Андрей Николаев

Освобождая Европу. Дневники лейтенанта. 1945 г

Серия «На линии фронта. Правда о войне» выпускается с 2006 года

© Беретов А.И., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2023

От издательства

Николаев Андрей Владимирович (1922–2013), выдающийся русский художник-иллюстратор и еще философ, богослов, автор увлекательных воспоминаний, написанных по фронтовым дневниковым записям и сохранившимся письмам матери с фронта. Сразу после демобилизации в 1947 году Николаев поступил во Всесоюзный государственный институт кинематографии на художественный факультет (художник-постановщик), окончил его с отличием, но работать по специальности не стал: «тянуло в книжную иллюстрацию».

В 1957 году был принят в Московский союз художников. За творческую жизнь Андрей Владимирович создал серии иллюстраций примерно к двумстам книгам из отечественной и зарубежной классики, современных авторов. Широкому кругу читателей известен как автор иллюстраций к «Войне и миру» Л.Н. Толстого, «Князю Серебряному» А.К. Толстого, «Пиковой даме» А.С. Пушкина, «Белой гвардии» и «Мастеру и Маргарите» М.А. Булгакова. В начале 1970-х годов написал в «стол» необычную серию евангельских эскизов. В советские годы ее невозможно было опубликовать и, конечно, выставить. Последний созданный художником цикл работ – «Каменья Истории» – портреты исторических деятелей, оставивших особый след в промыслительном многовековом пути России. А еще ждут своего читателя богословские, экзегетические труды Николаева.

Родился будущий иллюстратор в Москве. Детство прошло в Протопоповском переулке, тогда Безбожном. Отец Николаева – бывший офицер царской армии. Но особое влияние на воспитание ребенка оказал, как вспоминал Андрей Владимирович, «мой двоюродный дед – материн дядя – Осипов Александр Семенович, бывший поручик артиллерии, разносторонне образованный человек, говоривший свободно на семи языках и подрабатывавший под старость подстрочными переводами для наших литераторов. Дядя Саша, как я его звал, пробудил во мне интерес к истории и, в частности, к военной истории. Он приносил мне журналы и книги с картинками, таблицы военных форм Висковатого…».

Начинал Николаев свой жизненный путь, как многие ребята его поколения: выпускной бал по окончании десятилетки, и тут же – объявление о начале войны. Первый год – отсрочка и учеба в Московском художественном училище памяти восстания 1905 года у художника-мистика и педагога Антона Павловича Чиркова.

В мае 1942 года девятнадцатилетнего юношу Андрея Николаева, студента первого курса, призвали на службу в армию. Отправлен он был на учебу в Великоустюгское пехотное училище. Полгода интенсивной учебы в сообществе курсантов (бывших студентов и аспирантов в основном московских вузов) начали выковывать из мальчика мужчину. После получения погон лейтенанта – Волховский фронт, так называемый Смердынский мешок. Тяжелые и опасные фронтовые будни.

А потом опять учеба – направление на Академические курсы усовершенствования офицерского состава в Боровичах; с середины августа 1943 года до начала марта 1944 года. Но почти каждое воскресенье – театр с актерами из ленинградских драматических театров, или фильм в кинотеатре, роман с девушкой, а потом снова шесть дней сверхнапряженной учебы. 7 апреля 1944 года – снова на фронте. Распределен в 534-й армейский минометный полк, вскоре получил должность командира разведки полка. Для Андрея Владимировича командир полка Шаблий Федор Елисеевич, как и многие офицеры и солдаты полка стали близкими друзьями до конца жизни. Вначале полк на Волховском фронте, затем – на Карельском. От начала активных боевых наступательных действий, прорыва «Карельского вала», взятия Выборга, до победы над Финляндией и установления мира. Несколько месяцев полк простоял на границе с Финляндией. А дальше Европа… О чем и повествует эта книга.

В июне 1999 года, заканчивая военные воспоминания «Дневники лейтенанта», Андрей Владимирович Николаев резюмировал: «Эти одна тысяча четыреста семьдесят шесть дней военной жизни, тяжкого ратного труда, строевой и штабной службы сформировали меня физически и духовно, дали мне нравственную закалку, подлинное прозрение жизни и человеческих отношений. Я прошел через горнило войны совокупно со всем народом. Я не познал горечи отступления в сорок первом, но мера испытаний была определена мне Свыше по слабым моим мальчишеским силам…»

Издательство признательно Верстову Александру Ивановичу и Ковальскому Михаилу Сергеевичу за помощь в подготовке рукописи к изданию.

На переформировании

1 января 1945 года. В ясном утреннем небе над Выборгом встает солнце. Хрустит снег под ногами. А по земле идет уже первый день нового, тысяча девятьсот сорок пятого года – пятого года войны!

В штабе 23-й армии стоит полная тишина. И я вспоминаю анекдот:

– Какие в мире есть три невоюющие армии?

– Шведская, турецкая и 23-я советская!

По мягким ковровым дорожкам я, старший лейтенант Николаев, начальник разведки 534-го армейского минометного полка, иду на узел связи. Дежурные офицеры скучают у коммутаторов и на мой вопрос: «Есть что-нибудь новенькое?» – лишь отрицательно качают головой.

Выйдя на улицу из серого, мрачного здания штаба армии, иду бродить по заснеженному Выборгу. Жителей еще немного, но тротуары расчищены, и, позванивая, ходят небольшие канареечного цвета трамвайчики. Скуки ради, в который раз посмотрел «Жди меня». К вечеру вновь наведался на узел связи и вновь получил в ответ отрицательное покачивание головой. Неприятный осадок в душе, оставшийся после ночи, постепенно исчезал.

2 января. Вечером стало известно, что эшелон нашему полку подают завтра – 3 января, на станцию Антреа, отстоявшую от Энсо на 25 километров в сторону Выборга, куда полк должен прибыть своим ходом. Меня тотчас соединили со штабом полка, и я передал начальнику штаба полка Коваленко полученные мною сведения.

– Проверь отправку эшелона из Выборга, – услышал я в трубке спокойный и неторопливый голос Коваленко, – а сам до Антреа выезжай с машинами тылов. Да проследи, чтобы тылы прибыли ко времени.

3 января. Лишь к полудню караван тыловых машин и фургонов дотащился до места погрузки. Полк уже на товарных путях. Идет лихорадочная работа. Помпотех Богданов, с закушенной папиросой в углу рта, тут главная фигура. Его голос, хриповатый и резкий, властвует надо всем. Бегают и суетятся автотехники Гвоздев и Карпушин. Важно, как индюк, прохаживается Романов. Продефилировали куда-то начальник политотдела Куриленко с комсоргом Князевым. И лишь командир полка подполковник Шаблий стоит в стороне, ни во что не вмешивается и держит себя так, как будто все это его ни в какой мере не касается. Коваленко я нашел в штабном фургоне – он что-то все пишет. Рядом сидит начальник штаба первого дивизиона Вася Видонов, улыбается и поглаживает свой подбородок. Не отрываясь от бумаг, Коваленко спрашивает:

– Что скажешь?

– А что ему говорить? – Вася Видонов хмыкнул. – Он, как слышно, под Новый год заснул не вовремя.

– Ты-то откуда знаешь? – оторвался от бумаг Николай. – Он, может быть, в самое время заснул.

– Что правда, то правда, – сказал я, и мы, все трое, расхохотались.

– В своем вагоне был? – спросил Коваленко. – Твои вещи Микулин с Масловым забрали.

– Куда они денутся, вещи-то, – ответил я, вспомнив, что всех вещей у меня: шинель, вещевой мешок да связка книг. И всё.

– Тогда ладно, – сказал Николай Коваленко, ни к кому не обращаясь, и принялся за свои бумаги. Потом вдруг обратился ко мне: – Запомни, номер нашего эшелона – 11613.

– Так я же его знаю.

– Да, да, – засмеялся Николай, – ты ж его и караулил. Тогда давай проваливай. Не морочь нам голову, пока не понадобился.

Микулина, Маслова, Федорова я нашел в вагоне штабной батареи. На верхних нарах мне было забронировано место, как я и любил, сбоку, у окна. Нагулявшись досыта, я уснул под звуки ругани и паровозных гудков.

4 января. Погрузка машин и минометов продолжалась всю ночь и первую половину дня. Стоит страшный ор, матерщина, стучат кувалды по дереву, по железу, гудят паровозы. Вагон наш через регулярные промежутки времени толкают, подгоняя под резкие свистки сцепщиков очередную платформу эшелона к погрузочному трапу.

Тронулись мы лишь к вечеру и к ночи прибыли на окружную линию железнодорожного пути Ленинград – Москва. Тут в последний раз родственники наших ленинградцев пришли их провожать.

5 января. Эшелон № 11613 идет по линии железной дороги Ленинград – Москва. Наши офицеры, дежурные по эшелону и на паровозе, осведомлены о маршруте только лишь до следующей узловой станции и не далее. Только на станции Бологое стало очевидным, что цель ближайшего перегона – Москва. Покой был потерян.

6 января. Медленно, порой со скоростью пешехода, уступая дорогу пассажирским поездам, тащится эшелон по разбитым путям Октябрьской железнодорожной магистрали.

7 января. Стоим в Калинине. Разбитый город, разбитая станция, и все это припорошено новогодним и рождественским снегом. Странная человеческая особенность – привычка. Помнится, когда впервые увидели мы эти места, освобожденные от немцев, увидели сожженные города и деревни той же Ленинградской области, в окрестностях Гатчины и на Псковщине, увидели обездоленное, обнищавшее население, дотла сожженные поселки, одиноко стоящие обгорелые печные трубы, чувствам нашим мы не могли тогда найти словесного выражения. Теперь мы смотрели на те же самые «картины» всеподавляющей разрухи и понимали, что иначе и быть не может – война и есть война!

Когда-то, в первой половине XIX века, великий теоретик войны генерал прусской армии Клаузевиц провозгласил доктрину: «Война есть продолжение политики иными средствами» и что «война есть орудие политики». И вот, лежа на нарах товарного вагона и смотря в небольшое оконце на разбитый и сожженный город, который когда-то назывался Тверью и был столицей Тверского княжества, соперничавшего с Москвой, я думал о том, как мало стоят «человеческие ценности» и сам «человек» в той «политической игре», которую ведут люди себе же на забаву!

9 января. Два часа ночи. Эшелон № 11613 прибывает на станцию Лихоборы Окружной железной дороги города Москвы. Выскочив из вагона, я вижу, что паровоза нет. Бегу к дежурному по станции.

– Когда отправляемся?

– Когда дадут паровоз.

– А когда дадут паровоз?

– Неизвестно.

– Я москвич, – говорю я, чуть не плача, – мои дома ничего не знают. А я тут.

Тягостная пауза. Дежурный пристально смотрит на меня. И наконец говорит уже иным тоном:

– Да не раньше утра.

– А позвонить можно?

– Давай! – сказал дежурный и, махнув рукой, сел в свое кресло.

Звонил я долго и настойчиво. К телефону никто не подходил. Я было потерял уже всякую надежду, как вдруг знакомый голос в трубке, сонным и недовольным шепотом протянул:

– Алллоо!

– Танюшка! Здравствуй! Дорогая!

– Кто это? – услышал я. И нотки раздражения звучали на противоположном конце телефонной линии.

– Это же я. Я. Ты что, меня не узнала?

– О господи! Андрюшка?! Где ты?!

– В Москве. На станции Лихоборы. В дежурке.

– Так приходи домой.

– Не могу!

Трубку берет мать, потом тетка, потом дядя Сережа. Я говорю с ними подолгу – то с одним, то с другим. Дежурный по станции, пожилой железнодорожник с серебряными погонами на черном кителе, и молодая девушка в гражданском молча слушают нас и улыбаются. И никакого упрека, что я слишком долго занимаю служебный телефон на узловой станции. Со слов дежурного я объясняю матери и тетке, как проехать городским транспортом до Лихоборов. Дело в том, что трамваи, троллейбусы и метро начнут действовать только лишь с шести часов утра.

Невыносимо тянутся томительные часы ожидания. Ночь светлая, прозрачная, морозная. Горят огни стрелок и светофоров. А в небе холодным отсветом поблескивает диск луны. В белом полушубке, с сигнальным фонариком на пуговице, хожу я вдоль эшелона, прислушиваясь к похрусту снега под собственными валенками.

– Чё не спите, товарищ старшлейтенант? – окликает меня часовой, и я узнаю в нем Бадейкина.

– Да вот, жду. Может, мать подъедет – повидаться.

– Хорошо б, – улыбается Бадейкин. – А времячко-то сколь будет?

– Скоро шесть, – говорю я и выхожу за ворота.

В городе зажигаются неяркие фонари уличного освещения. На трамвайном кругу, позванивая, появляются первые вагоны и первые пассажиры. Вереницей по тротуару потянулся рабочий люд. Кто-то идет пешком, кто-то спешит сесть на трамвай.

«Моим добираться трамваем, поди, более часа, – рассчитываю я, – следовательно, здесь они могут быть не ранее семи, а то и в половине восьмого. Что же, наберемся терпения и будем ждать».

И я вновь начинаю ходить вдоль эшелона. В вагоне мирный храп и запах теплой испарины человеческих тел. Рыжего Бадейкина сменил незнакомый солдат, очевидно из огневиков. Иду вновь на трамвайную остановку и начинаю ходить вдоль какого-то забора по тротуару. Один за другим идут трамвайные вагоны и, сделав круг, удаляются в обратном направлении. Наконец, я вижу мать и тетку, выходящих из очередного вагона, – обе в потертых шубейках, в старых стоптанных ботах, в меховых шапочках, повязанных поверху дырявыми шерстяными платками, с большими сумками в руках. Я встречаю их, веду по путям к эшелону. Они с трудом поднимаются в вагон по приставной лестнице. В вагоне тепло, горит масляный ночник, дневальный топит печку. Понемногу все просыпаются, здороваются с матерью и теткой, идут умываться.

Тетя Лида оглядывается в непривычной для нее обстановке – она всем интересуется. Мать же ничего не замечает и смотрит только на меня. И меня это начинает угнетать. Маслов, Микулин, Куштейко, даже Федоров заводят с тетей Лидой разговор. Она реагирует весело, энергично, со смехом – окружающим это нравится. Появляется в вагоне командир батареи Миша Заблоцкий[1] и громогласно заявляет тете Лиде, что и он, и его отец, военный врач и участник войны четырнадцатого года, всегда были поклонниками таланта и голоса Сергея Петровича Юдина[2]. Тетя Лида в восторге. Она смеется и тоже громогласно начинает рассказывать о том, чем теперь занят дядя Сережа и какие партии готовит ее дочь и моя кузина – Таня.

Куштейкина Валентина разогревает на печке целую сковороду вчерашней каши, и наш замкомполка по строевой садится «снидать». Через довольно короткий промежуток времени он отдает пустую сковородку Валентине, срыгивает и выходит из вагона.

– Сколько же он ест?! – шепчет мне на ухо тетя Лида и смеется.

– Разве много? – спрашиваю я и тоже смеюсь.

– Неужели же и ты столько же ешь?

– Нет. Я столько не ем.

– А чем вас кормят? – интересуется мать.

– Принесут завтрак, увидишь.

– А это-то, что же, – шепчет мне тетя Лида, – перед завтраком слегка закусывал, что ли?

Мать распаковывает сумки: достает копировальную бумагу, машинописные ленты, карандаши, пачки писчей бумаги. Я спешу отнести эти подарки в штабную машину, чтобы обрадовать Коваленко и Нину Шаблий.

Вернувшись, я увидел на столике поллитровку и четвертинку «Московской», какие-то домашние гостинцы, которые они выделили из своего скудного карточного пайка. Ординарцы несут завтрак: котелок каши и чай. Но есть я не могу – гортань блокирует спазм.

– Ты что не ешь-то? – спрашивает тетка.

– Не хочу. Потом съем.

Мать и тетя Лида совсем освоились. Они рассказывают Маслову, Микулину и Заблоцкому о московской жизни, о том, как добирались до Лихобор, каким я был маленьким и что можно теперь получить дополнительно сверх обычного карточного пайка. Куштейко, смолотив и свой, и Валькин завтрак, сидит в отдалении, сонно покачиваясь и изредка рыгая.

На улице совсем уже рассвело. Вдоль эшелона прошел дежурный и оповестил, что подают паровоз, чтобы все были на месте и что эшелон пойдет по Окружной до станции Москва-3 Курской железной дороги.

Всей компанией – Заблоцкий, Маслов, Никулин и я – пошли провожать тетю Лиду до трамвайной остановки. Мать решила ехать со мной в эшелоне до Курского вокзала. Тетя Лида шла, опираясь на руку Миши Маслова, Заблоцкий шел рядом, и она с ними о чем-то оживленно говорила и громко смеялась. Проходя мимо платформы, на которой стоял автобус командира полка, мы увидели Федора Елисеевича в нижней рубахе с полотенцем в руках. Он готовился умываться, и Сашка Бублейник держал воду наготове.

– Здравствуйте, здравствуйте, мамаша, – улыбаясь, кричит Шаблий. – Сына повидали! Это хорошо! А за подарки вам спасибо!

Уехала тетя Лида, и мы возвращаемся в вагон. Через полчаса вновь прошел дежурный с вопросом: «Все ли на местах?» Раздался резкий свисток паровоза, эшелон дернулся и стал медленно набирать скорость. В открытые двери вагона мелькают станции Перерва, Каланчёвская. Эшелон идет над Рязанской площадью мимо Казанского вокзала, проходит под Новобасманным мостом и останавливается у Курского вокзала. В вагон поднимается Николай Коваленко.

– Теперь, мамаша, прощайтесь, – говорит он моей матери, – дальше вам ехать не положено. Эшелон теперь пойдет ходом.

Мать прощается с моими товарищами по вагону. Я вывожу ее на пассажирскую платформу через пути, прощаюсь с ней и возвращаюсь к себе в вагон. Она же стояла на платформе до тех пор, пока эшелон не тронулся, и все махала и махала нам вслед рукой.

Между станциями Серп и молот Нижегородской дороги и станцией Москва-3 Курской, эшелон шел медленно-медленно, то останавливаясь совсем, то снова дергаясь и клацая буферами. Я стоял в полуоткрытых дверях. Мелькает Андроников монастырь, Рогожская застава, начинается знаменитая Владимирка. Взгляд мой примечает двух идущих по путям женщин: что-то очень знакомое привлекло в них мое внимание. Эшелон идет совсем тихо и останавливается. Я оборачиваюсь и вижу: женщина помоложе смотрит на меня, улыбается и плачет.

– Ника! – кричу я и соскакиваю на землю.

Она бежит мне навстречу. Я обнимаю ее, целую. Она берет меня под руку, смеется, тяжело дышит.

– Ты совсем не изменился, – успевает только сказать мне, – я узнала через Юдиных, где ты.

Гудок паровоза, скрежет тормозов, клацанье буферов, состав трогается и набирает скорость. Мне кричат. Я судорожно целую Нику и бегу вдоль вагонов, протягиваю руки к поручням, солдаты подтягивают меня, и вот уже нога ощущает качающуюся петлю железной подножки. Я оборачиваюсь – Ника машет мне варежкой, а ее фигурка становится все меньше и меньше. Эшелон № 11613 набирает скорость. Сообщаю по телефону в свой вагон, что все в порядке. Но, отъехав не более километра, эшелон наш остановили, и он простоял до позднего вечера – видимо, не судьба была мне провести с милой Никой при встрече более положенной одной минуты.

Вернувшись в свой вагон, я лег на нары и заснул. Проснулся я от шума – солдаты гремят котелками, собираясь идти за ужином. В вагоне появился Заблоцкий – он давно уже не бреется, и небрежная поросль на лице превращается в солидную и окладистую бороду.

– Неужели мы все еще в Москве? – спрашиваю я.

– Нет, в Серпухове! А ты что? Проспал? – Заблоцкий смеется.

– Угу, – ответил, зевая, – я ж всю ночь глаз не смыкал.

– Товарищи командиры, – кричит Логинов, – на ужин! Каши в котелках на четверых.

Я достаю поллитровку «Московской» – подарок матери и тетки, кусок копченой колбасы и кусок сыра. Кашу из двух котелков вываливаем на общую сковородку, водку разливаем поровну по кружкам и выпиваем за то, чтобы наши родные дождались нашего возвращения. Закусили колбасой, сыром и кашей с общей сковороды. Много говорили, много шутили. И кто-то даже сказал, что сам слышал, будто в высших сферах готовится «Особая армия вторжения» и что мы едем именно на ее формирование. Само собой разумеется, что после моей бутылки «Московской» появилась еще одна, потом на столе оказался портвейн и даже бутылка сухого. Компания сильно захмелела, и всех теперь интересовал только один вопрос: Кто она?! Кем она мне доводится?! Почему пришла, и отчего никто до сих пор не знал о ее существовании?!

– Ты, Андрюха, хитрый парень, – Микулин пьяно щурится, – ежели б не этот случай, мы бы так и не узнали, какую невесту он от нас прячет!

– А я-то, я-то, – кричит сильно захмелевший Заблоцкий, – я так ее-то и не увидел. Ведь вот как получилось-то.

– Это что, мужики, – вертя длинной шеей, шепчет Коля Кузнецов, – комиссару-то нашему так по шее дали, чуть было в трубу не вылетел… Два раза в политотдел вызывали… Отстранить от должности… Ежели б не переезд этот – отстранили бы…

– Одного снимут – другого поставят, – сказал Миша Маслов, до того молчавший. – А другой не всегда бывает лучший…

– Слушай, комсорг, – еле ворочая языком и щуря глаза, заговорил Микулин, – Мишка прав… Один очень умный и старый еврей сказал очень умную вещь: «Всё в жизни ер-р-рунда…» или как там – «су-е-та»… Вот…

– Что за еврей такой? – как-то сразу обмякнув, спрашивает Кузнецов. – Из тыловиков наших, что ли?.. Я его знаю?.. А?..

– Нет, Николаша, – Заблоцкий весело хохочет, – ты его не знаешь!.. К твоему сведению, товарищ комсорг, этот еврей был не из наших тылов, а из тылов значительно более дальних… И имя ему было Соломон…

Капитан Микулин, откинувшись на нарах, храпел и ничего уже не слышал. Маслов полез укладываться. Коля Кузнецов, цепляясь за стенки вагона, шел в противоположный конец к своему месту. Заблоцкий, пользуясь остановкой, побежал в свой вагон.

10 января. Утром в Туле опохмелялись пивом и ели мороженое.

11 января. Проезжаем Орел и Курск.

12 января. Льгов.

13 января. Киев. Впечатление удивительно однообразное: вокзалы разрушены – одни больше, другие меньше. Ведутся восстановительные работы, а трудятся бабы, девчонки, дети да инвалиды. Торговки предлагают шаньги, ватрушки, лук, молоко.

Леса постепенно уступают полям и перелескам, а поля переходят в сплошные степи. И вот потянулся типичный украинский или малороссийский пейзаж.

14 января. Прибыли в Житомир. Началась разгрузка эшелона. Тут совершенно иной ритм и иные темпы, нежели там – на севере, в Финляндии. Тут во всем ощущается большая напряженность военной атмосферы. Комендант станции не дает нам минуты покоя – торопит и торопит с разгрузкой. За нарушение графика выгрузки грозит трибуналом.

– У меня через этот узел идет не один ваш эшелон! – кричит он простуженным, трескучим голосом, озираясь воспаленными до красноты глазами. Мы понимаем его. Но существует объективная реальность, которую никто не в силах ни обойти, ни подогнать, ни ускорить.

15 января. Лишь где-то под утро, на часы не было время смотреть, полк выгрузился, и конфликт с комендантом станции был исчерпан.

Наши машины, довоенные ленинградские газики, видавшие виды на Ладожской трассе, на Псковщине и в Карелии, еле-еле держатся на ходу. Тарахтят, дребезжат и глохнут – чувствуют, видимо, механическим своим «сердцем», что осталось им трудиться считаные дни. Только вот именно теперь требуется им проявить чудеса «трудового героизма» и оттащить полк подальше от места выгрузки из эшелона. А сделать это не так-то просто в тех самых условиях, в которых мы теперь оказались.

Дорога от станции Житомир-Товарная до Житомирских учебно-артиллерийских лагерей – ЖУАЛ – протяженностью в пятнадцать километров занесена снегом, не чищена, вся в колдобинах, ухабах и наледях. Сплошное месиво из снега и земли. Тут же в колеях валяются бревна, доски, куски брезента, обломки окон и дверей – все, что военная шоферня волокла с собой, чтобы в нужный момент подбросить под буксующие скаты машины. Ни о каких бульдозерах или тракторах нет тут и речи.

Пока полк пробирается по ухабам и колдобинам, выволакиваемый силою солдат и матерщиной Богданова и шоферни, управление и штаб полка во главе с его командиром отправились на одной из головных машин осматривать лагерь. То, что мы увидели, представляло собой картину огромных размеров варварского и беспорядочного погрома.

Среди высокого соснового леса размещены бревенчатые бараки, минимум на сотню человек каждый. Двери в бараках выломаны, стекла в окнах выбиты, нары раскиданы, железные печи изуродованы. Шаблий, Коваленко и все прибывшие в молчании осматривали развороченный лагерь.

– Как думаете, товарищ майор, – обращается командир полка к своему замполиту, – размещать людей в таких бараках?

– Упреждя усяго надыть людям объяснить, – нравоучительно начал было Куриленко. Но Шаблий его перебил:

– Вот вы и объясните. Это ваша прямая обязанность. Согрейте людей теплом ваших слов.

Замполит смотрел на командира полка с выражением тупой ненависти, застывшей на его грубом, корявом лице. Но Шаблий уже забыл о присутствии своего заместителя по политической части.

– Майор Куштейко, – голос командира полка в адрес его зама по строевой части звенел резкими металлическими нотами и теми интонациями, которые не допускали возражения. Умел подполковник Шаблий властью одного своего голоса заставить выполнять приказ без промедлений и оговорок. – Немедленно позаботьтесь о том, чтобы во всех бараках, предназначенных полку, были двери, окна и печи.

Приказ четкий и ясный. Оба зама понимают, что недостающее из пальца не высосешь, – нужно из нескольких соседних бараков собрать все необходимое; быстро, без проволочек отремонтировать и привести в надлежащий жилой вид. Если это не сделать организованно, солдатня стихийно начнет устраивать свой быт, и вот тогда-то можно ждать чего угодно.

– Коваленко, Видонов, – обращается к нам Шаблий, – проверить наличие состава подразделений и оформить документы. Капитан Микулин, чтоб связь была по всем направлениям. Линии тянуть стационарные, на подвеске. А ты, Николаев, бери солдат и по деревням. Чтобы, пока народа мало, нашим офицерам обеспечить квартиры. Действуй, не теряй время.

Крикнув разведчиков, отправился я по окрестным хуторам и деревням в квартирьерскую разведку. Для себя, Никулина и Маслова забронировал комнату в доме поляка-гончара на хуторе Вчелька. Морозы стоят до десяти – двенадцати градусов. Однако нет в этих краях той мягкости, которая ощущалась там – в Финляндии. Тосковали мы в северном крае Страны Суоми, а уехали оттуда – и жаль стало тех высоких сосен, гранитных валунов и скал, зеркальных озер и тихих, уютных, теплых красно-белых домиков под черепичной крышей. Теперь мы на юге, и ветры – лютые, степные ветры обжигают холодом даже в такие небольшие морозы.

В бараках солдаты орудуют топорами, пилами, лопатами. И к вечеру в раскаленных докрасна бочках горят березовые поленья, прогревая наледенелый воздух, насквозь промерзшие нары и земляной пол. Люди сгрудились у печек – атмосфера тяжкой влажной испарины и прелой вони насытила все внутреннее пространство барака. Ни Куриленко, ни Князев не пришли «согреть сердца людей теплотою своих слов». Они наглухо заперлись в своем «политфургоне», натопленном до состояния парной бани стараниями их ординарца Пригаева.

