную им территорию. За хороший снимок в редакции платят доллар. А если совсем эксклюзив, сразу многие издательства покупают. У меня там уже друзья есть! Поначалу тяжело было, но я ж такая — меня в дверь, я в окно… Чечены, ну, которые боевики, говорят: «Слушай, Наташа, давай мы тебе сами заплатим, только не езди сюда больше…» Басаева снимала, других полевых командиров — они любят пиар, только вида не подают. А простой народ думает, что если я сниму правду, как их бомбят, тогда и стрелять перестанут. Только кому эта правда нужна? Снимки давай погорячей, а истории свои оставь при себе… Когда там нахожусь, ругаю себя последними словами: что тебе, дуре, дома не сиделось, а как приеду в эту Москву долбаную, сразу назад хочется. Почему это так? Синдром войны, да?

Она взяла с тумбочки принесенное ей же яблоко и с треском откусила.

— Замуж хочу, — жуя, призналась она Ольге. — Только не берет никто. Хочу на квартиру себе заработать. А я там тоже мамашек встречала. И пленных… Ой, что это я про себя да про себя. Вы рассказывайте. Давайте я вас сниму и пару слов в газету напишу.

— Наташа, хотите, я вам кофе сделаю? Сама его, к сожалению, не пью, врачи запрещают. Кипятильник есть, шоколадка… — словно не расслышав вопрос об интервью, предложила Ольга. — А где вы пленных видели?

— Да везде. В Ведено, в Шали. — Наташа за две минуты успела обсмотреть всех в палате и даже взглянуть на книгу, лежащую на подушке Ольги, — посмотреть, что она читает.

— А в Ачхой-Мартане?

— Не, там не была. Знаю, что там рядом село Бамут, а бамутцев даже чечены считают отмороженными. Слышала, вроде штурм Бамута начался. Вы же новости знаете? Федералы Аргун штурмуют.

Как и многие журналисты, Наташа не говорила «наши», называя воюющих соотечественников «федералами», словно желая откреститься от российской армии. Так было проще. Не иметь моральной сопричастности с воюющей стороной. Особенно на неподконтрольных территориях, где за слово «наши» ее могли разорвать на части после первой же бомбардировки. Ольга ее понимала. Но сама своих так называть не могла. Было в этом что-то важное.

— Так ваш сын в Ачхой-Мартане? — наконец дошло до Наташи. — Это точно известно? И когда вы туда собираетесь?

Ольга посмотрела на нее и улыбнулась. Достала из тумбочки шоколад. Ей нравилась Наташа, она понимала, что под маской простоты и наивности спрятано многое. И мама, и Сергей и мысли не допускали, что она после выписки может вернуться в Чечню, а Наташа даже не сомневалась, что она именно так и поступит.

— Наташа, а люди там как к вам относились? — осторожно спросила Ольга, желая понять модель поведения среди чеченцев. Но Наташу брать в пример не стоило.

— Там законы гостеприимства… — охотно делилась девушка. — В Ведено, в первом доме, куда меня поселили, ложишься спать — утром вся одежда выстиранная, поглаженная, кроссовки вымыты и сухие. Еда самая лучшая. Всегда в центре внимания. В общем, три дня чувствовала себя королевой. А на четвертый, только проснулась, хозяйка ставит передо мной ведро воды, тряпку и говорит: «Три дня ты гостья, теперь член семьи. Помой полы и приходи помогать мне готовить». Я, конечно, сразу вспомнила, что меня в другой дом приглашали. Так и жила… А в остальном… — Тут Наташа на миг сняла с себя маску простушки, и тень того, скрытого, пробежала по лицу. — В остальном по-разному было…

Миг прошел, и перед Ольгой вновь сидела говорливая девушка, посланная редакцией в зону боевых действий по принципу «кого не жалко».

— Главное, голову не мыть. И вообще не мыться, — тараторила она. — Как только голову помою, обязательно обстрел начнется. Прямо мистика…

К теме интервью больше не возвращались. Наташа выпила кофе, съела шоколадку, посмотрела на часы и заторопилась. Но перед уходом она показала, что умеет быть серьезной.

— Вы, как сына найдете, обязательно со мной свяжитесь, — сказала девушка Ольге. — Я буду без связи, но вы звоните в редакцию, они знают, как меня найти. Вот телефон. Звонить можно из Ингушетии, там есть почта. Обязательно свяжитесь. Знаете, если пресса освещает выкуп или обмен, это совсем другое дело. А я буду оставлять в редакции информацию о пленных, которых видела, мало ли, может, вашего сына уже куда-нибудь увезли. У меня хорошие отношения с Басаевым, с другими. Они смеются надо мной, но, если надо, помогут. Выздоравливайте. Удачи вам. Там увидимся.

— С Богом, — попрощалась с ней Ольга.

Через четыре дня Ольгу, по ее настоянию, выписали из больницы. Она должна была лежать еще месяц, но выписалась под расписку. Письмо домой не отправила. Как только вышла за территорию больничного комплекса, стала нетерпеливой. Купила дорожную сумку и некоторые вещи, купила новую, по погоде, куртку на тонкой подкладке чуть выше колен, повязала косынку «стрелочками» на чеченский манер и поехала в Моздок.

И по приезде, в тот же день, договорившись с военными, убыла в аэропорт Грозный-Северный.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

31.03.1995

Климат в Чечне по-горному суров: зимой промозгло и холодно, летом жарко, но весной эти места открываются во всей своей красе. Оживает, одевается молодыми травами раскисшая степь, горы синеют на ясном горизонте. Солнце светит в окна разбитых домов, на ветвях выживших деревьев набухают почки, и воздух пахнет новой жизнью.

В эти дни российские войска штурмовали Аргун. Кровопролитные бои за Грозный закончились больше месяца назад, война перешла в горы. На фронтовых дорогах бесконечными вереницами шли колонны военной техники, вертолеты из Грозного-Северного уходили звеньями в горы, отстреливая огоньки тепловых ловушек. Гостиница аэропорта уже не смотрелась такой нежилой и выстуженной, как в январе; каждый день в гостиницу заезжали какие-то чины, известные военкоры и иногда политики.

Приезжали матери.

Их собралось более двух десятков. Матерям выделили комнаты с двухъярусными кроватями и прикомандировали к столовой. Там на завтрак, обед и ужин давали консервированную кильку в томатном соусе: суп из кильки, каша с килькой, килька с хлебом. Этой кильки Советский Союз заготовил немереное количество — в Каспийском море суда добывали ее насосами, просто прокачивая забортную воду в свете прожекторов.

По вечерам в комнатах матерей шли разговоры. Когда приходило время спать, карабкались на второй ярус и долго ворочались там под скрип пружин, мечтая о том, чтобы им приснился их ребенок — живой или мертвый — и указал во сне место, где он находится.

Совершенно неожиданно Ольга встретила в гостинице Валентину Николаевну, свою попутчицу, преподавательницу из города Великие Луки.

Валентина Николаевна приехала в Грозный, когда боевики покинули город. Она уже не казалась такой потерянной и замкнутой, как в Моздоке, наоборот, выглядела оживленной и деятельной. Глаза за очками блестели. За это время она присоединилась к Комитету солдатских матерей и даже ездила в составе делегации в Москву к какому-то высокопоставленному чиновнику. Чемодан Ольги она оставила в Моздоке, в камере хранения.

— Мы заставим их нас услышать, — после того как они сердечно обнялись, говорила она Ольге в коридоре гостиницы. — Здесь встречаем каждого генерала и задаем вопросы. Они будут вынуждены нам помочь!

Кое в чем власть действительно принимала участие. Один раз матерей вывезли в Ростов, где в морозильных камерах хранились неопознанные тела. Тел было очень много. В отдельном помещении матерей усадили возле экрана и включили видеокассету, по очереди показывая съемки останков. Если какая-то из мам говорила: «Похож…» — ее сопровождали в морозильник, где она осматривала тело. Кто-то нашел своего, остальные на вертолете вернулись в Грозный-Северный, и два дня в комнатах слышались всхлипывания и причитания.

В остальном никто не помогал. Наоборот, матери раздражали, и от них отмахивались, как от надоедливых мух.

Официальные обмены проходили крайне редко. Во-первых, боевиков не брали в плен живыми, а кого и брали, забирала и уже не отдавала ФСБ. Во-вторых, это никому не было нужно. Система бездействовала. Для освобождения своих пленных делали всё возможное только спецназ ГРУ, морская пехота и немного десант. Остальных словно не существовало. О них старались молчать. Военные называли их «забытым полком». По разным данным, забытых пленных на неподконтрольных территориях оставалось больше тысячи.

Если обмены и проходили, то только благодаря личностям. В 1995 году многие в Чечне знали имя Петра Косова, на тот момент советника президента Ингушетии. Как-то к нему в кабинет зашла одна из матерей и попросила помощь в спасении сына. Почему она пришла именно к нему, неизвестно, скорее всего, просто ходила от безысходности по самым разным кабинетам того региона.

Косов — человек верующий, принял ее горе как личное.

Он помог вызволить ее сына и еще многих сыновей из Шали — договаривался, хитрил, улаживал. Проблема заключалась и в том, что в каждом селении по пути в Ингушетию имелся свой командир и свой отряд, который мог запросто остановить автобус с вызволенными пленными, и в лучшем случае все начиналось сначала. Боевики приговорили Косова к расстрелу за то, что вывез больше, чем договаривались, убили офицера, который ему помогал, но он все равно продолжал ездить.

Когда Косов начинал дело своей совести, в штабах ему говорили, что это невозможно, он же отвечал, что с верой размером с горчичное зернышко возможно все. Так оно и вышло. То, что являлось невозможным для огромного государства, оказалось выполнимым для одного человека.

Только таких, как он, были единицы.

В каждом из генералов, которого матери окружали с фотографиями в руках, они хотели увидеть того человека, который разделит с ними их беду. Но слышали в ответ лишь туманное «разберемся» или политические обещания, которые исчезали в воздухе, как только выключалась камера. Была война — женщина, только не с черными, как говорил Слава, а с белыми невидящими глазами без зрачков, и каждая из матерей оставалась с ней один на один.

— Мы заставим их искать наших сыновей, — повторяла Валентина Николаевна, заводя Ольгу в комнату гостиницы.

Ольга ничего не ответила. Болела голова. Боль сдавливала виски, болели даже глаза. В больнице было гораздо лучше. Она очень устала, хотела тишины. В комнате, где ее поселили, находилось шесть женщин и двое мужчин-отцов. Они обжились здесь, некоторые женщины оставались в домашних халатах. На веревке между кроватями висели сохнущие после стирки вещи. Электрическая плита, чайник. Все в тапочках. Один из мужчин курил в форточку. Ольге выделили кровать на нижнем ярусе, застеленную синим казенным одеялом. Проживающие в комнате знали, что Ольга приехала в Грозный одной из первых; слышали от Валентины Николаевны, что она только что из больницы, на нее бросали любопытные взгляды, но с вопросами деликатно не приставали.

— Сколько я в этом Моздоке натерпелась… — присела рядом с ней на кровать Валентина Николаевна. — После вашего отъезда власти по городу развесили плакаты: «О судьбе военнослужащего можно узнать по адресу: улица Мира, дом шесть». Это Дом культуры в парке. Что там творилось, ужас. Матери съехались со всей России — кругом слезы, причитания. Вывесят списки погибших, кого опознали, а читать боишься. Три раза отойдешь, наплачешься, пока все фамилии прочтешь. Новый список вывесят — идешь, как на казнь… На площади цыгане греются у Вечного огня, мать какую-нибудь несчастную увидят и сразу к ней — погадать. Баптисты понаехали, бесплатно Евангелие раздают, стоят, поют… Натерпелась я там, вы не представляете. А о сыне ни слуху ни духу. А вы своего нашли?

— Знаю, где он. Я здесь на одну ночь. Завтра поеду к нему. В Ачхой-Мартан. — Ольга полезла в сумку за обезболивающим. Кто-то подал ей кружку воды, и она выпила сразу две таблетки.

— Дай Бог, дай Бог. У нас, если кто находит, — такая радость! Сразу надежда появляется. А я слышала, наши пленных не берут, стреляют на месте. Почему они так, неужели не понимают, что можно же обменять?

— Не знаю, Валентина Николаевна. Простите, что-то голова разболелась…

— Да, да, конечно, отдыхайте.

Ольга, не снимая косынки, прилегла на кровать и прикрыла глаза. Лампочка светила ярко, свет проникал сквозь опущенные веки розовым цветом. Женщины перешли на шепот, комнату наполнили звуки — шорохи, шуршание пакетов, стук кружек, скрип кроватей, глубокие вздохи. Где-то далеко в городе иногда звучали приглушенные автоматные очереди, но по сравнению с январем было тихо. Большая война откатилась на юг и запад.

Боль понемногу отступала. Завтра надо было ехать, закончить начатый в январе путь. В памяти она вернулась на переднее сиденье «Жигулей», перед закрытыми глазами появилась пустая дорога в серой пелене дождя. Мерно стучали дворники. Сколько она ночами вот так ехала, пока лежала в больнице. Она думала, что от волнения сегодня не заснет, но вскоре дорога начала расплываться.

Уже засыпая, Ольга вспомнила, как они с Настей встречали Новый год, как с экрана телевизора звонили куранты и немного гнусавый президентский голос обращался к стране: «Дорогие россияне…» Если бы ей, самой обычной женщине, в те дни повстречалась какая-нибудь черноглазая гадалка, умеющая читать линии судьбы, и предсказала, что тридцать первого марта она, с багровым шрамом на голове, будет лежать на солдатской кровати в разрушенном городе Грозном, в комнате, полной незнакомых людей, она бы только улыбнулась такой причудливой фантазии.

* * *

Выздоравливающему человеку надо спать. Разгорался весенний солнечный день, но все спалось и не хотелось просыпаться. А потом в сон, как вспышка, ворвалась мысль: «Сегодня к Алеше», — и она резко села на кровати.

Сколько в больнице она ждала этого дня… В туалете Ольга умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркальце. Перевязала покрасивее косынку. Левая рука слушалась плохо, но сейчас это было неважно. А когда вернулась из туалета, к ней подошла девушка из соседней комнаты. Ей было, наверное, лет двадцать. Темные волосы, невысокая, с родинкой на щеке.

— Простите, — сказала она тихо. — Я слышала, вы уезжаете в Ачхой-Мартан. Возьмите меня с собой. А то одной страшно. Я мужа ищу. Он офицер из 81-го полка. Мы только перед Чечней расписались. Он в плену, но где — не знаю. Возьмите меня с собой, у меня есть ксерокопии его фотографий — раздам людям, может, кто видел?

Ольга в первый раз встречала здесь жену. Обычно приезжали родители, в основном матери: те, которые выносили, родили, учили ходить, произносить первые слова, разбирать цвета, держать ложку, завязывать шнурки на обуви и познавать, что хорошо, а что плохо на этом свете. Но жена — здесь? Наверное, она действительно любила своего мужа той самой любовью, о которой писал апостол Павел, которая сродни самоотречению.

— Он только что училище закончил. Лейтенант. Мы детей хотели. А он такой, самый лучший… — покраснев, сказала девушка.

Взять с собой этого ребенка в неизвестность означало принять на себя полную ответственность. Но Ольга не смогла отказать. Пока собирались, выслушала ее короткий рассказ.

Девушку звали Людмилой. Росла в неблагополучной семье: мама пила, дома постоянно скандалы, драки. Папы нет. Жила тихой мышкой, закончила школу, работала продавщицей в магазине на окраине Самары. А тут он, молодой лейтенант, со своей веселостью, любовью и заботой, вошедший в ее жизнь, как солнце. Потом командировка в Чечню. Мог бы отказаться — многие отказывались, а он поехал. Сам захотел. И всё… Обычная история — ни писем, ни звонков. В штабе 81-го полка сказали, что вроде видели его пленным на площади Минутка. И что она теперь может сделать? Да ничего, особенно увидев войну и ее масштабы. Но нельзя бросать человека в беде, тем более любимого человека.

— Вы верующая? — взглянув на нее, спросила Ольга, застегивая замок на сумке.

— Да. Надеюсь, что да, — ответила девушка. Помолчала и спросила, похоже, саму себя: — А как без веры-то?

При прощании Валентина Николаевна вытирала слезы и шмыгала носом. Девушка волновалась, но выглядела решительной.

Вместе с какими-то связистами Ольга с Людмилой доехали до Черноречья, до маленького рынка при повороте на дамбу. Там же, на рынке, можно было найти такси.

Водитель на стареньком «Москвиче» за поездку в сорок километров запросил двести долларов, ровно столько, сколько стоил его «Москвич», и Ольга подумала, что он не уступит. Таксистов разбаловали иностранные корреспонденты из «Си-эн-эн» и «Аль-Джазиры», приезжающие сюда на пару часов из Назрани. Но какими-то правильными словами и уважительным тоном она сумела сбить цену до ста долларов, причем с условием, что таксист на всякий случай ждет их в Ачхой-Мартане четыре часа и до наступления комендантского часа привозит обратно.

Когда ехали по какой-то улице, наблюдали зрелище…

По тротуару, засыпанному кусками битого бетона, возле полностью выгоревшей пятиэтажки шла молоденькая девушка. Все вокруг ходили грязными и незаметными, а она шла с вымытыми волосами, чистая, юная, в макияже, при полном параде, без платка, по-весеннему расстегнув короткую куртку. Это было совершенно невероятно для военной Чечни. Она словно попала сюда из другого измерения. Наверное, накипятила в подвале воды, взяла мамину косметику, накрасила губы и сейчас спешила на свидание с каким-нибудь офицером, ступая среди скелетов домов, как символ весны. Таксист немного одурел и просигналил ей вслед. Но девушка даже не обернулась — ей было плевать на него, на всю эту войну.

Это зрелище показалось настолько контрастным с окружающим миром, что таксист что-то бурчал себе под нос до самого выезда из города.

В январе выезд из Грозного был свободным, а сейчас их машину остановили на блокпосте. Пригревало солнышко, военные у шлагбаума поснимали бушлаты, но оставались в бронежилетах и касках.

— Куда едем? — открыв переднюю дверцу, спросил один из подошедших, снимая с плеча автомат.

— В Назрань, — соврал таксист. Он понимал, что названный им конечный пункт подозрений не вызывает. Все едут в Назрань, а вот остановка на неподконтрольной территории может вызвать кучу вопросов, и еще неизвестно, чем все закончится.

— Документы! Пассажиры тоже.

Ольга и Людмила протянули свои паспорта. В салон заглянул еще кто-то. Открыли задние дверцы. Позиции на блокпосте были оборудованы основательно — пулеметные гнезда, мешки с песком, в стороне от дороги блиндаж в три наката.

— Одна из Сибири, вторая с Поволжья… — усмехнулся старший, листая паспорта женщин. И что здесь делаем? Водитель, открыть багажник! А вас, дамочки, приглашаю на личный досмотр.

— В этом есть необходимость? — как можно мягче спросила Ольга. Ей была неприятна эта задержка.

— А что, думаете, если женщины, так езжай без досмотра? — встрял еще один, подошедший к машине, — круглолицый и веселый прапорщик. — В феврале вот одну такую остановили. Одета под беженку, а руки порохом пахнут и синяк на плече. Снайперша. Каталась тут по земле, выла, что у нее двое детей. В ногах ползала, умоляла отпустить. На вертолете в Моздок ее отправили, а по пути ребята из вертолета ее выкинули.

— А могли бы обменять, — тихо сказала Ольга. Она произнесла это совсем негромко, но старший услышал и, похоже, все понял. Он бы и раньше понял, но его сбила молодость Люды, Вернул паспорта, махнул рукой солдатам у шлагбаума — «пропустить» и так же негромко ответил:

— Не можем мы таких обменивать.

На том и расстались. Как только проехали блокпост, Ольга достала из сумки иконку Божией Матери и зажала ее в руке. Дальше за блокпостом начинались неведомые земли, территория непризнанной республики Ичкерия, на гербе которой одинокий волк, сидящий под полной луной.

* * *

В больнице, еще вначале, когда к Ольге пришло осознание, что она не доехала, когда жгутами вилась боль и рану в районе ключицы жгло огнем, словно кто-то приставил к ней горящую свечу, Ольге после укола морфия приснился сон, похожий на тот яркий сон, который снился дома.

Она снова в заброшенном доме, но дом уже похож на дома в Грозном. Куски штукатурки на полу, выбитые взрывом двери, битое стекло. И вроде это ее дом. Она здесь живет. Идет по коридору, заходит в одну из комнат — в пустой комнате все запорошено бетонной пылью, у стены стоит старый шкаф советских времен с открытыми дверцами, возле шкафа стул, а на стуле, низко опустив голову, сидит незнакомый по силуэту человек. Но Ольга во сне точно знает, что это Леша. Он в военном бушлате: плечи, и волосы, и поднятый воротник в нетающем инее.

— Леша? Когда ты приехал? — спрашивает она, хватаясь рукой за сердце.

— А я не приехал, — отвечает он, поднимая голову, и она видит чужое лицо, покрытое запекшейся кровью.

— Мама, мне холодно, — просит сын с незнакомым лицом. — Накрой меня, пожалуйста…

Когда она проснулась или очнулась, пыталась сорвать с руки капельницу и встать с постели, чтобы ехать в Ачхой-Мартан. Ее успокоили. Или подсознание готовило ее к худшему, или это был просто сон, который что-то значит, лишь пока спишь.

Ей бы в церковь перед поездкой, но в Ростове после выписки она спешила, а здесь их нет...

— Ачхой-Мартан. Куда ехать? — повернувшись к женщинам, спросил водитель, и Ольга очнулась.