Следом за нами в ЖУАЛ прибыли: 205-й пушечный полк под командованием подполковника Гулитова, имевший на вооружении 76-миллиметровые орудия ЗИС-З, и 211-й гаубичный полк под командованием уже пожилого подполковника Крочнева. 205-й пушечный, так же как и наш полк, был на автотяге. 211-й гаубичный, сформированный еще в Гражданскую войну, тащил свои тяжелые орудия в конной упряжи. До слез было больно смотреть, как, налегая из последних сил в хомуты, понукаемые ездовыми, косматые и низкорослые лошаденки тащили по разбитой и ухабистой дороге тяжелые 122-миллиметровые гаубицы.

16 января. Получен официальный приказ на формирование 57-й артиллерийской бригады в составе: 211-го гаубичного Рижского полка, 205-го пушечного полка, 534-го минометного Выборгского полка. Командиром бригады назначен полковник Игнатьев Василий Александрович.

Прибыло и новое штатное расписание полка. Наконец-то я утвержден в своей должности начальника разведки полка с окладом в 900 рублей.

– Поздравляю тебя с законным основанием, – шутит Шаблий, – хватит тебе прятаться за ветеринарного фельдшера. Как получишь второй орден, можно рассчитывать и на капитана.

17 января. В полк прибыло пополнение офицеров: лейтенанты Грачев, Митюшов, Рубцов, Макаров, Колычев и Тарасик.

Лейтенант Колычев имел персональное назначение на должность начальника топослужбы. Лейтенант Митюшов принял взвод топографов. Остальные офицеры получили направления в дивизионы.

Новый начальник топослужбы оказался фигурой более чем примечательной. У нас у всех сложилось впечатление, что там, в отделе кадров, решили над нами жестоко подшутить и прислали Колычева либо «в отместку», либо «смеха ради». Иного предположить мы не могли.

Лейтенант Колычев имел без малого два метра росту. Крупные черты тупого и хищного лица. Кисти рук портового биндюжника и налет приблатненного одесского выговора. Судя по всему, он имел самый минимум образования, возможный в наше время. Расписывался он с трудом. В топографии он, естественно, не смыслил ничего. Карта топографическая была ему столь же непонятна, как и ассиро-вавилонская клинопись. Единственные карты, в которых он разбирался, и неплохо, были карты игральные.

Что касается лейтенанта Митюшова, то он оказался на редкость симпатичным и скромным человеком, грамотным специалистом, выполнявшим работу и за себя, и за своего начальника Колычева. Невысокий, сухопарый, коми по национальности. Общение с ним для меня было чрезвычайно приятным.

Пополнился полк и рядовым составом. Из вновь прибывающих в полковую разведку отобрал я двоих: сержанта Жука – одессита, сильного, красивого и наглого парня, и поляка Лещинского – худого, долговязого и скромного малого, уроженца Западной Украины и хорошего конника.

Штабу полка, штабам дивизионов предстоит огромная работа по перемещению личного состава. Полк переформировывается из шестибатарейного в пятибатарейный. Но, самое главное, для готовящейся «армии вторжения», или 9-й армии генерала Глаголева, подбирают преимущественно молодежь, а солдат и сержантов старше определенного возраста отчисляют в резервные части. Заблоцкий прощается со своими друзьями-солдатами: георгиевским кавалером Кимайкиным, вестовым Федором Нечаевым, вечно небритым Китаевским. Самого Заблоцкого переводят старшим офицером во вторую батарею Хлебникова. После расформирования шестой батареи я взял к себе в полковую разведку своего земляка из Банного переулка – веселого и заводного Борьку Израилова, которого до того никак не отпускали ни Солопиченко, ни командир батареи Баранчиков.

18 января. Впервые ночуем на хуторе Вчелька. Небольшая глинобитная мазанка, земляной пол, хмурый неразговорчивый хозяин-поляк. Сидя в углу у гончарного станка, босой ногой он ловко и быстро вращает диск, напряженно следя за тем, как его мокрые руки формируют из серо-зеленой глины макитру или миску. Тут же сушится готовая продукция. В доме жарко, душно и влажно от обилия сырой глины. Освещение до того скудное, что ни читать, ни писать невозможно. Спали на лавках вдоль стен, подостлав ветошь и укрывшись шинелью.

19 января. Осознав очевидность ошибки в выборе нашего местожительства, мы отправились искать новое пристанище на хуторе Коротынка.

Не думал я, что в советские времена увижу картину достопамятных времен гоголевской Диканьки. Малороссийские мазанки под соломой, с малюсенькими оконцами, плетнями и лазами через них, с холодными земляными полами и множеством блох. Хозяйская дочь, грудастая дивчина, косолапо бегает по хате босиком, топит печь соломой и непрестанно, совсем как Параська, смотрится в осколок зеркальца, вмазанный в печку. Тут тоже мало комфорта. Но тут хоть дом как дом, а не производственная мастерская. А кроме того, наличие в доме женщин-хозяек облагораживает жилище, наполняет его каким-то особенным уютом и теплотою душевной.

21 января. Суббота. По старинной традиции на хуторе «вечорници». Парни допризывного возраста и девчата поют украинские песни, лузгают семечки и попеременно пляшут. Хата освещена керосиновой лампой. Местные парни приглядываются к нам, расспрашивают о службе в армии. Они сознают, что «были под немцем», и их интересует собственная судьба. Расходились за полночь, долго топтались на улице, и в морозном воздухе нет-нет да и прорежется заливистый, звонкий голос нашей молодой дивчины.

Сегодня утром Коваленко сказал мне, что Богданов со своими помощниками Карпушиным, Гвоздевым и шоферами отправился в Житомир оформлять и получать новую технику еще вчера. Первоначально нам предназначались американские небольшие и открытые автомашины «Додж 3/4». Но машины эти оказались неудовлетворительными в качестве тягача для орудия. И нам выделили модели «Шевроле» и «Студебекер».

И вот сегодня весь день на дорогах стоит неумолчный рев моторов. Это наша шоферня с техниками-инструкторами осваивает «американскую техническую помощь». Командир полка сам лично садится за руль новенького «виллиса». Почему-то остался им недоволен, и Богданов отправился его менять. Получают новую автотехнику и в полках 205-м пушечном и в 211-м гаубичном. Покидают свои стойла отслужившие лошади.

22 января. Несмотря на воскресенье, по всем подразделениям идут усиленные занятия и тренировки. Новый командир взвода топослужбы Митюшов работает с вычислителями и топографами. Проконтролировав их, я отправляюсь в штаб, где идет подготовка к завтрашней инспекторской поверке всей бригады в целом.

23 января. Инспекторские показательные стрельбы полков 57-й артиллерийской бригады на Великошумском полигоне.

Тут только все мы впервые и вблизи познакомились со своим бригадным начальством. Комбриг полковник Игнатьев невысокого роста, кряжистый и хмурый, со склеротическими жилками на лице и окающим нижегородским выговором. В отношениях с подчиненными офицерами груб, хамоват и циничен. Столкновение Шаблия с Игнатьевым произошло в первый же день.

– Сколько в полку стволов? – спрашивает Игнатьев.

– Тридцать два, – отвечает Шаблий.

– Где еще четыре?

– Потеряны в боях.

– Разболтались! – взревел Игнатьев.

– Мы, товарищ полковник, воевали, – снизив тон, отвечает Шаблий, – а в боях всегда есть потери. Они закономерны.

– Распустились, – кричит Игнатьев, не слушая ответа, – привыкли самовольничать! Я этого не допущу, не позволю. Тут вам не армейский полк. Тут бригада, и я ее командир.

– Что ж, товарищ полковник, – слегка усмехнувшись, говорит Шаблий, – посмотрим, как мы будем воевать под вашим началом. На положении армейского полка мы воевали неплохо.

Этого полковник Игнатьев никогда не смог простить подполковнику Шаблию.

Начальник штаба бригады – подполковник Бухвалов: безынициативный, малокультурный, вечно пьяный. Непонятно, кто и как назначил этого человека на такую должность. Однако его заместители и помощники были офицерами знающими и работящими: майор Груздев, капитаны Бажанов и Зиновьев отличались образованием, интеллигентностью и незаурядными качествами штабных офицеров. Моим непосредственным начальником по разведке в штабе бригады стал майор Пудов, или просто Ванька Пудов. Среднего роста, худощавый, белобрысый, разбитной парень. Отчаянный дебошир и пьяница.

Так, в первый день инспекторских показательных стрельб, которые по плану должны продолжаться три дня и две ночи, состоялось наше непосредственное знакомство с начальством 57-й артбригады.

25 января. Двое суток непрерывной работы в полках. Огневики копают окопы полного профиля в мерзлом грунте. Разведчики трудятся над сооружением наблюдательных пунктов и мерзнут у стереотрубы, фиксируя деятельность «противника» в журнале наблюдений. «Противника» изображают специально выделенные группы солдат – потом действия этих групп сличают с записями в журналах наблюдателей. Телефонисты бегают с катушками и аппаратами, налаживая связь, которая должна работать безотказно по всем направлениям. А в штабах полка и дивизионов кипит работа над планшетами и документацией, которую требуется оформлять грамотно и тщательно.

Утро 25-го числа выдалось морозным и солнечным. Стрельбы состоялись в присутствии командира 57-й арт-бригады полковника Игнатьева и командующего артиллерией 38-го стрелкового корпуса полковника Зубчанинова.

Полки – 211-й гаубичный, 205-й пушечный и 534-й минометный – стреляли по мишеням и по площади. Стреляли отдельно побатарейно, дивизионами и всем полком в целом. Стреляли по очереди и одновременно. Программа стрельб оказалась в высшей степени насыщенной, ответственной и сложной. Не знаю, как стреляли пушкари и гаубичники, но минометчики отстрелялись успешно, и командир полка остался доволен.

26 января. Последний день стоят в конюшнях нашего лагеря упряжные и верховые лошади. Сегодня они уходят вместе со своими стариками-ездовыми. Любители коней идут к ним прощаться, потрепать матерого жеребца или ласковую кобылу по шее, сунуть кусочек черняшки с солью, пощупать их теплые губы и ноздри, подышать запахом конского пота – такого притягательного для каждого врожденного кавалериста. Старики-ездовые подбрасывают лошадям сено, отмеряют гарнцем меру овса, поят теплой водою, согретой на железной печке, заботливо укрывают попонами, чтоб не простыли на морозе. Трудно лошадям в артиллерийской упряжке, но человеку уютнее с лошадью.

27 января. Совещание старшего офицерского состава полка. Подполковник Шаблий обращается к собравшимся: «Мы пришли с севера. Мы хорошо дрались на землях Александра Невского и Петра Великого. Теперь мы вышли на Суворовские дороги. Только что окончившиеся полигонные стрельбы, проводимые совместно с тактическими учениями, показали хорошие результаты. Все пять батарей нашего полка получили оценку «отлично». И еще: сообщение конфиденциальное – нашу бригаду должен посетить Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов».

На этом же совещании решались и конкретные вопросы передислокации полка к линии фронта. Майор Коваленко вновь назначен начальником эшелона, а я его помощником по противовоздушной обороне. Мы не знаем еще конкретного пункта своего назначения – ясно лишь, что участвовать в боях нам предстоит где-то на юго-западном театре военных действий.

А это значит, что авиация противника должна представлять для нашего эшелона реальную угрозу и нужно изыскивать внутренние средства для создания системы ПВО, хотя бы силами пулеметных расчетов.

После совещания ко мне подошел Коваленко. За последние дни нам не удавалось даже перекинуться лишним словом.

– Счастливый ты, Владимирыч, – сказал Николай, добродушно улыбаясь.

– Это почему же? – спросил я с недоумением.

– Да так. Счастливый, и всё тут, – продолжал он, смеясь. – А я по пути сюда в трех километрах от хаты проезжал. Мои живут в селе Красная Слобода Сумской области. Эшелон на станции Путынь не остановился. Тебе повезло. Ты мать повидал.

1 февраля. Еще накануне вечером стало известно, что бригаду посетит инспекционная комиссия Ставки во главе с Главным маршалом артиллерии Вороновым.

Затемно, в шестом часу, 534-й минометный полк вывели на окраину жилого комплекса лагерей и разместили побатарейно в боевые порядки в лощине под бугром. А на гребне бугра обосновались наблюдательные пункты батарей, дивизионов и наблюдательно-командный пункт полка.

Погода не предвещает ничего хорошего: утро туманное и хмурое, дует резкий ветер, подымая с земли вихри колючего жесткого снега. По дороге на Житомир выставлены дежурные посты оповещения и протянута временная линия связи. Ждать пришлось долго, все основательно продрогли.

Командир полка в белом полушубке, опоясанный ремнями, с выражением каменной неподвижности на лице молча ходит взад-вперед по протоптанной в снегу тропинке. Он уже несколько раз подходил к старшим офицерам батарей и медленно, отчеканивая каждое слово, повторял вполголоса:

– Вы рапорта Главному маршалу не отдавайте. Я первый буду его встречать и отдам рапорт за весь полк. А вы только представитесь ему.

– Что вы волнуетесь, товарищ подполковник, – вдруг выпалил Заблоцкий, – что переживаете?! Ну, приезжает Главный маршал. Но ведь он такой же человек, такой же, как и мы с вами.

Ничего не сказал подполковник Шаблий лейтенанту Заблоцкому, а молча продолжал мерить шаги по протоптанной им же тропе.

Часам к двенадцати дня, когда все уже успели основательно промерзнуть и проголодаться, посты оповещения сообщили, что по дороге от Житомира движется колонна «виллисов». Не доезжая до фронта боевых порядков полка, машины остановились, и впереди группы генералов и офицеров, направлявшейся в нашу сторону, заметно выделялась фигура маршала Воронова. Следом двигались представители Ставки, Главного артиллерийского управления, штабов артиллерии фронта и армии – генералы и полковники. Замыкали это шествие Зубчанинов и Игнатьев.

– Смир-р-рна! – раздалась команда подполковника Шаблия. И командир 534-го минометного Выборгского полка стал отдавать рапорт Главному маршалу артиллерии.

После рапорта прозвучала команда: «Приступить к занятиям». И весь личный состав стал изображать момент ведения огня: наводчики наводили, заряжающие опускали в ствол деревянные болванки мин и кричали: «Выстрел!», старшие офицеры подавали команды, сержанты их дублировали. Но среди всеобщего шума голосов и криков особенно четко выделялся густой баритон лейтенанта Заблоцкого. С развевающейся по ветру бородой, зычным голосом, независимым видом, Заблоцкий оказался в центре внимания, и маршал Воронов направился прямо к нему на батарею. Протрубили «отбой».

– Старший офицер второй батареи 534-го минометного Выборгского полка лейтенант Заблоцкий.

Воронов пошел вдоль фронта батареи. Около четвертого орудия он остановился. Командир расчета младший сержант Алексеев – высокий, полнолицый, совсем еще молодой парень – представился Главному маршалу.

– Ну что, Алексеев, – спрашивает Воронов, – сколько же ты мин выпустил из своего миномета?

– Три, товарищ Главный маршал артиллерии, – не задумываясь, отвечает Алексеев.

– Как же так-то, три? – недоумевает Воронов.

– Да, так. Три. Три мины выпустил, и финны пардону запросили. Миномет-то этот – он новый. А тот, что старый, – от огня устал. Вот его и заменили.

– Что ж, Алексеев, молодец. Продолжай и дальше так-то. – И, обратившись к командиру полка, Воронов сказал: – От моего имени сержанта Алексеева представить к награждению орденом Красной Звезды.

Простившись с Заблоцким, Воронов отправился на соседнюю, третью батарею, где старшим офицером служил лейтенант Черемисинов, приятель Заблоцкого. Адъютант Воронова, подполковник с усиками, усталый и не бритый, задержался и как-то не по военному спросил Заблоцкого:

– Вы, вероятно, из запаса?

– Почему из запаса? – удивился Заблоцкий. – Воевали под Ленинградом, под Псковом, на Карельском перешейке.

– Так, так. Это понятно. Адо войны-то чем занимались?!

– До войны я зубрами занимался. Зубров разводил в Кавказском заповеднике.

– Так, так. Понятно, понятно, – как бы про себя проговорил адъютант Воронова и пошел догонять маршала, который о чем-то беседовал с наводчиком первого расчета третьей батареи. Подполковник с усиками что-то шепнул Воронову и тот, вернувшись, громко спросил:

– Да кто тут у вас зубрами-то занимается?

– Это я, товарищ Главный маршал, – отвечает Заблоцкий и выходит вперед.

– А ну-ка, ну-ка, расскажите.

И Заблоцкий стал рассказывать о состоянии племенной работы по сохранению этого реликтового зверя и увеличению его поголовья по заповедникам в довоенное время. Главный маршал артиллерии и рядовой лейтенант спокойно и непринужденно ходили вдоль фронта батареи и в течение получаса вели между собой какую-то непонятную для всех беседу.

– Да, – сказал Воронов каким-то особенно невоенным, домашним тоном, – жалко вот, как мне сообщили, что немцы всех зубров в Беловежской Пуще уничтожили.

– Нет, товарищ Главный маршал, не всех. У вас неверные сведения, – возражает Заблоцкий, – семнадцать голов осталось, и их собрали. Немцы их выпустили в лес из питомника, а наши их собрали и снова водворили в питомник.

– Как же так? – недоумевает Воронов. – Мне доложили, что уничтожили всех.

– Это неверные сведения, – возражает Заблоцкий, – я получил письмо от московского зоолога, профессора Гепнера, который как раз и сообщил мне о том, что семнадцать голов уцелело.

Генералы, прибывшие с Вороновым, слушая беседу маршала с лейтенантом, улыбаются и вполголоса о чем-то говорят. Шаблий хранит мертвое молчание. И вдруг при паузе проскрипел еле слышный, но достаточно отчетливый голос полковника Игнатьева:

– Чего этот лейтенант с ним спорит? Раз доложили, что всех уничтожили, значит, уничтожили, и всё тут.

Воронов, словно очнувшись, покосился на Игнатьева, вздохнул и обратился к Заблоцкому:

– Так что ж, все очень хорошо! Кончайте воевать с немцами и снова к зубрам!

– Нам бы очень хотелось скорее окончить войну, но мы вот сидим в этих лагерях и не воюем. Нам тут так надоело.

– Ничего, – смеется Воронов, – скоро поедете! А как окончится война, вы мне напишите, прямо на мое имя, и напомните наш сегодняшний разговор. Мы вас тотчас отзовем, и вы отправитесь к себе в питомник.

Командир бригады Игнатьев никак не ожидал подобного оборота дел: выпуклые глаза его стали совсем красными и вылезали из орбит. Он находился в состоянии, близком к шоковому: к добру ли эта получасовая беседа маршала с бородатым лейтенантом о каких-то зубрах. Но главное – маршал артиллерии остался довольным – пожал руку Игнатьеву, Шаблию и мимоходом как бы заметил, что борода красит офицера, а Заблоцкий – так вообще похож на Скобелева. Правда, полковник Игнатьев не знал, кто такой был Скобелев, но борода Заблоцкого обрела магическую неприкосновенность. И когда кто-либо из высших чинов, особливо политработников, выражал неудовольствие по поводу бороды Заблоцкого и требовал, чтобы ее сбрили, полковник Игнатьев авторитетно заявлял:

– Не надо сбривать! Его в Ставке Верховного с бородой знают.

Вечером, после длительной голодовки и пребывания на чистом воздухе, мы собрались в теплой хате хутора Коротынка. Выпили первача, а разговорам не было конца. Естественно, Миша Заблоцкий стал героем дня, и никто не мог себе представить: как это он так запросто болтал более получаса с самим Главным маршалом артиллерии. Шуток и острот на эту тему было не сосчитать. А захмелевшему Мише, наверное, казалось, что война уже закончилась, а поголовье зубров достигло такого числа, что их стало больше, нежели обычного домашнего скота…

5 февраля. 534-й минометный полк покидает ЖУАЛ и едет грузиться на станцию Житомир-Товарная. Мощные «студебекеры» и «шевроле» с ходу преодолевают дорожные ухабы и рытвины, на которых смешно подпрыгивают наши легкие минометы.

По поручению Коваленко, прихватив с собой Борьку Израилова, еду я на одной из машин в отдел кадров ЖУАЛа за пополнением шоферов. Батарейный «студебекер» высадил нас на какой-то площади и поехал на станцию грузиться. В отделе кадров сказали, что шоферской состав прибудет только завтра и только завтра может быть удовлетворена наша заявка.

Делать нечего, а до завтрашнего дня нужно где-то переночевать – не ехать же назад, в лагерь. Житомир – небольшой провинциальный городок – старинный и мало разрушенный. Переночевать попросились в приглянувшемся нам одноэтажном особняке.

В уютной комнатке, оклеенной цветастыми обоями, топится кафельная печь – тепло и как-то особенно по-домашнему интимно. И мне кажется, что я тут не в чужом доме, не случайный посетитель, но жил тут постоянно и все тут мое – связанное с моею личной судьбой. Даже висящие по стенам фотографии в рамках незнакомых мне людей – старинные фотографии с клеймом «Г.В. Труновъ – Придворный фотографъ – Москва» – кажутся мне своими, такими близкими и знакомыми. А с фотографий смотрят на меня усатые господа в сюртуках и крахмальных стоячих воротниках, дамы в широкополых шляпах, гимназисты, офицеры в фуражках с кокардами.

– Интеллигентно! – тихо и уважительно произносит Борька Израилов.

Мебель в доме старая и старинная. От всего тут веет покоем, и кажется, будто ни войны, ни революция, ни строительство социализма не тронули этого особняка. Я не могу даже себе представить, как это могли уцелеть на выцветших стенах поблекшие фотографии придворного фотографа Трунова из Москвы и Черепахина из Нахичевани.

Сидя за чайным столом и угощая старушку Алевтину Николаевну – хозяйку этого заповедного особняка – печеньем, сахаром и сухарями, я думал о том, сколько же людей пило чай за этим столом?! Ведь побывали тут и белые и красные в Гражданскую войну, и комиссары, и зеленые, поляки и немцы, а теперь вот сидим мы. Кругом рушатся города, выгорают дотла села и деревни. А тут хрупкие рамки мореного дуба и красного дерева с фотографиями придворного фотографа висят на стенах, и почему-то никто их не сорвал, не разбил, не выбросил.

6 февраля. Выспавшись и позавтракав, мы простились с добродушной и гостеприимной старушкой Алевтиной Николаевной, так и не спросив у нее, кому все-таки принадлежал этот особняк, кто был его хозяин. Не решились. Во всякой Тайне есть тоже своя привлекательность.

Утро морозное, ясное, солнечное. От дыхания идет пар. Улицы под снегом белые и чистые. Струйки сизого дыма столбиками подымаются вверх над домами.

В управлении отдела кадров ЖУАЛа очередь. За барьером надменно неразговорчивый старшина и такие же лейтенанты административной службы. Никакие вопросы не способны нарушить их гробовое молчание. По коридору идет офицер с красной повязкой на рукаве. Я к нему:

– Товарищ капитан.

– Все только в порядке живой очереди.

– Наш полк уже грузится в эшелон.

– Все только в порядке живой очереди, – и ушел прочь.

Лишь только в четвертом часу услышал я из-за забора голос:

– Представитель 534-го минометного полка!

Подхожу к барьеру. Неразговорчивый и хмурый старшина вполне вежливо, но отработанно коротко перечисляет:

– Общий список на двадцать пять человек. Продовольственный аттестат на двадцать пять человек. Личные дела на каждого и вещевые аттестаты на каждого. Проверили? Распишитесь. Люди во дворе. – И по телефону: – Шоферы в 534-й на построение.

– Пошли, – говорю я Борису, – ребята уже строятся…

Во дворе стоят две шеренги по двенадцать человек и рослый, молодцеватый старшина. Старшина докладывает, как положено, по уставу и подает мне список команды. Я вычитываю фамилии и слышу в ответ разноголосое «здесь».

– Здравствуйте, товарищи шоферы! – обращаюсь я к людям, стоящим в строю. – Я представитель того полка, в котором вам предстоит служить. Полк боевой: воевал под Ленинградом в блокаду, на Псковском направлении, на Карельском перешейке. Удостоен звания «Выборгский». Вопросы есть? Нет. Сержант Израилов, командуйте.

Я подаю пропуск часовому, и взвод, в колонну по четыре, выходит за ворота. Вечереет. Горизонт окрашен в малиновый цвет, а воздух вокруг становится как бы все более и более иссиня-серым. Улица тянется под гору – видны низовая часть, пригород и товарная станция.

Погрузка закончена. Эшелон стоит на запасных путях, ожидая паровоза. Сдав документы в штаб и передав людей Богданову, я отправился искать свой вагон.

– Прибыл, – слышу я веселый говорок Николая Микулина, – а твое место чуток не заняли.

– Кто же это польстился-то?

– Да какой-то мимо проходил. Место свободное, а мне ехать надо. Так, говорит, не положено.

– Ну вы его, конечно, не пустили.

– Как можно. – И Микулин засмеялся добродушно и весело.

– Голову он тебе морочит, – зло сплюнув, подал реплику Федоров.

– Так я и сам знаю, что морочит, – отозвался я шуткой.

– Ничего ты не знаешь, – напирает Федоров, – эшелон пришел некондиционный. Нар в вагонах наполовину нет, печек нет, дров нет. Скажи спасибо, что ребята лучший вагон захватили, а то бы на чем спать-то?

– Ну а как теперь поедут те, кому не досталось? – слышу я голос Миши Маслова.

– Как?! – усмехнулся Микулин. – Будут проявлять военную находчивость. То есть драть все, что плохо лежит. Русский солдат не пропадет – у него «суворовская школа».

В восьмом часу, сквозь дремоту, я услышал крик дежурного: «По вагонам!» Последовал толчок, другой, и эшелон тронулся, постукивая на стыках колесами.

7 февраля. Проснулся поздно. На улице совсем светло. Эшелон стоит на какой-то станции.

– Где мы? – спрашиваю я, садясь на нары.

– В Бердичеве, – отвечает Маслов, вытирая полотенцем раскрасневшееся лицо.

– Поедем скоро?

– Кто знает. Паровоза нет.

Не спеша умывшись и сделав небольшую разминку, я стал завтракать, разогрев на печке остывшие чай и кашу. В вагон поднялся Микулин, обил снег с валенок и весело произнес:

– Дела. «Виллис» Шаблия с платформы снимают.

– Зачем? – в недоумении спрашивает Маслов.

– Говорят: солдатушки – бравы ребятушки еще затемно, как только эшелон стал, пивоваренный завод разгромили. – Микулин потер руки и подсел к печке. – Комендант эшелон не выпускает и паровоза не дает.

– Что ж теперь будет? – спрашивает озадаченно Маслов.

– Ты его больше слушай, – вмешался Федоров, – солдатня на пивоваренном заводе только доски от забора отдирала. Вон, дрова в углу, ты спросил: откуда?! У печки все мастера греться, а как о дровах заботиться, так вас нет. Один я должон.

Приехав на пивоваренный завод, Шаблий принес извинения директору. И тут же пообещал компенсировать ущерб какой-либо работой, которую могли бы выполнить солдаты. Директор смягчился. Работа нашлась – да еще совместно с рабочими завода, то есть с молодыми и здоровыми девчатами. Директор был доволен и выставил солдатам бочонок пива. Естественно, и железнодорожный комендант был рад исчерпанности неприятного инцидента.

8 февраля. Тронулись из Бердичева.

9 февраля. Проехали Казатин, Жмеринку.

11 февраля. Могилев-Подольский. «Едем по Украине, – пишу я. – Много яблок, пирогов, орехов, молока. Молоко – 10 рублей литр».

Эшелон идет на запад

12 февраля. Полдень. Переезжаем Днестр и вступаем в пределы Бессарабии. Снега тут нет и в помине. Только бурые просторы степей, лишь кое-где перерезанные невысокими складчатыми горами. Погода солнечная, ясная. Пользуясь своим положением начальника противовоздушной обороны эшелона, большую часть дневного времени провожу я в кабине «студебекера» на платформе, наблюдая несущиеся мимо и постоянно меняющиеся пейзажи невиданного мною доселе края…

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют.

Они сегодня над рекой

В шатрах изодранных ночуют.

Я декламирую Пушкина, глядя вниз – туда, где на берегах небольших речек виднеются многочисленные таборы бессарабских цыган. Странное дело – война будто бы даже и не коснулась их. Идут эшелоны по бессарабским степям, а голые цыганята, пританцовывая, тянут ручонки и просят копеечку. Их родители – отцы и матери, – одетые в драное тряпье, заняты каким-то своим делом. Тощие, не линялые, в клоках слежавшейся шерсти, неподалеку пасутся их кони.

На значительном расстоянии от линии железной дороги видны упряжки волов и степенные молдаване в высоких барашковых шапках, идущие следом. Такая папаха стоит 100 рублей, и их выносят продавать на станцию. Мужики и бабы ходят в добротных домотканых свитках и смазных сапогах.

На станциях торгуют пшеничными пышками, белыми и мягкими, яблоками, орехами, печеной «кукурицей», меховыми жилетами и, конечно же, молодым виноградным вином.

13 февраля. Проезжаем узловую станцию Отица. Глаза разбегаются от обилия товаров на привокзальном базаре. Лейтенант Горячев, старший офицер четвертой батареи, плотный и добродушный интеллигент, ходит по базару и записывает в блокнот молдавские и румынские слова, наименование товаров и их стоимость.

14 февраля. Пограничная станция Унгина. Комендант КПП поднимается на платформу в штабной фургон. Идет проверка документов, и по эшелону передана команда: «Всем оставаться на местах, из вагонов не выходить!» Наряд пограничников с автоматами в руках идет вдоль эшелона и, не поднимаясь в вагоны, спрашивает:

– Посторонних нет?

– Нет, – отвечают наши. – Все свои.

– В 16.00 эшелон полка пересекает границу с Румынией.

На той, европейской стороне станции Унгина румынские пограничники и дежурный по станции в странно-огромных фуражках. Звучит нерусская речь. На перроне масса румынских солдат в каких-то рогатых шапках и офицеры в огромных картузах. Лиц невоенных на станции нет.

В шестом часу прибыли в Яссы. И, пока меняли паровоз, у нас было время немного побродить по городу. Яссы – небольшой, но вполне европейский и красивый город. Объяснить словами это трудно – это скорее ощущение эмоциональное, нежели рассудочное, и более того, крайне субъективное. В этом первом румынском городке я увидел совершенно иную, не похожую на русские города, картину. Привокзальная площадь с базаром и прилегающие улицы возбужденно кипели, клокотали взбудоражной агрессивностью базарных торговцев. Все тут кричат, перебивая друг друга, хватают за полы шинелей и вопят гортанными голосами: «Офицэр-товарышч! Гаспадын-товарышч! Прадам-купы!»

– Весело живут, – утирая нос рукавом шинели, изрекает Поповкин.

В окнах витрин небольших магазинчиков красочные литографические портреты короля Михая, его королевы-матери, портреты Сталина, Рузвельта, Черчилля. Идет бойкий обмен советских рублей на румынские леи. По узким улочкам снуют извозчики – сытые лошадки впряжены в старинные пролетки и тарантасы. По центральной улице, позванивая, катятся маленькие, совсем игрушечные, трамвайчики – мест на десять, не более.

Темнеет. Мы возвращаемся на станцию, и вскоре раздается команда дежурного по эшелону: «По вагонам».

15 февраля. Ночью проезжали то ли Пошканы, то ли Покшаны. В тусклом освещении привокзальных фонарей торопился куда-то начальник станции в огромном красном картузе.

В полдень прибыли в Мерешешти. Паровоз отцепили, и эшелон сиротливо остался стоять на запасных путях. Я отправился в город. От вокзала, перпендикулярно железной дороге, вилась узкая кривая улочка, застроенная домами в один и два этажа. Множество мелких магазинчиков и лавочек, в которых торгуют всем необходимым: от хлеба до керосина.

В дверях этих магазинчиков и лавочек стоит непременно хозяин – толстый румын с большим мясистым носом, выпуклыми глазами и волосатыми руками – как на подбор – во всех лавочках одинаковый.

– Захадытэ, офицэр таварышч. Купытэ – дешева прадам! – кричат все они на один и тот же манер. Нам это так непривычно, чужеродно.

Я лично не знаю, как себя вести и, вероятно, кажусь смешным и агрессивным одновременно. Горячев же, наоборот, быстро находит общий с ними язык, останавливается, беседует и что-то записывает в свой блокнот.

Кое-что выяснил и я, записав на память: «Цены на продукты такие же, как у нас в коммерческих магазинах: колбаса 100 рублей или 3600 лей за килограмм, сапоги в том же магазине 2000 рублей или 72 000 лей – пара».

Бродя вдоль эшелона, я разговорился с одним из румынских железнодорожников, неплохо говорившим по-русски:

– Каков заработок рабочего у вас в месяц?

Меня поняли.

– Три десять, два десять тысяч лей, – ответили мне и показали на пальцах.

– Как же вы живете, если сапоги стоят по-вашему семь десять тысяч лей?

– Плохо, – сказал тот, что немного говорил по-русски. И, посмотрев на меня исподлобья, смачно сплюнул.

А разве наши – там, в России – живут лучше?! Получает ли из наших кто-нибудь тысячу в месяц? У меня, вон, девятьсот. А у рабочего – 600–800 – не более. И сапоги у нас не дешевле 2000 рублей.

16 февраля. Весь день шла перегрузка полка на европейскую колею. Машины и орудия перегоняют по платформе с одного состава на другой. Переселили и нас в новый вагон с непривычной крутой и полукруглой крышей. Пока идет перегрузка, «виллис» командира полка сняли на землю, и Федор Елисеевич с Ниной пригласили меня прогуляться с ними в Фокшаны – от Мерешешти километров двадцать на юг. Володька Колодов лихо вел машину по незнакомой и чужой нам земле.

– Смотрите-ка, вон там, – говорит Федор Елисеевич, – на пологом холме – памятник суворовским богатырям. Лежат они там в братской могиле – вечная им память! Надо бы, что б наши посетили это место!

Вот и Фокшаны. Узкие, кривые улицы застроены высокими европейскими домами. Непривычное обилие вывесок, реклам и горластых разносчиков. Сутолока и толчея такая, что «виллис» с трудом пробирается сквозь толпу. Тут все что-то продают, что-то покупают, что-то на что-то меняют, и все кричат, ругаются, смеются и обманывают друг друга.

– Как на Сухаревке во времена нэпа, – смеется Нина Шаблий – жена командира полка, а заодно и лейтенант административной службы, зав делопроизводством полка.

– Вот ты и сопоставь, – говорит Федор Елисеевич, – голодный, замерзающий Ленинград и спекулирующая Европа. Разоренные и сожженные земли Псковщины и Украины и чистенькие, ухоженные румынские деревни.

Оставив «виллис» под присмотром Колодова на улице, мы зашли в ресторан. Здесь тишина. Много свободных мест, вежливые официанты во фраках, накрахмаленные скатерти, вкусные блюда, качественные вина и отвратительная водка, напоминающая самогон.

– Теперь они лояльны, – говорит Шаблий, – они внимательны к нам. А нет ли среди этих уважаемых господ, кто воевал в 3-й румынской армии под Серафимовичами на Дону?

– Зачем, Федя, ворошить прошлое? – как-то очень грустно сказала Нина. – Время идет своим чередом.

– Нет, я не пойду задавать им этого вопроса, – холодно произнес Шаблий. – Бог с ними. Они согласились стать против Гитлера. Хорошо!

После ресторана побродили по городу. Заходили в магазины. Нина выбирала себе духи, а я купил пузырек одеколона за 100 рублей. На все покупки, ресторан и кафе Федор Елисеевич истратил 96 000 лей или около 2630 рублей.

В Мерешешти вернулись достаточно поздно, вечерело, и ощущался легкий морозец. Полк все еще перегружался, и Богданов, со своей неизменной папироской в углу рта, материл шоферов и, растопырив руки и помахивая пальцами, указывал, куда и как надо крутить руль, чтоб машина стала на место.

17 февраля. Всю ночь шла погрузка, и окончили ее лишь к полудню. Без чего-то три эшелон тронулся в путь на запад уже по европейской колее. На станции Бузеу брали продукты, хлеб получили белый, но с примесью кукурузы.

18 февраля. Ночью проехали Плоешти. Город сильно разрушен нашей авиацией. Уродливыми силуэтами смотрятся на фоне неба развалины зданий.

Проснувшись утром, мы обнаружили себя в Карпатах. Куда ни обращается взор, виднеются горные отроги, покрытые лесом. На станции Кымнина перешел из вагона на платформу и, закутавшись в полушубок, устроился в кабине «студебекера». Эшелон идет по долине реки Прахова, то и дело пересекая ее по нависшим над стремнинами мостам. В кабине круговой обзор, и мне прекрасно все видно вокруг.

Порой эшелон входит в узкое ущелье, и тогда кажется, что тебя вот-вот сожмут с двух сторон отвесные скалы. Все вокруг покрыто девственно-белой пеленой. Массы елового леса смотрятся рядами черно-зеленых пирамидальных свечей. Бурные воды Праховы напоминают клокочущий холодный и жидкий чугун. Изредка на горной поляне появляется колоритная фигура румына в кожухе, высокой мерлушковой шапке с громадной лохматой овчаркой у ноги. Кто он, этот румын, – пастух, охотник или вражеский диверсант?

На коротком совещании в штабном фургоне командир полка сказал:

– Едем мы хорошо. Чрезвычайных происшествий нет. Отставших нет. Люди в пути отдыхают, настроение бодрое. Непонятно другое: у нас нет связи с бригадой – о нас точно забыли. Где нам предстоит выгрузка – неизвестно. Кроме того, идя по этим местам – в горах, – следует опасаться мелких диверсий и быть готовым к отражению бандформирований.

На платформах и тендере паровоза разместили группы солдат с автоматами и ручными пулеметами.

Проехали станции Синая и Азуча – небольшие разъезды с начальником станции, румыном в огромном красном картузе и нашим военным комендантом в шапке-ушанке и меховом жилете. Тут горы достигают предельной высоты, и карта показывает отметку 2511 метров над уровнем моря.

Слух улавливает шум водопада. Низвергающиеся с высоты гранитной скалы потоки вод с шумом и брызгами производят неизгладимое, чарующее впечатление. Воскресают старинные легенды и сказки о горных феях, колдунах, гномах, нибелунгах, о сказочных богатствах, о Мальчике-с-пальчик и ужасном жестоком людоеде.

Небо все в низких тучах. Но вот появляется синий-синий прорыв в тучах, и тотчас лучи солнца заливают местность яркими потоками света. Игрушечными кажутся домики с высокими шатровыми крышами. Непривычно причудливыми воспринимаются церкви – деревянные с главками, крытыми дранкой.

Пошел снег. Огромные хлопья его плавно ложатся на лобовое стекло и вскоре совсем его залепляют. Я смотрю вбок и вижу нечто оперное, нереальное. Снег прекращается так же внезапно, как начинался. Фиолетовая туча уползает в отроги гор. Солнечные лучи пронизывают пространство ослепительным светом и играют мириадами бриллиантовых искорок на тающих снежинках ветрового стекла.

На станции Брашов пили молодое сухое виноградное вино. Побродили по базару, по городу. Суетящиеся и горластые румыны не привлекают более нашего внимания, а раздражают своей назойливостью.

От Брашова линия железной дороги выходит на равнину и поворачивает резко на запад, петляя вдоль берегов рек Олтул и Мерешул. Несколько раз пересекал эшелон эти реки по громыхающим мостам, нависшим над мутно бурыми потоками вод.

20 февраля. Прибыли на станцию Арад – последняя станция на территории Румынии. От Брашова до Арада километров четыреста. Здесь уже настоящая весна, снега нет, буро-коричневая грязь, водомоины заполняют окрестный пейзаж. Погода крайне неуравновешенная – то солнце, то тучи и дождь. Арад – крупный город, сильно пострадавший от налетов авиации. До границы с Венгрией остается тридцать километров.

Тронулись в одиннадцатом часу и к полуночи пересекли границу с Венгрией – границу державы, находящейся с нами в состоянии войны.

21 февраля. На платформе пограничной венгерской станции Лакошхаза эшелон встречает начальник станции в красном австрийском кивере, с военной выправкой, вежливый и сдержанный в обращении. Все служащие станции одеты в строгие черные мундиры и кивера. Поражает чистота и опрятность элегантной формы венгерских железнодорожников. В работе никакой суетливости, разболтанности, показного пренебрежения, что достаточно развито у нас. Мы вступаем на территорию воюющей с нами страны, но это никак не отражается на работе железнодорожного транспорта. Никаких отрицательных эмоций, никакого саботажа или враждебных действий.

Пройдя за ночь сто пятнадцать километров, наш эшелон подошел под разгрузку на станции Сойол. Утро дождливое и по-весеннему мозглое. Как это ни парадоксально, а погода благоприятствует нам – возможность налета вражеской авиации, очевидно, минимальная.

– Поезд дальше не пойдет. Здесь вам разгружаться, – объявил командиру полка представитель службы военных сообщений.

Эшелон загнали в тупик, где наспех соорудили из шпал и досок небольшую, низко посаженную разгрузочную платформу.

– И не в подобных условиях разгружались, – прохрипел Богданов.

– Коваленко! – крикнул Шаблий и, отойдя несколько в сторону, подозвал Видонова и меня. – Что будем делать? Мы тут одни на территории иностранного государства. Нас никто не встречает. А кругом сплошная равнина. Что будем делать, начальник ПВО? – Шаблий обратился ко мне.

Я молчу.

– Иди и пригласи командиров дивизионов, начальников штабов и командиров батарей.

Я ушел оповещать, и через некоторое время офицеры собрались у платформы.

– Прежде всего, – обращается Шаблий к собравшимся, – нужно как можно скорее увести полк от места разгрузки и рассредоточить его побатарейно, как следует замаскировав. Вон там есть какие-то кустарники и небольшие рощицы. Их следует использовать. Действуйте.

Машины и орудия, сгружаемые с платформ, тут же отгонялись по разным направлениям и маскировались по кустарникам, зарослям и рощицам.

– Николаев! – крикнул Шаблий. – Поехали! Коваленко, остаешься за меня!

«Виллис» стоял уже на дороге. Володька Колодов сидел за рулем в лихо сбитой на одно ухо ушанке. Дальше все следовало само собой – Володька врубает скорость, дает газ и «виллис» срывается с места.

– Удивительно, – Шаблий обернулся ко мне, – мы входим в состав 57-й бригады 106-й дивизии 38-го корпуса 9-й гвардейской армии – и ни одного представителя. А помнишь, как нас встречали под Ленинградом?! Два представителя штаба фронта! Ну ничего. Тут войска с 3-го Украинского. Тут у меня должно быть много друзей. Разберемся.

Мы подъезжаем к Сольноку – город сильно разбит авиацией. Однако каменный мост цел.

– Красивый, должно, городок, – деловито замечает Володька Колодов.

– Нам тут, прежде всего, нужен комендант, – говорит Шаблий, – или какие-либо иные представители советской власти.

Но сколько мы ни кружили по городу, мы не нашли ни коменданта, ни каких-либо представителей воинских частей. В недоумении остановились на обочине дороги.

– Гляньте-ка, товарищ подполковник, – говорит Володька Колодов, – вроде как следы треков. Может, наши танки прошли, а мож, и артиллерия.

– Давай гони по этим следам – кого-нибудь да встретим.

В шести километрах на юг от Сольнока, в деревушке Надь, разместилось командование какой-то нашей танковой части. Всюду тут танки, зенитные батареи. Шаблий, наконец, поговорил с каким-то полковником-танкистом и приказал Колодову ехать на запад через Тиссу.

– Деловой мужик этот полковник-танкист, – смеется Шаблий, – все объяснил, предложил даже помощь горючим и продовольствием. Я ему говорю: всё у нас есть – и горючее и продовольствие. Начальства нет.

Володька лихо ведет машину, и через час мы уже въезжаем в богатое мадьярское село Яс-Кароеню, никем не занятое.

– Здесь и обоснуемся, – говорит командир полка, – а теперь назад.

Обратно ехали более коротким путем – нужно было до темноты успеть привести полк на место и не дать возможности никому перехватить этот район, никакой другой воинской части.

Длинной змеей вытянулся полк по мощенному булыжником и обсаженному пирамидальными тополями шоссе. К вечеру тучи разошлись, и пейзаж, такой чужой и незнакомый, такой пустынный, после финского ландшафта, окрасился вдруг красно-оранжевым отсветом заходящего солнца. В голове колонны – «виллис» командира полка, в нем Шаблий, я и двое разведчиков с автоматами: Бублейник и Середин. Колодов ведет машину даже не спрашивая дороги – маршрут Володька запоминает сразу, за что и ценит его командир полка. Небо чисто и никаких признаков вражеской авиации. Новая мощная американская техника идет ходко и без промедления. В Яс-Караеню прибыли засветло. Встречает нас уполномоченный Рендорсега – местной венгерской полиции – высокий, скуластый мужик в домотканой венгерке серого цвета с черными шнурами бранден-буров. На рукаве красно-зелено-белая повязка с гербом и надписью «Рендорсег». В руке у представителя власти суковатая палка, а у ноги косматая овчарка пули. Мужик смотрит из-под высокой барашковой папахи мрачно и властно, но совершенно спокойно. В его лексиконе: «здрасти-пожа-лыста», «офицер-таварыш», «караша-спасыба». Несколько в отдалении стоит целая группа мужиков, таких же скуластых и мрачных и тоже с палками. Очевидно, они ждали нас. Наш первый приезд на «виллисе» был воспринят как сигнал к приему воинской части на постой.

Мужик с повязкой на рукаве дает знак, и к нам подходит невысокого роста старик, тоже с палкой, но с добродушным выражением лица.

– Я толмач при полицейском голове, – поясняет седоусый старик, – зовут меня Миклош, дядя. Я служил в императорской армии и долгое время находился в русском плену.

Полицейский голова осведомляется у господина полковника, сколько потребуется домов для расквартирования офицеров и солдат?

– Надо же, – удивляется Шаблий, – вот это оперативность. Учись, Коваленко. Это тебе не штаб полковника Игнатьева. А теперь, давай соображай, как нам размещать дивизион, батареи, тылы и прочее.

Коваленко через дядю Миклоша спрашивает у полицейского головы: сколько есть в наличии дворов в селе и по окрестным хуторам. Тот отвечает, и Коваленко, подсчитав что-то на бумаге, предъявляет наши требования. Голова не высказывает никаких возражений, молча слушает и, наконец, отдает распоряжения мужикам с палками. Дядя Миклош переводит каждому из них – куда и сколько людей препроводить на постой. И все мы были поражены невозмутимой четкости в организации этого непростого мероприятия. Мне, Микулину, Маслову и Колычеву предложили поселиться на хуторе Черепеш в километре от села Яс-Караеню.

– Я провожу вас, – сказал дядя Миклош, – здесь недалеко.

Быстро темнело, и мы еле различали дорогу. Наконец впереди четким силуэтом обозначилась на фоне неба группа деревьев, среди которых над землей мерцал тускло-оранжевый огонек окошка в отдельно стоящем доме. Вот и сам дом – входная дверь в углублении под навесом крыши, а само углубление прикрыто двустворчатой калиткой. По-хозяйски отворив калитку, а затем и входную дверь, старик Миклош оказался в центре просторной, освещенной керосиновой лампой кухни. Мы прошли следом за ним.

Сдернув с головы меховую шапку и поклонившись хозяевам дома, наш толмач произнес певуче:

– Сервус чаколом.

Ему ответили тем же.

Мы стоим полукругом у входной двери, ждем, что будет, и рассматриваем семью, сидящую у стола за ужином. Хозяин – рослый и крепкий мужик, усатый и скуластый, как и все венгерские крестьяне. Хозяйка – немолодая, но вполне привлекательная и крепкая женщина. Сын – красивый, скуластый, черноволосый и черноглазый парень с небольшими аккуратно подстриженными усами. Молодуха – жена сына – красивая, плотная двадцатилетняя баба. И дочка, лет шестнадцати, тоже красивая, здоровая и упитанная девка. Все они прервали ужин и, обернувшись, выжидательно рассматривают нас. Толмач Миклош объяснил им, что господа офицеры определены к ним на постой. Хозяин встал, пригласил Миклоша к столу и, подойдя к нам, улыбаясь сказал: «Ташик». Затем, открыв дверь в правую половину дома, сделал жест рукой, означающий «входите». Хозяйка внесла лампу.

По стенам просторной комнаты стояли четыре кровати с обилием перин и подушек, которые подымались горой до самого потолка. Все это обилие спальных принадлежностей было запаковано в чехлы и накидки самой искусной кружевной работы. В горнице два окна по фасаду и одно сбоку. Стены выбелены и украшены литографиями под стеклом на религиозные темы. Посредине комнаты стол, накрытый скатертью, и несколько стульев домашней работы. Поражает удивительная чистота и порядок. Очевидно, внутренность мадьярской хаты можно сравнить с хатой малороссийской. Но если от украинской хаты остается впечатление убогости и нищеты, то тут все признаки достатка и благополучия. И не только внешнего, но и внутреннего. Хозяйка, с молодухой и дочерью, быстро и проворно разобрали постели, унесли на левую половину дома излишек перин и подушек, оставив на каждой кровати только по две перины в обычных ночных наволочках. Хозяин и его сын сидели в кухне и о чем-то тихо беседовали с Миклошем, казалось, не обращая на нас никакого внимания. Постелив постели, хозяйка выпрямилась, улыбнулась, сказала «ташик» и, выходя задом, прикрыла за собою дверь. Мы стояли молча и смотрели друг на друга.

– Так, – после некоторого молчания протянул Николай Микулин. – Моя кровать вон та. Я тут среди вас старший и годами и чином. Мне и право выбора. А перед сном неплохо и на звезды посмотреть.

– Ладно, иди, – говорю я, – смотри на звезды. Только не заблудись. А то попадешь по чужому азимуту, да не в свою постель.

– Стар я, Андрюха, по чужим постелям-то лазать. – И Николай, подмигнув Колычеву, вышел из комнаты на улицу.

– Нэ, шо нэ говоритэ, а топопривязка наша туточки нэ з удачных, – Колычев был из одесских биндюжников и выражался на соответственном диалекте, – шо с тех мадьяр возмешь? – Колычев изобразил на своем лице гримасу, будто съел что-то очень кислое. – Положеньице наше, як у той кинокартыне: хозяйка стара, колы молодухи бугай, а дочка – тож вода сельтерская – у нос шибает, а за хер не хватает.

Мы стояли с Масловым и молча смотрели на Колычева. А он, расхаживая по комнате, жестикулировал руками – тонкими, жилистыми, завершавшимися гигантской пятерней. На длинной и массивной фигуре Колычева, на тонкой и жилистой шее, сидела маленькая голова с колоссальной челюстью и едва видимой ниточкой жесткого рта. На голове этой помещался еще крючковатый, хищный нос и крошечные сальные глазки, обрамленные короткими и густыми ресницами. Подлинной страстью Колычева, страстью, от которой он не знал покоя ни днем, ни ночью, были бабы. Он охотился за ними, точно гончая за лисой или зайцем.

Завалившись в мягкие перины, мы тотчас же заснули. Однако, проснувшись через некоторое время, мы обнаружили, что Колычева нет в его постели.

– Ухрял в самоволку, – сонно пробурчал Микулин, – никуда не денется. Давайте-ка, ребята, спать.

22 февраля. Явился Колычев после полудня и сообщил нам, что «усю ночь блукал» пока, где-то верст за десять, а где уже не помнит и где «нэ бул о вжэ ни яких солдат, но не нашел собе подходящей бабы».

Утро было теплым, солнечным и каким-то очень радостным. Одевшись и умывшись, мы ходили около дома, осматривая хутор и ожидая появления Шуркина с нашим завтраком. Середина Шаблий забрал к себе.

Хутор Черепеш окружен полями и огородами. Леса тут нет. Деревья растут только лишь на территории усадьбы и вокруг дома. Все тут ухожено и улажено. Вчера толмач Миклош говорил, что хозяин хутора не богатого достатка – в хлеву всего три коровы с телятами да две лошади. В загоне – несколько свиней. По двору ходят куры, утки, гуси, индюки.

Хозяин с сыном, одетые во все старое и латаное, в старых фетровых шляпах, что-то делают возле дома и хлева. Молодуха и дочка, под началом хозяйки, копошатся на кухне около огромной печи, стоящей вдали от дома.

– Похоже, у мадьяр в обычае отапливать улицу, – съязвил Микулин.

Я подошел к хозяину и вопросительно указал на печь – мол, что это?

– Камен-ца, – произнес хозяин раздельно.

– Это ясно, – сказал Миша Маслов, – у нас тоже печи в банях называют каменками.

Хозяин напряженно прислушивается. А я говорю, показывая на печь:

– Мадьяр – каменца. Оросс – каменка.

– О. Тудом, тудом, – обрадовался хозяин. – Модья-руль – каменца. Оросс – каменка.

Затем хозяин, показывая на печь, стал крутить руками в воздухе, как бы что-то делая и повторяя «долгозок», «чинальни». Тут я вспомнил, что слова эти слышал на станции при разгрузке эшелона.

– Долгозок, чинальни, – сказал я, обращаясь к хозяину, – арбайтен по-немецки. Ферштейн зи михь? А по-русски – работать.

– Иген, иген, – обрадовался хозяин, – модьяруль – долгозок, чинальни. Германь – арбейтен. Оросс – роботни.

Затем хозяин показал руками нечто большое, круглое и, указав на рот, спросил:

– Ос, тудом?

– Нет, – засмеялся Маслов, – не тудом.

– Ос, нем тудом, нем тудом, – сокрушается хозяин. Но сын его принес изрядный ломоть белого пшеничного хлеба, и отец, взяв хлеб, сказал: – Ке-ни-ер. Ос, тудом?

– Теперь тудом, – кивает Миша Маслов, – мадьяр – кениер, русс – хлеб.

– Ос, тудом, – радуется хозяин, – модьяруль – кениер. Оросс – клеба. Каменца долгозок, роботни, клеба. Ос, тудом?!

– Тудом, тудом – заговорили мы хором.

Так выяснили мы, что печь независимо стоящая от дома на улице, предназначена специально для выпечки караваев пшеничного хлеба, гигантских по своим размерам и необыкновенно вкусных.

Затем хозяин, хлопнув себя по груди, гордо произнес:

– Иштван, – указал на сына: – Лаци; – на хозяйку:

– Маришка; – на дочь: – киш Маришка; на невестку:

– Катаринка.

Затем взгляд его привлек огромный коричневый петух с зеленым отливом перьев.

– Кокош, – сказал хозяин Иштван.

Тогда я, показав на себя, сказал:

– Андрей.

– О, Андраш, Андраш, – обрадовался Иштван и, сосчитав звездочки на моих погонах, уточнил: – Фюхаднадь Андраш.

Так они и стали звать нас: фюхаднадь Андраш, хаднадь Михай, оаазадош Миклош и катона Жюрка.

Именно в это время наш Шуркин – катона Жюрка, – щурясь на солнце, принес наш завтрак: котелок пшенной каши на четверых, котелок холодного, мутного чая и две буханки черного хлеба.

Хозяин Иштван и хозяйка Маришка-старшая что-то говорили друг другу, показывая на котелки – я отчетливо разобрал только одно: «нем ёо».

Затем Иштван, улыбаясь и поглаживая усы, сделал жест, приглашающий нас в дом, и произнес неизменное:

– Ташик!

В комнате нашей был накрыт стол – огромный кусок свиного сала, обсыпанный красным толченым перцем – паприкой, лежал на блюде. Тут же стояла тарелка с горой вареных яиц, творог, сметана, соленые овощи и каравай только что вынутого из печи белого пшеничного хлеба.

– Ну, братцы, – смеется Николай Микулин, – ежели с пшенной каши наш Колычев пропадает невесть где, то после яиц да сала в Европе никаких баб не хватит.

Едва я успел съесть пару яиц и проглотить кусок хлеба, как в дверях появился Середин с автоматом на ремне.

– Тебе, Павлик, чего? – спрашиваю я Середина.

– Вас, товарищ старший лейтенант, командир полка до себя вызывает, – говорит Середин, – они кудай-то ехать собрались. Колодов уже и «виллис» подогнал.

Выпив залпом стакан сметаны и прихватив бутерброд с салом, я отправился в село Яс-Караеню.