— Скажите, а вы, случайно, не знаете такого — Руслана Тагиева? — спросила она в ответ. Имя полевого командира, приславшего посредника на базу в Ханкалу, отпечаталось в ее памяти навечно. — Нам очень надо его найтй, — просяще добавила она.

Памятка попавшим в terra incognita — таксисты знают всё, а если не всё, то найдут того, кто знает. В Чечне так. За сто долларов получаешь не только проезд, но и защиту, и помощь. Водитель отрицательно покачал головой, но затем повернул к ближайшему по улице дому — огромному, из красного кирпича, с высокими железными воротами. Там стоял какой-то мужчина в каракулевой шапке. На вид пожилой, с седой бородкой, но плечистый и крепкий. Водитель вылез и направился к нему. Пока они разговаривали, Ольга с Людмилой вышли из машины.

Воздух в предгорье прозрачный и чистый. Пахло весной, свежей землей, всходящими ростками лугового разнотравья. Сады в селе оживали: пройдет еще неделя, и полные сока плодовые деревья оденутся белым цветом. Земля подсыхала, на обочине дороги, оживленно чирикая, садились и взлетали стайки воробьев. В центре села бежал приток Сунжи. Само село казалось растянутым из-за больших участков близ каждого дома, окна домов блестели бликами от солнца. Абсолютно мирная картина, хотя всего в девяти километрах армия уже начала штурмовать село Бамут, и этот штурм продлится год. Но сейчас было тихо.

В какой-то момент водитель жестом пригласил Ольгу и Людмилу подойти к седобородому мужчине.

— А зачем вам Руслан Тагиев? — спросил он, рассматривая подошедших женщин. Несмотря на седые волосы, кожа на лице у мужчины была гладко-розовая от весеннего солнца, а черные глаза смотрелись крайне живыми и внимательными.

— Мне сказали, что мой сын у него в плену, — сбиваясь, начала Ольга. — Сын пропал в начале января в Грозном. А потом появился посредник и… В общем, он сказал, что мой сын у Тагиева. Здесь, в Ачхой-Мартане. Их семнадцать человек пленных у него…

— А ты кого ищешь? — Седобородый в каракулевой шапке перевел взгляд на Людмилу. Водитель тоже посмотрел на нее. Вдалеке, в конце улицы, показался всадник на лошади и потрусил в их сторону с ногайкой в руках. «Ой, как плохо… — мелькнуло в сознании Ольги. — Ладно, мать, мать для всех мать, но жена… Вход-то сюда есть, а вот выхода может и не быть. Дура, зачем я ее с собой взяла?»

— Это моя племянница, — торопливо опережая девушку, произнесла она и даже сделала шаг вперед, словно пытаясь ее закрыть. — Мы вместе. И еще одна мать просила узнать о своем сыне. Люда, покажи его фотографию!

Девушка взглянула на Ольгу испуганными глазами, поняла, торопливо полезла в сумочку и, достав снимок молодого лейтенантика, протянула его мужчине. Тот посмотрел, нахмурил лоб, перевернул снимок, прочитал: «Моей любимой». Еще раз взглянул на девушку и вернул фотографию обратно.

— Тагиева я знаю, — обратился он к Ольге. — Ингуш. У родственников здесь жил. Да, воевал в Грозном. Отряд у него маленький — человек десять. Только нет его здесь. Уехал к себе в Ингушетию. А отряд ушел в Бамут. Пленные у него были, но не семнадцать человек, как ты говоришь. Двое их было.

Ольга молча протянула фото Алеши.

— Нет. Не видел. — Седобородый взглянул вскользь, даже в руки брать не стал. В это время к ним подъехал всадник на лошади чеченец средних лет, в папахе, кожаной куртке и в сапогах. Он придержал коня, гортанно поздоровался с мужчинами и о чем-то с ними заговорил, поглядывая на женщин. Было похоже, что через двадцать минут здесь соберется полсела.

— Обождите! — Ольга не замечала, что вмешивается в разговор мужчин, что почти кричит. — Как же так? Я сама список видела… Семнадцать человек. Среди них Новиков Алексей…

— Какой список? — недовольно вскинул брови седобородый.

— Список с пленными… Ну, не важно это… Мой сын был в нем. Посредник сказал — Руслан Тагиев, Ачхой-Мартан!

— Слушай, женщина! Я что, по-твоему, лжец, а? Двое пленных было у Тагиева. Видел их. Тех двоих в Бамут забрали — окопы рыть. Других нет! А ты, — седобородый в упор посмотрел на Людмилу, давая понять, что не поверил в легенду о племяннице, — не ищи своего. Он в Самашках. Это село в пятнадцати километрах отсюда. Только не ходи к нему Всё. Уезжайте!

— Пошли, пошли, — мгновенно отреагировал водитель. Отводя женщин к машине, он негромко выговаривал: — Нельзя так. Нельзя мужчин сердить, нельзя голос повышать, здесь не Россия. Вы со мной, я за вас отвечаю, а то могли вообще отсюда не уехать…

Взлетели с обочины воробьи. Ольга открыла дверцу машины, села в салон, не замечая Людмилу, вообще ничего не замечая. И сказала водителю:

— Мне надо в Бамут.

— Нет.

— Мне надо в Бамут. Еще сто долларов дам!

— Нет!!!

Водитель повернул ключ в замке зажигания. Обернулся к ней:

— Там война! Люди совсем злые. Дома разрушены. Довезу в Грозный, а там ищи, кого хочешь, езжай, куда хочешь… Овдал йо ю хью{7}.

«Господи, почему так?.. Я же не железная… Два месяца, каждую минутку…» Ольга не замечала, что кусает до крови губы. Надежда — разочарование, надежда — пустота. Как будто на огромных качелях — в небо, и камнем вниз. У нее было такое ощущение, что судьба играется с ней — покажет выход из лабиринта, она срывается, бежит туда, спотыкается, падает, подбегает, а там глухая стена. Как дети в траве играют с жуком, гоняя его палочкой, пока не надоест. Она же обычная женщина — не сильная, слабая, грешная, в чем-то легкомысленная, желающая нравиться, не лучшая мать. Почему именно ей на плечи свалился такой крест? Господи, она раньше думала, что они с Алешей и Настей живут не очень хорошо. Да они просто купались в счастье, сами того не понимая. Худший из дней, — когда дети болели, когда не хватало денег даже на молоко, когда она срывалась на крик от усталости и бессилия, ропща на небо, — сейчас стал бы лучшим днем. Что ей теперь делать, что?..

— Простите, а почему мне нельзя ехать в эти, как их там… Самашки? — раздался сбоку робкий голос Людмилы. Невысокая, бледная, в платке, в старушечьей длинной юбке, которую ей дали матери, заставив снять в Чечне джинсы, она ничего не понимала и лишь растерянно улыбалась.

Водитедь не ответил. Он не знал.

А очень скоро, через несколько дней после возвращения девушки в гостиницу, ее и еще одну мать, ищущую своего сына-солдата, привезут в один из штабов в Ханкале и покажут видеозапись. Ее любимый и сын той матери вместе будут стоять в кругу бородатых боевиков, держа в руках автоматы, а на головах обоих будут повязаны зеленые ленты с арабской вязью. Обращаясь к камере, они скажут, что раньше жили во тьме, а теперь увидели свет истинной веры и что нет бога, кроме Аллаха, и Магомет — пророк его.

— Аллах Акбар! — гортанно прокричат окружающие их боевики, подняв автоматы.

Корреспондент, который снимал сюжет, спросит их с иностранным акцентом: «Вы знаете, что вас ищут родственники?» — на что солдат ответит: «Аллах теперь мне вместо матери. Она для меня чужая. Пусть уезжает домой…»

И лейтенант повторит то же самое.

Офицеры, которые покажут эту запись Людмиле и другой матери, не скажут, что отречение от веры и родины — это только первый шаг: затем лейтенанту и солдату прикажут убить остальных пленных, которые не отрекутся, а потом начнется главное — под видом «своих» заманивать в засады экипажи БМП и других бойцов, выбегать оборванными на дорогу, вроде как сбежавшими из плена, и кричать проходящему подразделению: «Ребята, на помощь, там остальные…» — и после добивать оставшихся раненых; а чтобы хоть как-то поспать, постоянно курить ганжу.

Кого-то из таких поймают и тросом за ноги потащат за танком, а кто-то сумеет уйти в Дагестан, в Грузию, оттуда, сделав документы, в Турцию и Европу и спустя десятилетия будет звонить домой, молчать в трубку.

Не объяснят этого ни матери, ни Людмиле, но мать и так все поймет и скажет в экран сыну: «Лучше бы я до этого дня не дожила». А Люда промолчит и неизвестно что подумает, глядя на своего любимого в зеленой повязке. Он был военным: учился воевать — иначе зачем вообще идти в армию, а когда игры кончились и он попал сюда, война проехала по нему, словно катком, и того лейтенантика со светлой улыбкой больше не стало.

Ничего этого девушка пока не знала. И сейчас, сидя на заднем сиденье «Москвича», пыталась сообразить, почему ей сказали не идти в эти загадочные Самашки.

А Ольге, кусающей губы, чтобы не завыть в голос, в этот момент почему-то вспомнилось, как они с сыном — тогда ему было лет десять — возвращались откуда-то домой и к ним по дороге пристал молодой мужчина, прилично одетый, но чуть выпивший. Он начал заигрывать с Ольгой, желая познакомиться, и Ольга ему кокетливо отвечала, а Алеша насупился и начал дерзить мужчине, как будто хотел ее защитить или ему было неприятно поведение мамы. Неизвестно почему это вспомнилось именно сейчас.

Машина выехала из села, повернув на трассу «Кавказ». Когда поворачивали, слева показался указатель: «Бамут 9 км» и стрелочка в сторону.

— Остановите здесь, — сказала Ольга.

— Нет.

— Остановите! — истерично закричала она и рванула на ходу ручку двери.

Водитель нажал на тормоз, и «Москвич» съехал на обочину.

— Вот сто долларов. Везите назад Людмилу. А я остаюсь. — Ольга протянула ему смятую купюру и начала вылезать из салона.

— Слушай, женщина… — Водитель устал сопротивляться. — Нет туда хода! Дорога перекрыта, там танки. А в полях мины. Как ты пройдешь?

— Я не знаю… Я вообще не знаю, что мне делать… Но мне надо туда! Езжайте…

Водитель в сердцах что-то выкрикнул на чеченском, дернул рычаг передачи и рванул с места. Но через пару секунд дал задний ход и, открыв окошко, прокричал:

— По дороге ни с кем не говори, ничего не спрашивай. Если Аллах поможет и пройдешь позиции русских, нохчи{8} тебя все равно остановят. Скажешь, идешь к Зелимхану Гезаеву. Он там уважаемый человек. В Чечне это очень важно — к кому идешь. Доведут до него, там найдешь, что сказать. Хоть сразу не убьют, как шпионку!

До самого блокпоста на подъезде к Грозному водитель что-то бормотал вполголоса, очевидно, ругая глупую женщину. А потом, посмотрев в зеркало заднего вида на Людмилу, произнес по-русски:

— Не зря в Коране говорится: «Рай у ног матери находится».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ОЖИДАНИЕ

Апрель 1995

Вокруг простирались поросшие густым лесом горы — село лежало в каньоне. Гремела горная река. Красивые места…

Две недели назад боевики остановили Ольгу на подходе к селу, и если бы не имя Зелимхана, подсказанное таксистом, забрали бы ее с собой. Самому Зелимхану очень польстило, что кто-то посоветовал этой женщине обратиться к нему как к самому уважаемому жителю Бамута. Тем более сейчас, когда все ходили за советом не к старейшинам, а к коменданту обороны. Он оставил Ольгу у себя в доме. Но назад оказалось уже не уйти.

Первый раз армия штурмовала Бамут еще в марте. Дошли до крайних домов, потом пришлось отступить. Начались позиционные бои. Вторая волна штурмов началась в середине апреля.

Было раннее утро.

Еще ночью в десяти километрах от села, возле кромки леса, выстроились в линию шесть машин «Град» — систем реактивного залпового огня. Заблокировали колеса, чтобы машины не раскачивало при стрельбе. После доклада о готовности наступило время ожидания.

Близкие горы загорелись рассветом. Солнца еще не было видно, но небо посветлело. Вокруг было тихо. Лишь в близком лесу пели, щебетали птицы.

Вся напряженная жизнь безмолвной батареи сейчас сконцентрировалась в командном уазике, где плавал сизый дым от сигарет и шумела рация. В какой-то момент в наушниках раздалось: «Огонь!»

Светлеющий лес еще жил пением птиц, безмолвными стояли горы в рассветных тенях. Курилась туманом горная речка. Старший офицер выскочил из уазика, забежал чуть впереди батареи и взмахнул флажком.

В следующую секунду окрестности вокруг утонули в грохоте и реве. Звук был таким, будто с поля взлетали самолеты. Позади выстреливающих красными штрихами установок клубилась пыль, летели во все стороны комья земли, поднимались огромные столбы белого дыма. А впереди установок кругом светился дымный свет, и множество струй из мерцающего светом дыма, ревя, уходили навстречу восходящему солнцу, в направлении села.

Ракеты «Град» летят быстрее звука. Лишь при самом приземлении можно услышать резкий шум, но он длится мгновение. Село безмятежно спало. У кого-то тикали часы возле кровати, отсчитывая оставшиеся секунды жизни. Часовые в стрелковых ячейках тоже ничего не подозревали: зевали во весь рот, кутались в бушлаты — ночи в предгорьях еще холодные.

В одном из домов открылась дверь, и женщина с заспанным лицом с ведром в руках направилась к коровнику. Остановилась, взглянула на горный рассвет и подумала, что к такой красоте никогда не привыкнешь.

И в этот момент мир перевернулся.

Земля, на которую она упала, еще не успев осознать, что происходит, стала как кисель. Зыбкая, ненадежная, трясущаяся. Грохот бил по ушам. Сверкали вспышки, в искрах, в дыму взлетали в воздух деревья, крыши домов, пролеты заборов, ошметки овец, кур. Широко раскрыв рот, крича в полный голос и не слыша себя в кромешном грохоте, она поползла обратно в дом, где дети и спасительный погреб. Тело стало маленьким, словно сжалось, с ног слетели резиновые сапоги, она ползла босая.

Загорелся хлев, там мычали, сходили с ума коровы, пытаясь выбраться наружу, а ей прямо на спину упала убитая птичка, и она вздрогнула, сжав зубы, думая, что это осколок и что ей теперь до детей не доползти.

Ольгу выкинуло из кровати. Дом, где она спала, трясло. Еще ничего не понимая, не придя в себя со сна, она схватила сумку, где лежали деньги и паспорт, и, пригибаясь, бросилась из комнаты. Дом Зелимхана оставался большим и основательным, имеющим все атрибуты достатка на местный манер — просторные комнаты, ковры, лепнина и большие вазы с искусственными цветами. Сейчас на обоих этажах звенели, вылетая, стекла.

Сверху сыпался какой-то мусор.

— В подвал, в подвал, — раздавался снизу голос Зелимхана. На лестнице Ольга столкнулась с мамой Зелимхана, согнутая годами старуха со стеклянным от ужаса взглядом пыталась, как черепаха, успеть спуститься в подвальный лаз. Его жена и две юные чернобровые дочери находились уже там. Одну девочку рвало от страха.

Во дворе всполохнуло огнем, полетели во все стороны и в небо искры. Воздух разорвался от грома. В подвале с полок попадали на пол банки с соленьями, подвешенный к потолку фонарик погас, и Ольга, впервые оказавшись под таким обстрелом, быстро перекрестилась в темноте. Сердце бешено колотилось.

— Аллах Милосердный, защити, — шептала жена Зелимхана, прижимая к себе девочек.

Штурмовая группа лежала в низине, ожидая окончания артподготовки. Лица солдат были бледны, скулы заострились. Дрожали руки.

Впереди по оси их движения темнел небольшой ельник. Выкатилась боевая машина пехоты, загрохотала скорострельной пушкой, на всякий случай простреляв длинными очередями весь ельник вдоль и поперек. Полетели вверх ветки. Что-то загорелось.

— Циклон-515, пошел! Пошли! Пошли, родимые!!! — закричали в рацию.

И штурмовая группа побежала вперед. Страха больше не было. У бежавших осталось только колоссальное внутреннее напряжение, а на смену слабому уму пришел инстинкт, подсказки судьбы: «Бежать, еще бежать, падать, вон кочка, ползти, там укрытие, опять бежать». Направление — первый от улицы дом с сереющей вдалеке крышей, а перед ним спасительный забор.

Со стороны атака выглядела совершенно не эпически. Никто не кричал «за Родину». Бежали по трое, по четверо; молча и тяжело, каждый нес груз килограмм по сорок — патроны, гранаты, пулеметные ленты, за спинами трубы гранатометов, кто-то сгибался под тяжестью станины от АГС — автоматического гранатомета. Последние, кроме боезапаса, тащили окопные заряды, кирки и лопаты для окапывания.

Не мыслями, подсознанием каждый надеялся, что огневые точки подавлены, и просил судьбу: лишь бы еще тишины, еще десять шагов, еще десять… За бегущими медленно, ревя перегазовкой, выкатились два танка, покрытые кирпичиками динамической защиты.

Опытный охотник знает: не надо гоняться за зверем по лесу, надо знать тропки, где он ходит, и понимать его привычки, тогда у добычи шансов вообще нет. Боевики хорошо подготовились к штурму. Каждая кочка пристреляна. Когда солдаты пробежали намеченные заранее ориентиры, из тщательно замаскированных дотов по пехоте в упор ударили пулеметы, а с горы глухо и раскатисто зарокотал станковый ДШК{9}.

Штурмовая группа залегла под огнем. Солдаты распластались в траве, кусая от страха землю зубами. Кто-то пытался стрелять в ответ. Кто-то хрипел, булькал кровью и закатывал глаза, его обматывали бинтами из индивидуальных пакетов поверх одежды. То тут, то там по всей длине залегшей цепочки взлетали брызги земли. На окраине села разгорался ожесточенный бой. Стреляли танки.

Ольга в подвале вслушивалась в приглушенные звуки боя. Она в первый раз оказалась под таким обстрелом, первый раз попала в эпицентр боя. Знала, если войска с ходу ворвутся в село, в подвалы первым делом полетят гранаты, а потом уже будут спрашивать: «Кто здесь?» Как-то отстраненно подумалось: может, среди атакующих сейчас Слава со своими разведчиками? Представилось, как они заходят в село, а тут она, убитая, с открытым ртом. Достают ее из подвала… Самыми главными и нужными вещами на свете для нее остались иконка Божией Матери и паспорт, чтобы знали, кто она.

И еще представилось, как вертятся сейчас под пулями стриженые мальчишки — чьи-то сыновья. В свете загоревшегося фонарика она незаметно щепоткой перекрестила сторону, где шел плотный бой.

Между тем штурм захлебнулся. На командном пункте полка, в двух километрах от войны, среди вырытых площадок и телефонных проводов под ногами, багроволицый командир орал на штабных офицеров:

— Откуда невыявленные огневые точки? Провалили атаку! Погоны вместе с плечами оторву!

Над штурмовой группой навесили дымы. Ошалевавшие солдаты откатывались назад на исходные позиции, таща за собой раненых. Мертвых забрать не успели. Надо было ждать ночи.

А в направлении села снова полетели струи дымного света.

* * *

Через час обстрел прекратился. Дому Зелимхана повезло — богатым всегда везет. Попало в овчарню, там сейчас была каша из разбитых досок гумна и ошметков. Вместо сада — воронки и бурелом из веток, сломанных стволов яблонь и айвы. По всему двору раскидана земля. Наступила полная тишина, даже по горам не стреляли.

Ольга с Зелимханом выбрались из подвала, дети на всякий случай оставались там. Ольга стояла посреди двора и растерянно смотрела на последствия обстрела. У нее появилось чувство, что все происходит не с ней, что она просто находится одна в огромном зале, где на все стены экран, каким-то образом передающий запахи и густоту наступившей тишины, где показывают немой и страшный, но для нее отстраненный и нереальный фильм.

Село горело. Сразу во многих местах. Горел дом через дорогу, в клубах дыма всполохами мелькал огонь. В полной тишине трещал шифер. Дым стелился по улице полосами, как туман, а по дороге молча, кучей бегали окровавленные овцы.

Оглушающая тишина скоро закончилась, вдалеке кто-то надрывно закричал. Заголосили в другой стороне.

За забором Зелимхана раньше стоял небогатый маленький дом. Побеленные стены и дранка на потолке. Там проживала женщина с семилетним сыном. Мужа Ольга не видела, наверное, он воевал. Сейчас дома не было. Повсюду валялся битый кирпич, в огороде виднелись далеко раскиданные пожитки — одеяла, одежда, присыпанные землей занавески. Возле забора смятый холодильник. По двору среди развалин ходила женщина. Двигаясь медленно, как сомнамбула, она осматривала обваленные углы. В какой-то момент женщина нагнулась, раскидала куски шифера и с трудом вытащила из-под завала серого от пыли ребенка. Голова мальчишки безвольно болталась. Женщина протащила его пару шагов и села на землю, положив голову сына на колени.

К ней во двор кто-то побежал.

Ольга тоже пошла к ней по задымленной улице. Когда подошла, возле женщины уже суетилось несколько человек. Подойдя вплотную, она увидела, что платье на спине женщины разорвано. Из ее ушей и носа текла кровь. Она не кричала, не тормошила сына, просто сидела, держа липкую от крови голову ребенка у себя на коленях.

Мальчик был жив. Он открыл глаза, и Ольге показалось, что они какие-то неземные — радужная оболочка вокруг зрачков стала светлой, почти желтой, словно выцвела от вспышки разрыва, а сами зрачки узкие, как крохотные точки.