– Давай, Николаев, давай. Время – девятый час, – кричит подполковник Шаблий, издали увидев меня, – садись, поехали. Сегодня нам нужно начальство найти. Это тебе не мадьяры, которые нас сами дожидались.

Управляемый лихой рукой Володьки Колодова, «виллис» летел по булыжному шоссе. Но куда ехать конкретно, Шаблий не знал. На дороге мы заметили человека в демисезонном клетчатом пальто, в черной меховой шапке, с массивной палкой и трехцветной повязкой на рукаве.

– Эй! Рендорсег, – крикнул я, – бясильген оросс?!

Представитель местной гражданской полиции подошел к машине и заговорил на ломаном русском языке:

– Здрасти-пажалиста. Офицер-товариш.

– Вы не видели поблизости, – обратился к нему Шаблий, – где-нибудь в селе, больших русских начальников?

– Это есть эртергернадь, – заговорил мадьярский полисмен. – Это есть больше полковник. Нодь ван, нодь ван полковник. Да, там. Тёртель есть. Тёртель. Там много есть больше полковник.

– Ясно, – сказал Шаблий, – едем в Тёртель, там видно будет. Спасибо. Кёсенем сейп.

– Ташик, ташик! – кричал нам вслед мадьяр, махая шапкой.

В Тёртеле, действительно, расквартирован штаб 106-й дивизии. И командир полка, оставив меня с Колодовым, пошел, как он выразился, на разведку, в первый попавшийся дом.

Вскоре он вернулся:

– Нужно найти капитана Бажанова. Он где-то здесь.

Капитан Бажанов, заместитель начальника штаба 57-й арт-бригады, сообщил нам, что из артиллеристов он пока что только один здесь и состоит при полковнике Виндушеве, командире дивизии, которого знает давно – еще по боям в Карелии.

Артиллерия понемногу прибывает, и скоро должен появиться сам полковник Игнатьев.

Шаблий сообщил Бажанову координаты нашего полка, попросил его проинформировать обо всем дивизионное и бригадное начальство и приказал Колодову возвращаться назад в Яс-Караеню.

Вернувшись на хутор Черепеш, я застал Колычева только что явившегося, как он сам любил выражаться, «после ночной вылазки по бабам».

23 февраля. Утром на поле вблизи села Тёртель торжественное построение всей дивизии, посвященное празднику Дня Красной Армии. В строю три стрелковых и три артиллерийских полка. Митинг и парад – торжественное прохождение полков в пешем строю перед командованием дивизии и бригады. В приказе мне лично объявлена благодарность – приятно!

Февраль месяц. В России метут метели, а тут мы стоим в строю в гимнастерках. Правда, шапки меховые, и в них нестерпимо жарко.

Вечером командир полка собрал старший офицерский состав и в узком кругу сообщил, что 106-я дивизия сформирована из воздушно-десантных бригад, что в полках много молодых отчаянных ребят-десантников, задиристых, набранных преимущественно по окрестностям Москвы и впитавших немало внешней лихости десантников: «Нас-де, летчики и те боятся!»

– Поэтому, – говорит Шаблий, – следует быть осторожным. Не исключены скандальные инциденты. Наших солдат не следует допускать до соприкосновения с пехотой, до возможностей дебоша, скандала или потасовки. Мы находимся за границей. И этого не следует забывать ни офицерам, ни сержантам, ни солдатам.

24 февраля. Скандальный инцидент не заставил себя долго ждать.

В середине дня я увидел нашего хозяина Иштвана, бегущего ко мне через поле, где он работал, а я занимался с разведчиками.

– Фюхаднадь Андраш, – кричит Иштван, – идеген орос катона, идеген орос катона! – И, задыхаясь, он показывает рукой в поле, повторяя только одно слово «лоо».

Я взглянул в указанном направлении и увидел пехотных солдат, что-то делавших возле его лошадей. Поодаль стоял его сын Лаци в каком-то мрачном оцепенении. Крикнув разведчиков, я ринулся наперерез солдатам, уже уводившим отпряженных лошадей.

– Стой! – заорал я. – А ну, отдай поводья!

Передо мной оказался здоровый парень в гимнастерке с расстегнутым воротом и голубыми погонами десантника на плечах. Морда наглая с типичным прищуром подмосковской шпаны.

– А ну, сойди с дороги, лейтенант, – сквозь зубы, подражая блатнякам, процедил парень, – худо будет.

В руках у меня ивовый прут, каким я обычно пользуюсь на занятиях в качестве указки. Сильный взмах этого прута, и вот уже поперек щеки у парня наливается пунцовый рубец. Этого не ожидали ни он, ни его товарищи. Опомнившись, они было схватились за финки, но Логинов кого-то треснул прикладом по голове, Серега Жук сильным ударом в челюсть кого-то сбил с ног, а Борька Израилов и Квасков уже крутили руки тому парню, который держал поводья лошадей. Я подходил к каждому, сдирал с них погоны и с остервенением хлестал ими по щекам. Такого они не ожидали.

Я не думал о том, имею ли я на это право! Я знал: мародерство необходимо пресекать в корне. И если бы мне тогда кто-нибудь оказал сопротивление, не задумываясь я бы вынул пистолет и выстрелил.

К месту происшествия уже шел представитель Смерша. Я изложил ему суть дела, и он приказал арестовать мародеров и запереть их в бункер, составив предварительно акт. Десантники не на шутку струхнули, стояли понурые, огрызаясь друг на друга.

Вскоре пришел капитан, с голубыми летными погонами, в фуражке с «крабом» и крылышками. Чуб светлых волос выбивался из-под козырька.

– Что произошло? – спросил он резко и вызывающе.

– Слушай, капитан, – ответил я как можно спокойнее. – Нам ведь сотрудничать придется. Вместе воевать. Стоит ли конфликтовать-то? Мы – не летчики, в обиду себя не дадим. Мы – артиллеристы! Пока я твоим ребятам только морду набил. В другой раз – пойдут в штрафную. Я ведь тоже из Москвы. Ты про Сухаревку слышал когда-нибудь?

– Где они? – спросил капитан миролюбиво.

– Вон, в бункере, – ответил я и отворил тяжелую металлическую дверь винного погреба, какие имеются у мадьяр в любом деревенском доме.

– Выходи! – крикнул капитан властным и твердым голосом.

Солдаты поднимались наверх понурые, настороженно озираясь. Капитан молча подошел к первому из них, поскрипел зубами, сплюнул и молниеносно двинул ему слева под ложечку. От неожиданности и боли солдат скрючился, но тут же, получив справа удар в челюсть, свалился в нокауте на землю. Двое других стояли молча, в полной растерянности.

– Воды! – крикнул капитан, обращаясь уже к нашим солдатам.

Те быстро притащили ведро от колодца, и капитан с размаху окатил лежащего.

– Встань, гнида, – сказал капитан с оттенком глубокого презрения.

Солдат, пошатываясь, встал.

– Ступайте. Шагом марш! – прикрикнул капитан и, обращаясь ко мне, сказал вполне миролюбиво: – Ты не обижайся, старшой. А работать мы будем вместе! Я пээнша один 351-го стрелкового – Воронцов Володька. Будь здоров. Пока!

И он улыбнулся добродушно и весело. В своем полку, да и в дивизии, капитан Воронцов пользовался заслуженной славой храбреца, бретёра и веселого собутыльника.

25 февраля. Воскресенье. Из Яс-Караеню до нас долетают отдаленные звуки колокольного звона. Наши хозяева идут к мессе. Иштван в черной венгерке и черных чакчирах, в лакированных сапогах бутылками. Лаци в современном шерстяном костюме и фетровой шляпе. Женщины в нарядных шелковых платьях, в накрахмаленных кружевных чепцах и лакированных чижмах – венгерских дамских сапожках. На плечах у всех троих цветастые кашемировые шали, а в руках маленькие молитвенники.

Мы втроем – Микулин, Маслов и я – домовничаем. Колычев же пропадает у своей «бабы», и мы его почти не видим.

– Интересно-то как, – говорит вдруг Миша Маслов, как бы ни к кому не обращаясь.

– Что интересно? – лениво спрашивает Микулин.

– Да вот, колокола звонят. Люди в церковь идут, молиться будут. Проповеди слушать будут.

– Сегодня наш Князев проповедь солдатам читал – так это куда интересней. – Микулин засмеялся. – Прихожу я во взвод связи, а там политинформация. Солдаты и спрашивают у Князева: «Почему, мол, в Венгрии у бедняка по три коровы?»

– И что же ответил Князев? – осведомляемся мы.

– Князев объяснил солдатам, что ради пропаганды венгерское правительство будто бы перед приходом советских войск специально раздавало мадьярским беднякам скот и птицу, предварительно вывезенные из нашей страны. Наш парторг еще призывал к бдительности, призывал не поддаваться на провокации и не заглядывать к мадьярам в коровники.

Под вечер мы своей компанией отправились на прогулку в село. На окраине, у самой дороги, живет ковач – кузнец – веселый и общительный мужик. Как и все мадьяры его возраста, с пышными, закрученными вверх усами. Теперь горячая пора: целыми днями в его кузнице идет ковка лошадей, и даже сегодня, в воскресный день, он стоит у наковальни. Идут к нему и окрестные мужики-крестьяне, и наши артиллеристы из конных батарей, и обозники из пехоты.

Глядя на меня и весело подмигивая, ковач говорит:

– Мадьяр байус, нодь ван ёо. – И, лихо закрутив кольца своих усов, добавляет: – Карашо!

Ковач намекает на то, что настоящий, лихой офицер непременно должен иметь пышные усы с закрученными концами – такова традиция венгерской армии. И в этом смысле, своими усами, я похож на мадьяра.

У ковача четверо ребятишек. Но особенно хороши младшие – Михай семи лет и Маришка четырех. С поразительной быстротой они перенимают русские слова, и наши солдаты с умилением слушают, как Михай и Маришка дуэтом напевают:

Вы-ха-дыла набрэк Ка-тю-ща,

Навысок на-брэг кру-той.

27 февраля. Распоряжением по бригаде установлено патрулирование по территории дислокации наших войск. И первым на дежурство, естественно, назначили меня – это, мол, прямая обязанность разведки. Я не спорил. В сопровождении отделения солдат, из наших же разведчиков, толмача дяди Миклоша пошли мы обходить окрестные хутора. И наш толмач, обращаясь к хозяину или хозяйке, приветливо спрашивает:

– Йдеген мадьяр ван?

– Ниньч, ниньч, – испуганно отвечает хозяин или хозяйка, косясь на наш отряд.

– Идеген катона ван? – продолжает опрос толмач Миклош.

– Ниньч, ниньч идеген катона, – отвечают уже более спокойно.

Не спеша идем дальше и разговариваем с Миклошем. В полях множество зайцев. Они то и дело выскакивают из-под ног и удирают, заложив уши, под дикое улюлюканье солдат. Камбаров не выдержал и пустил очередью из автомата. Серый комочек взметнулся и грохнулся оземь.

– Молодость, – покачав головой и улыбнувшись, говорит Миклош.

– Особенно-то не увлекайся, – шепнул я Камбарову, – не ровен час, попадешь вместо зайца в человека или лошадь. Да и так, нечего шум поднимать.

Подошло время обеда, и дядя Миклош предложил зайти к знакомому хуторянину отдохнуть и перекусить. Мы согласились. Миклош что-то шепнул хозяину, и тот пригласил нас в дом к столу. Через некоторое время хозяйка поставила перед нами огромную сковородку с яичницей из двух десятков яиц с колбасой и салом, каравай пшеничного хлеба и бидон молока.

В комнате по стенам на лавках сидели женщины – очевидно, дочери или невестки хозяина. Семья, видать, большая и богатая. Всё в доме: и само здание, и скотный двор, и сараи, и бункера – крепкое и добротное.

Поблагодарив хозяев за гостеприимство, мы отправились дальше. Но когда выходили, слышали, как женщины хихикали нам вслед и всё повторяли слово «нюльс».

– Что такое нюльс? – спросил я у Миклоша.

– Нюльс – это заяц, – ответил старый толмач, – они смеялись на то, что солдаты несли убитого зайца.

2 марта. Посыльный штаба бригады принес в полк приказ на марш. Вечером в доме, где квартировал командир полка, состоялось совещание старшего офицерского состава по поводу предстоящей передислокации части.

– Нашему полку, – говорит Шаблий, обращаясь к собравшимся, – как наиболее легкому полку, маршрут движения назначен по проселочным дорогам, без предварительной разведки пути и организации службы регулирования. В целях соблюдения секретности передислокации движение приказано производить ночью, без фар, с соблюдением светомаскировки. Марш совершать колонной всего полка в целом, включая тылы. Движение по плохим дорогам нас не должно смущать – у нас великолепная автотехника. Встреча с диверсионными группами маловероятна. Полк поведу я сам – мы не дома, мы на территории иностранного государства. И первое ответственное лицо в полку – это его командир. Прошу вас следить за тем, чтобы не было отставших и затерявшихся машин или солдат, жертв или аварий.

Совещание окончилось, и командир полка, отозвав меня в сторону, сказал тихим и спокойным голосом:

– Завтра утром возьмешь «шевроле» Панченко и двух надежных солдат. Прокатишься до первой стоянки в Надь-Ката. Задача: изучить проходимость дороги, нет ли опасных мест – ям, воронок, разрушенных мостов, какова ширина проселка на случай разъезда со встречной машиной. Но смотри, разведка должна пройти втихую!

До поздней ночи сидели мы в помещении штаба полка над оформлением положенных по штату документов на марш. Заставили и Колычева, шутки ради, писать приказ по топографической службе. Колычев сидел, слюнявил огрызок чернильного карандаша и выводил на листе бумаги кривыми, крупными буквами, как пишут все малограмотные люди: «Приказ по топослужбы полку». Далее дело не шло.

– Я, что ли, за тебя писать буду? – говорил ему серьезным тоном Коваленко, хотя отлично знал, что приказ этот придется все равно писать кому-либо из нас.

– Да нэ, товарыш майор, – отвечает Колычев, нахально глядя на начальника штаба, – я-то, конечно, напышу. Но тильки нэ враз. Треба ж собраться з мыслями.

– Ты того, – говорит Вася Видонов, поглаживая подбородок, – «з мыслями»-то давай собирайся покороче. А то полку-то «выступлять» нужно. И ждать некогда.

3 марта. Едва рассвело, я уже выехал в квартирьерскую разведку. Заснуть удалось едва часа на два или три. Не более. Предстоит путь в пятьдесят пять километров до района Надь-Ката и обратно столько же по извилистым проселочным дорогам, в объезд крупных сел и деревень.

Вся территория Венгрии густо изрезана дорогами и проселками. И нужно уметь читать карту, чтобы не перепутать перекрестков и попасть именно туда, куда надо – на ту из дорог, на которую следует. Спрашивать дорогу у кого-либо из лиц местного населения строжайше запрещено.

С квартирьерской разведкой я справился без каких-либо затруднений, и в 21.00, то есть с наступлением сумерек, полк выступил походной колонной из населенного пункта Яс-Караеню. Жители провожали нас как-то особенно доброжелательно. Когда мы покидали Черепеш, Иштван и Маришка, Лаци, Катаринка и киш Маришка жали нам руки, улыбались и всё твердили: «Висонт латаша, висонт латаша. Карош. Добре, добре». Маришка-старшая утирала слезы белым передником. Не верилось, что угрюмые мадьяры, воспитанные в ненависти к «москалям» еще с 1848 года, окажутся такими искренними в своих чувствах к нам, русским офицерам.

Полк стоит, вытянувшись в походную колонну, на обочине шоссейной дороги за селом в тени высоких пирамидальных тополей. В голове колонны «виллис» командира полка – за рулем Володька Колодов.

– Доложить готовность! – кричу я, и десятки голосов дублируют команду.

В обратном порядке возвращаются ответы: «4-й готов», «3-й готов», «2-й готов», «1-й готов».

– Давай, – говорит Шаблий, – крути моторы.

– Мо-то-ры! – кричу я и поднимаю высоко над головой зеленый огонек сигнального фонарика, делая им круговые движения.

Зафыркали, заурчали десятки моторов. От хвоста передали, что все машины на ходу и нет таких, у которых заглох или отказал мотор.

– Трогай! – командует Шаблий.

– В походную колонну, – кричу я, – ма-а-арш!

Зеленый огонек фонарика делает вертикальные движения вверх-вниз, вверх-вниз. Я вскакиваю на заднее сиденье «виллиса», и полковая колонна набирает скорость. Быстро темнеет. И вот уже ночь. Колонна идет в замедленном темпе, без фар, и лишь у головного «виллиса» светятся щелевые подфарники, на случай если появится встречная машина. Вначале ехали молча, всматриваясь в очертания окружающей местности и постоянно сверяясь с картой. Я же еще следил и за хвостовой машиной, подававшей световые сигналы о том, что все машины на ходу и нет отставших. Но, втянувшись в ритм марша, постепенно начали разговаривать.

– В сорок первом это было, под Ростовом, – слышу я голос Федора Елисеевича, – поздней осенью, в пасмурную и туманную ночь. Ехал я верхом через степь да балки. Под ногами грязь чавкает, что в поле, что на дороге. Тьма и ничего не видно, головы лошади не видать. Ошибка в направлении – и к немцам попасть можно. И единственный ориентир – светящаяся стрелка компаса. Вот была школа, где учиться нужно было не за отметку, а за собственную жизнь.

Так ехали мы по дорогам Венгрии, вспоминая маршруты по Псковщине, где тонули по уши в грязи; Карельский перешеек с болотами, лесами и гранитными валунами. И вот теперь мощные студеры и шевролетики шутя несут нас по дорогам Европы.

4 марта. Начало шестого утра. Полк прибыл в район города Надь-Ката. Городок небольшой. И сразу же возникла проблема – как укрыть от воздушной разведки противника такое скопище машин?! День обещает быть ясным и солнечным, а следовательно, и летным. Машины загоняют под деревья, под арки домов, маскируют ветками деревьев, прячут среди развалин домов. Солдатам приказано не слоняться без дела по открытым местам.

Позавтракав и передохнув часок-другой, я уже вновь спешил в квартирьерскую разведку на шевроленке Панченко. Конечный пункт сегодняшнего пути – район «графского замка Зичё». Там под прикрытием вековых деревьев парка должна сосредоточиться вся 57-я артиллерийская бригада.

Первоначально маршрут был определен в объезд населенных пунктов Сен-Мартон-Ката и Кока. Однако проселок, проходивший вдоль железной дороги, оказался в нескольких местах сильно поврежденным. Бомбы и снаряды, предназначавшиеся, несомненно, для железнодорожного полотна, так изрыли все вокруг бесчисленными воронками, что вести полк по такой дороге, да еще в ночное время, стало бы предприятием более чем рискованным. И я решил вернуться в Надь-Ката и искать пути уже непосредственно через населенные пункты Сен-Мартон-Ката и Кока. Там дорога должна быть наверняка исправной, и я велел Панченко выбираться назад со всеми предосторожностями. В селе Сен-Мартен-Ката слышался колокольный звон.

Время приближалось к полудню, и народ шел от воскресной мессы, одетый в праздничные национальные костюмы. Усатые и скуластые мужики в черных венгерках и жестких черных шляпах. Женщины в ажурных и крахмальных чепцах, в вышитых кофточках и пышном уборе из двух десятков юбок, которые выглядывают сборками одна из-под другой. Юбки черные, обшитые красной тесьмой. Чулки ажурные, с вышивкой – белые, красные, черные. На ногах лакированные туфельки без пяток. Мадьярки группками идут навстречу нашей машине, лихо вращая бедрами, отчего бесчисленные складки двух десяток юбков кружатся в фантастическом вихре, приводя наших солдат в неописуемый восторг.

– А шось, товарищ старшлейтенант, – кричит мне одессит Лищенко, свесившись из кузова машины и заглядывая в окно кабины, – колыб добраться до тэх юбок, то вже зараз и заплутаться нэ трудно!

И мне слышно, как в кузове захохотали солдаты, а Лищенко уже кричит что-то идущим мимо мадьяркам. Те, естественно, не понимают, что кричит им русский солдат, но тоже смеются и машут руками. Расстояние до имения графов Зичё в объезд не превышает восемнадцати с половиной километров, и мы вскоре вернулись в расположение полка. Как и положено, я тотчас доложил подполковнику Шаблию и майору Коваленко о состоянии пути, и командир полка, одобрив принятое мною решение, сказал:

– Иди отдыхай. Выезжать будем затемно, как и вчера.

В кузове «шевроле» Панченко я растянулся на пружинном матраце, извлеченном по пути из разбитого немецкого «мана», и уснул, как говорят, «крепким и здоровым сном». Проснулся я перед ужином. Но едва успел съесть принесенную Шуркиным кашу и выпить кружку чаю, как меня потребовали «до подполковника Шаблия».

– Садись, – коротко бросил командир полка, – едем. Колонну поведет Куштейко, а мы дождемся его в лесу по дороге.

Что побудило Федора Елисеевича поступить так: выехать вперед, передоверив колонну полка своему заместителю? Я так и не выяснил.

Мы ехали на «виллисе» тем же путем, что и утром, – через Сен-Мартен-Ката и Кока. Володька Колодов гнал машину, лихо обходя неровности пути. Всюду, и в селах, и по хуторам, ощущался праздник – гуляли нарядные толпы мадьяр. Шаблий был явно чем-то обеспокоен: возможно, он опасался пересечения маршрутов нашего полка с трассой какого-либо другого полка нашей же бригады. Доехали мы наконец до самого места назначения – до графского замка Зичё, – оно было пусто, и туда еще никто не прибыл. Володька Колодов погнал «виллис» в обратном направлении.

На развилке дорог, у небольшой рощицы остановились и решили ждать. Именно здесь и была обусловлена встреча полка с его командиром.

– Странно, – произнес мрачным тоном Шаблий, – ведь я же объяснил все ясно и понятно, назначил конкретное место у этой рощи. Почему до сих пор никого нет?!

Прождав еще полчаса, Шаблий приказал Володьке гнать машину по дороге на Сен-Мартен-Ката.

При въезде в село мы услышали разухабистое пиликанье скрипок и веселый гомон голосов, доносившийся от корчмы. А проехав еще некоторое расстояние, мы увидели машины нашего полка, в беспорядке заполнявшие площадь. Цыгане, которые в Венгрии живут оседло непременно в каждом большом селе, наяривали «Катюшу», а в образовавшемся кругу перед дверями корчмы пьяный Куштейко выделывал ногами коленца гопака. Увидев эту картину, подполковник Шаблий, в полном смысле, оцепенел.

– Что тут происходит?! – крикнул он, не выходя из «виллиса».

Солдаты и офицеры, кое-кто из них были тоже уже в сильном подпитии, тотчас разбежались по своим местам. Куштейко, шатаясь, подошел к Шаблию.

– Ну, виноват, – бормочет он, еле ворочая языком, – виноват, выпил… Бей меня, командир, бей по морде. От тебя вы-терп-лю.

– На кой черт ты мне сдался, – резко ответил Шаблий. И, обратившись ко мне, сказал: – Давай по-быстрому – проверь наличие машин в колонне и предупреди командиров подразделений об ответственности за личный состав.

Я отправился наводить справки, а сам все думал: почему, почему Шаблий доверил полк Куштейке? И где Коваленко? Как он мог допустить до такого безобразия?!

– Коваленко с Видоновым уехали в штаб бригады, – сообщил мне Скворцов.

Вернувшись, я доложил командиру полка, что все машины в наличии и находящихся в отлучке из личного состава нет никого.

– Поехали, – сказал Шаблий, – командуй: «Моторы!»

– Моторы! – крикнул я, и многоголосое эхо повторило мою команду.

Колонна набирала скорость, и двенадцать километров оставшегося пути пройдены были без осложнений. И, несмотря на непредвиденную задержку в дороге, из всех полков бригады мы прибыли на место первыми.

5 марта. Проснувшись поутру в кузове панченковского «шевроле» на своей великолепной пружинной постели, я услышал резкий скрипучий голос полковника Игнатьева и его окающий нижегородский выговор. Выглянув из-под брезентового тента машины, я убедился, что проспал и что все уже давно на ногах. Командование бригады изволит обходить расположение нашего полка. Вылезать с заспанной физиономией из своего укрытия не имеет смысла, и я маскируюсь поверху еще какими-то батарейными шмотками.

Теперь тут соберется в одно место тьма техники. Одних автомашин в бригаде до ста семидесяти единиц – от малышки «виллиса» до крокодила студера. Плюс шестьдесят стволов орудий разного калибра. Что же тут может остаться от фамильного парка после нашествия такой техники… Убедившись, что поблизости нет никого из начальства, я вылез из машины, позвал Шуркина и велел ему нести воду для умывания. Взглянув на небо, я понял, что погода начинает портиться: дует северный ветер и по небу плывут рваные низкие облака. Шуркин сливает мне воду на руки, глупо улыбается и взахлеб рассказывает о беседе командира бригады полковника Игнатьева с командиром полка подполковником Шаблием:

– Идет, значит, комбриг, и все эдак бурчит себе под нос, что это, мол, не так, да это не эдак. Ну, что, мол, всё тут у вас в полном несоответствии и всё это, значит, не как надо. А подполковник-то наш ему и говорит: «Посмотрим, мол, как теперь все это, значит, будет под вашим-то командованием». А комбриг, значит, остановился, глаза вылупил и на нашего подполковника смотрит. Ну, думаю, сейчас лопнет.

– Ты смотри, малый, – говорю я Шуркину, – язык-то не очень распускай насчет комбрига-то.

– А нам, солдатам, что, – смеется Шуркин, – солдатская служба – она везде одинакая. А дальше фронта все одно не угонят.

Графское имение ничем не напоминало привычные наши русские барские усадьбы. Дом каменный – какой-то чужой вычурной архитектуры, с обилием комнат, богатых и неуютных, не располагающих к тому, чтобы в них поселиться и жить.

Пришел Заблоцкий, и мы пошли с ним бродить по графским покоям. В одной из комнат, очевидно спальне, меня поразило костяное распятие, удивительно тонкой работы. Оно мне очень понравилось, но присвоить его себе я так и не решился. На постели, прижавшись друг к другу, лежала пара великолепных темно-мраморных английских такс – кобель и сука. Они смотрели на нас с тревогой своими умными и выпуклыми глазами и дрожали мелкой нервной дрожью. Миша Заблоцкий подошел к ним, погладил по лоснящейся шерсти, потом погладил их и я. Таксы обнюхивали нас и доверчиво лизали нам руки.

– Интересно, а где же этот самый граф или как его там? – Заблоцкий говорил, как бы ни к кому конкретно не обращаясь. – Жалко.

– Что жалко или кого жалко? – переспросил я.

– Жалко. Собаки пропадут. Породистая пара, – с какой-то особенной грустью произнес Заблоцкий.

– Почему пропадут? – удивился я. – Тут есть какой-то управляющий. Он их, конечно, накормит.

– Конечно, накормит, – соглашается Миша Заблоцкий. – Но не в этом дело. Посмотри, как они дрожат: это они переживают потерю хозяина. Они знают, что он исчез – исчез надолго, навсегда. Теперь тут чужие люди и чужие, тревожные звуки и запахи.

– Но ты, конечно же, согласишься, – говорю я, – что теперь идет такая война, когда ежедневно гибнут тысячи людей. А?!

– Люди, Андрюша, гибнут по своей воле. Это ведь люди изобрели войну! Изобрели и изготовили пушки и пулеметы. Собаки не умеют делать винтовки, не умеют и стрелять из них. Так-то вот…

Тут впервые в моей жизни мой мозг пронзила мысль о том, что с абсолютной точки зрения ценность собачьей жизни не ниже жизни человеческой. И что собачьи страдания достойны сочувствия не менее, чем страдания людские.

Погода окончательно испортилась – небо заволокло тучами и пошел затяжной весенний дождь. Мы расположились в резных старинных креслах у камина, разожгли в нем огонь и грелись его животворным теплом. С похолоданием на улице и в комнатах стало сразу как-то мозгло и неприятно. Шуркин принес пшенную кашу с американской колбасой и котелок чая.