— Иза дийна, а ву{10} — сказал кто то — Дыши, дыши…

А перед Ольгой в этот момент возникло искаженное ненавистью незнакомое женское лицо в окаймлений черного мусульманского платка.

— Уйди от наших детей, ты… русская!! — прошипел страшный от концентрации энергетики голос.

Все повернулись, к Ольге. Даже сидящая на земле женщина подняла голову и посмотрела на нее, хотя в ее глазах читалась лишь ночь и пустота. Для чеченских женщин Ольга сейчас являлась воплощением России, она отвечала за пожары, обстрелы и авианалеты, за разрушенные дома — за всю войну. Надо было уходить. Она считала, что каждый здесь должен быть оплакан — и воюющие между собой дети, и хоронящие их матери, но сейчас этих слов было лучше не говорить. Вообще ничего не говорить. А быстро повернуться и уйти во двор к Зелимхану.

Боевиков на улице видно не было. Большая часть их оставалась в лесу, в горах, там находились подземелья бывшей ракетной части стратегического назначения. Остальные сидели в капитальных железобетонных дотах, блиндажах и траншеях-щелях, готовясь к возможной следующей атаке. Люди бегали туда-сюда по улице с ведрами, кого-то красного от крови несли в одеяле. Большая часть мирных жителей покинула Бамут еще в конце марта; те, кто остались, понимали, что теперь такое будет постоянно. Бамут решили не сдавать, стоять насмерть.

Ольге в этот день со двора было лучше не выходить. Могли разорвать. Она видела, как над селом на низкой высоте пролетели два вертолета. Подумала, что отсюда до Грозного всего сорок километров, что эти вертолеты всего десять минут назад взлетали из аэропорта Северный, и Валентина Николаевна могла видеть их из окна гостиницы. Если она в тот момент заваривала чай, то он и остыть не успел. Всего сорок километров, а как пропасть. Ольге хотелось махнуть руками пилотам и крикнуть: «Заберите меня». Вертолеты пролетели над стоящей на земле маленькой фигуркой Ольги, отработали по горам и ушли обратно.

Зря она пришла в Бамут, обратно ей не выбраться. За этим обстрелом будет следующий, потом снова штурм и полные ненависти глаза окружающих. Если она пробудет здесь еще месяц и выживет, снимет косынку, а под ней одни седые волосы.

Позже Ольга видела, как на улице мужчины танцевали зикр{11}. В этом было что-то завораживающее. Они двигались в одном ритме по кругу, то ускоряясь, то останавливаясь на месте и раскачиваясь в стороны под гортанные звуки. В этот момент они были похожи на волков, вышедших из леса и ставших одним целым.

Ольга до прихода сюда ничего не знала о чеченцах, кроме того, что с ними лучше не связываться. А сейчас пыталась понять их внутренний мир. У мужчин имелось слово из двух букв — «Ях». Это особое состояние, включающее в себя и подвиг, и стойкость, и дерзость, и честь, и еще что-то, понятное любому шестилетнему ребенку в самом отдаленном ауле. Готовность перетерпеть все, но не отступить.

Путь к «Ях» — это улыбка в бою, это начищенные до блеска ботинки, когда кругом грязь, это почтительное уважение к старшим, это месть за родную кровь, неподдельное гостеприимство, это память о своих предках до двенадцатого колена и знания, что тебя тоже будут помнить после двенадцати родов, это простота в еде и быту.

Отцы здесь никогда не должны были наказывать силой своих сыновей, чтобы не превратить их в трусов, не помешать им найти путь к «Ях». Ничего этого раньше Ольга не знала. А теперь понимала, что война будет долгой. И что война здесь, как камень о камень, и она между этими камнями вместе с другими мирными жителями.

* * *

Алеши в Бамуте не было. И никогда не было.

Двое пленных Тагиева, приведенных сюда из Ачхой-Мартана, содержались на окраине села в небольшом сарае, сложенном из камня. В первый день своего пребывания в Бамуте Ольга пришла к ним, узнать об Алексее и списке из семнадцати человек. Но ребята лишь пожимали плечами. У Тагиева их изначально было только двое. Ни о каких других пленных они не слышали. Сам Тагиев давно ушел в Ингушетию. Откуда взялся список из семнадцати фамилий, они не знали.

Одного из парней звали Сергеем, другого Мишей. Родом из Ростова и Владимирской области. Заросшие, постоянно мерзнущие, не снимающие пыльные бушлаты даже в жаркий день. Зимой они были грязны до черноты, сейчас, с наступлением тепла, умывались, но все равно их лица и руки оставались землистого оттенка. Кожа на лице Сергея загнила, темнела пятнами коросты. Они не пытались бежать, поэтому их держали не в яме, а в обычном сарае с дверью без замка.

К Тагиеву солдаты попали в январские бои в Грозном. В отличие от Сергея, который попал в плен даже не поняв, что произошло, Миша участвовал в бою, стрелял, был контужен, прятался, полз по снегу, но затем оказалось, что город полностью принадлежит боевикам и ползти дальше некуда.

— Когда меня нашли, первым делом осмотрели ствол автомата. «Ага, — говорят, — нагар. В наших стрелял». Потом бить начали, — рассказывал он. Из 131-й бригады в Ачхой-Мартане они никого не встречали.

После разговора с мальчишками Ольга несколько дней ходила как оглушенная. Она ничего не понимала. Можно было предположить, что Тагиев блефовал, завысив для значимости цифру на обмен. Можно было предположить, что он договорился с каким-нибудь другим командиром взять у него остальных пленных. Или посредник просто использовал имя незначительного полевого командира, а за обменом стоял кто-то другой, более серьезный? С ума можно сойти от таких мыслей…

Но все равно, при любых версиях, оставался вопрос, откуда они знали данные Алексея?

Имя Тагиева назвал посредник. Ольга хорошо запомнила сидящего в караульной комнате мужчину в потертой кожаной куртке. Не такой он, похоже, случайный человек, каким хотел представить себя на базе в Ханкале. Ольга знала о нем лишь то, что он назвался водителем молокозавода. В контрразведке наверняка должны сохраниться его данные. И четверых пленных, которых он привел в штаб, хорошо бы расспросить. Только для этого надо вернуться в Грозный.

Одна из загадок войны, которых у нее множество… В поисках своих сыновей в Чечню приезжали десятки матерей, еще многие сотни оставались ждать дома, прося помощи в поисках у журналистов, знакомых, знакомых их знакомых, Комитета солдатских матерей.

И всегда одно и то же.

Кто-то их где-то видел, слышал о них, замечал мельком в разных местах… Описывали приметы, узнавали по фотографиям. Иногда действительно происходила просто мистика, человека описывали до мелочей, но там, где указывали, его никогда не было. Но чаще желаемое выдавали за действительное, и возникающие надежды не давали матерям смириться со своим горем — они продолжали искать и год, и два, и три, следуя за призраками.

Алеша больше не снился. Снилась Настя, их квартира, какие-то обрывки прошлой жизни. Война приснилась только один раз, после штурма: она видела себя в черно-белом сне возле каких-то пятиэтажек, в душе по нарастающей поднималось волнение. Она знала, что вот-вот, сейчас произойдет что-то ужасное. А потом на небе показались летящие в ее сторону снаряды, их было много, сотни черных точек, они приближались, и когда она, присев на колени на асфальте, сжалась и с силой зажмурила глаза, снаряды вдруг превратились в черных птиц и закружили над ней.

Это снился накопленный, постоянно живущий внутри страх, он мог являться в самых разных образах и картинках. И еще постоянное ожидание чего-то непоправимого. Это ожидание всегда было с ней, боролось в душе с маленькой верой в чудо.

Она жила в Бамуте чужой для всех, безропотно работая у Зелимхана по хозяйству. Единственным местом, где ей было хорошо и спокойно, оставался сарай, где жили двое пленных мальчишек. Она приходила к ним каждый день.

Вначале они стеснялись ее — незнакомую взрослую женщину. Но Ольга повела себя правильно: не охала, не сентиментальничала, и вскоре мальчишки раскрылись перед ней такими, какими были на самом деле, каким бывает человек только в самом раннем детстве, когда еще не начинает играть роли, нужные окружающим.

Она приходила к ним ранним утром, приносила лепешки, черемшу. По дороге в сарай рвала молодой подорожник, успевший взойти по обочинам, переминала его, прикладывала на тряпочке к загноившимся щекам Сергея, заставляя его оставлять повязку на ночь.

Ей было хорошо с мальчишками. Она могла часами смотреть на них: как они молчат, как улыбаются, хмурятся или даже переругиваются между собой. Она знала о них все: как они попали в плен, кто их родители, что они любили и во что верили в прошлой жизни. У Сергея с коростой на лице в Ростове осталась девушка, он мог говорить о ней часами. Их разлучили на самом пике влюбленности, когда еще не пришел период ревности, обид и сложных разговоров, они оставались идеалами друг для друга. Любой разговор с ним заканчивался его Леной. Родительская любовь воспринималась им как данность, отношения с Леной были важнее, солнце всходило и заходило для него только с ней. А вот для Миши — невысокого сероглазого паренька из Гусь-Хрустального — главной была мама. Он не говорил о ней много — только «мама самая лучшая», и все. Больше всего на свете всем ребятам мечталось подать весточку домой, что они живы, и для Ольги это тоже оставалось мечтой — она не предупредила своих, что поехала сюда, и дома, конечно, от беспокойства теперь сходили с ума.

— Я к вам в Ачхой-Мартан еще в январе должна была приехать, — как-то призналась она. — Вернее, к сыну.

Сказала и чуть не заплакала. Мгновенно представилось, что Алеша мог быть сейчас здесь, в этом полутемном сарае вместе с мальчишками. Сидел бы сейчас с ними на соломе, худой, улыбающийся, в черном танкистском комбинезоне, и она бы была самой счастливой матерью на свете. Наверное, ее лицо изменилось, потому что сидящий рядом Миша тут же тронул женщину за плечо и негромко произнес:

— Теть Оль. Да найдется ваш сын! — и добавил: — Мы же нашлись.

* * *

Спустя три недели в осажденном Бамуте Ольгу вызвали к коменданту. Пришли трое, обвешанные оружием, заросшие бородами, пахнущие дымом костров и прелой листвой — в горах ее весной много. Сказали: «Поговорить». Зелимхан помрачнел. Пока шли, один из них весело говорил Ольге:

— Мы здесь много русских убили. Теперь плачешь по ним, да?

Настроение у боевиков было приподнятым, они весело улыбались, но посматривали на небо — не летят ли самолеты? Небо было чистым, летным, пахло весной, свежей зеленью.

Ольга шла, спотыкаясь по дороге. Произошло то, чего боялся Зелимхан. Вызов к коменданту ничего хорошего не сулил. Она видела здесь одного человека, не чеченца по национальности, по каким-то своим причинам он добровольно примкнул к боевикам, но с чеченской молодежью ужиться трудно. Хотел дезертировать, его поймали, изнасиловали, и теперь он жил рядом с собачьей будкой, выполняя для боевиков обязанности прачки. С ней могло произойти то же самое. Незаметно сжимала в руке иконку Богородицы.

Во дворе непривлекательного кирпичного дома, где сейчас находился комендант, было полно вооруженных людей. Большая часть защитников Бамута состояла из молодежи окрестных горных сел, практически не говоривших по-русски, дерзких и своенравных, пестро одетых в американские камуфляжи и панамы. Когда Ольга зашла в ворота, во дворе сразу замолчали. Десятки глаз сошлись на ней: на ее лице, спине. Было такое ощущение, что она курица-гриль, которую пронесли мимо хищников.

«Вести себя достойно и с уважением, — мелькнула в сознании установка. — Господи, только как это суметь? Они видят твой страх…»

Непредсказуемый и страшный в своей власти комендант крепости Бамут сидел за столом чистой, просто обставленной комнаты. Крепкий мужчина лет сорока с крупными чертами лица, с аккуратной бородой. На голове чуть сдвинутый набок черный берет с кокардой. Камуфляж как с иголочки. Один из приведших Ольгу боевиков подтолкнул ее на середину комнаты, а сам вышел, закрыв за собой дверь. Несколько минут стояла тишина. Комендант ее разглядывал.

Ольга стояла, опустив взгляд, сжимая спрятанную в руке иконку.

— Вот захотел на тебя посмотреть. Говорят, давно здесь живешь, — усмехнувшись, наконец произнес комендант.

Ольга молчала.

— А ты смелая женщина. Мужа нет, да? Сына ищешь? Давай, расскажи о себе. Откуда, где работала, в какой части сын служил?

Не поднимая взгляда, Ольга сдержанно и коротко ответила на его вопросы, понимая, что это предисловие, а дальше прозвучит: «Кухаркой у нас будешь. Иди к бойцам…»

— Сын танкист? И много он правоверных мусульман убил? — Темные непроницаемые глаза коменданта смотрели на Ольгу в упор, мимика на лице отсутствовала. — Мы танкистов в плен не берем. И летчиков тоже. И контрактников. Если простой срочник — иди, бери лопату, копай окопы, мы не звери… Нет здесь твоего сына. Зря ты сюда пришла.

В стекло окна билась муха. Ожила на солнце. Муха отлетала, жужжала по комнате и снова со стуком билась об стекло. Ей хотелось пробить эту невидимую преграду. Но у нее не получалась, и она ползала по стеклу, не понимая, что ее держит.

— Отпустите меня с пленными, — вдруг тихо попросила Ольга. И хоть знала, что молить нельзя, не удержалась и добавила: — Пожалуйста…

— Ого! Ну и запросы у тебя… — Комендант широко улыбнулся, обнажив белые зубы, кожа под глазами собралась в веселые морщинки. — Как же я вас отпущу? Оборона. Артиллерию на цели наведут. Ну, ты даешь…

— С вертолетов и так всё видят. И гражданские из села уходят — тоже могут рассказать. Да и что мы здесь знаем? — еле слышно выговорила Ольга, а сама себе мысленно шепнула: «Не спорь». Нельзя было переходить в разговоре невидимую черту, после которой спокойствие коменданта исчезнет, а глаза нальются бешенством. Пока он развлекался разговором с ней, но досаждать ему не стоило.

— Они знают, как вывозят раненых. И как к нам поступает боезапас, — уже серьезно ответил комендант.

На самом деле пленные этого, конечно, не знали. И он это понимал. Зато знало все село. В горах в Ингушетию много тропок. Комендант на минуту снова насупился, но затем, словно решив вернуться к хорошему настроению, снова улыбнулся, покрывшись лучиками морщин.

— А ты мне нравишься. Настоящая мать. Мне бойцы говорят: «Отдай ее нам. Наглая. Мы воспитаем». А я им: она сильная. У меня в лесу еще двадцать пленных, их взяли уже в боях за Бамут, линию обороны строят. И ни к одному мать не пришла. Гражданские отсюда бегут, а ты пришла… Слушай, а может, и вправду тебя отпустить?

— Отпустите. Только с пленными. Они же дети. Их сюда послали… — сбивчиво, торопливо, забыв об установке на достоинство, с мольбой попросила Ольга, до побелевших костяшек сжав иконку Богородицы.

Она чувствовала, комендант играет с ней. Он заранее знает, что с ней делать, а сейчас просто забавляется ситуацией. Вытягивает из нее слова мольбы, дает надежду, а потом резко ее прихлопнет.

— Отпустите нас, — упавшим голосом повторила Ольга.

И тут произошло удивительное. Комендант развел руками, словно оказался не в силах противостоять ее уговорам, и, улыбаясь, произнес:

— Ладно. Подумаю. Но, если решу, отдам только матерям. Тех двоих, к которым ты ходишь. И обязательно чтобы пресса была. Иностранная. Сумеешь это организовать?

Только тут до Ольги дошло, зачем ее сюда позвали. Комендант решил освободить пленных. Мирные уходили, село ожидала длительная осада, для Чечни и всего западного мира Бамут превращался в символ стойкости и сопротивления. Село и так уже прозвали чеченской Брестской крепостью. Невзирая на ужасы и зверства российских войск, маленькая горстка защитников Бамута проявляет акт милосердия, выпуская пленных солдатиков к мамам под камеры мировых агентств. Коменданту был нужен положительный пиар. Ему требовалось создание трогательного образа защитников для европейского зрителя. Отсюда и финансирование, и победа в информационной войне. Он желал посмотреть, сможет ли Ольга решить этот вопрос.

Страх отпустил, они поняли друг друга. Дальше разговор шел коротко и по делу.

— Как корреспонденты и матери сюда попадут? — быстро спросила Ольга.

— Это не твое дело. Пусть приезжают в Ингушетию.

— Мне надо в Назрань.

— Зачем?

— Позвонить.

— Двадцатый век на дворе. — Улыбка коменданта стала шире. — Дадим спутниковый телефон. Но только иностранные корреспонденты, из серьезных агентств. Российских не надо. Расстреляем их здесь, сразу говорю.

Зонтик антенны спутниковой связи развернули во дворе. Крайне волнуясь, Ольга понажимала на трубке кнопки, соответствующие номеру на визитке Натальи Белецкой. Самое удивительное, что Наташа оказалась в Москве. На вопрос Ольги, как ей связаться с Белецкой, чей-то голос в редакции прокричал: «Наташа, тебя…»

Журналистка поняла Ольгу буквально с нескольких слов.

— Ясно, — перебила она объясняющую женщину. — В Назрани сейчас «Си-эн-эн» и французы. Контакт у нас с ними есть. За сюжет из Бамута они еще и заплатят. От вас — гарантии безопасности и контактное лицо от принимающей стороны. Звоните мамашкам!

Ольга поблагодарила Бога за случайную встречу с Наташей. Выдохнула и достала бумажку с номерами, данными ей ребятами. Повинуясь нажатию кнопок, усиленный антенной сигнал поднялся из двора чеченского села в голубое небо, вышел во мрак космоса и на высоте тридцать тысяч километров, отразившись от антенн спутника, вернулся на землю, зазвенев звонком домашнего телефона в барачном доме на окраине Гусь-Хрустального, в квартире с обитой драной клеенкой дверью без цифр.

— Але, — после многих гудков ответил в трубку мужской голос.

— Здравствуйте. Я от Миши звоню, — торопливо и громко, хотя слышимость была отличная, выговорила Ольга. — Он живой! Сейчас в плену. Вам надо срочно приехать в Назрань.

— Какой Миша? Чё хочешь? — ответила трубка. В динамике слышались голоса, звон посуды и сиплый женский смех. Представлялась квартира, откуда говорил голос, — жирные пятна на стенах, пустые бутылки в углу, всегда полно гостей, и самая лучшая, по словам Миши, пьяная мать. Через какое-то время она наконец подошла к телефону.

— Ваш сын жив. Он в плену. Вам надо приехать его забрать, — пыталась достучаться до ее сознания Ольга. Но ее не понимали.

— Мишка в армии… Какая Назрань? Чё те надо? — А потом: — Пошла ты… — И короткие гудки.

Вторая и третья попытки принесли тот же результат. Ее не хотели слушать и вешали трубку. А с матерью Сергея все получилось. «Ваш сын жив», — сказала Ольга и услышала, как женщина у телефона набрала в грудь воздуха. Она была готова выезжать немедленно.

— Куда ей? — Ольга подняла глаза на коменданта, слушающего ее разговоры по наушнику.

— Пусть в Назрани в гостинице зарегистрируется и там ждет. За ней придут, — негромко ответил он. А когда Ольга закончила звонки, посмотрел на нее и добавил: — Одной матери не будет, да? Сучки собачьи детей плодят, и дети такие же. А еще миром владеть хотите… Когда журналисты приедут, тому Мише матерью будешь. Отдам его тебе. Радуйся на камеру, как будто сына нашла…

* * *

Ясные солнечные дни закончились, небо затянули низкие тучи. Пошел затяжной дождь.

Горы покрылись пеленой тумана, самолеты не летали, лишь одинокая самоходка изредка бахала «беспокоящим» огнем по окрестностям села. На дороге пузырились лужи. В один из таких серых, наполненных шорохом падающих капель дней в селе появились иностранные корреспонденты и невысокая испуганная женщина лет пятидесяти, с сумкой с едой, с широко открытыми серо-голубыми глазами.

Ее оставили в доме коменданта, а журналистов повели по селу.

«Думмм…» — тяжело била в тумане одинокая самоходка. Бледные журналисты в касках с надписью Press вздрагивали и приседали после каждого удара. Их водили по разрушенным домам, они снимали плачущих женщин в черных платках, останавливались у развалин и, качая головами, вздыхали, всем своим видом показывая сочувствие, фиксировали на камеру разбитые, сгоревшие дома, свежие могилы, собаку с оторванной лапой. Им казалось, что они заглянули в самое лицо войны, но на самом деле видели лишь края ее одежд.

Ольга ждала выхода вместе с мамой Сергея. Кто-то махнул им рукой: «Можно». Они вышли на крыльцо комендантского дома и увидели, как по улице к ним идут пленные в сопровождении одного из боевиков. Повинуясь указаниям, мальчишки шли медленно, давая возможность снимать их разными планами. Ольга с женщиной пошли им навстречу. На объектив камеры попадали капли дождя. «Думмм…» — стреляла по горам самоходка. Ольга должна была играть роль матери, но играть не пришлось, в какой-то момент она вдруг увидела в идущей навстречу фигуре Алешу. Невзирая на инструкцию, вторая мать сорвалась с места и побежала к своему сыну. Ольга тоже побежала. И ребята.