– Как-то все это странно и нелепо, – говорю я, наворачивая пшенную кашу из котелка. – Посмотри на стены – с одной стороны, дорогие картины в золоченых, вычурных рамах, а с другой стороны, под ними же, на резной работы старинных стульях, солдатские шмотки и оружие, катушки телефонного кабеля и грязные солдатские сапоги.

– Что делать, война, – вздыхает Заблоцкий, – только вот человек ни при каких обстоятельствах не должен забывать о принципах морали и нравственности. И всегда и везде оставаться порядочным и честным.

Я понимал неоспоримость тезиса Заблоцкого, но и в душе моей, и в мозгу что-то не стыковалось. Я знал, что бывают люди, которые, пожалев собаку или кошку, способны убить человека. Что «порядочные» и «честные» оказываются отъявленными мерзавцами. Что-то тут у меня не совмещалось. И я не видел выхода из этого логического тупика.

8 марта. Вновь квартирьерская разведка. В штабном фургоне за столом командир полка, начальник штаба, Видонов и я. На столе крупномасштабная карта Будапешта.

– Значит, так. – Командир полка поставил остро отточенный карандаш на то место карты, где мы находимся теперь. И стал говорить медленно, с паузами, двигая карандашом по карте: – К Будапешту мы подходим через Ишацег, Цинкоту, со стороны Уйпешта. По городу всегда трудно водить колонну, особенно ночью. Квартирьерскую разведку сегодня буду возглавлять я сам. Кроме меня поедут: начальник штаба Коваленко, начальник разведки Николаев, командиры дивизионов и батарей. В городе нам нужно выезжать на центральную улицу императора Франца Иосифа – она тянется по городу подковой и упирается обоими своими концами в Дунай. Мосты через Дунай взорваны, и переправа идет по понтонному саперному мосту, выезжать к нему будем по улице Ракоци…

Совещание окончено, и я иду готовиться к очередному рейсу – сегодня он необычный: по развалинам одного из древнейших городов Европы.

Утро ясное, солнечное, какое-то очень веселое. Ослепительно-яркими кажутся песчаные дорожки среди молодой весенней зелени газонов. По одной из таких дорожек идет управляющий имением Зичё – человек с каменным выражением лица, с глубокими, как овраги, морщинами, седыми волосами и густыми усами и бакенбардами. Странно, очень странно видеть эту фигуру в глухом, черном сюртуке, в котелке и с суковатой палкой среди нашей разухабистой солдатни. Я смотрел на него, и мне уже грезилось, что я наяву вижу живое привидение.

Машина готова, тент снят, и Панченко, подкручивая усы и улыбаясь, терпеливо ждет, когда сегодняшние пассажиры займут наконец места и рассядутся вдоль бортов, на откидных решетчатых лавках его «шевроле».

– Коваленко, – слышу я голос Шаблия, – поедешь в кабине и будешь следить за маршрутом. Я поеду наверху – тут лучше видно и можно на ходу решать конкретные вопросы с командирами подразделений.

Машина тронулась. Я сижу рядом с Шаблием и отмечаю по карте пройденный пугь. Вот и пригород Пешта – Цинкота. Справа железнодорожные линии и вокзал. Ехать нам прямо до улицы Франца Иосифа.

На фоне ясного и по-весеннему чистого и голубого неба уродливыми громадами вырисовываются остовы разбитых и сожженных домов. Попадаются районы полностью разрушенные, превращенные в груды кирпича и щебня. И все-таки я бы не сказал, что Пешт сильно пострадал от боев. В центре город почти не тронут. Жители расчищают улицы, убирают щебень. Кое-где торгуют магазины. Окна в большинстве домов и магазинов без стекол, заколочены досками и фанерой, куда вставлены небольшие застекленные оконца. Вот и знаменитая улица Франца Иосифа – высокие многоэтажные дома, густые липы вдоль тротуаров и почти нет следов разрушений. На перекрестке с улицей Ракоци стоит девушка-регулировщица и указывает поворот к набережной на переправу. Переехав по качающимся на воде понтонам на противоположный берег Дуная, мы попадаем в Буду, достаточно сильно разбитую огнем нашей артиллерии и авиации. Здесь, среди развалин, лишь в определенных местах была разобрана проезжая часть – остальное же пространство занимали руины, груды битого кирпича, камней и исковерканного железа. Иногда вдруг появлялся черный остов сгоревшего танка или угловатый силуэт развороченного орудия.

Выбравшись из развалин Буды, мы оказались на шоссе, идущем в направлении города Секешфехервара, находящегося в руках немцев. Следовательно, до передовой было уже не более тридцати пяти километров. Проехав Мартонварош, Барочку, Карольначек, мы свернули на Веленц. Здесь в плотном лесном массиве должна сосредоточиться 57-я арт-бригада.

Общая длина маршрута от графского имения Зичё через Будапешт, Мартонварош, Карольначек, Веленц до лесного массива восточнее Пати составляет 106 километров. Нужно срочно возвращаться и с наступлением сумерек вести сюда колонну полка.

– Итак, товарищи командиры, – обратился подполковник Шаблий ко всем присутствующим, – маршрут вам ясен? Здесь мы уже в непосредственной близости фронта. В зоне действия авиации противника и его дальнобойной артиллерии. Прошу вас быть предельно внимательными. Полк должен пройти без потерь, без отстающих, без аварий. Особенно прошу идти колонной на минимальном расстоянии в пределах Будапешта.

Обратно «шевроле» Панченко летел со скоростью метеора – так говорят, когда стараются передать на словах ощущение предельно возможной быстроты движения. Солнце жгло по-летнему, дороги просохли, и густой столб пыли вился следом за нами. Дорога всех уморила.

Колонна нашего полка покидает имение Зичё с наступлением сумерек. По графику первым выступил 211-й гаубичный полк. Через полчаса тронулись и мы. Ночной Будапешт при лунном свете производит сильное впечатление. Гигантские руины, зияющие черноты провалов, густые тени, совершенно фантастические силуэты одиноко стоящих разрушенных зданий и, наконец, старинная крепость на горе, перевернутая в водах Дуная своим отражением и дробящаяся всплесками лунных бликов, – все это напоминало романтическую сказку или средневековую легенду. Любоваться, однако, всем этим приходилось урывками – нужно постоянно следить за колонной полка, самому подавать сигналы и принимать ответные от дежурного хвостовой машины.

9 марта. Марш прошел без осложнений и на рассвете мы прибыли в назначенное место сосредоточения бригады – лесной массив восточнее населенного пункта Пать. Разместив автотранспорт, материальную часть и людей под прикрытием леса и, как говорится, придя немного в себя, мы вдруг обнаружили отсутствие 211-го гаубичного полка.

– Куда ж он подевался? – недоумевает Шаблий. – Они ведь вышли на полчаса раньше нас?

Высланные на поиски люди обошли весь лес вокруг, но гаубичников так и не нашли.

– Странно, – говорит Шаблий, – не может быть, чтобы мы перепутали место. Нет! Мы на месте! Но гаубичного полка-то нет?!

В начале одиннадцатого, в тот момент, как я собирался уже выезжать с Панченко в район Чаквара на предмет разведки пути, в полку появился начальник штаба бригады подполковник Бухвалов.

– Где гаубичный полк? – даже не поздоровавшись, спрашивает Бухвалов, не вылезая из «виллиса».

– Разве я командир гаубичного полка? – тихо и вежливо, но жестко и сухо переспрашивает Шаблий.

– Гаубичный полк шел впереди вашего!

Подполковник Шаблий молчал, и лишь тонкие волевые губы искривились в сдержанной усмешке. Бухвалов уехал.

А у меня свои дела и заботы: забрав людей, я выехал на Ловашберень и Чаквар. В районе Чаквара передовая проходит в четырех километрах. Нужно основательно и с толком изучить этот район, чтобы обезопасить полк от каких-либо неожиданностей и потрясений.

Вернувшись, я узнал, что 211-й гаубичный нашелся – он прибыл к месту сосредоточения бригады по шоссе среди безоблачного, ясного дня.

– Они выехали без предварительной рекогносцировки, – говорит Шаблий, – и двигались по Будапешту вслепую. Они не доехали до улицы Франца Иосифа, а свернули значительно раньше, и по такой же подковообразной магистрали выехали к мосту через Малый Дунай и прямиком махнули на Токоль, а не на Буду.

– Так ведь Буда-то на высокой горе, – удивился Коваленко, – а Токоль – на равнине?

– Какая разница, – смеется Шаблий, – очевидно, это их не смутило. И они, в нарушение всех норм маскировки, провели свой полк по открытой местности и демаскировали пункт сосредоточения бригады. Хорошо будет, если все так и обойдется.

Однако так просто это не обошлось – разведка противника обнаружила-таки движение колонны гаубичного полка. И к вечеру налетевшие «юнкерсы» сбросили свои бомбы вдоль дороги Веленц-Ловашберень, проходившей как раз через лесной массив, в котором и укрывалась вся наша бригада. В результате налета пострадал один миномет и автотягач. Среди личного состава потери понесли лишь мастерские капитана Богданова. Ранило несколько шоферов и убило мальчика-ленинградца, которого при мне в декабре 1944 г. провожала мать и которого Богданов пристроил у себя в качестве слесаря на, казалось бы, самое безопасное место. Он надеялся, что убережет для матери ее единственного сына, а случилось так, что он не довез его даже до передовой.

Шли разговоры и о потерях в пушечном и гаубичном полках. Но конкретными данными мы не располагали. Командир дивизии полковник Виндышев, опять-таки как говорят, крепко досадовал на командира 211-го полка подполковника Крочнева.

10 марта. Еще затемно полк прибыл в район деревни Чаквар. Расстояние тут от места последней стоянки всего 16 километров и времени на переход потребовалось немного. Автотранспорт и боевую технику укрыли в небольшом лесу. До передовой тут, как говорят, рукой подать, и нужно соблюдать предельную осторожность и внимание. После завтрака написал домой: «Не спал три ночи подряд: были учения. Намаялся сверх меры. Но забился в угол и уснул. Нашли, вытащили и опять в дорогу».

После завтрака, действительно, пришли от командира полка – собираться на рекогносцировку. В штабном фургоне небольшое совещание.

– Оборону на этом участке, – начал вводную командир полка, – занимают части 20-го и 21-го корпусов 4-й гвардейской армии. В ночь с 10 на 11 марта их сменит 347-й полк подполковника Киреева нашей 106-й дивизии.

По этому поводу командованием армии издан приказ: «В период смены и перегруппировки частей обратить особое внимание на обеспечение боевой готовности и прочной обороны. Во время смены стрелковых подразделений всю артиллерию иметь в готовности к немедленному открытию огня. Смену артиллерийских частей провести на сутки позже пехоты. Причем сменяемые артиллерийские части выводить побатарейно и, в зависимости от обстановки, – по-орудийно».

Таков приказ по армии, товарищи командиры. Каковы наши задачи? Сегодня мы проведем рекогносцировку. Согласно приказу, огневые позиции мы занимаем в ночь с 11 на 12 марта. Капитан Микулин: по связи есть специальное распоряжение – проволочную связь передавать в полном порядке с компенсацией кабеля по договоренности. Согласно данным разведотдела армии, против нас сосредоточены части 8-й венгерской армии и отдельные дивизионы 4-го танкового корпуса СС – дивизий «Мертвая голова» и «Викинг». Предположительное превосходство над противником в людях – в четыре раза, в артиллерии – в девять раз. К началу наступления иметь два боекомплекта – то есть 160 выстрелов на ствол.

Окончено совещание. И рекогносцировочная группа на «шевроле» Панченко выезжает на передний край. Всюду разбитые дома, выкорчеванные сады, виноградники на склонах, изрытые воронками снарядов и авиационных бомб. И всюду узкие траншеи, прикрытые маскировочными сетями, и легкие дзоты. И ни одного бетонного сооружения, какими изобиловала оборона переднего края на Карельском перешейке. В бинокль отчетливо просматриваются проволочные заграждения противника, в несколько рядов кольев, окопы, по всей видимости, укрепленные бревнами, и подозрительные холмики, в которых могут скрываться долговременные огневые точки. Слева ухо улавливает раскаты отдаленной артиллерийской канонады. Там на юге, километрах в двадцати, идут напряженные бои с частями 9-й танковой дивизии СС, вклинившейся в нашу оборону на несколько километров. Наметив точки для наблюдательных пунктов, рекогносцировочная группа отправилась осматривать возможный район для размещения огневых позиций батарей. Командир полка остановил свой выбор на карьере, глубоко врезавшемся в грунт, создававшем естественную противотанковую защиту и условия хорошей маскировки. Говорили, что тут добывалась руда для алюминиевых заводов. Может быть, и так – кто знает? Крутые срезы откосов красно-оранжевого оттенка, глубокие котлованы, заполненные мутно-желтой водой, исковерканные линии узкоколейки, вагонетки, валяющиеся на боку, маленький, словно игрушечный, паровозик – все это создавало впечатление естественного хаоса, среди которого орудия легко терялись.

11 марта. Весь день готовили планшеты – наклеивали бумагу, чертили сетку Гаусса. Лейтенант Митюшов со взводом топографов занимался на местности привязкой боевых порядков батарей и наблюдательных пунктов. Режим работы спрессован до предела.

– А чем занят начальник топослужбы полка? – обратился с вопросом командир полка к начальнику штаба. – Что-то его не видно?

– Дрова на кухне колет, – смеясь, отвечает Коваленко.

– Что ж, тоже дело полезное, – говорит Шаблий, – хоть на это пригоден. И то хорошо.

К вечеру, на «виллисе», командир полка и я выехали на передовую. Солдаты, под началом Федорова, вырыли землянку и перекрыли ее в два наката бревен. Оборудовали наблюдательный пункт и установили стереотрубу.

Солнце садилось в облака, и горизонт был затянут серофиолетовой мглою. Где-то далеко-далеко гудит канонада. А тут, среди разбитых домов какого-то небольшого хутора, даже не обозначенного на карте, тихо и спокойно. Пока. На землю спускается весенний сумрак. Ночью предстоит марш вдоль линии фронта на 27 километров и занятие боевых порядков батареями на оборудованных в карьере огневых позициях. 347-й полк Киреева уже занял свои позиции на переднем крае, теперь наша очередь. Командир полка уехал, а я остался на НП в сообществе со своими ребятами – Ефимом Лищенко, Сашкой Логиновым и Поповкиным. Микулин всю ночь провозился со связью. Противник ведет себя тихо и лишь изредка постреливает из легких минометов.

12 марта. Утром позвонил Вася Видонов и сказал, что Шаблия и Коваленко вызвали к Виндушеву – не исключено переподчинение, и мне следовало бы прибыть в штаб.

Приехавший от Виндушева Шаблий, сообщил, что нас переподчинили 351-му стрелковому полку подполковника Федотова и что наши боевые порядки следует перемещать вправо. Таким образом, мы оказываемся на стыке двух фронтов – нашего, 3-го Украинского, и соседнего, 2-го Украинского.

– В маневрах, которые нам теперь приходится совершать, – сказал командир полка, – следует усматривать глубокий смысл. Прибытие новой, полнокровной армии не могло пройти незамеченным мимо разведки противника. Но где будет введена в бой эта новая армия? Этот вопрос, безусловно, должен более всего интересовать высшее руководство немецких войск на нашем фронте. Замысел нашего командования знать никто не может, да и не должен – наш долг: беспрекословное выполнение его в виде частных задач, поставленных перед полком, выполнения пунктуального и со всею тщательностью.

К вечеру был выбран новый командно-наблюдательный пункт полка на высотах справа от дороги Чакберень-Чаквар. Состоялось и знакомство с командиром 351-го полка подполковником Федотовым и его штабом. И первым, кого я узнал в свите Федотова, был первый помощник начальника его штаба капитан Воронцов. Фуражка с голубым околышем лихо сбита на затылок, белокурый, волнистый чуб спадает на лоб. Володька улыбается, жмет мне руку, как старому знакомому. Среди прочих офицеров держится независимо и даже нахально. Без тени смущения, он тут же назвал мне всех офицеров, пришедших с Федотовым на КП, и каждому дал характеристику:

– Чернявый майор – замполит Сидько, полтавчанин, неплохой мужик. Другой чернявый майор – зам по строевой Сингатулин, казанский татарин, мужик бестолковый. Начальник штаба капитан Федун – большой любитель поспать и пожрать, обожает сгущенное молоко. А это твой коллега – начальник разведки – старлей Гуленко, свойский малый и трудяга. Комбаты: маленький и головастый, комбат один – капитан Шатров, Герой Союза, храбрый малый, но с придурью; комбат два – Воропаев; комбат три – Беспальцев.

Характеристики эти были меткими и, по всей видимости, верными. Разговаривая со мной, Воронцов постепенно входил в контакт со всеми окружающими нас офицерами и уже вскоре был своим парнем в нашем полку.

А я издали наблюдал за подполковником Федотовым, о чем-то говорившим с Шаблием. Они стояли рядом – оба спокойные, сдержанные, тихо о чем-то беседовали и, как мне казалось, изучали друг друга.

Павел Николаевич Федотов – человек выше среднего роста, коренастый, на вид лет под тридцать, с открытым, но суровым выражением русского лица.

– Наш-то, – тихо и доверительно говорит мне Володька Воронцов, – не каждого к себе близко подпускает. Под Сталинградом командовал полком. Красное Знамя имеет. Не густо! Только авторитет Федотова – непререкаем. Он еще себя здесь покажет – сам увидишь.

15 марта. Проснувшись, я испытывал такое ощущение, будто не спал вовсе – продрать глаза не было никакой возможности. Но Шуркин уже стоял рядом с ведром холодной воды.

Два дня и две ночи – 13 и 14 марта – не разгибая спины, готовили мы всем штабом документацию на артиллерийское наступление. На время прорыва обороны противника наш полк в числе прочих артиллерийских полков 57-й артбригады входит в группу артиллерийского обеспечения.

И только после прорыва обороны противника, с развитием успеха в ее глубине, наш полк входит в непосредственный контакт с командованием стрелкового полка. Второй дивизион Солопиченко переподчиняется командиру 205-го полка подполковнику Гулитову, а под наше начало переходит из 205-го пушечный дивизион капитана Самохвалова.

– Кончился предварительный период, – говорит Федор Елисеевич в узком кругу близких ему офицеров, – впереди бои. Они не будут похожи на те, которые мы вели до сих пор. Тут будет новая война. Людей нужно беречь, мы и так их достаточно теряли. Но беречь нужно не словами, а делом. Наше дело – это, прежде всего, умелая организация боя! Мы обязаны думать, – думать самим и заставлять думать других, подчиненных нам людей.

Полковой командно-наблюдательный пункт расположен на гребне горы в третьей линии передовых траншей. От нас вниз по крутому юго-западному склону идут виноградники и кое-где еще видны колья с подвязанной к ним виноградной лозой. А там, дальше, метрах в пятистах, виден проволочный забор противника и его траншеи.

Все это уже нанесено на планшеты. Засечены и позиции легких кочующих минометных батарей. Но противник ведет себя тихо и предпочитает никак себя не проявлять. Такое положение настораживает.

– Ну, что тут у тебя? – спрашивает Шаблий, разглядывая планшет.

– Одни бугорочки да ямочки, – отвечаю я.

– Бугорочки, говоришь? – усмехается Шаблий. – А под бугорочками-то что?

– Кто ж их знает, что?! Может, куча земли, а может, и дзот.

– Начальник разведки бригады, Пудов, на НП не заходил?

– Я его ни разу не видел. Не знаю даже, каков он есть!

Усмехнулся командир полка, закурил папиросу и, отойдя от планшета, стал смотреть в стереотрубу. Подошел и я к брустверу, облокотился и стал наблюдать в бинокль. Вот в траншее мелькнула горчичного цвета мадьярская гонвед-ка, скрылась, и стой хоть час – ничего не увидишь. За линией венгерских траншей тянутся поля, когда-то пахотные, а теперь брошенные – они четкими прямоугольниками бурой, комкастой земли врезаются в зеленеющие луговины. В километре за линией траншей противника виднеется село Чакберень. Слева равнина и лишь на горизонте кромка леса. Справа – подымаются горы. Начинает припекать солнце, но оно пока еще сзади, и можно вести наблюдение – теперь оно слепит глаза венграм. Это наше преимущество. Во второй половине дня все станет наоборот.

Около десяти утра на КП 351-го полка Федотова появляется грузная фигура полковника Виндушева. Здесь я впервые вблизи увидел командира 106-й воздушно-десантной дивизии. Круглое лицо сангвиника, полные чувственные губы, волевое выражение лица и вместе с тем располагающая улыбка. Виндушев снял фуражку, вытер платком гладко бритый череп и отпустил, видимо, какую-то шутку, на которые, как говорят, он был большой мастер. Окружающие засмеялись. Я находился на почтительном расстоянии – я мог кое-что видеть, но не слышать.

Командир дивизии посмотрел на часы, стал серьезным и взялся за двадцатикратный бинокль.

– Через несколько минут начнется разведка боем, – предупреждает меня Коваленко, – будь внимателен. Постарайся засечь как можно больше и как можно точнее. В дивизионы я уже передал: все НП наготове.

Я припал к окулярам стереотрубы. Поповкин расположился рядом с черновым рабочим планшетом, угломерным кругом, линейкой и всеми прочими приборами. В качестве вычислителя-планшетиста он не имел себе равных.

Внизу, в наших окопах, происходило заметное движение – солдаты в касках, с автоматами в руках заполняли передовые траншеи. Это были не простые пехотинцы – «мужики», которых порой выгоняют из окопов палкой и матюгом. Это была элитная пехота – десантники, «толбухинская банда», как «окрестили» ее немцы. И хотя никто из них не «нюхал еще пороха», не кланялся мине или снаряду, все они, молодые, здоровые, хулиганистые, гордые своими «голубыми погонами», форсили друг перед другом, готовые лезть на противника с голыми руками, самоутверждаясь в бесшабашной удали.

Хлопнул выстрел ракетницы, совсем где-то рядом. От неожиданности я вздрогнул. Дымовая ракета еще описывала дугу в синем и безоблачном небе, а фигурки солдат уже выскакивали из траншей. С нашей стороны не было ни единого выстрела артиллерии. Но их это не смущало – они еще не узнали на опыте, что такое артиллерийская поддержка пехоты.

Солдат, приученных наступать под прикрытием огневого вала артиллерии, без артиллерийской поддержки, пожалуй бы, и не удалось выманить из траншей и послать в атаку. А эти, не ведавшие еще «свинцовой каши» отчаянные подмосковные мальчишки короткими перебежками, стреляя от живота, широкой цепью продвигались вперед. Их было около роты – то есть человек сто пятьдесят.

Вдруг ухо улавливает дробный, сухой стук немецких МГ. Это заработала передовая противника.

Нужно ловить мгновение – засекать работающие, ожившие огневые точки противника, наносить их на планшет с указанием соответствующих координат по сетке Гаусса-Крюгера. А я не в состоянии оторвать взгляда от нашей пехоты. Несколько человек лежит уже неподвижно, сраженные наповал, другие корчатся, получив ранения. Под пулеметным огнем цепь наступающих залегла и по-пластунски стала продвигаться вперед, непрестанно ведя огонь из автоматов и ручных пулеметов.

Теперь я уже не обращал никакого внимания на нашу пехоту. Собрав в кулак свои нервы, хладнокровно отсчитывал по буссоли углы работающих пулеметных амбразур. Поповкин еле успевал записывать за мною отсчеты и наносить их координаты на планшет.

Через несколько минут нашу наступающую пехоту накрыли минометные батареи противника. Было очевидно, что цепь попала в зону заградительного огня. Я уже не смотрел на то место, где рвались мины противника, хотя глаз и тянуло туда, как магнитом. Я обязан был делать свое дело и, прежде всего, «не переживать» происходящее. Я обязан засечь, и как можно точнее, координаты тяжелых минометных батарей венгров.

После того как новая дымовая ракета просигналила «отбой» и пехотинцы отошли, вынося убитых и раненых, я собрал начальников разведок дивизионов и командиров взводов управления батарей, и мы вместе стали выяснять общую картину обнаруженных огневых точек по переднему краю и в ближайшей тактической глубине обороны. Поскольку наши наблюдательные пункты находились с большим разбросом расстояний, то они могли быть использованы как пункты «сопряженного наблюдения». А это означало, что при известном основании треугольника и двух его углах, мы без особого труда засекали положение вершины – то есть положение самой цели.

Начальник разведки бригады майор Пудов так и не появился на НП. Это меня удивляет. Дивизия готовится к прорыву, противник достаточно «темный», а начальник разведки «группы артиллерийского обеспечения» пропадает неизвестно где. Кому я должен передать данные развед-планшета 534-го минометного полка? Начальнику, которого я за двадцать дней так ни разу и не видел?

Оставшуюся часть дня все работали в штабе полка. Я чертил отчетные планшеты и в который уже раз перепроверял координаты целей. Видонов и Коваленко пересчитывали расход боеприпасов и площади поражения, составляли график режима огня, писали приказы и распоряжения. До поздней ночи, не разгибая спины, сидели мы над составлением положенных документов, вновь и вновь просчитывали режим огня.

С боями через Венгрию

16 марта. К ночи похолодало. Сырая мозглая пелена неприятно обволакивала все вокруг. Надев телогрейку и взяв автомат, я отправился ночевать на НП. Идти приходится по совершенно открытой местности. В низинах клубится туман, а там, впереди, очертания отдельных предметов, – деревьев и домов – как бы расплываются в прозрачной, вибрирующей массе измороси. Лишь где-то слева далеко за горизонтом вспыхивают то красные, то зеленые отсветы ракет да слышится отдаленный гул незатихающего боя.

Спать не пришлось – заснуть не давала сырость и мысль о том, что вставать нужно в половине пятого и быть готовым к началу операции. Окончательно проснулся я в четыре часа, стал делать гимнастику, чтобы хоть как-то согреться. Туман настолько густой, что я не различаю собственной руки, вытянутой вперед. Я хорошо помню ночь на 19 августа прошлого года и туман на озере Сало-Ярви. Этот сегодняшний туман совершенно иной – вокруг тебя какая-то густая, липкая, отвратительная слизь. Будто ты внутри гигантской амебы, которая тебя заглотила. Ощущение преотвратительнейшее. Думается, что график наступления, естественно, сорвется. Так и есть. По телефону передают короткую фразу: «плюс два» – это значит, что срок наступления переносится на восемь часов утра. Но и в восемь часов картина не прояснилась – туман оставался по-прежнему густым и липким. Последовала новая команда – срок отодвинут еще на два часа. Томительно идет время. Люди изнывают в состоянии мучительного ожидания, усугублявшегося к тому же ощущением личной изолированности, что на войне крайне небезопасно. Наступило утро, а они сидят, точно повязанные по рукам и ногам, внутри какого-то фантастического бело-мутного студня. Люди переговариваются меж собой, будто находясь уже в потустороннем мире.

На НП появились Шаблий, Коваленко, Видонов. И они вынуждены сидеть в бездействии и в ожидании «чего-то», что хоть как-то прояснит обстановку. В подобных ситуациях люди обычно ведут беспредметный разговор, и Вася Видонов, поглаживая свой подбородок, обратился к Шаблию:

– Слышал я, уже поговаривают в «верхах» о том, что вчерашняя разведка боем, изобретение Виндушева, – это только напрасная гибель людей.

– Я это знаю, – сумрачно произнес Шаблий и как-то очень резко добавил: – А будет лучше, если сегодня в наступлении мы полезем вслепую да снаряды по ветру пустим.

Все очень «добренькими» хотят быть. Да, десятерых этих солдат жалко. А вот если по нашей халатности сегодня погибнут тысячи – их не жалко?! Война без крови не бывает, но вот ее должно быть как можно меньше. И снаряды наши должны ложиться в цель!

Только к одиннадцати часам дня стали обозначаться силуэтные границы окружающего нас пейзажа. В густой мутно-молочной мгле высветился неровными очертаниями диск блеклого солнца. Ефим Лищенко допекал свои оладьи, и мы торопились завтракать.

Наконец-то в двенадцать ноль-ноль по всем ответвлениям телефонной связи раздалась команда: «Огонь!» И стена поднятой в воздух земли взметнулась над тем местом, где проходил передний край противника. Пятиминутный огневой налет. Затем сорок пять минут огонь на подавление. И десять минут – налет с переносом огня по тактической глубине обороны противника. Это в половину того, что было при прорыве под Сестрорецком, но и оборона здесь не чета Карельскому валу.