Ольга с размаху обняла Мишу, и он обнял ее. Для нее секунда воображаемой встречи с сыном прошла, а Миша как будто действительно встретился со своей мамой. Он плакал, пряча в ее плече мокрое от слез и дождя лицо. Она стала для него в тот момент настоящей матерью, ее идеалом. Камера оператора до мельчайших подробностей фиксировала каждую деталь: слезы мальчишки, его зажмуренные глаза, руки Ольги, прижимающей его к себе.

Крупным планом ее лицо, на лице боль и счастье: радость обретения; ожившие в мимике евангельские слова о сыне: «был мертв, и се — ожил, пропадал и нашелся…»

— Все хорошо, — почти беззвучно приговаривала Ольга, гладя парня по мокрым волосам.

Оператор, не отрываясь от камеры, поднял большой палец вверх.

— Зелимхан собрался вывозить семью в Ачхой. Можешь ехать с ним. — Комендант стоял с Ольгой на крыльце дома. — И пленного забирай, как обещал. Хотя зачем ему возвращаться, если он даже матери своей не нужен…

Час назад боевики увели журналистов в лес по только им известным тропкам. Мать и освобожденный Сергей ушли вместе с ними. Если все пойдет хорошо, через несколько часов они будут в Назрани. Журналисты уходили радостные — прекрасный материал! Все получилось.

— А остальные? У вас их еще около двадцати, — тихо произнесла Ольга, смотря, как Мишу уводят обратно в сарай.

— Они нужны. Забудь о них, — коротко ответил комендант. И после паузы добавил: — Сама в Бамут не возвращайся. Больше не отпущу.

Через три дня они покидали село. Зелимхан нагрузил вещами автомобиль и две повозки. Снова светило солнце. В голубом небе чертили круги ласточки, вокруг простирались поросшие густым лесом горы.

Бамут остался за поворотом дороги. Предгорное село, маленький кусочек ее жизни. Не человек выбирает служение — служение выбирает его. В Бамуте Ольга, сама того еще не понимая, нашла свое место на этой войне.

Она сидела в повозке рядом с Мишей и перебирала в памяти всех, кто ей помогал с того момента, как она достала из почтового ящика письмо от сына. Этих людей оказалось много, очень много. Мелькнуло в памяти лицо подруги Галины, близкие понимающие глаза военкома; лицо чечена в полумраке разбитой квартиры с фанерой на окнах, фигура другого чечена с рыжими волосами. Наташа, майор Слава с его спрятанной болью и наружной веселостью, с белым шрамом над губой; таксист-чеченец; Зелимхан, хмурящий сейчас густые брови. Власти не помогали ей, но людей, которые сами захотели помочь, оказалось много. На этом стоит и будет стоять мир.

И главное — мама…

Хотя с мамой сейчас станет сложно. Ольге казалось, что по мере затягивания поисков мама перестанет ее понимать.

— Теть Оль, — негромко спросил сидящий рядом Миша. — А вы когда моей маме звонили, она не сказала, почему не приедет?

— Нет. Просто сказала, что не может, — ответила Ольга.

— Наверное, денег на дорогу нет! — Миша смотрел куда-то в сторону, и на губах его появилась мечтательная улыбка. — Дорого сюда добраться. А так бы она нас уже встречала…

Ольга искоса взглянула на него и задержала взгляд. Черный от грязи воротник, шея тонкая, глаза блестят. Скоро солдатский парикмахер обстрижет его под ноль машинкой, затем допросы и отпуск домой, к маме, которая даже не знает, что он был в плену. А потом ему придется дослуживать в какой-нибудь части в глубине России.

— Теть Оль, спасибо вам, — после паузы произнес мальчишка. — Если бы не вы… Я дослужу и к вам приеду. — Он повернулся к ней и заговорил горячо и искренне: — Вместе с мамой. И Серега из Ростова тоже. Каждый год будем приезжать. Вы найдете своего сына, обязательно найдете. И у нас будет свой праздник. Каждый год!

Он сейчас искренне верил в то, что говорил. Что сложного — прыгнуть в поезд или самолет, купить цветы и приехать на денек к человеку, который тебя спас? Так думаешь, пока ты там и еще несколько месяцев после, а потом появляются слова «потом», «на следующий год», и даже открытки к празднику не пошлешь, растворившись в суете мира, который на войне ты считал игрушечным.

Ольга улыбалась, глядя на него. Ее утешение пока было в чужой радости. Медленно ехала повозка. Где-то в стороне Бамута уже далеко и совершенно безобидно застучал пулемет. Завтра президент России подпишет указ о прекращении огня по всей территории Чечни. Перемирие будет нарушено в этот же день обеими сторонами. Бамут падет только через год. Комендант с отрядом уйдут в горы и провоюют еще семь лет.

В гостинице Грозного-Северного за месяц ничего не изменилось. Те же матери, развешанное между кроватей белье. Только Валентина Николаевна снова сгорбленная, с потухшими глазами и резко бросающейся в глаза сединой.

— Знаете, Оля, а мне мой сын перестал сниться. Господи, как же я его недолюбила… — с тоской призналась она, когда вечером, помывшись и постиравшись, Ольга сидела с ней за чаем у открытого окна.

— Валентина Николаевна, надо искать, — ответила Ольга. Она сидела спокойная, даже строгая, мокрые не отросшие волосы были обмотаны полотенцем. Ей снова освободили кровать, на подушке лежали три прочитанных письма, посланных по старому адресу. Два письма от мамы и Насти, одно от подруги Галины. Мама умоляла ответить, подруга тоже. Ее ждали домой.

Надо им сегодня же написать, а что писать, кроме «люблю», неизвестно.

— Скажите, а вы там, в Бамуте, ребят наших пленных видели? Как к ним относятся? Говорят, самое страшное — это подростки в селах, по десять-четырнадцать лет. Издеваются толпой, — не выдержав, спросила одна из женщин, с кудряшками на лбу. Такие темы не поднимались матерями по умолчанию, но, очевидно, она недавно приехала и еще многого не понимала.

— Я не знаю, — ответила Ольга. — В Бамуте почти не было детей.

Сказала и тут же вспомнила чеченку в разорванном на спине платье, дым от горящего дома, неземные глаза мальчишки. И крик: «Уйди от наших детей! Не ищи здесь своего выродка. Убили его наши сыновья. И если бы у тебя было семеро детей, всех семерых бы убили…»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПРАВДА

Май 1995

Командный пункт в Ханкале разросся до огромных размеров. Машины — кунги, палатки, колючая проволока, часовые. Стояла густая жара, солнце жгло, лица у солдат были красными от загара. Листва на деревьях покрылась пылью. Самое плохое— Славу было не найти, он со своими разведчиками воевал где-то в горах.

— Я не знаю такого сотрудника. Похож на актера Тихонова? — усмехнулся недавно командированный в Чечню офицер контрразведки, к которому чудом попала Ольга. — Даже не представляю, о ком вы говорите. В любом случае это было до меня.

Он сидел за столом, возле локтя лежала коротковолновая рация, которая периодически моргала огоньком и шипела. Несмотря на открытые окна, в кабинете было душно. Ольга стояла посреди комнаты в косынке и легком ситцевом платье, купленном на местном рынке.

— Посредник в январе? — переспросил офицер. — Знаете, сколько народа здесь сменилось? И сколько таких посредников приходило… Конкретизируйте вопрос.

Наверное, он соскучился по обществу женщин, поэтому еще не выпроводил ее из кабинета.

— У посредника был список. В списке фамилия моего сына, — терпеливо повторила Ольга. — У полевого командира, на которого указал посредник, таких пленных никогда не было. Вопрос простой: мне надо поговорить с тем посредником. К сожалению, я не знаю его данных. Но они должны быть у вас. Мне надо знать, откуда в этом списке фамилия моего сына? Где-то же они ее взяли…

— А я вам это могу сказать, — неожиданно легко произнес офицер. — Я с таким сталкивался. Никакой загадки. Все гораздо прозаичнее. Судя по всему, те люди, которые, по вашим словам, хотели произвести обмен, просто тянули время. Скорее всего, какой-то развод. А данные вашего сына… Это просто. Первое, данные взяты из листков, которые расклеивает по всему городу Комитет солдатских матерей. Ваш сын наверняка там значится. Второе, как бы вам ни было тяжело об этом думать, — это документы. Их могли взять с убитого. Простите. Третье, списки в штабах от командиров подразделений. Выбирайте любой вариант. От себя скажу, что самое простое — это листки о розыске от Комитета солдатских матерей. Они и сейчас висят. Вы, конечно, можете попытаться найти вашего водителя молокозавода, если он действительно водитель, но поверьте, вы упретесь в стену.

Он говорил, и Ольга понимала, что в его словах есть правда. Имя, фамилия и номер подразделения ее сына действительно были в листках, расклеиваемых на каждом углу. «…Просьба ко всем, кто располагает информацией об этих военнослужащих, обратиться…» Но это было слишком просто, чтобы в это поверить и вообще остаться без надежды. Он был прав. Никакой загадки. Только Леша не его сын…

— Спасибо, — коротко сказала Ольга, повернувшись к двери.

— Подождите. Вы ведь только что из Бамута? С вами кто-нибудь беседовал? — догнал ее вопрос офицера.

— Да. Армейская разведка, — ответила Ольга и вышла из кабинета.

«Мамочка и Настенька, — писала она вечером в гостинице. — Теперь у нас снова есть связь. Как я по вам соскучилась. Со здоровьем у меня все в порядке, голова не болит, рука потихоньку разрабатывается. Только на сердце тяжело. Не знаю, где Леша. Тут некоторые женщины cобираются в группы и просто идут по всем cелам подряд. Наверное, и мне так надо. Мамочка, я не могу уехать отсюда, не узнав, что с Лешей. Простите… Понимаю, что тебе тяжело там с Настей на одну пенсию, поэтому попрошу Сергея вам помочь. Я приеду, и все наладится. Дорогие мои, вы за меня не волнуйтесь, я справлюсь, мне лишь бы знать, что у вас все хорошо…»

Хотелось в церковь. Постоять в намоленной тишине, среди покоя икон, найти ту уверенность в поддержке неба, которую она чувствовала в храме со стрельчатыми окнами в канун Рождества в Томске. Но в церковь в Грозном она так и не дошла. Да и события разворачивались так, что о своих желаниях пришлось забыть.

Через несколько дней после возвращения Ольги из Бамута в гостиницу Грозного-Северного явилась Наташа Белецкая. Не сиделось ей в Москве. Зашла в комнату в своих растоптанных кроссовках, в которых ходила и зимой, и летом. Одета в непривычные здесь джинсы и черную застиранную майку. Без платка. Волосы, как всегда, растрепаны. Во рту жвачка. Журналистка как будто специально игнорировала местные традиции. Ольга не сомневалась, что при въезде в какое-нибудь село она могла и накраситься.

— Еле к вам пустили без пропуска. Я на минутку. Таксист возле КПП ждет, — объявила Наташа, когда после объятий и слов благодарности от Ольги они вышли в коридор поговорить наедине.

Корреспондентка рассказала, что срочно приехала из Москвы, ей пообещали интервью с Басаевым. Из Назрани добралась в Ведено, где находилась его база. В ожидании, когда ее примут, прошлась по селу и в поисках интересных кадров заглянула в местную больницу. Оказалось, что там в отдельной палате лежит русский солдат.

— Говорят, бой был, — округлив глаза, рассказывала девушка. — После боя чеченцы пошли добивать раненых. Ну и он там лежал. Добили… А когда шли обратно, смотрят — еще живой. Хотели по второму разу добить, но кто-то сказал: «Значит, это воля Аллаха». Привезли его в больницу. Я возле него около часа просидела. Объясняю: «Давай адрес, матери напишу», а он лицо отвернул и только слезы из глаз текут… Ольга Владимировна, мне намекнули, что его могут отдать родственникам. Без выкупа, без пиара — просто так. Вот только не говорит он адреса, да и времени нет. Его надо срочно в какой-нибудь крупный госпиталь. И я подумала о вас. Может, вы как его родственница объявитесь? Хороший парень, жалко его…

Как-то не соответствовала в этот момент Наташа собственному закругленному на своем «я», немного циничному образу, скопированному с коллег-журналистов. Уехать из села, где тебе обещано долгожданное интервью, поехать наудачу в Грозный, проезжая с таксистом все командировочные, и это не ради события и кадра, который потом все окупит, а ради помощи какому-то раненому солдату, которых здесь сотни и снимок которого в редакциях Москвы и за доллар не возьмут. Раньше она старательно пряталась от чужой беды, а тут неожиданно для себя впустила ее в сердце.

— Я поеду, — просто и коротко ответила Ольга. — А он дорогу перенесет?

— Не знаю.

— А на чеченских постах нас с ним пропустят?

— Понятия не имею, — честно призналась девушка.

— Ой, Наташа… — улыбнулась Ольга. Она радовалась за девушку. — А в этом Ведено еще пленные есть?

— Да, и много. И по всем горным селениям…

Если служение выбирает человека, оно уже не даст ему покоя. Постоянно будет подсылать людей, ситуации, показывать цели. И оно же даст силы. Нельзя его отвергать.

— Поехали, — кивнула Ольга и пошла собирать сумку.

* * *

Ехали очень долго. Куда ни посмотришь — горы. Переходящие дорогу стада овец, пастухи на конях с автоматами. Несмотря на открытые окна, в салоне машины было очень жарко. Наташа сидела на переднем сиденье и всю дорогу болтала без умолку, то с Ольгой, то с водителем. На неподконтрольной территории она чувствовала себя свободно, а Ольга боялась. Ей хватило Бамута. Но ей казалось, что, если она поможет этому парню, ее сыну тоже поможет другая мать.

Селение Ведено столетиями считалось оплотом мятежей. В XIX веке Шамиль погубил в этих местах армию графа Воронцова. Село разрушалось и сжигалось, отстраиваясь заново. По местным меркам, немаленькое село с центральной улицей в несколько километров, с большим рынком, где на прилавках мед и турецкие свитера, сигареты и видеокассеты. На глаза везде попадались вооруженные боевики. Ольга нервничала. Остановились возле комендатуры.

— Я пошла договариваться, — открыла ручку двери Наташа. — Итак, вы — мать.

— Нет, — ответила Ольга. — Скажите — тетя. Знаете, Наташа, это очень непросто, — играть, как я сына нахожу.

Русский мальчишка был еще жив. Он лежал в палате один. В окно светило солнце, но уютно от этого не было, пустая комната со стенами с облезшей краской и одинокой панцирной кроватью посредине производила гнетущее впечатление. Постельного белья у парня не было. Он лежал на старом полосатом матрасе, покрытом засохшими пятнами крови. Ни шторок на окнах, ни тумбочек — палата больше походила на мертвецкую.

— Живучий парень. Прямо удивительный случай, — совершенно без акцента, по-русски рассказывал местный врач, подводя Ольгу и Наташу к лежащему солдату. — Два ранения. Слепое осколочное в бедро и пулевое в грудь. Большая потеря крови. Пробито легкое, на выходе раздроблена лопатка. Пневмоторакс. Кашляет чистой кровью. Такой, знаете, с пузырьками воздуха. Я рану не зашивал — грязная. Обработал, наложил повязку. Нужны вливания хлористого кальция, но у нас он в дефиците. С бедром тоже все плохо… Рана квасится, скоро начнется сепсис. Просто чудо, что он еще жив. Но состояние катастрофически ухудшается. Навряд ли вы его довезете. Впрочем… — Врач задержал взгляд на лице раненого и спокойно добавил: — Впрочем, здесь он точно помрет.

Не требовалось обладать знаниями врача, чтобы понять, что парень умирает. Стриженый солдат-срочник лет девятнадцати, худое тело прикрыто солдатской курткой, испачканной кровью. На остром подбородке русый пушок никогда не бритых волос. На грязном лице с провалившимися глазами подтеки от слез.

— Не хотели его тете отдавать. Только матери, — не сводя с парня глаз, шепотом рассказывала Наташа о своих переговорах в комендатуре. — Я им — живой же, значит, воля Аллаха. Надо, чтобы жил! А эти, комендантские: «Какая воля? Просто недострелили». Еле уломала. Сказала, что мать больная — не может приехать. Почему вы не захотели его матерью назваться, никто же не проверял?

Ольга не ответила. Наташа шагнула к раненому. Он был в сознании. Блестели глаза.

— Ты только держись, ладно? Мы постараемся тебя вывезти. Наши совсем рядом — в Шали. — Корреспондентка говорила громко, не обращая внимания на стоящего рядом врача. — Как тебя зовут?

Ольга машинально отметила в сознании слово «наши». Парень облизнул покрытые коркой губы и что-то еле слышно произнес. Можно было уловить только слово «пацаны».

— В смысле — твои товарищи? Убиты они все. Ты один остался. Откуда ты?

Парень прикрыл глаза, и по его щекам покатились две слезинки.

— Из Томска, — прочитала по его губам Ольга.

С машиной решилось быстро. Старенький темно-зеленый уазик, «буханка» в простонародье, а на войне — «таблетка», потому что такие машины использовали в войсках медроты. Хозяин машины запросил 200 долларов, но помог перенести раненого. И принес из дома два старых матраса. Рассчиталась с ним Ольга. Со стороны боевиков к ней никаких вопросов не возникло: казалось, они вообще не заметили, что она была в селе.

— Потерпи, — приговаривала Ольга, оставшись с мальчишкой в кузове. — Нам только на территорию наших заехать. Чудо нам надо, сынок…

Наташа села в кабину с водителем.

— А говорила, что ненавидишь федералов… Видишь, как о своих заботишься. Сразу нашла и помощь, и машину, — проходя мимо уазика, язвительно бросил ей обвешанный оружием чеченец из комендатуры.

— Мне всех жалко, — с обидой выкрикнула в опущенное окно Наташа, но боевик только махнул рукой. На войне нельзя быть за всех. Как бы корреспонденты и гуманитарщики ни пытались доказать себе и другим обратное.

Уазик поехал по пыльной гравийке, петляющей среди подножий гор. Со лба водителя текли капли пота. Шея тоже была мокрой. Стрельнуть могли в любой момент, могли остановить на любом повороте. Зеленый кузов машины нагрелся солнцем, внутри, на двух матрасах, скрипел зубами и кашлял кровью парень. А Ольга, сидя возле него на железном полу, поддерживала его голову на ухабах и рассказывала о городе Томске, о знакомых им местах, о прохладной реке Томь и вереницах фонарей на набережной, где по вечерам гуляет беззаботная молодёжь. О его маме, об ожидании весточки из почтового ящика и о том, что всем на свете управляет чудо.

В них не стреляли и остановили только возле первого блокпоста с российским флагом над бойницами в бетонных перекрытиях. Им повезло.

А может, за этого парня молилась Наташа? Неизвестно, почему девушка приняла такое деятельное участие в его судьбе. Ведь видела раньше и раненых, и пленных, обреченных на смерть; видела их десятками, но останавливалась только для того, чтобы щелкнуть фотоаппаратом. Пропускала увиденное мимо, стараясь убедить себя, что она здесь сторонняя наблюдательница и ее дело — это донести людям правду о войне, а дальше пусть они решают сами. А в случае с этим парнем словно проснулась. Еще Ольга думала о том, что, спасая человека, спасаешь его не только для мамы и мира, но и для Вышнего, давая ему время найти Бога и сохранить себя в вечности.

Все прошло удачно. Раненого забрали в медроту и сразу отправили вертолетом в Моздок. В суете они даже не успели попрощаться. Водитель снял с головы кепку, вытер мокрый лоб и завел машину.

— Наташа, я с вами. Поговорю с пленными в Ведено, поищу следы Алеши. Возьмете? — спросила Ольга.

Наташа согласно кивнула головой и полезла в кабину к водителю. На обратном пути их тоже не обстреляли. Как потом оказалось, до 17 мая было объявлено очередное перемирие. Они расположились у одной женщины в небольшом домике на окраине села, где останавливалась Наташа. Сходили к боевикам. Ольга объяснила, что она мать, ищет своего сына. Наташу в комендатуре все знали, поэтому никаких вопросов не возникло. Сказали: «Живите».

Утром, как только солнце поднялось над горами, к их двору подъехала белая «Нива», битком набитая боевиками. На дверях «Нивы» трафаретом был нарисован герб Ичкерии — силуэт одинокого волка под луной.

— Наташа, поехали с нами в Дышно. Шамиль сказал, что интервью там даст, — постучавшись в дверь, басом произнес один из них. Всклокоченная со сна Наташа сунула ноги в кроссовки, не умываясь, засуетилась, схватила камеру, сумку и, сказав вставшей с кровати Ольге: «Я скоро», выскочила во двор.

Ольга вышла следом за ней. Хозяйка уже возилась с курами. Поднимая столб пыли, «Нива» помчалась по дороге в сторону находящегося рядом Дышно. Через минуту машина скрылась за поворотом, огибающим гору.

На войне все происходит мгновенно. Ольга это знала по себе. Дозвуковой штурмовик Су-25 пролетел над движущейся «Нивой» где-то в двух километрах от села. Это у политиков перемирие, а здесь хорошая цель — всегда цель. Очевидно, у летчика была информация, что по дороге двигаются боевики. В машине даже не успели ничего осознать. Из-под крыльев камуфлированного штурмовика вышло несколько завихренных струй, после чего он резко сманеврировал вверх и ушел в сторону. За пределами видимости пилота на дороге выросла цепочка разрывов.

Наташу разорвало в клочья. После единственный выживший — весь черный, контуженый и страшный, с шеей в крови — говорил, что буквально за секунду до подлета штурмовика Наташа, словно обладая даром предугадывать события, открыла дверцу и на ходу выскочила из машины, но это ее не спасло. От нее нашли только мелкие детали от фотоаппарата и кусок скальпа с окровавленными запутанными волосами.