Тем не менее, задолго до намеченного срока нашей атаки, венгерские гонведы стали выскакивать из своих траншей и, спасаясь от губительного огня нашей артиллерии, спрыгивали с поднятыми руками к нам в окопы. Их тут же, как пленных, отправляли в тыл, чему они несказанно были рады. Минут за двадцать до окончания артиллерийской подготовки лейтенант Сухов, начальник разведки первого дивизиона, привел к нам на НП партию человек тридцать. Подняв руки над головой, гонведы поднимались в гору по крутому и песчаному склону – лица их были потными и испуганными. В суконных мундирах табачного цвета с зелеными петлицами, в пилотках-гонведках, в добротных ботинках и гетрах пленные как-то мало совмещались в нашем сознании с теми мадьярами, которые угощали нас, как желанных гостей, и говорили нам: «ташик», «сервус чоколом», «кёсёнем сейп» или «висонт латаша».

Сухов ушел, а я стал осматривать пленных. В кармане одного из них Шуркин обнаружил перочинный ножик. Я взял его.

Мадьяр с сожалением смотрел на меня и, наконец, произнес:

– Бичка. Киш бичка.

Я его понял. Он говорил, что это маленький перочинный ножик, который ему так нужен. Мне было жаль отбирать его, но сказал строго:

– Нем собат! – И пленный гонвед подчинился закону необходимости.

Среди вещей, отобранных у пленных и лежавших на бруствере, я обнаружил сапожную щетку и банку гуталина. Посмотрев на свои грязные сапоги, не чищенные, наверно, месяц, совершенно не думая о том, что происходит вокруг, я стал чистить их, тщательно намазывая гуталином ранты и каблуки.

– Нашел место и время, – услышал я окрик Шаблия, – пехота в атаку поднялась. Собирай разведчиков. Пошли.

Так и пошел я только в одном вычищенном сапоге. Но после зоны артиллерийской обработки переднего края сапоги мои стали, как прежде, оба белесо-серыми от пыли.

Траншейных боев не было. Гонведы, оставшиеся в живых, не сопротивлялись, а стояли с поднятыми руками, и наши солдаты проходили мимо них не задерживаясь. Когда-то бесстрашные и жестокие гонведы – отборная венгерская пехота – не желали больше драться.

Через час-полтора передовая рота автоматчиков ворвалась в деревню Чакберень – ее никто не защищал. Лишь на юго-западной окраине, очевидно в районе артиллерийских позиций, завязалась небольшая перестрелка. От Чекберени дорога делала шестикилометровую петлю, ведя нас до следующей деревни – Чакако. Справа подымаются горы, поросшие густым лесом, слева простирается равнина, по которой двигалось несколько самоходных установок САУ-76 и виднелись разрозненные толпы пехоты. Там все было ясно. А вот что тут справа? Мы оказались на стыке фронтов, и нашим ближайшим правым соседом должна быть какая-либо часть 46-й армии. Но она, очевидно, где-то там, за горами. И, по всей видимости, не имеет с нашей армией «локтевого» контакта.

Так продвигаемся мы по дороге на Чакако. В начале шестого передовой отряд автоматчиков натолкнулся на проволочные заграждения и на линию окопов по рубежу Чакако-Бодайёк. Пулеметный огонь прижал нашу пехоту к земле и заставил ее окапываться.

– Что они там мямлят, – возмущается капитан Воронцов, – проволоку рвать нужно, и с ходу. У них же САУ есть.

– Без предварительной артиллерийской обработки думаешь траншеями овладеть? – усмехнувшись, спрашивает майор Коваленко.

– Какая тут обработка? Что тут обрабатывать?! – горячится Воронцов. – Брать нужно! Рывком брать! В окопы гранатами и через проволоку. А они, как кроты, в землю лезут. Дуракам лопаты дали.

– Видал, – шепчет мне Вася Видонов, – какова десантная закалка?!

Шаблий и Федотов о чем-то совещались, сидя в отдалении на откосе придорожной канавы.

– Видонов, – крикнул Шаблий, – давай готовь огневой налет!

Видонов подошел к командирам полков, и Шаблий, разгладив ладонью карту, указал карандашом:

– Вот по этому рубежу. Пушечный дивизион Самохвалова пустим вперед – пусть проволоку рушит. А наш минометный дивизион пристрелять по траншеям.

Через полчаса, после короткой артиллерийской обработки, пехота 351-го полка ворвалась в Чакако. Штурмовые батальоны сопровождала рота самоходок САУ-76. Гонведы и здесь не стали оказывать сопротивления. Лишь только первые мины накрыли траншеи – в стереотрубу все это было отчетливо видно, – как фигурки в униформе табачного цвета, бросая оружие, выскакивали из траншей и бежали на запад. В оставленных окопах мы обнаружили лишь несколько убитых, кучи винтовок да солдатские сумки с нехитрым скарбом.

После занятия деревни Чакако было решено накормить людей и дать им отдых. Тут я и обнаружил на некоторых из наших солдат суконные штаны венгерских гонведов, их добротные башмаки и брезентовые гетры.

Как планировалось наступление в масштабе фронта, я не имел ни малейшего представления. Но было совершенно очевидно, что службы тыла не учли одного очень важного обстоятельства, а именно: войска, переброшенные с Северного фронта на Южный, приедут в полушубках, ватных брюках, валенках, шапках-ушанках. А воевать им придется в этаком виде на территории, где в середине марта температура плюс 18–20 градусов. Если бы главное интендантское управление продумало этот вопрос, то наши солдаты не снимали бы штаны и обувь с пленных венгров.

Заняв деревню Чакако и выставив боевое охранение, подразделения расположились на отдых. Офицеры заняли дома, солдаты разместились по дворам, на сеновалах, чердаках и прямо под забором, завернувшись в плащ-палатки. Где и в каком доме нашел я себе пристанище – не помню. Сон свалил меня, и я, как был в сапогах и телогрейке, растянулся на пуховых перинах. Шуркин потом признался, что приходил будить меня на ужин, но я так и не встал.

17 марта. Подняли нас по тревоге в первом часу ночи. Пришел приказ: «Не задерживаясь, продолжать движение вперед, не снижая темпа наступления». К концу дня наши войска в общей сложности продвинулись в глубину обороны противника на расстояние от трех до семи километров.

Разбуженный тревогой, я с трудом продрал глаза, и первое, что я увидел, был белый потолок, по которому метались тени, отбрасываемые керосиновой лампой. Потом взгляд мой остановился на лакированном шкафе.

Шкаф был старинный, с причудливыми завитушками на карнизе и дверцах. За шкафом сидел пожилой мадьяр и с какой-то тоской смотрел на меня своими черными, сумрачными глазами.

Оправив на себе ремни и застегнув телогрейку, я вышел на улицу. Небо заволокли низкие тучи, дул пронизывающий ветер, хлестал частый и упорный дождь. Плащ-палатки тотчас наводопели, образовав на человеке подобие мокрого панциря или колокола. Идти в такой хламиде, которая тяжела и неудобна, бьет по ногам и волочится сзади по земле, сущее наказание. Но и снять ее не представляется возможным – дождь хлещет как из пожарной кишки. Несмотря на то что днем было почти двадцать градусов тепла, ночь оказалась холодной и мозглой.

Осмотревшись, я стал различать нестройные толпы солдат, которые куда-то двигались, переругивались и матерились. Между ними пытались протиснуться какие-то повозки и орудия на конной тяге. Чьи это солдаты, разобрать я не мог. Вид у многих был довольно странный: то ли от дождя, то ли от холода, но многие из них были укрыты какими-то накидками, одеялами, гражданскими пальто, а на одном я заметил дамскую каракулевую шубу.

Слева по фронту все что-то громыхало. А тут, если не считать шума и возни солдат, было тихо. Я пробирался к шоссе, надеясь там выяснить обстановку. На шоссе, блестевшем от дождя, солдаты строились в колонны. Пройдя вперед, я увидел наконец хорошо знакомый силуэт фигуры подполковника Шаблия, а рядом – группу офицеров 351-го полка.

– Николаев, – услышал я голос Федора Елисеевича, – ты где там пропадаешь? Собирай разведчиков, пойдешь в головном дозоре с Гуленко – начальником разведки триста пятьдесят первого.

Легко сказать, «собирай разведчиков». А где я их должен собирать?! Но, пройдя вдоль колонны, я вдруг натолкнулся на Борьку Израилова и Серегу Жука, пользовавшихся у остальных ребят непререкаемым авторитетом.

– Где все? – спросил я как бы у обоих таким тоном, что они непременно должны знать, где все прочие.

– Тут все, – утвердительно ответил Жук и кивнул куда-то в сторону.

– Через пять минут, чтобы все были в голове колонны, – сказал я и, услышав в ответ «ясно», повернулся и ушел.

Серега Жук в полку недавно. Высокий, стройный парень. Одессит. Лицо сухое, горбоносое, черные угольные глаза и независимый взгляд. С Борькой Израиловым и Ефимом Лищенко Серега Жук быстро нашел общий язык. А куряне сразу же признали в Сереге «начальника» и подчинились ему.

Трудно представить, но через каких-то полчаса или сорок минут колонна обрела стройный боевой порядок: впереди головной дозор из пехотной разведки и роты автоматчиков под командой старшего лейтенанта Каторшина. Затем группа разведки артиллерийского обеспечения – я и начальник разведки 351-го полка старший лейтенант Гуленко. За нами оба командира полков – Шаблий и Федотов с группой управления. Далее – конная батарея старшего лейтенанта Клейнера и наша подручная батарея Коровина. А далее уже стрелковые батальоны и артиллерийские дивизионы Рудя и Самохвалова.

Тронулись. На часы никто посмотреть не догадался, да и что можно было увидеть в такой темноте. Идем по дороге – она одна. Под ногами лужи – они блестят, и их отсвет указывает нам путь. Справа черная стена высокого леса и поднимающиеся крутые отроги Средневенгерских гор, слева непроглядный мрак ночи. И что в этом мраке – неизвестно! Мы идем под нудный ритм, механически перебирая ногами. Дождь хлещет с нещадной силой, и плащ-палатки уже не спасают. Вода проникает внутрь под телогрейку. Ноги мокрые насквозь. Люди идут молча – разговаривать нет ни воли, ни охоты. Ветер рвет плащ-палатки со страшной силой, бьет в лицо холодными, жесткими струями воды. Сквозь вой и заунывный посвист ветра слышны лишь чавканье воды под ногами да цоканье конских подков о камни. Машины идут медленно и тихо, приноравливаясь к пешему ходу людей, и их почти не слышно.

Так и шли мы, погруженные каждый в свои мысли, – шли во мрак и окутанные мраком. Погода и сама ситуация навевали мрачные мысли. А на войне нет худшего состояния, чем неизвестность. Тут же мы были все погружены в неизвестность, как в какую-то тяжкую и мрачную атмосферу. Все понимали, что совершать марш колонной из двух полков в подобных условиях – безумие. Но приказ есть приказ! И солдат приказ не обсуждает – он его выполняет! Головные и боковые дозоры мало чем могли помочь. В этаком мраке им ничего не стоило заблудиться или пройти мимо врага под самым его носом.

Самое страшное произошло неожиданно. Резкий удар звука ошеломил всех – он ворвался в монотонный вой ветра, будто пригоршня гороха, брошенная о сильно резонирующую плоскость. Блеснуло пламя, и только тогда уже можно было различить рокот поспешно удаляющегося мотора. Пока я, стоя посреди шоссе, соображал, что, собственно, произошло, все уже было кончено. А сообразив наконец, я ринулся в сторону. Куда? Я и сам не знал куда. Просто я должен был что-то делать, куда-то двигаться. Неизвестность давила на сердце тяжелейшим грузом!

Рванув влево, я налетел на кучу гравия и столкнулся с человеком, который полз на коленках. Присмотревшись, я узнал командира полка.

– Вы ранены, Федор Елисеевич? – спрашиваю я.

– Кой, к черту, ранен. Фуражку потерял. – Шаблий поднялся, держа в руках свою фуражку. – Бронетранспортер немецкий врезал по нам из спаренной турели. Это было видно по направлению трассирующих пуль. Тут я и потерял фуражку. Помнишь, как Тарас Бульба в бою трубку свою потерял и вернулся за нею? А я, вон, фуражку. Какой же я командир полка да без фуражки?! – И Федор Елисеевич натяжно улыбнулся.

Из головного дозора подходит командир роты автоматчиков Каторшин.

– Потери есть? – спрашивает подполковник Федотов.

– Человек двадцать – двадцать пять будет, – отвечает тот.

– Какое решение принял? – вновь спрашивает Федотов.

– Заняли оборону, товарищ подполковник. Выслал отделение в разведку во главе с Мелкомуковым – выяснить обстановку.

– Добро, – произнес Федотов. И, обратившись к Шаблию, сказал: – Дальше пока лезть не имеет смысла. Что со своей стороны предложишь?

– Прежде всего, – ответил Шаблий, – нужно развернуть конную батарею к бою. Выдвинуть хотя бы одну батарею Самохвалова и подготовить минометную на НЗО. А там, с рассветом, может быть, что и прояснится.

Шлепая по лужам, конная батарея Клейнера пошла занимать позиции на прямую наводку. Сзади заурчали машины – это подручные батареи готовились разворачиваться в боевой порядок. Я стоял посреди шоссе, не зная, что делать. Мимо пронесли в тыл тела убитых, завернутые в плащ-палатки. У одного, в такт шага идущих, мерно болтались ноги в башмаках и обмотках. Какое-то время я шел за ними и все смотрел на эти болтающиеся ноги. Потом остановился у одного из наших «студебекеров».

– Сергушенко, – обратился я к одному из шоферов, – это ты?

– Я, – отозвался Сергушенко.

– У тебя в кабине есть кто?

– Не. Никого нету. Залазьте, товарищ старшлейтенант.

Скинув плащ-палатку и бросив ее в кузов, я залез в кабину и, привалившись в угол, стал дремать.

Почему в Устюге, в военном училище, нам ничего не говорили о возможности такой вот встречи ночью, на большой дороге?! Ведь сегодня ночью, ни за понюх табаку, угробили двадцать молодых парней?! Мороз прошел по коже. В ознобе передернулось все тело. Я не знал, от того ли это, что я основательно промок, или было это следствием недавних нервных переживаний.

– Хлебните-ка, вот, товарищ старшлейтенант, – и Сергушенко протягивает мне трофейную флягу, – тут малость шнапсу для сугреву.

Я хлебнул глоток, другой. Обжигающая глотку жидкость прошла в желудок и через короткое мгновение разлилась по телу приятными искорками тепла. Я отдал флягу Сергушенке, поблагодарил и стал дремать, уже ни о чем не думая. И вскоре крепкий сон сковал все мои члены.

Проснулся я от того, что Сергушенко тряс меня за грудки.

– Товарищ старшлейтенант, – слышу я его голос, – вас командир полка кличет.

Окончательно пробудившись, я раскрыл глаза и взглянул сквозь ветровое стекло – там увидел я прозрачное, каким оно только бывает после ушедшей грозы, голубое-голубое утреннее небо. Ни единого облачка – все чисто от горизонта до горизонта. Солнце поднялось достаточно высоко и веселыми блестками играло на мокрой зелени. Дорога местами уже просыхала. Справа высились горы и лес, освещенные утренним солнцем, а впереди и слева на много километров простор. И лишь где-то там, вдали, виднелись какие-то строения. Неясно, принадлежат ли эти строения окраинам города Мор или же это какие-либо отдельные хутора.

Выйдя из кабины, я почувствовал неприятную сырость в сапогах, они были мокры насквозь. Хорошо бы переобуться, но нет даже сухих портянок. Оправив складки гимнастерки под ремнем, я направился к автобусу командира полка. В воздухе ощущалась приятная свежесть, а вокруг царила необыкновенная тишина. Омытые ночной грозою деревья активно распускались своей первой и нежной листвой. Подполковник Шаблий стоял около дверей своего автобуса и растирал полотенцем раскрасневшиеся лицо и руки. Он был явно в приподнятом настроении.

– Где противник, Николаев? – обращается он ко мне.

– Там! – отвечаю я и киваю на запад.

– Там так там! – говорит командир полка, застегивая пуговицы ворота гимнастерки. – После завтрака сразу собирайся. Подбери ребят, как всегда, – разведчиков, связистов, радиста. За ночь сменили пехоту: мы теперь с 355-м полком Фирсова. Ясно?

– Ясно, товарищ подполковник.

– Через час будь готов, – сказал Шаблий и скрылся в автобусе.

Только тут я обратил внимание на то, что мы одни на шоссе, что нет ни конной батареи Клейнера, ни автоматчиков Каторшина, и вообще нет никаких признаков присутствия пехоты. Но и новой пехоты не видно.

Отыскав машины штабной батареи, я умылся, переобулся и, отдав распоряжение готовиться группе управления, сел завтракать.

Шуркин кормил меня кашей из полкового котла и молоком с яйцами из запасов ближайшего мадьярского хутора. Он и в дорогу заготовил хлеба, сала и яиц:

– Когда там кухни подойдут. Може, весь день будем не жрамши. Так с голодухи-то и ноги не потянешь.

В штабном фургоне сидел один капитан Видонов и наносил на карту оперативную обстановку.

– Какими новостями можешь поделиться? – обратился я к нему.

– Новости обычно приносит разведка, – пошутил Вася.

– У разведки новости снизу, – отпарировал я, – а у тебя сверху.

– Это точно, – засмеялся Видонов, – а самая важная новость – это что делать с городом Мор?!

– А что с ним нужно делать? – спросил я. – На войне города берут!

– Да?! А я и не знал! – засмеялся Вася. – Ты вот лучше взгляни на разделительную полосу между 2-м и 3-м Украинскими фронтами. Город Мор обозначен для нас пометкой «исключительно», а это означает – брать мы его не должны! Теперь смотри сюда: 46-я армия, которая и должна брать Мор, оказалась по ту сторону хребта с отметкой 479 метров, покрытого густым и малопроходимым лесом, и принимает общее направление на Тата-Комаром.

А наша армия заворачивает влево, в юго-западном направлении на Баконькут, Иноту, Чор. Город Мор остается как бы беспризорный. И что с ним делать?! Теперь вопрос: где бы нам полагалось быть? Очевидно, нам бы следовало идти в юго-западном направлении – туда, куда идет вся 9-я гвардейская армия. А мы поперлись в северо-западном направлении. Как раз на город Мор, который для нас «исключителен».

– Так чего мы туда поперлись-то? – спрашиваю я у Видонова.

– Тебе лучше знать, – съязвил Вася, – это ведь ты у нас в головном дозоре-то шел. Может, тебе эта дорога приглянулась. Может, еще что.

– А Федотов – он что? Не знал, куда его головной дозор идет?

– Ты чего шумишь? – засмеялся Вася Видонов. – Утром приказ пришел: 105-й дивизии Денисенко и 106-й дивизии Виндушева к исходу 17 марта овладеть городом Мор.

– А где федотовский полк?

– Отвели во второй эшелон.

Я вышел из фургона и сразу же ощутил тепло наступающего жаркого весеннего дня. Разведчики и связисты сидели по борту канавы и, дожидаясь меня, перекидывались шуточками. По шоссе в направлении города Мор двигалась пехота 355-го полка подполковника Фирсова.

Посмотрев на небо, я подумал про себя: «Да! К ночному бронетранспортеру не хватает только „юнкерсов“. Погода-то самая летная».

Фирсов и Шаблий сидели на бревне у бетонного бункера, врытого в крутой откос горы. Такие бункера венгерские крестьяне используют для хранения бочек с виноградным вином или «бором». Оба командира полков о чем-то оживленно беседовали. Но в их взаимоотношениях я сразу же ощутил натянутость и известную долю раздражения. Оба были слишком разными и неподходящими друг для друга.

Подполковник Фирсов являл собою полную противоположность уравновешенному, спокойному, молчаливому Федотову. Фирсов ходил прихрамывая, с неизменной суковатой палкой в правой руке. Многим солдатам будет памятна эта палка, гулявшая по их спинам.

– Бегает по ротам, лупит солдат, – говорит мне Шаблий. – Я ему: «У тебя что, старшин нету? Ты полком командуешь или взводом? Если полком, то находись, где положено командиру полка. А палку сержанту отдай». Он какой-то крикливый, неусидчивый. Фирсов – типичный десантник. Для него планомерная работа пехоты с артиллерией непонятна и чужда. Основной упор он делал не на действия полком, а – ротой!

После длительного разговора оба командира полка пришли к соглашению: наступать на город Мор побатальонно.

Два батальона пойдут по долине в ротных цепях, углом вперед. Артиллерия всей полковой группы будет двигаться по шоссе, готовая в любую минуту развернуться в боевой порядок. А звено управления во главе с командирами полков, под прикрытием автоматчиков, отправится по горам, откуда удобнее вести наблюдение и руководить оперативными действиями подразделений. Обеспечение необходимой связи – по радио.

Плановое продвижение по направлению города Мор началось. Все мы то и дело посматривали в небо – нет ли там угрозы воздушного нападения?! Но небо оставалось чистым, безоблачным и не несло нам никакой опасности. До города, если мерить по шоссе, не более пяти километров. Расстояние не бог весть какое, а преодолели мы его только лишь к вечеру.

Время полдень. Солнце слепит глаза, причудливо играет бликами на молодой листве, омытой за ночь обильным дождем. Подумать только – середина марта. В Подмосковье полно еще снега, катаются на лыжах. А тут зеленеет трава, и солдаты катают шинели в скатки. Правда, на головах у солдат зимние шапки, но ведь ходят же узбеки в жару в папахах.

Впереди головного дозора группы управления идут автоматчики фирсовского полка и наши разведчики. Мне видна кряжистая фигура Ефима Лищенко и ловкого, статного Сереги Жука. Борька Израилов шествует расхлябанной походкой морячка, засаленная ушанка лихо сбита на ухо, трофейный «шмайсер», добытый еще под Псковом, с шиком болтается под рукой. А лес наполнен щебетом птиц, жужжанием каких-то насекомых, и порой забываешь о том, где ты, и как сюда попал, и для чего ты, собственно, здесь.

Изредка мы останавливаемся и с откоса горы осматриваем дали. Там, внизу, в долине, отчетливо видны наши стрелковые цепи, идущие во весь рост. Они двигаются прямо по пашне или по луговине. На почтительном расстоянии от них, даже в бинокль кажущиеся точками, копошатся какие-то люди. Очевидно, противник. Наши цепи идут медленно и спокойно – изредка только, нет-нет да и пальнет кто-нибудь из автомата. Но это так. До мадьяр все равно не достанет. Со стороны города появилось до эскадрона кавалерии, но, не подходя даже на дистанцию выстрела, гусары повернули назад. Цепи было залегли, постреляли, потом поднялись и пошли дальше. Внизу по шоссе, медленно и не нарушая ритма общего продвижения, ползла подручная батарея нашего полка. За ней оба дивизиона и полковая артиллерия 355-го полка.

– Гляньте-ка, – заорал вдруг не своим голосом Поповкин, – а чавой-то они там-то?!

Бинокли сориентированы в направлении, указанном Поповкиным. Там действительно происходило нечто необычное. По полю двигался танк, а за ним бежала пехота. Присмотревшись, можно было убедиться в том, что танк этот не сопровождал пехоту, но как бы удирал от нее, а те старались его догнать. Солнце слепило глаза, и всю картину мы наблюдали против света – контражуром. Наконец, несколько разрывов гранат убедили нас в том, что этот танк не был нашим танком.

– Ну-ка, – обратился подполковник Шаблий к Поповкину, – быстро ставь стереотрубу.

И командир полка припал к окулярам.

– Это «пантера», – сказал наконец Шаблий, – по пашне ей трудно.

– Почему не стреляет? – спрашивает Фирсов.

– Возможно, снаряды кончились, – предположил Шаблий.

– Так можно идти на таран, давить гусеницами, – не унимался Фирсов, входя в азарт, недовольный действиями немецких танкистов.

– Пока он будет разворачиваться по рыхлой земле да искать кого бы раздавить, его десять раз подорвут гранатами, – невозмутимо объясняет Шаблий. – Немец правильно делает, что уходит. Лишь бы бензину хватило. Тут он может развить скорость до двадцати километров.

– А пушки? Где наши пушки? Его же надо подбить, – суетится Фирсов.

– Пушки тут не достанут. Далеко, – спокойно говорит Шаблий. – Да и в своих солдат попасть можно. Тут более полутора километров. Черт с ним. Пускай уходит, подшибем в другой раз.

Фирсов пустил витиеватую фразу непечатного содержания, размахнулся своей суковатой палкой и огрел ею какого-то ненароком подвернувшегося солдата. Солдат увернулся и убежал – все засмеялись, захохотал и сам подполковник Фирсов.

Время – около трех. Усталые и голодные, мы решили остановиться и кое-чем перекусить. Место оказалось подходящим – поблизости бурлил прозрачный ручей. Вода в нем ледяная, течение быстрое со множеством перепадов. Достали хлеб, сало, вареные яйца. Запивали ключевой водой и тихо переговаривались. Шаблий и Фирсов расположились на плащ-палатке в тени раскидистого клена. Ординарец Фирсова достал флягу, и оба «хозяина» выпили по очереди из трофейного стаканчика.

– День-то какой. А?! – мечтательно произнес Серега Жук. – Поди, акация скоро цвести будет.

Внизу под горой дробно застучал пулемет, послышались автоматные очереди. Все повскакали со своих мест и ринулись к обрыву. В некотором отдалении небольшая группа мадьяр, очевидно арьергард, прикрывала отход своих подразделений. Кто-то из фирсовских намеревался пальнуть с горы, но Шаблий остановил его строгим окриком:

– Не стрелять! Не обнаруживать себя! Они там сами справятся. У нас иные задачи.

Семен Соколов раскинул рацию и связался с Шепелевым, у которого его «6ПК» в штабном фургоне, который настроен на постоянный прием. Коваленко сообщил, что передовая рота автоматчиков в короткий срок и без особого труда обезвредила мадьяр и принудила их сложить оружие.

– Сразу можно сказать, что звено взвод-рота у десантников подготовлены превосходно, – говорит в микрофон Шаблий, – действуют умело. Есть еше какие новости?

– Из второго дивизиона Солопиченко передали, что в ночь тяжело ранен командир батареи Баранчиков.

– Кого назначили вместо него?

– Лейтенанта Бовичева.

– Утверждаю, – коротко произнес Шаблий, – связь окончена.

Свернув рацию, мы продолжаем движение. Уже несколько раз мы пересекали глубокие овраги – то спускаясь, то подымаясь по их крутым, поросшим густым кустарником, склонам. Это и трудно, и утомительно.

Время близилось к пяти часам вечера, и нам предстояло перебираться через самый крупный и заросший овраг. Неожиданно справа, то есть там, где менее всего этого ожидали, возникла частая автоматная стрельба и слышны разрывы тяжелых противотанковых гранат.

– Что там такое? – насторожился Шаблий. – Николаев, выясни!

Я побежал на звуки стрельбы, вскинув наготове свой автомат. А навстречу мне бежал раскрасневшийся Шуркин, глупо и довольно улыбаясь.

– Товарищ старшлейтенант, – кричит Шуркин, – там немецкий танк в овраге застрял! Наши его атакуют.

Подойдя к краю оврага, на дне его я действительно обнаружил немецкий танк – да не какой-нибудь, а тяжелый «тигр». Он беспомощно скрежетал гусеницами, ворочал стволом, заклинившимся между деревьями. Но сдвинуться с места или всадить по нам из орудия не мог. Он был похож на какое-то неуклюжее, пятнистое животное, попавшее в капкан. Было ясно – танк завяз прочно и ему отсюда не выбраться. Автоматные очереди сверху не причиняли ему никакого вреда, гранаты тоже были для него подобны укусам комара. Танк ворочался, фыркал сизой гарью, но никак не мог ни продвинуться вперед, ни дать заднего ходу, ни развернуться. Его напрочь заклинило в этом овраге. По обрыву бегал Фирсов и что-то кричал своим солдатам. Я вернулся и нашел подполковника Шаблия спокойно сидящим на ящике со стереотрубой в тени развесистого клена. Я рассказал командиру полка о том, что сам видел.

– Как он туда попал? – с недоумением спросил Шаблий. – У немцев что, одни придурки среди танкистов остались? Фирсов где?

– Там, – ответил я, – вдоль оврага с палкой бегает, солдат гоняет.

Федор Елисеевич засмеялся. Я предложил ему взглянуть на травлю бронированного чудовища.

– На кой черт, слушай, мне все это нужно?! Пусть там Фирсов бегает. Я этих танков повидал, когда они не в овраге, а на тебя прут, – более чем достаточно.

Через некоторое время раздался взрыв, и клубы черного дыма поднялись над тем местом, где на дне оврага скрежетал попавший в засаду вражеский «тигр».

– В бензобак попали, – доложил Борька Израилов, – теперь они там сгорели, как в мышеловке.

Перебравшись на противоположную сторону оврага, мы увидели город Мор, железнодорожную станцию, пакгаузы, товарные вагоны, грузовики. Отчетливо просматривается часть улицы – видны мадьярские гонведы, поспешно садящиеся в машины и повозки. Они спешат и суетятся – наблюдать это и смешно и грустно. Вот из боковой улицы выскочили конные гусары, пронеслись галопом и исчезли. Улица опустела. Слышны лишь отдаленные винтовочные выстрелы и редкие автоматные очереди. Сверху, с горы, отчетливо видно: город даже не предполагается защищать. Нет тут ни траншей, ни огневых точек долговременной обороны, ни колючей проволоки, ни баррикад. Мадьяры бросили его – оставили на милость победителей. Гонведы и гусары просто-напросто бежали, прикрываясь небольшими отрядами арьергарда.

– Да! Им хватило одного лишь Будапешта! – сказал кто-то.

Перед нами неглубокий овраг с пологими склонами. Вскинув автоматы, мы спускаемся по нему с горы и бежим к городу. Впереди всех фирсовские автоматчики, а из наших – Серега Жук, Борька Израилов, Лищенко, Логинов, Квасков, Бублейник. Они возбуждены, бьют от живота короткими очередями, хотя перед ними никого нет – так уж, от избытка чувств. Сзади, изнывая под тяжестью рации и приборов, спокойно плетутся Семен Соколов, Смилык и Поповкин.

Весенний день клонится к вечеру, и солнце уже садится за горы. Пространство, на котором располагается город Мор, погружается в тень. Улицы словно вымерли: вокруг полная тишина, нигде ни малейшего подозрительного звука. Настороженно пробираемся вдоль домов, ожидая, что вот-вот пальнут откуда-нибудь – с чердака или из подвала. Но все кругом спокойно. В городе не осталось ни одного вражеского солдата!

Слева, из улиц и переулков, появляются солдаты и офицеры пехотных подразделений, вошедших в город с фронта – из юго-восточного направления. Среди пехотинцев я замечаю и наших управленцев первого дивизиона. Все возбуждены, у всех дурацки-радостные лица. В одном из переулков наталкиваемся на колонну машин штаба нашего полка. За рулем фургона старик Черепанов, рядом с ним майор Коваленко – он машет нам фуражкой из окна кабины.

– Где будем размещаться? – слышу я его вопрос.

– Присмотри сам, – говорит Шаблий, – и сразу же занимай боевой порядок дивизионами. Сегодня, очевидно, дальше не пойдем. Прикинь насчет системы огня в случае контратаки. Только, я думаю, мадьяры контратаковать не станут. Все равно скажи Микулину: пусть нитки дает по всем направлениям.

Подходит капитан Видонов. Он, как и все, улыбается, поглаживая свой подбородок.

– С победой, товарищ подполковник, – говорит он, – все-таки первый город, взятый нами на территории этого врага. Как это в фильме «Петр Первый» Жаров кричал: «Ребята! В крепости вино и бабы! Там сутки гуляем?»

Присутствующие засмеялись. Но никто даже и предполагать не мог, какой окажется для всех нас, победителей, эта ночь!

Штаб разместился в одном из богатых особняков. Я прошелся по комнатам – поражало их убранство: обилие предметов роскоши, посуды и разного рода безделушек. Кровати опрятно застланы, в комодах глаженое, накрахмаленное белье. Нет и следа того поспешного бегства гражданского населения, которое мы наблюдали в Койвисто, Кайслахти, Выборге. Кажется, что вот-вот выйдет улыбающийся хозяин и скажет: «Сервус чоколом фюхаднадь Андраш, ташик-по-жалиста». Но хозяин не выходит, и я наблюдаю, как наша солдатня начинает шуровать в этих богатых и пустых комнатах. Из гардероба выкинуты костюмы и платья. На полу валяется белье, и молодой паренек со стриженной под машинку головой, оторвав от крахмальной простыни добрую четверть, вертит ее на ноги вместо грязных портянок, которые он для пущей важности бросил на белоснежное кружевное покрывало двуспальной постели.

Но. Где же все жители?

– А воны уси у бункере, – говорит Лищенко, – там их, як огиркив у кадушке.

Я спускаюсь в бункер, то есть в обычный подвал, где жители венгерских городов хранят виноградные вина. Ефим Лищенко идет впереди, спускается по лестнице и открывает дверь.

При тусклом освещении керосиновой лампы я различаю множество лиц – женских, детских, стариковских – с одинаковым выражением интереса, страха и удивления.

– Идеген мадьяр катона ван? – спрашиваю я.

– Нинч. Нинч катона, – слышу я поспешный ответ нескольких голосов сразу.

На меня смотрят десятки перепуганных глаз. Я делаю движение вперед, и передо мной образуется проход. Я иду вглубь бункера. Подвал длинный и глубокий. Народу набилось уйма. От керосиновых ламп и фонарей душно, не хватает воздуха. Вперед выходит мужчина средних лет, с умным и усталым лицом, полудлинные волосы он откидывает назад нервным движением костлявых пальцев. Над высохшими губами коротко стриженные усы. Голос тихий и вкрадчивый. Говорит медленно, простыми фразами, очевидно, чтобы я лучше понял:

– Модьяруль катона нинч. Чок цивиль, кишдярек, кишлань, нодьпапа, нодьмама.

Взгляд мой падает на что-то огромное в глубине подвала. Приглядевшись, соображаю – бочки. Огромные деревянные бочки, вместимостью не менее ста ведер.

– Вас ист дас? – спрашиваю я венгра по-немецки. Просто потому, что не знаю, как спросить по-венгерски.

– О! Эс ист вейн. Гут вейн. Мадьяр бор. Вино, – говорит он, подыскав, наконец, подходящее русское слово.

Кто-то услужливо протянул ему кружку. Мужчина нацедил из бочки вина, подумал, отпил сам, болезненно улыбнулся, выплеснул вино на пол, нацедил вновь и подал мне. Я машинально взял кружку и попробовал. Да, это было венгерское молодое, кислое вино – бор. Но сколько же его тут?! Если его столько же в каждом доме и до него доберется наша солдатня, наша «голубая пехота», то что тогда будет. «В крепости вино и бабы!» – вспомнились мне слова Меншикова из кинофильма, повторенные Васей Видоновым час тому назад. Что будет, если наши десантники загуляют?! Я стоял и смотрел на притихших жителей города Мор, собравшихся тут в подвале, около бочек с напитком, который каждого из них может сделать несчастным уже после того, как окончился бой?! О боже! Не на погибель ли свою заготовили и сохранили столько вина?! Город взят без боя – богатый, не разрушенный город. Он достался нам, как Москва Наполеону. Это он, «великий гений войны», говорил, что «побежденный город подобен поверженной красавице, которой следует насладиться». Интересно, думает по этому поводу что-либо наше высшее командование: Виндушев, Михеев, Игнатьев, Яковлев и прочие?!

Ведь должны же они были изучать опыт минувших войн и знать: перепившееся войско – это уже не армия, а стадо, разгульная, неуправляемая толпа.

Так оно и вышло! Через час, и не более, уже не существовало воинских подразделений – все перемешалось в пьяной вакханалии.

На город опускались весенние сумерки. Небо прозрачное и светящееся, а в улицах сгущается прохладная темнота. На память почему-то пришли стихи, памятные мне с детства:

Слети к нам тихий вечер

На мирные поля,

Тебе поем мы песню,

Вечерняя заря.

Эту песню любила петь моя мать, особенно под аккомпанемент гитары моего отца. Почему я вспомнил слова именно этой песни? Да потому, что вечер был действительно прекрасным и тихим, а заря удивительно светлой и прозрачной. Поля только не были мирными, хотя в округе не слышно было ни единого выстрела.

Жители города постепенно выбирались из подвалов и собирались кучками у ворот. Прибирали следы разгрома в домах, учиненного солдатней.

Куда девались люди батареи управления? Нет никого из разведки. И где командир батареи управления Федоров?

Надев телогрейку и перекинув автомат через плечо, я пошел посмотреть, что творится кругом.

Во дворе одного из домов, около бункера, который выходил на поверхность земли бетонным колпаком с прочной железной дверью на засове, суетились мадьяры. Я подошел ближе и увидел лежащего на пороге Сашку Логинова. Каким образом его длинная фигура втиснулась в проем небольшой двери, я представить не мог. Но знал – извлечь его оттуда будет не так-то просто. Логинов совершенно пьян: осовелые глаза бессмысленно вытаращены, нижняя губа отвисла, и слюни текут вожжей. Тут же лежит и автомат – мадьяры оттащили его несколько в сторону. Логинов на какой-то момент приходит в себя и, разводя руками, нечленораздельно произносит:

– Мадьяр, бор!

И услужливые мадьяры льют в Сашкину глотку вино из огромного кувшина.

Икнув, Сашка выкрикивает:

– Мадьяр, колбас!

И ему, как соску младенцу, пихают в рот батон полукопченой венгерской колбасы. Делают они все это сосредоточенно, серьезно, без тени насмешки или издевательства.

– Ми чинато?! – крикнул я и оглядел всех присутствующих строгим взглядом.

Мадьяры смотрят на меня растерянно. И вдруг все сразу начали громко что-то говорить, перебивая друг друга.

– Нем тудом! – еще громче крикнул я, и толпа замолчала.

А что теперь делать с Логиновым? Обернувшись, я увидел, что жители ведут какого-то старика с длинными седыми усами.

– Господин поручик, – взглянув на мои погоны, обратился ко мне старик, – там в бункере у этих женщин дети. А ваш солдат выпускает их оттуда лишь при условии, чтобы они поили его вином и кормили колбасой. Сделайте одолжение, господин поручик, выпустите детей.

– А вы, уважаемый, – отвечал я ему как можно строже, – переведите этим жителям мой приказ: коль скоро они хотят свободы своим детям, коль ради этого они довели нашего солдата до бесчувственного опьянения, то пусть теперь при мне они отнесут его в казарму, куда я им укажу.

Старик перевел мой приказ, и толпа жителей стала извлекать Логинова из проема дверей. Он пьяно упирался, что-то орал, а потом запел: «Во субботу день ненастный…» Его подняли и понесли туда, где стояли наши фургоны. Я шел сзади с его автоматом.

– Убитый или раненый? – спрашивает Вася Видонов, поглаживая свой подбородок.

– Упившийся, – отвечаю я.

– Тогда, пусть вон туда кладут, – говорит Вася, указывая вглубь двора, – их там уже не один лежит.

Опустив на землю Сашку Логинова и сказав «висонт латаша», мадьяры ушли.

– Нигде там не стреляют? – спрашивает Вася.

– А кому стрелять-то? – удивился я.

– Да говорят вон, что переодетые солдаты мадьярские по бункерам прячутся и огонь по нашим ведут. – Видонов кивнул в сторону соседнего дома: – Там вон, какого-то графа с женой наши разведчики приволокли. И у обоих оружие. Шаблий разбираться пошел.

По соседству с тем двором, где расположился штаб полка, действительно находилась городская усадьба, возможно, что и графская. Дом подковообразный с колоннами и парадным въездом. На песчаной дорожке, среди цветников с наклюнувшейся зеленью, стояла толпа возбужденных солдат, подполковник Шаблий и его жена Нина и двое мадьяр – мужчина и женщина, – строго и со вкусом одетых, средних лет, невозмутимых в своем аристократическом спокойствии. Серега Жук и Борька Израилов были хоть и «на взводе», но на ногах держались крепко и говорили свободно.

Командир полка держал в руках вороненый «вальтер» в желтой кожаной кобуре, а Нина рассматривала совсем игрушечный, но тоже вороненый «браунинг».

– Поскольку задержанный венгерский господин не воспользовался имеющимся у него оружием, – говорил подполковник Шаблий, обращаясь преимущественно к солдатам, – то применять к нему какие-либо санкции мы не имеем права. Оружие его мы, безусловно, конфискуем. Вы свободны, господа, – обратился Шаблий к мадьярам, – можете идти. Тудом?

– Я вас понял, господин полковник, – сказал венгерский граф правильным русским языком, – благодарю вас от себя лично и от имени моей жены.

Вернувшись в штаб, я нашел Видонова, занятого разбором каких-то бумаг.

– Что делать дальше-то? – спросил я его.

– А я, думаешь, знаю?! – хмыкнул Вася. – Иди погуляй, может, еще кого найдешь? Сам только не напейся.

– Ты меня когда пьяным видел? – не выдержал я.

– Ладно, ладно, – засмеялся Вася, – не лезь в бутылку – там и так многовато.

Я вышел на улицу и остановился. Вечерний сумрак все более и более сгущался. В прозрачном и безоблачном небе зажглись первые звезды. Я стоял на краю тротуара в нерешительности, соображая, куда и в какую сторону лучше податься, как из-за угла вылетел «виллис» командира дивизии. Полковник Виндушев сидел рядом с шофером, гневно насупив брови и вытаращив свои серо-голубые глаза. На заднем сиденье шестнадцатилетний сын Борька с автоматом и старший лейтенант Ирина Владимировна – красивая молодая женщина, как говорили, состоявшая в родстве с Мерецковым.

– Кто такой?! – заорал на меня Виндушев, играя скулами.

– Начальник разведки 534-го минометного Выборгского полка, – ответил я и посмотрел на свой костюм: грязная телогрейка, вытертые черные хлопчатобумажные галифе, сапоги, заляпанные глиной, за плечами автомат, на голове мятая фуражка.

– Пьян?! – взревел Виндушев.

– Никак нет, товарищ полковник.

– А ну, дыхни!

Я дыхнул в лицо комдиву.

– И впрямь трезвый. Где ж твои солдаты?

– Не знаю, товарищ полковник.

– Дела, – усмехнулся Виндушев. – Я вот тоже ничего не знаю. – И уехал на своем «виллисе».

Из ближайшего переулка вдруг появляется коренастая фигура майора Куштейко – он пьян, толстая физиономия его стала красной с фиолетовым отливом, глаза вытаращены, белки налиты кровью. В руках майора два повода. На одном гарцующий гусарский конь гнедой масти под седлом, а на другом бык с метровыми рогами, впряженный в телегу. Быка погоняет ординарец Демченко хворостиной. Телега нагружена барахлом и всякой рухлядью. А наверху воза сидит косолапая его Валентина в котиковом манто внакидку с огромным «телефункеном» в руках. Мне стало смешно.

– Далеко ли собрался, товарищ майор? – спросил я Куштейко.

– Ты как со старшим? – заорал он, сжимая огромный кулак. – Разговаривать?!

– Смотри, не упади, – сказал я, сплюнув, – а то ненароком морду себе расквасишь.

– Да я тебя. Сопляк. Морду.

Но я пошел прочь, и еще долго за мной вслед сыпалась брань и пьяный ор разбушевавшегося Куштейки. Но едва успел я прийти в себя от встречи с командиром дивизии и с заместителем командира нашего полка по строевой части, как налетели на меня взволнованные мадьяры – хватают за рукав телогрейки и с криком: «Пан, пан! Орос катона капут» тащат к ближайшему бункеру. Спустившись с мадьярами вниз, в подземелье, я увидел стоведерные бочки, прострелянные автоматными очередями. Из дырок хлестало фонтанами вино. Солдаты уже насосались и лежали на полу в состоянии «мертвецкого опьянения». Многие буквально плавали в лужах бора. Некоторые из них еще лакали вино прямо с полу, из лужи. Через какое-то время потоки вина из бочек, естественно, накроют их с головой, и они захлебнутся. Я показал мадьярам, что прежде всего следует заткнуть пробками дырки в бочках. А солдат велел выволочь наверх, на воздух. В соседних дворах такая же картина. Через несколько домов я наблюдал, как пушкари пригнали «студебекер» и лебедкой выволакивали бочки наверх. Затем вышибали днище и ведрами таскали куда-то этот злополучный напиток. Едва я вернулся в расположение штаба полка, как Шаблий тут же вызвал меня к себе:

– Слушай, Николаев, где все? Где начальник связи Микулин?

– Не знаю, товарищ подполковник.

– Найди мне Микулина. Я с него голову сниму – ни одной рабочей нитки. Найди штаб бригады.

Закинув автомат за плечи, я пошел искать Микулина. Но где его искать?! Да и какие теперь могут быть «рабочие нитки», когда вокруг сплошное пьянство. Даже если телефонисты и протянули кабель, пьяная солдатня тысячу раз успела бы его оборвать. Но я не противоречил и пошел искать Микулина. Пошел искать штаб бригады. В штабном автобусе сидит Коваленко и что-то пишет. Мне стало смешно.

Искать Микулина долго не пришлось. Я нашел его на соседней улице у фонарного столба. Наш начальник связи сидел на земле в своей серой коверкотовой гимнастерке и синих бриджах. Он был беспробудно пьян. Волосы закрывали ему глаза, и он сидел, растопыря ноги и руки. Вокруг него на четвереньках, с катушкой кабеля на спине, ползал пьяный телефонист Скобелев и прикручивал разматывающимся проводом Микулина к фонарному столбу.

– Николай, – окликнул я его, – ты что тут делаешь?

– Связь с пехотой налаживаю, – еле выговаривая слова, пробурчал он в ответ.

Махнув рукой, я пошел дальше. В городе бушевала вакханалия. На центральной площади, на прилегающих улицах полыхали костры – горит дорогая мебель, книги, все, что попадает под руку. Хрипят десятки патефонов, из окон слышны звуки разбитого фортепиано, где-то ноет скрипка, ревет труба. В душераздирающие звуки музыкальной какофонии вплетаются отголоски выстрелов из боевого оружия и ракетниц. В ночном небе отражаются разноцветные огни ракет, отблески костров. И все это перекрывает, сотрясая воздух, оглушительный рев пьяных глоток.

У одного из особняков современного стиля модерн скучает полупьяный часовой.

– Кто стоит? – спрашиваю у часового.

– Ну, штаб стоит. А те чё надо-то? – Язык у часового заплетается, голова клонится набок. Но вот он продирает глаза, смотрит на меня осовелым взглядом: – Кто такой, почему здесь? А ну, проходи.

Я иду мимо часового во двор. Часовой на это не обращает внимания и, стоя, засыпает. Вот и мраморная лестница подъезда, дубовые двери с медными фигурными ручками и зеркальными стеклами. Парадный вестибюль с пальмами и мозаичным полом. Полукруглая лестница с причудливыми перилами в два марша, справа и слева, образует балкон. И на этом балконе я замечаю тонкую и длинную фигуру какого-то капитана с голубыми погонами десантника. Капитан сильно пьян и чем-то очень озабочен. Посмотрев на меня и решив, что я не тот, на кого следует обращать внимание, он протянул руку назад и властно крикнул:

– Давай!

В руке у капитана оказалась дорогая фарфоровая чашка – синяя и с золотым рисунком. Нагнувшись над перилами, капитан долго что-то разглядывает на полу. Затем вытягивает руку вперед, держа чашку двумя пальцами. Я посмотрел на пол, как раз под тем местом, где на балконе стоял капитан, на полу квадрат из мозаики был усыпан черепками битого сервиза. Капитан долго целился, разжал пальцы, и чашка полетела вниз – раздался тонкий, нежный и чистый звук чего-то лопнувшего, звук тоскливый и страдающий. Не знаю, может быть, мне это только показалось.

А на площади гремит какофония. Полыхают костры. И пьяная солдатня вопит, орет и пляшет, дерется, умиляется, обнимается и хохочет. Никто тут друг друга не слушает – все тут, в этом хаосе, как бы сами по себе. Наступил, видимо, такой момент опьянения, когда люди, хоть и собранные вместе, пребывают в предельно самозамкнутом состоянии.

В одном из углов площади собралась изрядная толпа пьяной публики. На опрокинутую огромную бочку взгромоздился молодой солдат в каком-то рыцарском шлеме набекрень, задрапированный в кусок бархатной портьеры с кистями, и декламировал Баркова. И вот – под южным звездным небом земли потомков сурового Аттилы, пьяная российская солдатня внимала нахально-похабным строфам поэта нашей Северной Пальмиры:

Один Блудищев был Порфирий,

Так он при Грозном службу нес

И, подымая… гири,

Не раз смешил царя до слез.

Другой Блудищев – храбрый малый

В солдаты при Петре попал

И в славной битве под Полтавой

Он… пушки прочищал.

А третий был Блудищев Лев,

Придворный, генерал аншеф!

Декламация была явно талантливой – нецензурные, матерные слова он произносил с особым чувственным смаком. Слушатели сладострастно млели и награждали исполнителя щедрыми аплодисментами. И никто даже не задумался над тем, что концерт этот возник в непосредственной близи передовой, то есть там, где по нормам военного времени надлежит вести себя тихо, со всеми предосторожностями, соблюдая правило маскировки и круговой обороны. А тут полыхают гигантские костры, бросая вызов авиации противника. Тут достаточно одного звена бомбардировщиков, чтобы все перемешать с землей, превратить в прах и уничтожить.

Небо ясное, чистое, и я не улавливаю в нем ни одного подозрительного звука. Отойдя от импровизированной эстрады, я наткнулся на толпу солдат, которые как мухи облепили огромную стоведерную бочку с выломанным днищем и черпали из нее бор котелками и кастрюлями. Котелками же и кастрюлями чокались, лакали через край, пьяно орали, матерились и что-то пели. Жители города с ужасом выглядывали из укрытий, в которых они затаились. Я пробирался среди солдат, которые тупо смотрели на меня, ничего уже не соображая. И у каждого из них по автомату или винтовке. Что, если кто-то начнет вспоминать обиды или кто-то кого-то примет за противника и начнет палить и бросать гранаты?! Ведь только один безумный выстрел может привести к тому, что люди в пьяном чаду перестреляют или перережут друг друга.

За городом, фронтом на север, на запад и на юго-запад, окапывались подразделения 105-й дивизии генерала Денисенко. Но недолго пребывали они в состоянии трезвенного целомудрия – вскоре и туда потекли потоки бора в ведрах и канистрах. И передовая огласилась пьяными криками, песнями, руганью. И там запылали костры, завыли патефоны – загуляла передовая. Противник молчал, будто его и не было, – ни единого выстрела не раздалось оттуда, где заняли линию обороны венгерские гонведы, ни одного огонька не светилось на его стороне. Что могли думать там – в окопах противника? Может быть, они предполагают, что горят не костры, а здания и русские чинят ужасную расправу над мирными жителями? Ведь там, у нас, на нашей территории, самыми страшными и беспощадно жестокими карателями были именно мадьяры.

Штаб 57-й артиллерийской бригады я нашел в богатом и большом особняке. Во дворе, прямо на газонах и цветниках, стояли штабные фургоны, «студебекеры» и «виллисы». Ходят пьяные солдаты, и часовой у ворот мирно похрапывает, сидя на каких-то ящиках.

В обширной гостиной, обставленной мягкой мебелью, стоит белый рояль с причудливыми золотыми завитушками. В расстегнутом кителе за клавиатурой капитан Стрельцов. Кудрявые черные волосы в хаотическом беспорядке, выпуклые глаза полны пьяного сладострастия. На оттопыренной губе прилипла замусоленная папироска. Подыгрывая себе на рояле, Натан Стрельцов поет хриплым и надрывно-эмоциональным баритоном:

Утомленное солнце

Нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась

В любви своей.

Натан Стрельцов смотрит на меня в упор, подмигивает и показывает в угол. Там, в полумраке, различаю я нечто копошащееся в белой нижней рубахе и сверкавшую наготой жирную ляжку полуголой женщины. Тут же на полу валяется китель, цветное дамское платье, туфли и прочие принадлежности туалета. Слышится пьяный смех, взвизгивания и какие-то нечленораздельные звуки. В противоположном углу комнаты с наушниками поверх пилотки сидит радист около ящика с рацией и что-то тихо бубнит в микрофон.

В коридоре нижнего этажа встречаю капитана Бажанова. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в Тёкёле.

– Что тут у вас? – спрашиваю я.

– Сам не видишь? – отвечает Бажанов окающим нижегородским говором и смеется: – У вас разве не так?

– Страшно все это! – говорю я.

– В сорок втором было, – заговорил Бажанов спокойно и тихо, – на юге дело было, под Ростовом. Ворвалась наша казачня на станцию и обнаружила цистерну со спиртом. И перепились. Немцы их живьем взяли. В прошлом году, на Ленинградском, десантники пошли на операцию в тыл и тоже упились трофейной водкой. Много их тогда погибло. А полковника, начальника десанта, – разжаловали до капитана. Вот такие дела.

Капитан Бажанов был абсолютно трезв. Передав привет Коваленко, он вышел куда-то через внутреннюю дверь. От усталости я еле держусь на ногах. А нужно еще побывать на батареях нашего полка.

На восточной окраине города, во дворе около небольшого одноэтажного дома я различил знакомый силуэт миномета и рядом с ним другой. По фронту батареи прохаживался часовой.

– Стой! Кто идет? – услышал я окрик часового. И что меня поразило – это был окрик совершенно трезвого человека.

– Начальник разведки полка! – отозвался я.

– Проходьте, товарищ старший лейтенант.

– Кто здесь из офицеров дивизиона?

– Да все туточки: и лейтенант Николаенко, и лейтенант Черемисинов, и лейтенант Заблоцкий, и лейтенант Тарасик.

– Лейтенант Заблоцкий где? В каком доме?

– А вон в энтом. – И часовой проводил меня до дверей.

– Ну, что тут у вас? – спрашиваю я у Заблоцкого.

– Ничего, – отвечает Миша и, будто что-то вспомнив, весело кричит: – Слушай, говорят, вся пехота перепилась?!

– Где и кто это говорит? – спрашиваю я, делая вид, словно я ничего не ведаю о перепившейся пехоте.

– Все говорят! Нас в штаб дивизиона вызывали, и майор Рудь так и сказал, что «вся пехота в стельку». Если, говорит, немцы пойдут в контратаку, одна надежда на минометчиков и артиллеристов. Потом замполит дивизиона Дехтярев говорил о чести офицера и о том, что вино пить очень плохо.

– У вас тут что – общество святых трезвенников?

– Слушай, – говорит Заблоцкий, – у нас тут какая история-то вышла. Меняем мы огневые позиции – я с первой машиной еду, а с последней – сержант Алексеев, тот, что с маршалом Вороновым разговаривал. Алексеев вылазит из кабины, отцепляет миномет и вдруг грохается наземь. И лежит без движения. Только что стоял, крутился, миномет устанавливал. И вдруг хрясь о землю – и недвижим. И ни единого выстрела. Трогаем его, а он не реагирует. «Дак, он же ж пьяный», – говорит один солдат.

– Скажи, а много в городе пьяных, – интересуется Миша Черемисинов.

– Думаю, намного больше, нежели это допустимо в подобной ситуации, – отвечаю я.

– Слушай, – перебивает меня Заблоцкий, – говорят Федорову, командиру штабной батареи, в стоге пещеру вырыли и бочонок вина туда закатили: Федоров там сидит и вино из бочонка глушит. Нет?!

– Вранье! – сказал я.

– Ну и я думаю, что вранье, – зачем Федорову в стоге сена пещера?

Простившись с Заблоцким и Черемисиновым, я отправился было в штаб полка, но, ощутив в себе полное бессилие, зашел в первый попавшийся дом, не занятый войсками, и завалился в постель. Как был – в сапогах и телогрейке. Прямо поверх перин и заснул, совершенно не заботясь о том, где я и что со мною может быть или случиться.