На следующий день, придя на место гибели Наташи, Ольга с покрасневшими глазами сделала из двух веточек маленький крест, связала его найденным кусочком проволоки и воткнула в землю возле искореженной машины. В память о девушке, которая за свою короткую жизнь успела кого-то спасти. Здесь, в Чечне, Ольга стала верующей, сама жизнь открыла ей дорогу к вере, и Матерь Божия часто была к ней ближе, чем люди. Но молитв пока она не знала.

— Ну, Наташа, до встречи… — с любовью сказала она, осторожно погладив пальцами крестик.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ОБОДРЕНИЕ

Май-сентябрь 1995

Алеши нигде не было. Никто его не видел, никто о нем не слышал. За лето Ольга проехала почти всю Чечню вдоль и поперек. Десятки раз пересекала условную линию фронта, побывала во многих селах, где базировались боевики. Внешне постарела, осунулась, загорела лицом. Все свои немногие пожитки складывала в клетчатую полиэтиленовую сумку, которую всегда носила с собой.

Когда деньги закончились, просто выходила на дорогу и ловила попутку. Некоторые чеченцы называли ее матерью.

Так и говорили:

— Мать, мы бы рады тебе помочь. Но не знаем, где твой сын. Клянемся, отдали бы. Слушай, вот там, у леса, три месяца назад мы каких-то солдат расстреляли. Может, твой там был. Хочешь, посмотри…

И Ольга смотрела. Каждая из раскопанных могил осталась с ней навсегда. Особенно в память врезалась первая. Ей показали место в лесу. Она попросила лопату, ей дали, но больше помогать не стали — ушли. Она осталась одна. В лесу было сумрачно, солнце лучами просеивалось сквозь кроны деревьев. Тишина. Молодая трава пробивалась сквозь ворох гниющих прошлогодних листьев. В горле стояла сухость, сердце еле билось, разливая слабость по всему телу. Тяжело было решиться сделать первое движение, проткнуть лопатой корни травы и землю. Ей казалось, что она сделает похороненному больно. Потом пересилила себя и начала копать, сразу став торопливой. В какой-то момент, после первого слоя, наткнулась на кусок полуистлевшей ткани. Дальше выгребала землю руками. В январе не смогла зайти в палатку морга, а сейчас осторожно выбирала землю пальцами с лица первого раскопанного.

Ребят оказалось двое. Еще не до конца истлевшие. Не успев как следует отчистить им лица, она уже знала, что сына в этой могиле нет. Села как подкошенная на траву, задыхаясь, словно бежала, держась грязной от земли рукой за сердце. Сил не осталось совершенно. Она в этот момент не разбиралась в себе и поэтому не смогла бы ответить честно — рада ли она, что Алеши здесь нет, или уже наоборот, не рада. Ей хотелось успокоения. Навсегда.

Бесконечно долго она сидела у раскопанной могилы с двумя телами.

Она заглянула в самое лицо войны — видела ее не только грохочущую, с горящими домами, с криками, с ежедневными подвигами и трусостью, с пронзительной тоской по жизни, но и ее тихий результат — тянущиеся в земле корни к какому-нибудь Игорьку или Максиму, приобретшему цвет земли.

После этого ночью кричала во сне. А потом была следующая могила, за ней другая. Один пожилой чеченец показал ей захоронение еще с зимы и стоял рядом, смотря, как она копает, а потом перебирает коричневые кости. С совершенно стальным сердцем Ольга осматривала зубы — матери ли не знать зубов своего сына? А потом, когда убедилась, что здесь лежат другие ребята, с глубоким почтением, успокаивая потревоженных мертвых, клала каждую косточку на место. Наблюдающему за женщиной чеченцу подумалось, что она Мать каждому солдату, лежащему в этой земле. В блокнотик она записывала координаты всех найденных захоронений, чтобы потом передать их в штаб.

Словно она сейчас являлась олицетворением самой Родины, собирая останки своих сыновей, оставшихся в чужих землях. Для Ольги это было утешением. Она радовалась за мальчишек, которые на экспертизе в Ростове снова обретут свои имена, и у матерей появится возможность ухаживать за их могилками. И ставить свечки за их упокоившиеся души.

Она находила и живых: договаривалась, оговаривала выкуп, привлекала прессу, звонила родным, встречала здесь матерей. Теперь она часто даже не присутствовала на встречах мальчишек с их матерями, все устраивала и снова уходила в горные аулы, зная, что там еще сотни пленных.

Сделанное ее уже мало радовало — тяготило несделанное.

Когда благодаря ее посредничеству удалось освободить более двадцати человек, среди военных о ней поползли слухи. Некоторые матери, как она бродящие по Чечне с фотографиями своих детей, пропадали без вести, но ее никто не тронул. Одно село сменялось другим: ночевки на правах странницы, равнины, горы, грунтовые дороги, солнце, косые дожди и радуга. Но Алешу нигде не нашла — ни среди живых, ни среди мертвых.

Оставался один неисследованный район — высокогорный край на границе с Грузией. Там не было дорог, дорога заканчивалась в селе Итум-Кали — старинном ауле с домами из нетесаного камня, с останками древней крепости и тысячелетними горскими традициями. Дальше начинались неведомые земли. Снега и ледники, ущелья и козьи тропы на малопроходимых перевалах. Суровый край, лежащий в безмолвии за облаками. Армии там и близко не было.

Местные рассказывали, что последними населенными пунктами в тех горах оставались маленькие родовые аулы, но сами они там не бывали. Мог ли там находиться Алеша? Да, мог, считала Ольга.

* * *

В сентябре месяце, когда листва на деревьях пожухла от жары, Ольга шла по проселочной дороге к окраине села Шатой, к дому одного чеченца, который пообещал за двадцать долларов отвезти ее в Итум-Кали. Двадцать долларов — это все деньги, что у нее остались. О том, как она будет жить дальше, Ольга не думала. Главным казалось добраться до высокогорья. Сама мысль вернуться в Грозный и начать поиски заново казалась ей невыносимой.

На окраине села, растянувшись вдоль обочины, стояла колонна бронетехники. Ольга проходила мимо серых от пыли БТР и боевых машин пехоты с открытыми люками. Солдаты стояли кучками у раскаленных на солнце машин. Лица бойцов загорели до черноты.

Сразу было видно, что это не простое подразделение. Спецура. Те, кто взламывают оборону противника, штурмуют, погибают, живут на передовой и делятся с мирными жителями консервами. Вокруг колонны на расстоянии двухсот метров выставлены грамотные парные дозоры, несколько солдат ходили по дворам стоящих у дороги домов, предупреждая местных: «Сровняем дома с землей, если от вас что-то прилетит». Судя по мерам предосторожности, подразделение располагало большим опытом. Вместе с солдатами по дворам ходил прапорщик самого хитрющего вида, он пытался выторговать, на что-то обменять барашка.

Бойцы снялись с позиций — мечталось о бане и шашлыке.

Бытует расхожая картинка, что спецназ — это бройлерные качки по примеру американских, с квадратными подбородками, в лихо сдвинутых беретах. Этим место в тренажерных залах и еще демонстрации разгонять. Настоящие люди войны — грязные, пыльные, худые, камуфляж висит мешком. Кто-то из бойцов в бинтах. Пахнут потом, гарью, соляркой. Зато ползают в траве ужом и мгновенно окапываются, лежа на боку; цепкие в обороне и быстрые в наступлении. На одной из бронемашин колыхалось на слабом ветру неизвестно где взятое красное знамя.

Бойцы рассматривали проходящую мимо русскую женщину без особых эмоций. Проситься, чтобы подвезли, смысла не было, куда она направлялась, военные не ездили. Взгляд машинально отметил несколько офицеров, стоящих в голове колоны. Знаков различия на них не было — определялось по возрасту и уверенности. Заросшие щетиной офицеры курили, о чем-то разговаривали. Внимание Ольги сфокусировалось на одном из них. Он чем-то притягивал взгляд — может, знакомой позой или движением, поворотом головы.

Подойдя ближе, Ольга уже не сомневалась. Лицо офицера покрывал темный загар, брови выгорели от солнца, под глазами гусиные лапки морщин. Кожа огрубела, шрам над губой стал розовым, а щетина засеребрилась сединой. И глаза вроде другие — жесткие. Но он! Он!

— Слава… — шагнула к нему Ольга.

Сколько она мечтала увидеть его… За несколько коротких встреч этот майор сумел стать одним из самых близких здесь людей. Жило в нем что-то мальчишеское, светлое. Она пыталась разузнать о нем, слышала, что Слава за бои в Аргунском ущелье был награжден орденом Мужества, и порадовалась за него — значит, жив. И вот он, прямо перед ней.

— Ольга?! — ахнул Слава.

Они обнялись на виду всех бойцов. Другие офицеры тактично отошли в сторону, солдаты вытянули шеи — посмотреть, с кем там командир?

— Как ты здесь? — Слава не мог прийти в себя от удивления. — Подожди, мы же с тобой расстались еще в январе. И ты до сих пор в Чечне? Давай-ка я тебя рассмотрю — ты какая-то другая стала… Значит сына так и не нашла?

Ольга улыбалась, губами, глазами. Была бы прежней — заплакала бы. Коротко рассказала майору про ранение, Бамут и другие места. Про потерянный след Алеши.

— Погоди, — по мере ее рассказа лицо Славы становилось все более удивленным, выгоревшие брови приподнялись, — так это я про тебя слышал? Мол, ходит по войне какая-то мать, пленных освобождает. Ничего не боится. С любыми боевиками общий язык находит, даже с самыми отмороженными. Так это ты?! Ничего себе! Мать, ну ты… и вправду мать. Вот уж не ожидал, что ты такая… Хотя нет, — поправился майор, — сразу было видно. Еще зимой… Оль, ну и судьба тебе выпала…

Они не могли наговориться. Слава в двух словах рассказал о себе, но про орден не обмолвился. Вглядываясь в него, Ольга заметила, что он избегает разговоров о доме, что-то появилось в его глазах, какая-то спрятанная от себя и других боль. Обручального кольца на его пальце не увидела, более того, не имелось и следа на загорелой коже, а значит, снял он кольцо уже давно. Вспомнила, как еще в поезде майор признался, что его жена собиралась подавать на развод.

— Товарищ майор, дали добро, выдвигаемся, — подбежал к Славе кто-то.

Расставаться не хотелось совершенно. Слава поморщился, как от зубной боли, и быстро заговорил:

— Оля, слушай, мы в Ханкалу, на базу. Давай с нами. Устроим тебя как самую почетную гостью. Побудешь у нас, отдохнешь, перину тебе настоящую из какого-нибудь особняка притащим. Поехали, Оль… Ребята о тебе как узнают, знаешь, как уважать начнут. Банька там у нас есть своя, самодельная. Нельзя нам второй раз тебя вот так бросать… Оля, я настаиваю!

У Ольги всю радость с лица Как будто стерли.

— Нет, Слава. Спасибо. В другой раз, — покачала она головой.

— В следующей жизни, да?

Майор, сдвинув автомат, обнял ее крепко, словно пытаясь выразить в этом объятий, насколько она ему дорога. Махнул рукой бойцам. Ольга осталась на дороге. Бронетранспортер дернулся, поехал. За ним, выбрасывая дым, лязгая гусеницами, тронулась вся колонна.

— Ты хоть сейчас куда? — успел крикнуть Слава.

— В Итум-Кали. Потом дальше в горы.

— Ну тогда и вправду в следующей жизни. Прощай, Оля…

В клубах пыли колонна пошла вперед, оставив женщину на дороге. Слава сидел на броне с каменным лицом, не смотря назад, на поднятую пыль, за которой ничего не видно.

— Слава, кто это? — перекрикивая шум мотора, спросил его о женщине сидевший рядом офицер.

— Мать, — крикнул в ответ майор.

Офицер непонимающе посмотрел на товарища:

— Твоя?

— Наша, — ответил Слава.

А Ольга пошла дальше. Постаралась вернуться к мыслям о маме и Насте. Когда ей было плохо, она всегда о них думала, как будто пряталась в этих мыслях от окружающего.

В сумке у нее лежало недавно полученное письмо.

«Доченька моя дорогая, возвращайся домой, — взволнованно писала мама. — С Алешей, значит, такая судьба. Но у тебя есть Настя! Мы сейчас о тебе думаем. Если ты там пропадешь, как нам жить? Я все понимаю, но возвращайся, доча. Ты уже раненая была, и знаешь, каково это жить, каждый день думая, жива ты еще или, может, пропала с концами, как Леша. Возвращайся, Олечка!»

Там же лежал еще один конверт.

«Здравствуйте, Ольга Владимировна, — говорилось в письме. — Нашла адрес, по которому Вам можно писать через Комитет солдатских матерей. Меня зовут Светлана Леонидовна, я мать Саши, которого вы вывезли раненым из Ведено. Господи, как я плакала от счастья, когда узнала, что он жив. У Саши все хорошо, было три операции, сейчас он идет на поправку, лежит в госпитале у нас, в Томске. Дорогая Ольга Владимировна, Вы спасли моего сына. Примите мой земной поклон. Мы собрали Вам посылку и деньги для помощи другим, таким как мой Саша. Передадим через Комитет. Ольга Владимировна, берегите себя в Вашем нелегком служении. Еще раз спасибо Вам от всего сердца, мы за Вас молимся. Вы делаете Божие дело…»

Подобных писем Ольга получила уже несколько. В одном из них, кроме слов сердечной благодарности, крупным женским подчерком было написано:

«Я сейчас не работаю, у меня есть небольшие сбережения, сын устроен. Можно я приеду к Вам и в благодарность за своего ребенка буду помогать Вам в поисках Вашего сына и поисках других наших солдат?»

Вскоре мыслями она вернулась к Славе. И ей пронзительно захотелось, чтобы его жена передумала, чтобы Славу ждали дома. Дома человека должны ждать, иначе можно потерять смысл жизни. Все можно перетерпеть — бои и близкую смерть, госпиталя, раны, страх и даже предательство, если есть на земле место, где на твой звонок в дверь ты услышишь в ответ полный радости голос и торопливый поворот ключа.

Иначе растворишься на этой войне, зачерствеешь в крови душой и будешь втайне желать, чтобы она никогда не закончилась.

Октябрь 1995

Осенью в горах буйство красок. Лес у подножий красный и желтый, с вкраплением темно-зеленых елей. Выше уровня леса, выше уровня увядающей альпийской зелени и мхов краски блекнут — там оползни и скалы, а дальше сверкающая белизна ледников и синь неба.

Ольга сидела на камне у уступа. В ущелье гремела река. Позади нее находилось несколько раскиданных по террасе домов, сложенных из нетесаного камня. Сараи, овчарни, открытые очаги, семейные склепы. Здесь можно было встретить и лампу XV века, и ручную прялку, которой пользовались еще прабабушки, и современный плеер с наушниками. Время долетало сюда лишь брызгами, протекая мимо внизу.

Приятно грело солнышко. Камень был теплым, над головою простиралось бездонное небо. Здесь сколько хочешь неба, а ночью — звезд. Скоро погожие дни закончатся, посыплется снег с дождем, загуляют ветра, облака закроют внизу долины. А здесь будет стоять плотный туман. Но пока было хорошо, в прозрачном воздухе чувствовались щемящие запахи осени, от которых на душе одновременно и грустно, и светло.

Во дворе позади сидящей на камне Ольги пилил дрова единственный здесь пленный русский солдат. Его звали Ванькой, но это было прозвищем, настоящего имени солдата никто не знал. Высокий, в гражданской одежде, в черной рубашке не по размеру и порванной меховой безрукавке. На ногах растоптанные берцы. Лицо и руки Ваньки были покрыты розовыми и белыми пятнами ожогов, на виске багровый рубец до щеки.

Он не помнил ни своего имени, ни откуда он. Почти не умел говорить, лишь что-то невнятно мычал, и лицо его при этом от натуги наливалось краской.

Ольга знала его историю. В далеком теперь январе его нашли на одной из заснеженных улиц Грозного без памяти, обгоревшего, с головой в крови. По слухам, он лежал среди мертвых возле раскуроченного БТР. Документов при нем не нашли. Местные жители принесли его в подвал. Он выжил. Потом его забрали к себе боевики, и кто-то из них привез его в этот затерянный аул в подарок родственникам, как безмолвную рабочую скотинку.

Он работал по хозяйству, пилил, рубил дрова, таскал камни, носил воду. Ольга пыталась с ним поговорить, но это оказалось бесполезным, он не мог выговаривать слова, а еще вернее, забыл их, в его глазах при общении читалась пустота. Исподтишка наблюдая за ним, Ольга видела, как он часто морщится, сдвигая вниз брови, вздрагивает и с силой трет рукой голову, словно старается избавиться от чего-то там засевшего.

— Ты откуда? — спросила она при первой встрече, но Ванька стоял и молчал. Он всегда покорно и терпеливо стоял, когда с ним разговаривали, а когда заканчивали, поворачивался и уходил работать дальше…

Сейчас Ванька, собрав в руки охапку дров, направился к дальнему сараю, но путь ему преградила группа местных подростков по десять-двенадцать лет. Их было четверо — темноволосых, невысоких, Ваньке они доходили до груди. Для них он являлся игрушкой.

— Саца, саца{12}, — закричали на разные голоса мальчишки, окружив Ваню. Они улыбались. Нехорошо улыбались.

— Хахла ма{13}, — приказал один из них.

Ольге хотелось крикнуть на подростков, но ее слово здесь ничего не значило. Ваня остановился, прижимая дрова к груди, но приказание не исполнил.

— Давай. Калинка-малинка, уже с угрозой повторил старший. Резким движением он выбил из рук Вани дрова. Пиленые ветки посыпались на землю.

— Отстаньте от него, — поднялась с камня Ольга. Но подростки не обратили на нее никакого внимания.

— Танцуй! — Ваньку толкнули. — Давай! Калинка… Малинка… — захлопал в ладоши один из них.

Ваня возвышался над подростками безмолвным покорным медведем, но танцевать не стал. Шрамы на лице налились красным. Подростки жестоки, они не знают предела, и слабость для них — это сигнал к атаке. Неизвестно, чем бы все закончилось, но тут из дверей дома вышел хозяин Вани — старик с седой бородой, в каракулевой шапке, с посохом в руках. Он что-то гортанно крикнул на детей, и они послушно отошли сторону, а через минуту куда-то побежали, забыв о пленном.

— Давай я тебе помогу, — подошла к Ване Ольга, собрав и вложив ему в руки рассыпанные дрова.

Хозяин дома, где гостила Ольга, управлял своим хозяйством крепкой рукой. Если он и жалел Ольгу как мать, то не подавал вида. Суровый старик. Пергаментная кожа, длинная седая борода, твердый взгляд. По-русски говорил плохо. Но Ольга с его слов все-таки поняла, что идти дальше в горы нет смысла. Единственным пленным в этих местах оставался Ванька. О других старик никогда не слышал.

Мужчин в ауле почти не было. Те, что были, — молчаливые, в сапогах, с автоматами, контролировали малопроходимые тропы в Грузию. С ними Ольга даже не пыталась заговорить. Женщины в черных одеждах постоянно занимались работой — шили, драили, варили, находясь в этом бесконечном замкнутом движении до старости. Ольгу в ауле никто не задерживал, она могла свободно уйти назад, но решила остаться на несколько дней.

Причина — Ванька.

Надо было попытаться забрать его с собой, но как это сделать, Ольга пока не знала.

В тот памятный день она зашла в сарай, где жил пленный. Спустившись со двора на две ступеньки вниз, она окрикнула его, но парня в сарае не оказалось. Свет проникал в маленькое окошко под потолком, были видны балки с развешанной на них упряжью, вилы и лопаты, приставленные к каменной стене. В самом дальнем углу лежал набитый соломой матрас, возле него медный, неизвестно какого века кувшин, какие-то пожелтевшие листы бумаги, старый кожух. Еще сухая надломленная лепешка. Сама не зная зачем, Ольга подошла к матрасу, нагнулась, подняла один из смятых листков, развернула его и увидела в полумраке, что там какой-то рисунок. Подошла к окошку, поднеся рисунок к свету. Детская зарисовка карандашом. Волнистое море, остров, пальма из маленьких треугольников.

Рисунок показался знакомым.

С минуту она разглядывала его, и вдруг кровь отхлынула от лица. Метнулась к постели, схватила другие рисунки, разгладила их ладонью, поднесла к окну. Там тоже были море, и остров, и пальмы. И пароход с дымящей трубой.

Еще не веря в чудо, в следующую секунду она выскочила во двор, увидела подходящего Ваньку. Крикнула: «Саша!»

Позже Ольга готова была поклясться, что в глазах пленного что-то мелькнуло.

— Саша! — повторила она во вспышке какого-то озарения, не понимая, как она раньше не разглядела за шрамами врожденные знакомые черты. Повинуясь порыву, уже нисколько не сомневаясь, что это он, она бросилась к нему и крепко прижала к груди. — Сашенька, дорогой. Ты хотел моряком стать, помнишь… Тебя мама ищет, Валентина Николаевна… Господи, а ты здесь, живой… — быстро говорила она. Слышала, как бьется его сердце. Она прижалась к нему, а парень остался стоять неподвижно, опустив руки, как стоял, когда его заставляли танцевать. Он не понимал. Но это было уже неважно.

Вечером с хозяином дома состоялся разговор. Он сидел на лавке в комнате с побеленными стенами с низким потолком и молча смотрел на стоящую перед ним русскую женщину.

— Я знаю его. Это сын моей подруги. Его зовут Саша, фамилия Миляев. Он из Великих Лук, — говорила Ольга. — Его мама здесь, в Грозном. Я вас очень прошу, отпустите его со мной.

Первые слова вышли сдержанными, но внутри было полно света, ей хотелось плакать от радости. Саша оставался у себя в сарае, он так и не понял, что сегодня вновь обрел свое имя, дом и мать.

Старик неподвижно смотрел на Ольгу из-под седых бровей. Он ее понял. И отрицательно покачал головой.

— Нэт, — сказал он по-русски и что-то добавил на гортанном языке, разведя руками, показывая, какое большое у него хозяйство, мол, кто тогда работать будет?

— Я соберу выкуп, — горячо, уже не сдерживая себя, напрягаясь в желании быть понятой, заторопилась Ольга. — Сколько надо… Сейчас у меня нет, но я найду. Мы вместе с его матерью найдем, с другими матерями. Это же сын… Его мать сейчас в Грозном, я приведу ее. Она так ждала, она веру потеряла…

Она забыла, что старик плохо понимает по-русски. Горячо говорила что-то еще; ей казалось, что что-то очень важное, предельно убедительное, что после таких слов просто нельзя отказать. Вся тоска, все отчаяние, любовь и надежда, накопленные в сердце за эти долгие месяцы, выходили словами наружу, заполняя комнату с низким потолком. И одновременно она понимала, что у нее не будет сил вернуться за Валентиной Николаевной, оставив здесь Сашу. Слишком много было разочарований, слишком страшна и мгновенна в своих событиях война, как с Наташей, и она теперь будет бояться, что она уйдет, а за это время случится что-нибудь непоправимое. Господи, умножь веру…

— Нэт, — повторил старик, поднимаясь с лавки, опершись на посох.

— Я на колени встану… Я работать у вас буду, сколько скажете… — с мокрыми глазами, не замечая, что старик дал понять, что разговор окончен, не останавливалась Ольга. — Я умоляю…

Она не понимала, что говорит.

Старик несколько минут молча смотрел на нее. Она плакала, косынка сползла, обнажив кусочек розового шрама, дальше скрытого волосами, такого же, как у Ваньки-Саши. Молящая мать что-то еще говорила, какие-то незнакомые русские слова, ее губы шевелились, слезы текли по щекам, капали с подбородка, она машинально вытирала их рукой и говорила дальше. Ее переживания были настолько сильными, словно она нашла здесь собственного сына.

Но старик повернулся и вышел из комнаты.

Ночью Ольга снова плакала у себя комнатке, прижимая к щеке иконку Богородицы, как в детстве, наверное, прижималась к какому-нибудь плюшевому мишке. Если бы не пластик, иконка бы размокла. Плакала и молилась. За маленьким, похожим на бойницу окном мерцали звезды. Под утро небо стало фиолетовым, затем побелело, звезды гасли, пока не осталась гореть только одна — пастушья Венера. Темные очертания гор осветились розовым светом. Ольга заснула на рассвете нервным сном.

А утром ее разбудили и позвали во двор. Во дворе стоял хозяин и еще какой-то мужчина средних лет в сдвинутой на глаза каракулевой шапке, в длинной кожаной куртке, с автоматом через плечо. Чуть в стороне стоял Саша. Как только Ольга подошла к мужчинам, из дома выскочила одна из молчаливых, одетых в черное женщин и сунула ей в руки узелок с козьим сыром и лепешками. Женщина тут же исчезла.

— Иди с ним, — коротко сказал старик, добавил что-то по-чеченски и махнул рукой Саше, показывая, чтобы он следовал за ними. На негнущихся ногах, еще ничего не понимая, боясь верить, что свершилось то, о чем она молилась, Ольга вернулась в дом, забрала сумку и на выходе со двора взглядом попрощалась со стариком. Он остался молча стоять, опираясь на посох. Потом около двух часов они шли по тропам вниз. Ольга спотыкалась на мелких камнях и постоянно оглядывалась на идущего следом Сашу. Потом был внедорожник с двумя вооруженными чеченцами: в машине пыльно, растоптанные окурки на полу. По оползням и тропам, газуя и переваливаясь с бока на бок, доехали до дороги. Ольга по-прежнему не верила.

Трудно сказать, почему старик их отпустил. Есть на свете люди — много людей, которые отдают, не ожидая ничего получить взамен. Он жил в том ауле, как в вечности, и поступил, как положено в вечности. Мог потребовать выкуп, большой выкуп, они бы собрали, но он оказался выше этого. Даже слов благодарности ему было не нужно.

Внедорожник довез их до самого Грозного. Сидящие в нем вооруженные мужчины не боялись блокпостов. Что-то говорили в приспущенное окошко и ехали дальше. Остановились на рынке в Черноречье. Высадили их из машины и, ни слова не говоря, уехали назад.

Только здесь Ольга схватилась за сердце и присела прямо на бордюр.

Валентины Николаевны в гостинице не оказалось. Она уехала из Грозного. Не выдержала. В штабе Ольге легко дали позвонить ей домой. Военные с удивлением и любопытством посматривали на стоящего с ней рядом парня, покрытого шрамами ожогов, в гражданской рубашке.

— Валентина Николаевна, — сказала в трубку Ольга, когда услышала ее голос. — Валя! Саша нашелся. Он здесь, со мной. Приезжайте в Северный.

На другом конце трубки наступила мертвенная тишина. Ольга представляла себе, что чувствует мать. А вот сама в этот момент ничего не чувствовала. Подкатило опустошение, все эмоции растратились, и надо было время, чтобы вновь появилась возможность плакать и радоваться.

Валентина Николаевна летела до Ростова на самолете. Дорога до Грозного заняла у нее чуть больше суток. Постарела, сильно постарела, голова тряслась. Ее ждали каждую минуту этих суток. Женщины в комнате выглядели ошеломленными. Каждая из них при виде Саши представляла своего сына. В гостиницу словно влетела надежда. Саша смотрел на всех, напрягал лицо и что-то мычал. Его кормили не останавливаясь. А Ольга лежала на кровати полностью отрешенная, словно, приведя его сюда, она потеряла всякий интерес к дальнейшему. Лишь пару раз подходила к нему, смотрела в глаза и спрашивала:

— Ну что, моряк? Ждем маму?

При встрече плакали все. Собралось полгостиницы, не только матери, но и другие проживающие. Валентину Николаевну отпаивали корвалолом. После она каждому говорила: «Он меня узнал, вы видели?» Наверное, Саша ее действительно узнал: он мычал и тер себе голову. Через военных позвонили в часть, где служил Саша, надо было сделать хоть какую-то справку, чтобы увезти его домой. Приехал капитан-десантник, опознал его, обнимал Сашу и Валентину Николаевну. Капитан был растроган до глубины души, это было видно, и матери опять плакали. Лишь когда прошел час или два, Валентина Николаевна, сидя с сыном на кровати, держа его за руку, повернула к Ольге трясущуюся голову и сказала:

— Оля. Спасибо тебе!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ДЕТИ

Январь 1996

Скрипел снег. Двор дома был прикрыт белизной, только тропинки к сараям и воротам чернели от следов. Путь к яме оставался нетронуто белым. Чеченец в солдатском бушлате с меховым воротником отодвинул автомат за спину и наклонился к залепленному снегом решеточному люку, открывая замок. Ольга за его спиной заглянула в яму. Там находился человек.

Обычно на дно скидывали деревянный поддон или доски, иначе грязи будет по колено, но эта яма осталась такой, какой выкопали: на дне желтела вода. Сколько здесь мог продержаться человек в мокрой одежде зимой?

— Смотри, твой? — спросил боевик. С глубины ямы послышался сухой мучительный кашель.

— Отсюда не вижу. Поднимите его, — сухо попросила Ольга.

Просто удивительно, что чеченцы принимали ее за человека, готового заплатить большой выкуп. Она смотрелась как беженка: старая болоньевая куртка с чужого плеча, шерстяной старушечий платок, один сапог со сломанным и зашитым замком. За осень и зиму одежда совсем поизносилась. В руках полупустая клетчатая сумка, где хранились все ее пожитки и собранная военными аптечка. Но лицо строгое и уверенное.

Второй боевик сходил за лестницей, через пару минут парню помогли подняться наверх. В его сапогах хлюпала вода. Грязный до черноты, мокрый, словно пропитан жидкой глиной. Он стоял, пошатываясь, щурился на свету. Руки в свежих порезах.

— Твой? — повторил боевик.

— Да, мой. — Ольга шагнула к мальчишке и обняла его, чувствуя руками, что бушлат мокрый насквозь. — Что у тебя с руками? — спросила шепотом.

— Ножами тренировались, — на ухо шепнул пленный. Он пока не понимал, что происходит.

Парень попал в плен около полугода назад. Ольга узнала о нем в Аргуне. Местные подсказали, к кому обратиться. Раньше его держали в сарае, но он пытался бежать. Два дня назад его перевезли из Аргуна под Грозный и кинули в яму в этом селе. Ольга приехала следом за ним. Назвалась тетей. Она часто так делала в подобных ситуациях — называлась какой-нибудь родственницей, но не матерью: мать играть она не могла.

— Три тысячи долларов. Или пять автоматов. Или два РПГ с гранатами. Тимур сказал, что у тебя есть связи… — Чеченец в солдатском бушлате сплюнул на снег и полез в карман за сигаретами, хотя на руке его были обмотаны четки для молитвы. — Срок три дня. Потом голову отрежем. Надоел он. Дерзкий очень. Три дня, и все, сдохнет!

Парень пошатнулся от слабости, хотел сесть на землю, но второй боевик поймал его за воротник. Было понятно, что и этих трех дней в заполненной водой яме пленный не выдержит.

Еще один мальчишка. Скольких таких она уже видела… Всего в километре отсюда на заброшенной ферме с длинными коровниками располагалась мотострелковая рота. Но идти к ним было бессмысленно. Ольга заранее знала, что ей скажут командиры: «Без приказа в село не пойдем. Был бы он где-нибудь в поле, возможно, и съездили бы, а в село не сунемся. И не надо так на нас смотреть, словно вы тут ангел… На генералов так смотрите. У нас людей для выполнения своих задач не хватает…»

Все это она слышала не раз. И денег на выкуп не было. Не найти денег. Связаться с родными парня тоже не представлялось возможным, в бой документы не брали, а свой настоящий адрес парень боевикам не сказал. И ей, незнакомой женщине, тоже не скажет.

Не понимала Ольга этой войны. Ее никто не понимал. Российская армия занимала города, но во внутренней жизни края ничего не менялось. Русскому населению жилось еще хуже. Отбирали квартиры, люди пропадали, жаловаться было некому. «Пишите в установленном порядке заявление, передавайте его местным органам», — суконным голосом говорил какой-нибудь чин бесцветной заплаканной женщине в ответ на рассказ, что ее двенадцатилетнюю дочь вчера затащили в машину и увезли куда-то неизвестные лица.

Из 130 улиц в Грозном армия контролировала только 33. Зато по телевизору говорили, что конституционный порядок в Чечне восстановлен, разрозненные остатки боевиков добивают далеко в горах, на местах работает чеченская милиция и армию надо выводить, оставив республику под контролем сил МВД.

А на деле пленного в километре от блокпоста не забрать.

— Пошел обратно. — Боевик подтолкнул мальчишку к лестнице и повторил Ольге: — Три дня!

— Успокойся. Будут деньги, — ответила женщина и пошла по снежку со двора.

* * *

Если бы Ольгу спросили, кого она больше всего не любит в штабе управления армии, она бы не задумываясь назвала имя контрразведчика: того темноволосого самоуверенного мужчину, с которым познакомилась далекой весной 95-го, сразу после Бамута.

Еще в октябре, после того как она привезла в город сына Валентины Николаевны, Ольга зашла к нему в кабинет и попросила узнать о судьбе задержанных в январе 95-го родственников Тагиева, из-за которых и появился на свет тот злосчастный список.

Ольга до каждого слова помнила последовавший за этим разговор.

— Никаких данных о них в базах нет, — развалившись на стуле, поигрывая шариковой ручкой, заявил контрразведчик. — Скорее всего, их отпустили в Москве. Знаете, Ольга Владимировна… — Он отбросил ручку, встал и принялся прохаживаться по кабинету. — Я тут думал над вашей загадкой. Сопоставил с имеющимся опытом… И мое мнение, что никакого обмена тогда вообще не планировалось. Подумайте сами. — Он словно приглашал Ольгу поучаствовать в его рассуждениях. — Боевиков сюда обычно живыми не довозили. И вытащить их отсюда дело очень непростое. Злые же все… Гораздо проще — через Москву. Вероятно, тем, кто стоял за обменом, главным было узнать, живы ли еще эти задержанные. А как это сделать? Правильно, послать посредника с предложением хорошего обмена. Дать ему четырех солдатиков для солидности и еще список из семнадцати фамилий, как наживку. Понимаете мысль? Фамилии переписали с листов на углах и выдвинули требование — увидеть задержанных. А потом через Москву вытащили. Вот так оно, похоже, и было. А вы год потратили… И Тагиев этот ваш здесь совершенно ни при чем — не его уровень. Может, те задержанные и вправду его родственники, но беспокоился за них кто-то другой. Так что это ложный след, Ольга Владимировна. Долгий ложный след…

Он смотрел на Ольгу с искрой в глазах, оживленный и довольный, что разгадал для себя очередную головоломку. Даже улыбался. Истина важнее, чем жалость. Ольге хотелось крикнуть ему в лицо: «Я год шла, зная куда, я не сломалась только потому, что видела тот список». В глубине души она чувствовала, что в его словах есть правда, может, не вся, но ее часть. Но все равно нельзя так, с уверенным безапелляционным видом заявить: не за сыном ты шла — за миражом.

В тот день Ольга вышла из его кабинета как в тумане. Год она ходила по кругу, но ей было куда идти, перед глазами стояла фамилия сына на школьном листке. Нигде больше не слышали об Алексее, никто не узнавал его по фотографии. За весь год не нашлось больше ни одной зацепки ни о нем, ни о капитане Грозове, бывшем с ним в одном танке.

Лишь один раз тщедушный, постоянно моргающий чеченец в старенькой норковой шапке в селе Урус-Мартан вроде признал Лешу по снимку, указал место захоронения, но, когда раскопали, Ольга сразу поняла, что это не он: черный от земли человек был одет в морскую тельняшку, и волосы другие, и рост, и зубы. И закопан недавно. Позже морские пехотинцы прислали ей в гостиницу две огромные сумки с продуктами — отблагодарили за найденного бойца. Морская пехота трепетно относилась к своим. Это оказался единственный раз, когда у нее на час появился другой след. Кроме январского списка, больше никаких упоминаний об Алеше не нашлось. А уверенный в себе офицер, младше ее лет на десять, безапелляционно заявил, что ее единственная надежда — это иллюзия. Не любила его Ольга.

Но сегодня, добравшись до Ханкалы, направилась именно в его кабинет.

— Ольга Владимировна, вы ко мне? — поднял на нее глаза офицер, когда Ольга зашла в дверь. — Что-то срочное?

Его звали Евгением Павловичем. С ним только на «вы», и никак иначе. В кабинете было накурено, на столе стояла полная пепельница окурков. Рядом телефон и никогда не выключающаяся рация.

— Присаживайтесь, Ольга Владимировна, — предложил офицер, открывая форточку, впуская в комнату холодный зимний воздух. — Кофе хотите? Я лично хочу.

Он включил новенький импортный электрочайник, веселым пятном смотревшийся в казенном кабинете с голыми стенами и яркой неприятной лампочкой. Наступали сумерки, скоро должен был начаться комендантский час. Ольга присела на стоящий у стены стул, устало сняв с головы платок, обнажив отросшие после ранения волосы с серебряными нитями седины.

Ровным, без эмоций, тоном она рассказала о мальчишке, сидящем в яме в двадцати километрах от Грозного.

— Не знаю, чем и помочь, — помешивая ложкой растворимый кофе, произнес хозяин кабинета. — На обмен у нас никого нет, да и не дали бы. Какие еще варианты, кроме денег?

— Пять автоматов. Или два РПГ с зарядами, — таким же ровным тоном ответила Ольга. Прошло время, когда она горячилась в подобных ситуациях, стараясь принудить командиров к действию.

— Ну, ну… Понятно, — усмехнулся офицер. — Возьмите чашку. Осторожно, горячая… Ольга Владимировна, вы не по адресу. В этом кабинете подобные вопросы не обсуждаются. Оружие на обмен не дадим. Исключено. Могу предложить пойти официальным путем, написать заявление, обратиться к представителю правительства по пропавшим без вести. Вы лучше меня знаете, что надо делать. Подключить местную милицию, наконец…

Ольга молча в упор смотрела на офицера.

— Да понимаю я, понимаю… Глупости говорю, извините… Ольга Владимировна, но вы действительно обратились не по адресу. Мы подобными вопросами не занимаемся. — Контрразведчик отставил чашку с кофе в сторону. Подумал: «Сидит, смотрит…» Как и многие в штабе, он знал, что эта женщина месяцами бродила по Чечне, находила солдат, затем подключала по ситуации кого только можно — иностранные общественные организации, прессу, созванивалась с какими-то депутатами, договаривалась, давила и не отпускала, не успокаивалась, пока запущенные ею механизмы не приносили результат. А потом тихо отходила в сторону. Она ходила по кабинетам штаба, как совесть. Некоторые ее безмерно уважали, других она достала.

Контрразведчик думал, в наступившей паузе его пальцы отстучали по столу какой-то марш. Нахмурив лоб, он рассеянно перебрал лежащие перед ним бумаги, встал и прошелся по комнате. Ольга молчала. Офицер подошел к окну и какое-то время стоял спиной к ней, словно пытался что-то разглядеть в темноте за стеклом. Затем вздохнул и вернулся на место.

— Только ради вас, Ольга Владимировна, — произнес он и потянулся к трубке телефона. — Начальника разведки… Товарищ полковник, срочная информация. Надо съездить по адресу. Нет, лучше сегодня ночью… — Он зачем-то прикрыл ладонью мембрану и быстро написал на листе вопрос: «Сколько боевиков?»

— Видела троих, — шепнула Ольга. — В других домах не знаю.

Контрразведчик кивнул головой и продолжил:

— Только один дом… Взвода, я думаю, будет достаточно. Я понимаю, что они по четыре часа в сутки спят, но больно важный адрес, товарищ полковник…» Схроны с оружием, взрывчатка… Имеют отношение к Хаттабу. — Здесь он выразительно посмотрел на Ольгу. — Да, смежников предупредим… Командиру бригады рапорт напишу. Принял… Так точно… Павел Иванович, там еще пленный наш должен находиться, он располагает ценной информацией… Да… Как возьмут, сразу заберу к себе. План операции будет через час. Уже пишу… Ну вот, Ольга Владимировна, — повернулся к ней офицер, положив трубку. — Ночью съездят. Я, конечно, рискую, но это риск обычный, связанный с карьерой. А вы рискуете жизнью. Чечены быстро поймут, что и как, откуда там бойцы взялись. Пойдет по селам слух. Теперь вам на неподконтрольные территории пока лучше не показываться.

Ночь Ольга провела в кабинете контрразведчика. Около полуночи рация на сейфе зашумела, заморгала лампочкой. Офицер что-то буркнул в нее, сказал Ольге: «Разведка выдвинулась». Откинувшись на стуле, он прикрыл глаза, но подремать ему не удалось. Настойчиво зазвонил телефон. Контрразведчик коротко ответил в трубку, взъерошив рукой волосы, пытаясь себя взбодрить, полез в сейф за какими-то папками и вышел из кабинета.

Ольга осталась одна. Какое-то время она, прищурившись, смотрела на яркую лампочку, потом полезла в сумку и достала недавно полученное, несколько раз перечитанное письмо от дочери.

«Мамочка, родная, — старательно писала Настя на школьном листке в линеечку. — Уже год, как тебя нет. Мы с бабушкой живем хорошо. Каждый вечер смотрим по телевизору про Грозный — вдруг тебя там увидим. Очень скучаю по тебе. В школе все знают, что ты в Чечне, ищешь Лешу. Наша классная учительница Екатерина Дмитриевна всегда говорила, что ты настоящая героиня и лучшая мама, и другие учителя тоже так говорили. А сегодня учительница по английскому ругалась на меня за то, что я отвлекалась на уроке, и сказала, что надо вызвать родителей в школу, но у меня их нет.

Она при всех сказала, что ты в Чечне вышла замуж за военного и из-за этого не приезжаешь. Мне было очень обидно. Она тебя совсем не знает и не имеет права так говорить. Я сказала ей, что ты была ранена, а потом выбежала из класса. Мамочка, дорогая, я знаю, что ты без Алеши не можешь вернуться, но все равно, приезжай скорее…»

Ольга прочитала, усмехнувшись в том месте, где было сказано, что она вышла замуж. Подумалось, что дочь ее не узнает, — постарела она за этот год на десять лет. И тут же мысли перескочили на белый от снега двор и мальчишку в яме.

Домашний адрес он боевикам дал неправильный, не захотел, чтобы мать знала. Не захотел ставить ее перед выбором. Продавать квартиру, потом занимать, потом еще занимать, а потом услышать: «Ты медленно деньги собирала, опоздала на два дня, сама виновата, его больше нет». Не захотел, чтобы она всю оставшуюся жизнь скиталась по вокзалам и винила себя в его смерти. Его мать воспитала хорошего сына, сидя в яме, он жалел ее, а не себя. Может, сегодня ему повезет…

Прошел час. Затем другой.

Подкатывала дремота, начали слипаться глаза. Кабинет расплывался, и в сонной дымке начали появляться какие-то лица: знакомые и незнакомые. Сон уносил ее. Появился сгоревший, коричневый от ржавчины танк, его башня беззвучно двигалась, дуло искало цель. Потом появилось чье-то бородатое лицо; черные, как ночь, глаза. Горящий дом. Затем она увидела свои руки, мокрую глинистую яму, капельки дождя и чьи-то останки в истлевшей тельняшке.

Она доставала останки, они разваливались у нее в руках, она аккуратно складывала то, что доставала, на кромку ямы, но чего-то не хватало, чего-то важного, без чего парня не опознают, и она продолжала рыться руками в скользкой глине, но ей попадались лишь смятые деформированные пули. Пришла в сон Наташа, красивая — не такая, как в жизни. Только одета в ту же полинявшую майку, хотя вокруг осень и вот-вот пойдет снег. Наташа отвлекала ее разговорами: пустыми и отвлеченными, мешала копать…

— …Ольга Владимировна! Приехали — проник в сон чей-то голос, и Ольга, с трудом открыв мутные глаза, вернулась в кабинет с яркой лампочкой.

Перед ней стоял улыбающийся контрразведчик.

— Все получилось, — оживленно произнес он. — Двоих положили, один ушел, а одного живым взяли. Тот живой сейчас у начальника разведки. И говорит такие интересные вещи, что сверху уже телефон оборвали, пытаясь его к себе забрать. С парнем все в порядке. Врач его уже осмотрел, говорит, сильное воспаление легких, ноги отекли и кровоподтеки по всему телу. Били его сильно. Но жив. Сейчас в госпиталь повезли.

«Хороший человек. Не любила его раньше, а теперь вот — помог», — подумала Ольга, глядя на его улыбку. Галина обещала посылку выслать — надо ему какой-нибудь гостинец принести. А то задерганный весь, глаза красные от бессонницы… Что-то в нем есть схожее со Славой, что-то правильное, из детских книжек…

— Спасибо вам, Евгений Павлович! От всего сердца спасибо! — поблагодарила она, поднимаясь со стула. За окном уже светало, парня спасли, пора уходить.

А контрразведчик подумал, что эта женщина даже не осознаёт, что делает. Спроси ее: «Сколько человек ты вернула из плена?» — и она ответит: «Немногих», — имея в виду только тех, кого за руку привела в Грозный, и в этом не будет позы.

Она уходила с искренней мыслью, что парня сегодня освободил он — Евгений Павлович, за это и благодарила.

Давно хотелось зайти в церковь. Но все как-то не получалось. А после освобождения парня пошла.

Единственный православный храм в Грозном не закрывался даже зимой 95-го, когда весь город пылал и гремел. Люди пили воду из луж, жгли костры у подъездов и часами пробирались по развалинам к храму, чтобы повторить вместе слова Символа веры и причаститься Телу и Крови Христовым.

Храм горел, настоятель и старушки-прихожанки сумели спасти из огня антиминс и часть икон. Казаки и МЧС привозили гуманитарку: темнела возле церкви очередь, русские бабушки стояли вместе с чеченками-матерями и детьми, чтобы получить хлеб, воду, консервы и свечи. Настоятель храма, отец Анатолий Чистоусов, сам бывший армейский майор, оказался настоящим пастырем, сумевшим наладить гуманитарную помощь, сохранить приход и молитвенную жизнь.

По мере пополнения отрядов боевиков арабскими наемниками религиозной терпимости оставалось все меньше. Вначале боевики пришли за вторым священником — отцом Александром. Пришли ночью, домой, били несколько часов, потом облили бензином, хотели сжечь живьем, но он сумел вырваться, выпрыгнул из окна своей квартиры на втором этаже, спасся и уехал в Россию.

Настоятель какое-то время служил один.

В январе 96-го он поехал к боевикам в попытке вызволить из плена одного солдатика, за которого попросил Патриарх Алексий. Но его самого оставили в плену. Несколько недель пытали, а потом убили. Останки настоятеля нашли лишь спустя четыре года, опознав по фрагментам облачения.

Говорят, что незадолго до смерти он сказал своему соузнику — игумену Филиппу:

— Представляешь, если нас расстреляют, мы станем мучениками. Мучениками!

Вера — дар Божий сохранялась здесь, как в последние времена.

Было ветрено. По небу быстро двигались тяжелые тучи. Сам храм стоял пустым: внутри пыль, черные выгоревший стены, наметенный снег. После пожара литургию совершали в постройке рядом. На стенах темнели спасенные из огня иконы, горело несколько свечей. Кроме Ольги, там находился какой-то военный, опустив голову, он стоял в углу, держа шапку в руках. Еще седой пожилой мужчина тихо сидел на лавочке у стены.

Чем-то древним и родным веяло от икон. Хотелось постоять возле них в тишине. Весь этот год Ольга молилась перед иконкой Божией Матери, которая всегда была с ней. Вернее, не молилась — разговаривала. Лик Богородицы оставался то далеким, напечатанным на бумаге, не слышащим ее слов, то вдруг оживал, глаза меняли выражение. Засыпая в каком-нибудь ауле, Ольга подносила иконку к лицу, целовала ее, жаловалась ей на свою судьбу, просила охранять Настеньку и маму. Они были вместе — Ольга это чувствовала.

Только про Алешу Богородица молчала.

За последнее время сын приснился Ольге только однажды. Но там, во сне, ей казалось, что она видела эту картину уже много раз. Леше на вид было лет десять, он лежал у какой-то белой железной стены, покрытой густым инеем, и просил: «Мама, накрой меня, мне холодно…» Во сне происходило что-то еще, но при пробуждении Ольга этого не вспомнила, в памяти остались только его слова: «Мама, мне холодно». Других знаков не было.

Сейчас ей хотелось поговорить с кем-то из духовных людей.

— Скажите, — обратилась Ольга к сидящему на лавочке пожилому мужчине, — могу я увидеть священника?

— Нет его, — сухо ответил мужчина.

В этот момент дверь отворилась и в церковь, шаркая ногами, зашел старичок в солдатском ватнике, надетом поверх выцветшего стихаря. Полы стихаря протерлись до свисающих ниток.

— Вон с пономарем поговори, — кивнул в сторону старичка мужчина.

При виде подходящей Ольги старик остановился. Глаза у него были прозрачные, как родник, — слезящиеся, наивные, совершенно детские. Как будто этот человек когда-то очень много знал о жизни, а потом все знания намеренно забыл, обратившись в ребенка. Пока Ольга рассказывала ему о сне, старичок стоял, чуть склонив голову. Потом пожевал губами и произнес:

— Я не батюшка. А к снам, мать, относись осторожно. Молись за сына, что тут еще скажешь…

— Я молюсь. Но не подсказывает Бог, — немного с досадой ответила Ольга. Она ждала большего.

— Ну… Все по силам, мать, все по силам… — пробормотал пономарь и пошел дальше.

На стене висела большая икона Богородицы, одетой в багряные одежды, с Сыном на руках. Женщина подошла к ней.

«Матерь Божия, — мысленно просила Ольга. — Не оставляй меня! Ты же Сама Мать… Дай мне найти Лешу. Попроси Сына Своего, Он Тебя послушает, пусть явит чудо, пусть выведет меня короткой дорогой, потому что я больше не могу…»

Богородица внимательно слушала. Ее глаза блестели за стеклом в свете лампады.

«Все по силам», — сказал пономарь. Когда Ольга бледной испуганной блондинкой приехала в Грозный, сил у нее принять правду не было. А теперь, после раскопанных своими руками многих могил, — есть?

Вечером в гостинице Ольга писала письмо домой.

«Дорогие мои! Даже если Алеша мертв, надо, чтобы он вернулся домой. Пусть хоть могила от моего сына останется. Мамочка, я знаю, что у вас нет денег, продай, что можешь, — папин гараж, лишнюю мебель; главное, чтобы вы не нуждались. Я не могу вернуться без Алеши. Пойми меня. Прости. Объясни Насте. Люблю вас».

В гостинице оставались все те же женщины, приезжали и новые, чьи дети пропали недавно, хотя средства массой информации утверждали, что войсковые операции в Чечне уже закончились. По радио в комнате говорили, что либеральная общественность требует вывода войск из республики, что пришло время создавать мирный политический форум и проводить в республике демократические выборы.

А в этот самый вечер в поселке Ойсхара на востоке Чечни шел кровопролитный бой с большими потерями с обеих сторон. Вздрагивая и поднимая снежную пыль, били прямой наводкой танки. Горели дома, по рации слышался сплошной мат, уши глохли от непрерывного грохота автоматов и пулеметов. Пули брили кустарник, и лежали на склоне неподвижными фигурками мертвые Славины бойцы. А самого Славу тащили волоком по снегу и грязи два бойца. Ступня была раздроблена, настоящая боль еще не пришла, ногу словно осушили, она стала чужой. Его тащили, ухватив за мокрый бушлат, рывками тянули за плечи, стараясь покинуть зону обстрела. Воротник давил ему на горло, повсюду тонко пели пули, и он старался помочь товарищам, загребая руками снег и высохший ковыль. В какой-то момент один из бойцов зубами скинул с руки перчатку, достал приготовленный еще до боя шприц с обезболивающим и с силой воткнул ему в ногу через ткань грязных камуфляжных штанов.

— Потерпи, майор, — задыхаясь, сказал он. — Вон ложбинка…

Слава молчал, сберегая силы. Смотрел в небо. Лицо было бледным, в разводах грязи, серебрилась щетина на подбородке. Положил группу… В небе бледными искрами разлетались трассера. Низкие тучи наглухо закрывали солнце.

— Для соблюдения права и порядка в республике достаточно сил МВД, — продолжал в гостинице по радио бодрый голос, приглашая в невидимой студии присоединиться к обсуждению темы какого-то эксперта.

— Лиза, да выключи ты его, — попросили женщины в комнате свою соседку, сидящую у приемника.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ОСОЗНАНИЕ

05.03.1996

Что-то происходило. В Москве разрабатывалась программа мирного урегулирования, войска готовились выводить из Чечни, а армейская разведка в Ханкале принимала многочисленные сигналы о готовящемся наступлении боевиков. Полевые командиры по рации в открытом эфире собирали своих людей. Собранная разведкой информация поступала в Москву, но политический курс был задан, и все, что ему не соответствовало, не принималось во внимание.

В суете бесконечной писанины, докладов и совещаний контрразведчик из штаба управления к позднему вечеру вспомнил, что сегодня что-то не сделал. Рассеянно перебрав бумаги на столе, он мысленно отмотал события назад, тихо произнес «ага» и начал крутить диск телефона, набирая номер дежурного в комендатуре аэропорта.

— У вас в гостинице проживает Новикова Ольга Владимировна, — представившись, устало произнес он в трубку. — Да, да, из матерей. Попросите ее завтра приехать ко мне. Во сколько? Да пусть с утра приезжает, я буду на месте…

Дежурный в свою очередь дозвонился до гостиницы.

Ольга вышла из гостиницы около семи утра. Начинался весенний холодный день, степь за аэродромом лежала в тумане. Город покрывала дымка. И вроде слышалась стрельба. Не короткие перестрелки, какие вскипали здесь постоянно, а вроде плотный бой, причем в разных местах.

Но очень далеко и приглушенно.

Обычно Ольга добиралась до Ханкалы с военными или доезжала на попутках до центра, а там брала частника. Она не знала, зачем ее вызвали, предполагала, что по какому-нибудь очередному обмену. В руках держала пакет с гостинцами для контрразведчика — присланные Галиной шоколадки, кедровые орехи и разноцветное пахучее мыло Duru.

Обычно по дороге в город всегда кто-то проезжал. Но сейчас движения не было, дорога оставалась совершенно пустой. Пришлось идти пешком. Постепенно туман рассеялся, в стекающих с далеких гор серых тучах иногда проглядывало солнышко. Странно, что звуки стрельбы впереди не утихали. Через какое-то время мимо нее по направлению к городу на скорости проехали три зеленых бронетранспортера с наглухо закрытыми люками, она даже не успела им помахать. В Грозном явно что-то происходило, стрельба стала совсем отчетливой, и уже начало громыхать чем-то тяжелым.

Ольга шла по дороге в город, еще не понимая, что направляется в эпицентр событий. Этой ночью в Грозный с нескольких сторон вошли крупные отряды дудаевцев. А еще раньше боевики накапливались в городе под видом возвращающихся беженцев. Знала про это разведка, как и про то, что боевики потихоньку вывозят свои семьи в горы. Знала, но ничего не могла поделать — не слушали ее.

Зато теперь к восьми часам утра, в штабах по рации слушали голоса со всех сторон:

— Радиус, я 800, на перекрестке возле комендатуры с крыши бьет снайпер…

— Заря, Заря, нахожусь у Кредо-банка. БТР подбит, две машины подорваны, веду бой, веду бой, обложили со всех сторон. Есть убитые и раненые. Нужна помощь, нужна помощь…

— Заря, я Контроль-14, срочно помощь, срочно помощь, коробочки пришлите, с четырех сторон долбят… Где вертушки? Нам здесь не продержаться, как поняли?

— Заря, я Контроль-6, — через грохот, словно в цеху, звучал неестественно спокойный голос. — Где вы, дорогие мои? Окружили нас. Позвоните генералам, передайте им… наш поклон. У меня одиннадцать убитых, неизвестно сколько раненых… Сам ранен. Продержимся еще десять минут, если не пришлете помощь, все сорок пацанов здесь лягут…

Голоса, слышащиеся в эфире, были разными — охрипшими от крика или, наоборот, неспешными и ровными. Некоторые уже поняли, что помощи не будет и что им сегодня придется умирать. В это утро в Грозном началась дудаевская операция «Возмездие», наперекор всем бодрым заявлениям прессы о том, что боевиков в Чечне почти не осталось.

Масштаб боев долго не могли оценить. Ситуация усугублялась тем, что контроль в городе осуществлялся в основном силами СОБРа и ОМОНа, основные силы армии находились в полях. Артиллерия, танки и авиация — все у них, приходилось запрашивать, но взаимодействие оказалось неналаженным. Боевики действовали просто — блокировали КПП и выставляли на прилегающих дорогах засады, не давая осажденным пополнить боезапас и вывезти раненых, не давая подойти помощи.

Плохо было в городе.

Ничего этого Ольга не знала и не могла знать. Шла по дороге, слушая звуки стрельбы, отстраненно подумав: «Что-то они сегодня развоевались». У нее свои дела, хотелось побыстрее поймать машину. Подумалось, что мыло лучше отдать солдатикам на КПП — вот они будут рады.

Долгожданная заляпанная грязью красная «Нива» без номеров проскочила мимо нее, но, заметив поднятую руку, резко затормозила и сдала назад. Ольга шагнула к машине, только вблизи заметив, что боковые стекла «Нивы» разбиты. Но не успела обдумать это.

— Подвезете до вокзала? — заглянула она в салон.

— Конечно, мать. Садись вперед.

В салоне находилось три чеченца. Водитель и еще двое на заднем сиденье. Ольга не успела рассмотреть их лица. Вроде молодые. В вязаных шапочках. Села, хлопнула дверцей и сразу остановила взгляд на автомате, который лежал на коленях водителя. Двое позади тоже были вооружены. На сиденье коричнево-зеленые трубы одноразовых гранатометов.

«Попала», — отчетливо произнес голос в голове.

— Можно мне здесь остановить? — сразу попросилась Ольга, делая вид, что вспомнила что-то важное и ей срочно нужно выйти. Но ей не ответили. Машина, набирая скорость, помчалась по пустынной дороге к центру. В сознании на все лады крутилось прилипшее слово — «попала». Ольга по опыту знала, что в такой ситуации лучше сидеть и молчать, ее воли и желаний больше не существовало, теперь она целиком находилась во власти этих людей, и надо было постараться вести себя правильно — не казаться испуганной и не провоцировать их какими-нибудь неосторожными словами. Она не знала, что происходит в городе, ее преследовала мысль, что боевиков сейчас заметят, «Ниву» расстреляют, и она погибнет вместе с боевиками, как Наташа.

— Мать, ты откуда? Не из Грозного, да? — повернулся к ней водитель. Ольге он показался каким-то очень спокойным. Подбородок гладко выбрит, внимательные черные глаза. В нагрудном кармане камуфляжной куртки рация.

— Из Сибири, — деревянным голосом ответила Ольга.

Большие события вблизи делились на эпизоды, на отдельные картинки. Вскоре Ольга увидела в окне стоящий на обочине «КамАЗ», полный боевиков. Возле Дома правительства видела толпу. Мелькнула за окном грузовая машина, в кузове которой стояла зенитка, а возле нее мальчишка лет четырнадцати с зеленой повязкой смертника на лбу и улыбкой на все лицо.

— Аллах Акбар! — прокричал он вслед «Ниве».

— Аллах Акбар! — крикнули ему в разбитое окно.

Повсюду разносилось кипение стрельбы.

Только сейчас Ольга начала понимать, что город захватывают. Машина проехала центр и направилась в сторону Ханкалы, на каком-то перекрестке свернув с дороги во дворы. Проехали разбитую еще с прошлого года длинную девятиэтажку и остановились. Возле угла дома, пригибаясь, суетилось несколько человек. Здесь гремел бой, воздух рвался от грохота близких пулеметных очередей. К машине кто-то подбежал, махая рукой, крича по-русски что-то вроде: «Улица простреливается насквозь, вам надо заехать с другой стороны и ударить с тыла».

— Так ты из Сибири, мать? — словно только сейчас расслышав ответ Ольги, переспросил водитель, передергивая затвор автомата. Позади тоже залязгало металлом. — Слушай, после войны приезжай ко мне в гости. Знаешь, какая у нас в горах красота… Увидишь — уезжать не захочешь…

Говоря это, он заблокировал дверь с ее стороны. Кто-то позади схватил Ольгу за плечи, повернул спиной к окну, чтобы она сидела не боком, а закрывала как можно больше пространства, и, перегнувшись через сиденье, положил ствол автомата на ее плечо. Им не была нужна заложница, им просто хотелось пересечь простреливаемую улицу, и Ольга сейчас выполняла роль мешка с песком, заслоняя своим телом водителя.

— Приедешь, я тебе лично галнаш приготовлю. Знаешь, как вкусно! — продолжал говорить водитель, сжимая ручку передач, готовясь выехать на открытое пространство.

— Аллах Акбар, — негромко произнес кто-то позади.

«Нива» тронулась и, набирая скорость, выскочила из-за угла дома.

В следующую секунду Ольга оглохла. Прямо над ухом бил автомат, второй боевик стрелял в заднее окно. Ольга сжалась, пригнув голову, обхватив ее руками. Непрерывной очередью автомат грохотал возле ее плеча, полностью оглушая ухо, летели стреляные гильзы, некоторые падали ей за воротник, обжигая шею. Она не видела, а у нее за спиной в конце улицы стояли бетонные блоки с бойницами, все освещенные огоньками выстрелов. Пули свистели и пели на все лады. Мелькнула нелепая мысль, что, если в нее сейчас попадут, она забрызгает этим чеченам весь салон. «Нива» объехала какую-то сгоревшую машину, двух человек, лежащих посреди дороги в неестественных позах, скакнула по бордюру и через полминуты вышла из зоны обстрела, влетев во дворы с другой стороны улицы. У Ольги дрожали колени, она напрягала мышцы ног, чтобы унять дрожь, и ничего не слышала, на время полностью оглохнув на одно ухо. Все тяжело дышали, словно пробежали несколько километров.

Один из боевиков вышел из машины и, обойдя ее кругом, удивленно протянул:

— Ничего себе. Ни одной дырки…

— Мать, ты жива? — по губам поняла она вопрос водителя. Ей открыли дверь, она была больше не нужна. Не обращая на нее внимания, чечены тут же стали возиться с гранатометами. А Ольга на слабых ногах прошла за угол и без сил опустилась на какую-то лавочку в пустом дворе. В голове стоял звон, немного тошнило. Позже она считала, что ей в этот день повезло многократно — что не попали и что боевики не забрали ее с собой. В Ленинском районе дудаевцы собрали более восьмидесяти человек из русского населения и использовали их живым щитом во все дни боев.

Вначале в войне еще можно увидеть отблески света. В том же Грозном бывали случаи, когда боевики закрывали гражданских своими телами, выводя из-под огня русских стариков и матерей с детьми, сами выполняя роль живых щитов. Подобные жертвенные поступки происходили с обеих сторон. Но героев из детских книжек убивают в первую очередь, или они потом меняются: на войне остаются практичные люди, которые сами хотят жить. Отрезанным на блокпостах бойцам сейчас говорили по рации: «Возможности вытащить вас нет. Помощи не будет. Берите в заложники чеченские семьи и, прикрываясь ими, пробуйте выходить сами». Война шла кровавая, с мирными уже никто не церемонился.

Пролетело над головой звено вертолетов. В ухе нестерпимо звенело. Вспомнилось, что она забыла в машине пакет с подарками. От места, где находилась Ольга, до базы в Ханкале оставалось несколько километров. И она пошла туда через бои, перебежками, какими-то закоулками, пережидая и лепясь к стенам и заборам.

Три дня по всему городу шли бои. Российские войска одержали тактическую победу, боевики ушли из города, но стратегически выиграли они, показав Москве и всему миру, что сил и воли к победе у них достаточно и что война продлится еще долго.

Все эти три дня, заполненные в эфире призывами о помощи, вылетами авиации и приемкой раненых, Ольга провела в штабе в Ханкале, ночуя в гостевой палатке, а днями сидя у кабинета контрразведчика. Он появился только один раз, задерганный, с воспаленными глазами, непонимающе взглянул на нее, махнул рукой: «Подождите, я сейчас» — и снова пропал. На третьи сутки он показался у кабинета с видом человека, на котором пропахали поле, едва двигаясь, готовый заснуть в любую секунду, в любом месте, где присядет.

— А, Ольга Владимировна, — медленно произнес он, открывая кабинет.

В кабинете он долго смотрел на нее, вспоминая, зачем она здесь? Наконец вспомнил. Порылся в бумагах на столе в поисках нужного листка.

— Ольга Владимировна, что я вас вызывал… — Слова контрразведчика выходили медленно, еле слышно. — Кстати, как вы сюда добрались в этой каше?.. Вы просили узнать о капитане Грозове, командире роты, который был в танке с вашим сыном. Пришел ответ. Капитан Грозов похоронен в Туле, своем родном городе. Причем давно, полгода назад. Опознан родственниками в морге Ростова. Я поднял бумаги, и оказалось, что место его захоронения, его и еще девяти человек, указали вы, Ольга Владимировна. Сейчас посмотрю… «У дома номер 35». В Ростовском морге с 25 января 1995 года. Посчитал, что вам надо это знать… Ольга Владимировна, что с вами? Вам нехорошо?

Ольга не мигая смотрела на контрразведчика. Взгляд шел сквозь него. Она действительно побледнела, черты ее лица словно потекли.

Всплыла в памяти разбитая витрина магазина, двор в снегу. Сгоревший танк, гаражи. Первое место, куда она пришла в поисках Алеши. Русская женщина в квартире с парализованным отцом. Значит, тело капитана Грозова находилось в той общей могиле. Русская женщина не узнала тогда Алешу по фотографии, но призналась: «Я старалась не смотреть на лица — сильно изуродованные». Какая-то мысль, как вспышка, поселилась в сознании. Следуя за этой мыслью, Ольга поднялась со стула.

— Ольга Владимировна, может вам воды? Вы куда? — беспокоился контрразведчик.

— Нет, спасибо. — Я пойду. — Она уже находилась не в этом кабинете.

— Да, еще. Вы спрашивали о майоре Вячеславе Ивлееве. Сейчас он в Ростове, в госпитале по ранению, — добавил удивленный офицер.

Ольга кивком поблагодарила его и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Тогда была зима, сейчас весна. Прошло больше года. За это время ничего не изменилось. Тот же разбитый магазин на первом этаже пятиэтажки, чуть дальше гаражи. Сгоревший танк оставался стоять на своем месте, ржавыми гусеницами вывернув бордюр. От ржавчины он стал коричневым, башня повернута, дуло легло на люк механика. Ольга прошла вокруг танка, прикасаясь рукой к броне, словно поглаживая ржавое стылое железо.

Окна женщины, ранее заложенные кирпичом, сейчас были зашиты желтыми листами ДВП. Отзываясь на стук в окно, женщина открыла металлическую дверь подъезда. Она узнала Ольгу. В квартире электрический свет, в комнате на кровати по-прежнему лежал парализованный отец.

— Это же вы ребят, что в вашем дворе убили, хоронили? — спросила она у женщины, когда они прошли на кухню. — Помните, я еще у вас спрашивала, был ли там кто-нибудь с шлемофоном на голове? Вы сказали, что, возможно, только водитель, но он сильно обгорел. Водителя из танка тоже при вас доставали?

— Мы и доставали, — подтвердила женщина. — То, что осталось, обернули в мешковину. Так в мешковине и закопали. А вы все ищете?

— Я уезжаю. — через долгую паузу произнесла Ольга. — Мне кажется, я его нашла.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ПРИНЯТИЕ

11.03.1996

Проводы были недолгими. Попрощалась, с кем могла, успела заехать в храм, поставила свечку у иконы Божией Матери и несколько минут не отрываясь смотрела на образ над одиноким огоньком. Через два часа в Моздок уходила колонна «Уралов». Ольге нашлось место. В кабине грузовика, не разговаривая с водителем, она положила на колени почти пустую клеенчатую сумку и повернулась к окну.

Плыла за окном желтая степь. Мелькали по дороге привычные картины: блокпосты из бетонных плит с выцветшими, трепещущими на ветру российскими флагами. Контроль, проверки. Двое молодых солдатиков в грязных бушлатах, несущих на КПП бачки с кашей.

Чечня уходила, исчезала в прошлом. Она покидала войну.

На душе было строго и спокойно. Мучившего ее все это время страха за сына больше не было. Ее отпускали — она исполнила все, что смогла исполнить. Она изначально не могла ничего изменить. Когда Ольга по расчищенной от снега аллее подходила к зданию военкомата, когда собирала чемодан, когда сын приснился ей в первый раз с капающей с лица кровью, когда мысленно разговаривала с ним в темноте тамбура и молилась Богородице, прижимая иконку к сердцу, — его уже не было на этом свете. Ни защитить, ни выкупить, ни отмолить его она уже не могла. Она не могла его спасти, но она спасла многих других сыновей, и в этом оказалось ее утешение.

Навстречу колонне «Уралов» ехали в сторону Грозного танки. Наверное, одни из последних. Война подходила к концу.

Тот мартовский рейд боевиков на Грозный оказался лишь разведкой боем. Дудаевцы выявили все слабые места и через пять месяцев, когда обеими сторонами вовсю подписывались самые умилительные соглашения о мирном урегулировании, ударили снова, на этот раз полностью захватив Грозный и другие города. В тех боях войска потеряют более двух тысяч человек.

Генерал Пуликовский, чей сын погиб в Чечне, окружит Грозный тройным кольцом армии. И предъявит безоговорочный ультиматум. В течение 48 часов боевики должны сложить оружие. Если ультиматум не принимается, город будет снесен с лица земли, и никто из боевиков живым из него не выйдет.

На этом война и закончится. Начнутся переговоры, и в конце августа будут подписаны Хасавюртовские соглашения. Федеральные войска и силы МВД должны будут покинуть Чечню, оставляя здесь русское население, пленных, приехавших за ними матерей и тех чеченских милиционеров, которые воевали за эту власть.

Солдаты и офицеры сделали на этой войне все, что смогли: безропотно умирали по приказу, подставляли под пули и осколки стриженые затылки, совершали подвиги, горели в танках, гнили в ямах, мычали, когда им отрезали руки и ноги в госпиталях, и воевали не за нефтяные котировки — за Родину…

Потом будут теракты, черная дыра безвластия. Потом в России сменится правительство и начнется вторая война — совершенно иная. Но это произойдет потом. А пока войска уходили из Чечни.

Последнее лицо войны, скрытое за многими масками. Ольга хорошо знала это лицо.

Забор, железные ворота с красной звездой, за ними на запасных путях белые вагоны-рефрижераторы. Поезд потерянных детей. В холодильных камерах постоянная температура минус пятнадцать. В вагонах находилось более четырехсот неопознанных тел.

В рефрижераторы сразу не пускали. Вначале показывали видео в небольшой комнатке и терпеливо спрашивали приметы.

— Я знаю дату его поступления, — сказала Ольга начальнику судебно-медицинской лаборатории. — Их привезли в Ростов 25 января 1995-го. Всего десять тел, все с одного захоронения. Захоронение военным указала я сама. Посмотрите по датам и пропустите меня в вагон. Покажите тела, я узнаю.

Полковник только вздохнул. Не понимает мать, что просит.

— Давайте лучше вначале посмотрим видео, — мягко попросил он.

— Я тогда у женщины про шлемофон спрашивала, — не слушая его, словно разговаривала сама с собой Ольга. — Был ли кто в шлемофоне из тех десяти? Она сказала: нет, наверное, только водитель, но он сгорел, стал весить, как годовалый ребенок. Я же думала, что Леша на броне сидел, вместе с капитаном Грозовым. А это он танком управлял. Это он сгорел. Она его останки в мешковину обернула. По мешковине легко найти.

Теперь она знала судьбу своего сына. В памяти всплыл рассказ выжившего лейтенанта Майкопской бригады, с которым она бесконечно давно сидела вечером в гостинице. Словно видела озаренный заревом вокзал. Зал ожидания, раненых, вспышки выстрелов и офицеров, ищущих среди солдат механиков-водителей, чтобы вести технику на прорыв. Видела капитана Грозова, у которого вытек глаз и которого привязали за руку ремнем к поручню, чтобы не потерять по дороге, и своего сына в танкистской куртке, которому приказали садиться за рычаги. «Их танк заманили на соседнюю улицу», — говорил тогда лейтенант. Чеченцы знали позывные и кричали в рацию: «Коробочка, давай сюда, здесь проход свободный». И они заехали в тот двор, где до сих пор стоит их поржавевший танк.

И она, Ольга, стояла на этом самом месте и потом ушла, чтобы вернуться к исходной точке через год и два месяца.

Оставалась в этом какая-то тайна. Если бы не было этого года, своими руками раскопанных захоронений, возникающих и превращающихся в пустоту надежд, слез разочарования и многих утешений в чужой радости, если бы она нашла сына тогда, в январе, она бы стояла здесь оглушенная на много лет вперед своей потерей, а сейчас не потеря это была — приобретение.

Теперь Алеша будет вместе с ней — всего несколько остановок от дома, рядом с ее папой, а потом и рядом с ней. Начальник судмедлаборатории с изумлением смотрел на Ольгу, никогда еще он не видел, чтобы мать, пришедшая к поезду потерянных детей, выглядела такой сосредоточенной, спокойной и даже какой-то светлой изнутри.

— Понимаете, есть процедура… — слегка откашлявшись, осторожно произнес он. — Без подтверждения экспертизы мы не можем отдать вам останки. Бывали случаи, когда ошибались. А экспертизу придется делать в Москве. Государство на эти цели денег не выделяет. Все, что от нас, — это сосновый гроб, две простыни и солдатская форма. А стоит экспертиза очень дорого. — Он с сомнением посмотрел на грязную болоньевую куртку женщины и старенький пуховый платок. — Двадцать миллионов рублей. Но без заключения экспертизы не выдадим.

Он не знал, кто стоит перед ним. Да и сама Ольга не представляла, сколько она сделала на этой войне и сколько людей оценили ее долгий подвиг, не говоря об этом вслух. Пройдет совсем немного времени, и боевые офицеры, такие как Слава и как контрразведчик, узнав о ее нуждах, кому-то позвонят, поговорят со своими командирами, и к губернатору области в кабинет зайдут люди, которым он не сможет отказать.

Позже появятся цифры. Кто-то подсчитает и скажет, что благодаря Ольге из плена было спасено 123 человека.

Но Ольга о цифрах думать не будет. Будет помнить лица, заснеженные дворы в аулах, зеленую черемшу у дороги, горящие дома, сараи и ямы, горы и розовый рассвет над ними. Потом и лица размоются временем, останутся в памяти звуки, запахи, чей-то плач. Война останется с ней навсегда, живя своей жизнью где-то в глубинах подсознания.

Пройдет целых два года, когда она будет идти по зимней улице родного Томска, а рядом мальчишки бахнут несколько петард и будут хохотать, глядя, как проходящая мимо прилично одетая женщина упадет лицом на землю и закроет голову руками.

В день после посещения лаборатории Ольга нашла в госпитале Славу. Майор в коричневой пижаме, выбритый и отмытый от окопной грязи, с костылями у кровати, на вопрос: «Как ранен?» — буркнул: «Как обычно…» — и Ольга усмехнулась одними губами. А какой еще ответ она ожидала от таких мужчин?

К Славе приходило много друзей, вся тумбочка была завалена фруктами, но по каким-то признакам Ольга поняла, что здесь совсем недавно находилась женщина.

— Жена приехала? — спросила она майора.

— Остановилась в гостинице, — ответил он, отведя взгляд в сторону. И Ольга видела, как ему хорошо, что жена приехала и будет рядом; что развода больше нет.

Слава оставался для Ольги бесконечно родным; им не надо было много говорить, чтобы понять, почувствовать тихую радость и боль друг друга. Они оба сильно изменились с момента встречи в вагоне поезда Москва-Моздок. Жесткость взгляда и появившиеся седые волосы на голове майора рассказывали о том, что таилось на сердце: о загнанных внутрь переживаниях, о непрощении себе потерянных бойцов и многом другом, чего не спишешь на войну, никуда от себя не денешь. И Ольга выглядела совершенно иной. Строгие серые глаза. Мать для многих…

— А ты своего нашла? — в свою очередь спросил Слава, понимая, что иначе бы ее здесь не было.

— Да, нашла, — ответила Ольга. — Придется экспертизу делать и еще раз сюда приезжать.

— Ну… Это уже просто.

— Да. Это уже просто, — согласилась она с майором.

Апрель 1996

В Сибирь вовсю пришла весна, журчали ручейки, на березке возле могилы сына набухли почки. И небо было весенним, новым — чистым и голубым, отмытым за зиму тучами.

— Вечная память. Ве-ечная па-амять… — пропел священник у могилы. Ольга стояла вместе с повзрослевшей Настей и мамой — самыми любимыми людьми на свете. Народу собралось немало, пришли Лешины одноклассники, бывший муж Сергей со своей женой. Пришла знакомая только по письмам Светлана Леонидовна с сыном, которого Ольга когда-то вывозила вместе с Наташей в трясущемся уазике из горного селения Ведено. Даже Валентина Николаевна приехала, привезла своего Сашу. Покрытый шрамами ожогов парень почти выздоровел и уже мог разговаривать, правда, пока медленно. Военком — он безмерно зауважал Ольгу — предложил произвести прощальный салют, хоть солдатам он не полагался, но она отказалась.

Перед похоронами ей приснился сон: в этом сне ничего не происходило, они с сыном просто сидели на лавочке в парке после учебки, прижимаясь плечами, и молчали. Листва деревьев отбрасывала тень, Алеша сидел светлый и чистый, в парадной форме с шевроном танкиста. Он не говорил, но она чувствовала, что он считает ее лучшей из матерей.

Ольга проснулась в слезах и на похоронах больше не плакала. Иконка, прошедшая с ней войну, осталась стоять на прикроватной тумбочке, возле изголовья постели, чтобы всегда ее видеть. На следующий день после похорон она с дочерью пошла в храм. Стояла совсем близко от алтаря и слышала за закрытыми царскими вратами загадочные слова — «Теплота веры исполнь Духа Святаго…».{14} А когда причастилась, глаза стали мокрыми. Подумала, что вместе с Телом и Кровью Христовыми она приняла в себя и частичку Его Матери, Которая потеряла Сына, чтобы найти Его в вечности.

Когда разъехались гости и Валентина Николаевна с Сашей на поезде отправились в свои родные Великие Луки, когда отзвучали звонки со всех концов страны, а успокоившиеся за нее мама и Настя перестали следить за каждым ее шагом, она села на автобус и приехала на кладбище.

Тронула рукой свежий крест, землю на заставленном венками холмике и тихо сказала:

— Ну что, сынок… Знаешь, сколько я мечтала посидеть, поговорить с тобой…

ЭПИЛОГ

ПРОСТО ЛЮБИТЬ

Сентябрь 2012

Далеко-далеко от Томска и Грозного, в сирийском городе Дамаске, на горе Касьюн есть одно место.

Чтобы туда попасть, надо проехать по узким улочкам стихийной застройки, где селятся беженцы. Поднимающаяся вверх улочка постепенно станет сужаться, машину придется оставить, петляющая между домов дорога превратится в проход для двух человек. Дальше дома закончатся, и надо будет идти по тропинке. На горе покажется небольшой, неприметный издалека домик с зеленым куполом — одно из самых знаковых и памятных мест в истории человечества.

Здесь находится место, где Каин убил брата своего Авеля. Земля первой крови. Магарат ад-Дамм на арабском. Место первого убийства человека человеком.

По преданию, стоящая рядом скала, все видев, понимая, что отныне ждет землю, закричала от ужаса, широко раскрыв каменный рот. Скала так и застыла — с широко открытым ртом, навеки заходясь в немом крике.

Древние говорили, что скала хотела поглотить убийцу, но Архангел Гавриил, спустившись с небес, остановил ее, на камне отпечатались выжженные следы его ладони.

Из кричащей скалы выходит ручеек, он течет, словно никогда не высыхающие слезы, оплакивающие Авеля, а за ним последующие миллионы и миллионы убитых; и тех, которых еще убьют в будущем.

С этого места разошлась по земле война.

Ольга приехала в Сирию в 2012 году по паломнической поездке. За это время она стала постоянной прихожанкой храма, перенесла операцию на черепе по удалению гематомы — закровил какой-то сосудик, в Москве ее наградили орденом Мужества, но она его не носила. В Сирии она посещала знаменитый женский монастырь в Маалюле, где местные жители и сейчас говорят на арамейском языке, на котором говорил Сам Сын Божий.

Поездка к пещере Магарат ад-Дамм в паломнической программе не планировалась. Ольга отстала от группы, договорилась с русскоязычным проводником и специально приехала сюда, на гору Касьюн.

Было жарко и ветрено, ветер гонял по горе пыль. Других туристов у пещеры не было. Сюда стало небезопасно приезжать. Ольга стояла у застывшей в крике пещеры и вспоминала другой крик, из прошлого, когда они вместе с одной женщиной весной 1996 года забирали из рефрижераторов своих сыновей.

Пока они ожидали у вагона, та женщина — невысокая, с бледным лицом — рассказала, что успела купить по дороге сыну носки. Государство выдавало только форму, на ноги мертвому надеть было нечего, поэтому она забежала в магазин и купила эти носки, которые комкала в руках. Она еще не знала, что остается от человека, сгоревшего в бронетехнике. Ей вынесли черный чурбачок, размером с новорожденного ребенка, без рук и ног. И тогда Ольга услышала этот крик.

Одинокий крик женщины поднялся над путями и растворился в шуме города. Ольге самой пришлось укладывать этот чурбачок в гимнастерку, застегнув ее на все пуговицы, потому что женщина потеряла сознание. Ольге было легче, она многое видела за этот год, чего люди видеть не должны. И кроме того, она уже знала, что тело — это всего лишь одежда, в которую одевается душа.

Сейчас, глядя на скалу, она думала, что если бы ее беззвучный крик обрел голос, то он бы звучал именно так, как кричала тогда у рефрижераторов та женщина.

Матери видят саму суть войны. Вся боль войны — им. Никто другой ее так не видит. Еще — вот эта скала… Вспомнились рассказы об одном командире разведвзвода, выносившем из-под огня чеченских детей при первом штурме Бамута. Он бежал раненый, вынося детей на руках, стрелял, падал, кашлял кровью, а на вопрос одной девочки — дяденька что с тобой, ответил — все хорошо, на ежика наступил. Он вынес из-под огня детей своих врагов, а после, сказав детям, что забыл сигареты, побежал за пулеметчиком, который их прикрывал и который к тому моменту был уже ранен в обе ноги. Он победил саму суть войны.

И раненый офицер с забинтованной рукой, с посеченным бетонной крошкой от близкого разрыва лицом, которого Ольга видела возле рынка в Грозном и который, проходя, остановился возле одной женщины-чеченки с кричащими от горя глазами, с семилетним ребенком-инвалидом на руках, живущей где-то в развалинах, и молча отдал ей весь свой сухпаек и все деньги, которые у него были, тоже эту войну победил. Все, кто мог убить, но не убил, кто мог добить, но вместо этого перебинтовал; кто не прошел мимо, кто недожил, недоел или недоспал ради другого, отзываясь на лучик света, исходящий откуда-то выше небес, — все они были учтены в вечности, хоть на чуть-чуть, но уменьшив исходящий из скалы ручеек слез.

Священник на похоронах произнес: «Вы не могли спасти своего сына, но зато спасли многих других сыновей. И в этом ваше утешение». Но не об утешении она тогда думала. Для каждого из мальчишек, живых и мертвых, она на время становилась их матерью. Настя как-то сказала: «Мама, ты сколько вытерпела… Ты такая сильная…» А она не сильная. Просто любила.

Комментарии

1

Оборонительное сооружение, его используют с целью защиты боевой техники (бронированной, автомобильной, специальной и другой), а также личного состава подразделений от воздействия осколков, ударной волны, а также (при ядерном взрыве) от светового излучения. Изготавливаются при помощи двусторонней обваловки грунтом низменных участков местности (оврагов и так далее, при возможности) и маскируются при помощи сеток и подручных средств (срезанных кустов, небольших деревьев и так далее).

2

Стандартизированный по габаритам тип закрытого кузова-фургона военных грузовых автомобилей.

3

Мариам! Как дела? (осетин.)

4

Боевой припас, пули которого начинают светиться в полете, создавая ясно видимый след (трассу, отсюда и название).

5

Убирайтесь! (чечен.)

6

Молчи (чечен.)

7

Глупая женщина (чечен.)

8

Самоназвание чеченцев.

9

Советский станковый крупнокалиберный пулемет.

10

Он жив (чечен.)

11

Исламская духовная практика, заключающаяся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Бога. Во время произнесения зикра исполнитель может совершать особые ритмизированные движения.

12

Стой (чечен.)

13

Танцуй (чечен.)

14

Во время Божественной литургии после возглашения «Вонмем. Святая святым» с этими словами священника в Потир (Чашу), после благословения, крестообразно вливается теплота (горячая вода).

Content

Гаврилов Николай
Утешение

ВПЕРЕДИ СЛОВ

ЧАСТЬ I НАДЕЖДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ТИШИНА

ГЛАВА ВТОРАЯ ТРЕВОГА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ПУТЬ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ НЕИЗВЕСТНОСТЬ

ГЛАВА ПЯТАЯ ГРОЗНЫЙ

ГЛАВА ШЕСТАЯ НАДЕЖДА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВСТРЕЧА

ГЛАВА ВОСЬМАЯ РЕШИМОСТЬ

ЧАСТЬ II УТЕШЕНИЕ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ БЕССТРАШИЕ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ВОЗВРАЩЕНИЕ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ОЖИДАНИЕ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ПРАВДА

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ОБОДРЕНИЕ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ДЕТИ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ ОСОЗНАНИЕ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ　 ПРИНЯТИЕ

ЭПИЛОГ ПРОСТО ЛЮБИТЬ

Комментарии