18 марта. Проснулся я от того, что солнце било мне прямо в глаза. В комнате никого не было, и, очевидно, пока я спал, никто не заходил ко мне. Оправив снаряжение, одернув гимнастерку и сняв телогрейку, я вышел на улицу.

Протрезвевшее воинство приходило в себя и опохмелялось. Но все-таки все понимали, что пить так, как пили вчера, более нельзя. Слава богу, что ночь прошла спокойно и все остались живы. Тем не менее все так перепуталось, что разобраться, где кто, из какого подразделения, было невозможно. Людей собирали, комплектовали взводы и роты и уже потом производили соответствующий обмен.

Капитан Микулин появился с опухшей физиономией, в разорванной коверкотовой гимнастерке, с подбитым левым глазом.

Он не оправдывался, а только виновато улыбался и рассказал о том, как, протрезвев от утреннего холода, он вдруг обнаружил себя прикрученным к фонарному столбу проволокой и решил, что попал в плен.

– Ты себе представить не можешь этого ужаса, – говорит мне Николай.

– Глаз-то тебе кто подбил? – спрашиваю я.

– Кто его знает, – нехотя отвечает он и продолжает: – Очнулся я, голова трещит, глаз затек и ломит, руки связаны. Ну, думаю, всё – пытали.

– Освободил-то тебя кто?

– Не знаю.

Понемногу собрали весь личный состав штабной батареи.

– Где твой Шуркин? – спрашивает меня Федоров.

Я вспомнил басню Заблоцкого о пещере с бочкой вина и расхохотался. Федоров был трезв.

– Ты что ржешь? – обиделся Федоров. – Где твой Шуркин?

– Шуркин такой же мой, как и твой, – ответил я, – и если не убит, и не ранен, не попал в плен, то весьма возможно, что и объявится.

Шуркин действительно вскоре объявился. Он ехал на велосипеде довольный и глупо улыбающийся. На раме его велосипеда перекинут был мешок, в котором визжал живой поросенок.

– Ты где пропадаешь? – задал я вопрос своему вестовому.

– Так нельзя же ж без харча, товарищ старшлейтенант. – И Шуркин полагал, что вопрос исчерпан и разговаривать более не о чем.

– Выворачивай мешок! – приказываю я ему.

Шуркин смотрит с наивным недоумением и не трогается с места.

– Ты что? Русских слов не понимаешь?! – прикрикнул я. – Выворачивай, говорю.

Шуркин развязывает мешок, берет его за углы и вываливает содержимое на землю. С визгом выскочил из мешка поросенок, весь вымазанный абрикосовым конфитюром и обсыпанный сахарным песком и мукой. Белое облако поднялось вверх. Стоявшие вокруг солдаты давились смехом.

– И это ты называешь харчем? – говорю я, еле удерживаясь от того, как бы не расхохотаться. – Стоило бы тебя, сукина сына, самого заставить жрать этот самый харч.

– Та вин же недоумок, товарищ старшлейтенант, – услышал я сзади голос Ефима Лищенко, – вин же забыв тудой масла коровьего усунуть. Тоди зараз можно булоб прямо у мешке и поджарить.

Тут все стоявшие разом грохнули от хохота, рассмеялся и я. Даже Федоров и тот от души хохотал.

Собрав разведчиков, я отправился на предварительную рекогносцировку переднего края в районе юго-западной окраины города Мор.

105-ю дивизию Денисенко отвели, и боевой порядок занимали батальоны 355-го фирсовского полка. С этой стороны города его естественной границей служит линия железной дороги. Далее, в шестистах метрах, неширокая речка, противоположный берег которой довольно круто подымается вверх, образуя невысокую гряду. Еще дальше, приблизительно в километре с небольшим, населенный пункт Тарлан. Мадьярские гонведы окопались на подступах к Тарлану, прикрывая развилку дорог на Надьвелег и Баконьчерни. Наша пехота углубляет траншеи на этом берегу. И в военно-инженерном, и в тактическом отношении эта позиция никуда не годится! И командование решает созданием нескольких рядов траншей подойти к позициям противника на расстояние, позволяющее осуществить «бросок в атаку». Земля тут податливая, и солдаты работают активно и с напряжением. Наши разведчики и связисты заняты оборудованием наблюдательного пункта. Мадьяры ведут себя тихо, работать нашим солдатам в окопах не мешают и в смысле

«огневой активности» себя никак не проявляют. Было очевидно, что в этот день проводить какие-либо активные и наступательные действия не предполагается. После взятия Мора мы как бы вдруг замерли в выжидательной позиции.

Как удалось выяснить в первые же часы наблюдения, позиции венгров на подступах к Тарлану не представляют собой ничего сложного в инженерном отношении – наскоро отрытые окопы и отдельные огневые точки.

День клонился к вечеру. Косые лучи заходящего солнца освещали справа налево оранжевым отсветом оголенные суглинистые высоты противоположного берега. Длинные фиолетовые тени ложились по земле. Уставшие за день люди отдыхали, сидя в свежеотрытых траншеях. Все проголодались и ждали прихода дежурных с термосами. На передовой воцарился момент благоговейной тишины – ни выстрелов, ни криков, ни разговоров, лишь мерное журчание воды в реке, птичий гомон да еще какие-то непонятные звуки, типичные для весеннего состояния природы.

Тут-то и появляется на нашем бруствере курица – но не обычная курица, а наполовину ощипанная, без перьев, лишь голова лохматая, да из хвоста два пера торчит, а все тело курицы голое. Откуда она взялась – неизвестно. Возможно, что притаилась в чьем-нибудь вещевом мешке, с вечера пьяного солдата. А теперь вот, каким-то образом оказавшись на свободе, пошла гулять по брустверам передовой линии траншей.

Увидя у себя такую гостью, наши солдаты стали орать, хлопать в ладоши, свистеть, хохотать. А бедная курица кудахча бегала по брустверу, беспомощно махая своими общипанными крыльями.

Тут-то вот мадьяры и не выдержали – открыли шквальный огонь из всех видов стрелкового оружия. Пули ливнем неслись над нашими головами, врезались в заднюю стенку траншеи. Но, как ни странно, ни убитых, ни раненых при этом не оказалось. То было нашим счастьем. Огонь мадьяры открыли внезапно, и огонь был значительной силы. Так голая курица сослужила нам особую службу – позволив, хотя бы в общих чертах, выявить огневую систему противника. А наш Ефим не преминул высказать свое особое мнение по этому поводу:

– А шось, товарищ старшлейтенант, мабудь теперь при разведке боем спользовать нэ дэсантникив, а щипаных курей? Тильки нэ единично, а повзводно. То, думаю, будэ наикращчэ.

Оставив дежурных наблюдателей на НП, мы вернулись в расположение штаба полка. Парторг капитан Князев читал солдатам по бумажке доклад, посвященный «Дню Парижской коммуны».

У Федора Елисеевича Шаблия – день рождения. Нашему командиру полка исполнилось двадцать семь лет. Мы все его поздравили, но никакого «отмечания» в создавшейся ситуации быть не могло.

Поздно вечером пришел приказ командующего фронтом маршала Толбухина для общего осведомления. В нем говорилось о задачах, поставленных перед 9-й гвардейской армией и 6-й гвардейской танковой армией.

19 марта. После непродолжительной минометно-артиллерийской обработки траншей противника части дивизии Виндушева перешли в наступление. Венгерские гонведы, не сопротивляясь, отошли, оставив свои позиции на высотах Тарлана. Однако дальнейшее продвижение на запад, на нашем направлении, было тотчас пресечено высшим командованием. А подразделениям 106-й дивизии приказано занять оборону на западных склонах высот с населенным пунктом Тарлан. Приказы не обсуждаются. Но, по слухам, что-то там не ладилось у танкистов 6-й гвардейской: «встретив сильное сопротивление, они не выдержали якобы темпа наступления».

Коваленко, Видонов, Микулин и я сидим в небольшом автобусе командира полка вокруг стола на мягких диванчиках.

– Старшее командование нам своих замыслов не раскрывает, – говорит Шаблий тихо и спокойно, – информация сверху весьма ограниченна. Возможно, нам отводится роль сковывания противника на открытом правом фланге армии и всего фронта. А главная наша задача должна оставаться прежней – это инициативно и качественно готовить и вести огонь. Тут мы должны показать свое мастерство. Коваленко, проследи по батареям и в управлении, чтобы не повторилось пьянки. Предупреди: Виндушев пригрозил на будущее судом и штрафной ротой.

Совещание окончено, и я иду по улице Тарлана. Передо мной знакомая картина: солдаты бьют гусей, кур, индюков и поросят на ужин. В воздухе порхает пух, слышится визг свиней и запах паленого. На кострах и в печах для выпечки хлеба – каменцах – солдаты жарят, варят и пекут себе пищу, пренебрегая кухней с армейской овсяной кашей.

– Да куды ж я ее девать-то буду? – сокрушается старшина Петренко.

– А вон, свиньям вывали, – советуют солдаты, – пущай жрут. Мы их опосля и освежуем. Произведем, как говорится, обмен веществами.

Поужинав жареной гусятиной, яичницей с салом и выпив стакан бора, я завалился спать в мягкие, пуховые перины.

20 марта

– Товарищ старший лейтенант, вас вызывает до себя товарищ начальник штаба майор Коваленко.

В дверях стоял посыльный штаба полка рядовой Дрон-дель, известный тем, что чинил любые часы исключительно одним только перочинным ножом.

– Доложи, что сейчас буду, – сказал я и вслед за Дрон-делем вышел во двор.

Хмурый мадьяр прибирал следы разгрома, учиненного вчера «нашествием иноплеменных», как говорится где-то в древних книгах.

На солнечной стороне двора, сидя на поваленном ларе, Борька Израилов и Серега Жук режутся в очко. А вокруг стоят солдаты батареи управления и с азартом наблюдают игру. В Борькиных руках мелькают какие-то невиданные мною раньше карты – нет тут ни привычных трефов, пик, червей и бубен, а всё какие-то листья и желуди.

– Делом занимаемся? – спрашиваю я, подходя ближе. – А наблюдательный пост выставлен?

– Наблюдать-то, земляк, некого, – говорит Борька Израилов, кладя карты на ларь и нехотя вставая.

– Некого, говоришь? – переспрашиваю я.

– Разведка «голубых» ходила, – говорит Жук, – оторвались гонведы.

– Ты, земляк, лучше сюда посмотри, – и Борька веером рассыпал колоду карт, – какие картинки? А? Ты видел что-нибудь подобное?

– Еще раз увижу, – сказал я строго и спокойно, – отберу и в огонь брошу. А теперь всем собраться и быть готовым к движению.

В штабном фургоне Коваленко с Видоновым сидели над оперативной картой и наносили обстановку согласно последним данным штаба армии.

– Что нового, Николаев? – обратился ко мне Коваленко.

– Разведка, по обыкновению, все проспала, – бросил реплику старший писарь Скворцов.

– Нового-то что? – переспросил я. – Может быть, старшина Скворцов знает, куда венгерские гонведы подевались?

– Я же не разведка, – отшучивается Скворцов.

– Он, действительно, не разведка, – с серьезной миной произносит Вася Видонов, – он у нас в полку знамя полковое охраняет.

– Ну коли так, – говорю я, – то пусть и сидит около знамени. И не вякает попусту.

Скворцов надулся и затаил обиду.

В десятом часу утра 355-й полк Фирсова двинулся обычным походным порядком в направлении населенного пункта Надьвелег. Движение по дороге шло в замедленном темпе. Многочисленные боковые дозоры обследовали фланги в подозрении скрытого противника. Только с боков нам никто не угрожал. В воздухе господствовала тишина, не слышно было ни единого выстрела. Лишь на юге, на значительном удалении, не переставая гудели раскаты боя. День выдался пасмурный, по-весеннему сырой, но не дождливый. От земли подымалась испарина, и воздух был пропитан запахами пробуждающейся природы.

Где-то в третьем часу, при очередной остановке, справа от шоссе, в районе небольшой рощицы, мы услышали шум и автоматную перестрелку.

Первоначально подумали, что разведка натолкнулась на опорный пункт противника, и все стали решать, каким образом разворачиваться в боевой порядок. Но шум и выстрелы стихли так же внезапно, как и возникли. А на опушке рощицы появились двое парней-десантников, между которыми вприпрыжку шел немолодой, обросший густой щетиной, хилый человек в немецкой шинели и огромной каскетке. Человек этот оказался одиночным дезертиром, который день уже прятавшийся в какой-то яме и ожидавший прихода русских. Он виновато улыбался, испуганно моргал, но с явным интересом смотрел на наших ребят. На вопрос: «Кто он такой?» – пленный отвечал по-украински, что он закарпатский русин, что его дом давно под русскими, а он до сих пор никак не мог сбежать от немцев, потому что очень строгие законы о дезертирах и эсэсовские зондеркоманды ловят их и расстреливают. Но он все-таки сбежал. Он видел, как отступали венгерские гонведы и гусары. Когда же появились русские, он очень испугался, что его примут за врага и убьют. А он не враг – он русин. Такой же славянин, как и русские, только западный славянин.

Подобрав конвоиров, которые бы не обидели пленного, мы отправили его в штаб дивизии. Солдаты, между прочим, никак не могли понять: почему русин, то есть русский, служил в немецкой армии? Они искренне принимали его за изменника, за власовца и готовы были растерзать. Разъяснить им, что русины являлись подданными австрийской империи, а потом Чехословакии и призывались в германскую армию, как и все прочие малые народности Богемского протектората, стоило немалого труда.

В шестом часу вечера головной полк дивизии подошел к селу Надьвелег. Венгерские части, не принимая боя, отошли, прикрываясь отдельными группами автоматчиков. Для нас стало ясно – венгры не желают более драться и вынуждены вести боевые действия лишь под воздействием и угрозой немецкого командования.

Заняв Надьвелег без боя, без потерь и не выпустив ни единого снаряда, дивизия Виндушева заночевала в большом и богатом селе. Готовили ужин – ловили и щипали кур, гусей и уток, кололи поросят, жарили, парили и варили. А после ужина завалились спать, не думая даже о том, что где-то совсем рядом, в двадцати километрах, идет кровопролитная схватка с отборными эсэсовскими частями и люди гибнут там тысячами.

21 марта. 355-й полк Фирсова получил приказ продвигаться от села Надьвелег в северном направлении и занять населенный пункт Ака. Расстояние тут не превышает шести километров. Связывает эти два села проселок, проложенный прямо по пашне. Слева течет неширокая речка Тая.

Венгерские войска оторвались от нас, и даже трудно сказать, где они теперь. Фирсовская пехота заняла рубеж обороны в полутора километрах севернее Ака и стала сразу же окапываться. Батареи минометного дивизиона разбили огневые позиции на южной окраине деревни Ака, а пушечный дивизион Самохвалова замаскировали в лесу по пути из Надьвелега. Батарея управления расположилась на ночлег в самом селе.

Вечером я спросил у Коваленко, что он думает по поводу нашего несколько неожиданного броска на север.

– По всей видимости, – ответил мне начальник штаба, – командование беспокоит явно открытый правый фланг. Основные силы идут в западном и юго-западном направлении. А тут железная дорога и шоссе. Командир полка приказал завтра с утра начать строительство наблюдательных пунктов.

– И долго мы тут будем сидеть? – спросил я.

– Кто ж знает.

22 марта. Сразу после завтрака старшина Петренко повел батарею управления на строительство командно-наблюдательного пункта на высотке в километре севернее Ака. Стоит пасмурная и прохладная погода. Временами накрапывает дождь. Солдаты валят лес, кроят его на плахи, роют котлованы для землянок. Но делают все это лениво, вяло, с неохотой. Чувствуется их подсознательное ощущение, что пользоваться всеми этими инженерными сооружениями не придется. Что тут не Ленинград сорок второго года и не Карелия в сорок четвертом. Я сознаю их внутреннюю правоту еще и потому, что знаю о ближайшей задаче нашей армии – выход всеми войсками на рубеж реки и канала Раба.

В привычной стеганой телогрейке без погон, в черных хлопчатобумажных брюках, с автоматом за плечами, я почти не отличаюсь от обычного солдата или сержанта. Такой костюм дает мне возможность свободно ходить по передовым траншеям, лазить в цепи стрелков. И тем не менее не только свои, но и чужие, не знавшие меня лично солдаты никогда не путали с рядовым или сержантом. Обойдя батарейные НП и поговорив с Суховым, начальником разведки первого дивизиона, я отправился на полковой команднонаблюдательный пункт.

Шумят на ветру молодой листвой березы и липки, но дубы только-только наклевываются почками. Помню, бабушка Оля говорила: «Когда распускается дуб, погода всегда холодает».

Обернувшись, я увидел идущего к нам капитана Видонова и, поднявшись, пошел ему навстречу.

– Ну, как тут у вас? – спрашивает Видонов.

– Ты что, за этим только сюда и тащился? – переспросил я его.

– Начальство приехало, – говорит Вася, усмехаясь, – Коваленко говорит: может на НП пожалуют. В боях никого никогда не видно. А как тишина – так все тут, и на НП экскурсию организуют.

– И откуда это начальство? – интересуюсь я.

– Подполковник Пучков, начальник оперативного отдела штаба дивизии, да наш подполковник Бухвалов. Приехали, понимаешь, туману напускать. Опасность, говорят, угрожает с фланга. Поэтому провести срочно, в жесткие сроки, полный объем земляных работ и завершить их до начала возможного контрудара противника.

– Что, так прямо, открытым текстом и говорят об «опасности»?

– Ну да, жди, – хихикнул Вася, – все намеками да недомолвками, с подмигиванием да с ужимками. Как мартышка перед зеркалом. Мы, мол, ничего не говорили, а у немцев грозное секретное оружие наготове. Вот, мол, и дан приказ «оттуда». – И Вася возвел глаза к небу.

Пучков и Бухвалов на передовой так и не появились. А в середине дня позвонил Коваленко и спросил:

– Что известно о противнике?

– Ничего! – ответил я.

– Свяжись с фирсовской разведкой. Они должны отправлять поисковые группы автоматчиков.

– Ясно! – ответил я. И, прихватив с собой Борьку Израилова, Жука, Лищенко и Кваскова, пошел искать начальника разведки 355-го полка. Ребята были страшно рады, что избавились от «мужицкой» работы и что предстояло что-то, наверное, интересное и опасное.

Начальника разведки я не нашел, а встретил лейтенанта, командира отряда автоматчиков, отправляющегося в поиск, – и я решил присоединиться к нему. Западное направление на Ачтесцер было открытым для наблюдения и не таило в себе никакой особенной опасности или угрозы. Маршрут поэтому был выбран на север с намерением прочесать лес. Рассредоточившись широкой цепью, на видимом расстоянии, автоматчики пошли вперед, сохраняя медленный темп движения. Лейтенант ходил сзади с фланга на фланг. А я, придерживаясь восточной опушки, просматривал в бинокль открытое пространство вплоть до железной дороги, идущей в направлении на Мор. Мы отошли уже на значительное расстояние, около пяти километров, оставляя сомнительную и малопонятную Баконьшарконь справа. Есть там кто-нибудь? Или никого нет? В бинокль ничего подозрительного не видно. Вдруг, совершенно неожиданно, взгляд мой скользнул по опушке леса – небольшого, не превышающего полутора километров, выступа. Я не обращал на него никакого внимания, увлеченный изучением Баконыпаркони.

А тут посмотрел. И увидел, как вдоль опушки, медленной рысью, гуськом, продвигается до полувзвода гусар. Они бесшумно пробирались под прикрытием леса, и было непонятно, куда и с какой целью они едут?!

Передав по цепи приказ: «Стой! Отряд к бою! Командира на правый фланг!», я залег и продолжал наблюдение. Венгерские гусары, ничего не подозревая, спокойно приближались к нам. Прибежавший лейтенант тут же отдал распоряжение рассредоточиться вдоль опушки и быть готовым к открытию огня.

– Близко конницу подпускать нельзя, – говорю я лейтенанту, – могут потоптать лошадьми. Но если не выдержать и рано открыть огонь, гусары легко могут уйти. А нам неплохо взять языка.

Случилось последнее. Кто-то из солдат не выдержал, пустил автоматную очередь. К нему присоединились остальные. Били длинными очередями, не экономя патрон. Мадьяры быстро опомнились и повернули назад.

На поле осталась убитая лошадь и несколько человек. Языка взять не удалось.

День клонился к вечеру. Забрав разведчиков и простившись с лейтенантом, я отправился назад. Погода прояснялась, и западный край неба светился желто-оранжевыми просветами заката. Миша Маслов сказал, что Шаблий, Коваленко и Видонов уехали на совещание в штаб дивизии, что командир полка искал меня и что я тоже должен был ехать с ними. До Бодаяка, где расквартирован штаб дивизии, километров 18–20, пешком не дойти, а машин свободных нет. Не на студере же ехать. У крыльца соседнего дома стоят три верховые лошади под седлом.

– Что за лошади, – спрашиваю у часового, – откуда?

– Пещинский откуда-то пригнал, – отвечает часовой.

Пещинский – худой, сутуловатый, длинный, с острыми чертами лица, поляк по национальности и страстный кавалерист – был чертежником топовзвода. Его мечтой было попасть в Войско польское и служить в уланах. Но судьба распорядилась иначе, и он таскается за маленьким Митюшовым, своим командиром взвода, с теодолитом за спиной и с планшетом в руках. Солдаты прозвали их «Пат и Паташон».

Я подошел к лошадям – это были строевые венгерские кони. Возможно, даже из тех, на которых сидели сегодняшние гусары, подстреленные нашими автоматчиками из засады. А что, если попробовать верхом? Подошел Пещинский. На кирзовых сапогах с широкими голенищами, в которые можно было засунуть ноги трех Пещинских, сверкали шпоры.

– Пещинский, – сказал я ему, – проверьте седловку. Поедете со мной. Мне приготовьте вон того, гнедого.

– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант, – ответил Пещинский, – только доложить бы надо лейтенанту Митюшову.

– Ничего. Лейтенант Маслов передаст ему, что вы поехали со мной.

Гнедой пошел ходкой, размашистой рысью, был мягким в поводу и легким в управлении. Я сидел в седле довольно крепко и свободно покачивался в такт его ритмичного бега. Перед моими глазами маячили его костистый затылок, острые черные уши и сильная жилистая шея. Я нагнулся и похлопал его по холеной, атласной шерсти. Гнедой запрядал ушами, довольно фыркнул и прибавил рыси. Пещинский сидел на рослой темно-рыжей кобыле. По прямой до Бода-яка, полями и бродом, минуя извороты дорог, чуть более 14 километров, и мы с Пещинским благополучно добрались туда менее чем за полтора часа. Совещание проводилось в большом каменном двухэтажном доме, стоявшем в центре, у перекрестка дорог. Двор заполняли верховые лошади с коноводами и машины, среди которых мы довольно быстро нашли «виллис» Володьки Колодова. Рядом с Володькой сидел Видонов.

– Во! – удивился Вася. – Откуда это вы, да еще в конном строю?! Лошадей вроде как всех в Житомире оставили, а новых не получали?!

– Пещинский вон, у венгерских гусар напрокат позаимствовал, – ответил я, смеясь, – зато, видишь, поспели.

– Зря старались, – хихикнул Вася, – меня и то не пригласили. Там одни командиры полков да начальники штабов собрались.

Совещание проходило во втором этаже, и в открытые окна слышны были голоса и видны освещенные головы. Причудливые тени метались по белым стенам и потолку. Вдруг все там затихли, и Видонов прокомментировал:

– Это комдив дает секретные «ЦУ» (ценные указания).

Но вот послышался чей-то густой бас и взрыв сильного мужского хохота.

– Это Киреев, не иначе, анекдот рассказал, – поясняет Вася и сам хохочет, как будто ему известно содержание этого анекдота.

Совещание окончилось, и его участники стали расходиться. Появился в дверях и подполковник Шаблий. Он весело о чем-то переговаривался с незнакомым мне полковником.

– Коваленко! Да у нас в полку никак конная разведка? – Шаблий весело засмеялся, садясь в свой «виллис». – Ну что ж, – крикнул он мне, – догоняй!

Володька Колодов врубил скорость, дал газу, и «виллис» рванул по шоссе, подняв негустые клубы пыли. А мы с Пещинским не торопясь пустились в обратный путь по знакомой уже нам дороге.

Вечером, в узком кругу, Федор Елисеевич говорил: личный контакт с Константином Николаевичем Виндушевым убеждает его в том, что это человек, у которого можно многому поучиться – он обладает именно теми качествами характера, которые ставят его как командира, независимо от штатного положения. Говорить с ним легко. Человек он опытный, понимающий специфику современного боя, располагающий собственной методикой решений и определенным тактом во взаимоотношениях с подчиненными. Это выгодно отличает его от многих, с кем ему приходилось иметь дело. Виндушев выслушал его, его соображения, и охотно согласился санкционировать возобновление боевого контакта с 351-м полком Федотова. Что и говорить, Виндушев требовательный командир, хотя и не лишен «соленого солдатского юмора».

Тут же был дан приказ начальнику разведки первого дивизиона Сухову провести разведку пути на передислокацию по маршруту: Ака, Шур, Ваконьчернье, Сцапар, Четень, ДУД ар.

– В районе населенного пункта Дуд ар, – говорит Сухову Видонов, – следует произвести рекогносцировку огневых позиций и срочно вернуться назад. Особое внимание обратить на проходимость дорог.

Рекогносцировочная группа первого дивизиона: Сухов, Заблоцкий, Черемисинов, Николаенко – выехала, и можно хоть немного вздремнуть. Спать долго не придется – это ясно.

23 марта. Рекогносцировочная группа Сухова вернулась в шестом часу утра. Сухов доложил, что в районе Дудара их обстреляли с крыши дома из автомата. Один солдат ранен в руку. Диверсант успел скрыться.

Оба дивизиона – минометный и пушечный – решено отправлять сразу же после завтрака. За это время мы в штабе полка должны составить, написать и разослать соответствующие документы. Именно в этот момент на улице загудела машина, и я увидел в окно подъехавший «виллис» заместителя начальника штаба бригады капитана Бажанова.

Подполковник Шаблий долго о чем-то с ним беседовал, а затем обратился к Коваленко:

– Капитан Бажанов привез бумаги. Разбери и, что следует, оформи в нашем приказе в соответствии с ними.

Бажанов присел в стороне и стал читать какую-то трепаную книжку. Его присутствие не тяготило нас, и мы продолжали свою работу.

Вскоре все необходимые документы были оформлены, разосланы, и мы стали собираться в путь. Капитану Бажанову надлежало сопровождать нас и проконтролировать на месте действия командира минометного полка. Коваленко с Видоновым сели в «виллис» Шаблия, а я в машину Бажанова.

Едва отъехали, как Бажанов, наклонившись ко мне, так чтоб не слышал шофер, сказал:

– Дело хреновое. Игнатьев рассвирепел, когда узнал, что Шаблий разговаривал с Виндушевым тет-а-тет. «Лезет, – говорит, – через голову». А ваш-то поначалу обиделся. Принял меня за соглядатая. Ну, я и дал ему понять, что такая роль не в моем амплуа. Мне приказали ехать – я и поехал. Отчего не проветриться. В нашем «вшивнике» такая духота. А вы тут поступайте сами, как знаете. – И Бажанов весело и откровенно засмеялся.

– Незавидное у тебя положение, капитан, – сказал я, глядя в открытое и добродушное лицо Бажанова.

– Я не огорчаюсь, – Бажанов говорил с нижегородским выговором на «о», – а меня, между прочим, Серафимом зовут, а по батюшке Иванычем. Я ведь капитан-то не по собственной воле, и служба эта мне не по сердцу.

Дорога через населенный пункт Шур, как выяснил Сухов, оказалась труднопроходимой, и мы поехали в объезд через Надьвелег. Погода пасмурная, но тихая, безветренная. Ехать было приятно и комфортно.

– Я тут интересную книжицу достал, – говорит Бажанов, – маршала Шапошникова «Мозг армии», издания двадцатых годов. Преинтереснейшая книжонка. В ней говорится, каким должен быть идеальный штабист. Ну, помимо умственных способностей, он должен обладать сильным характером, быть энергичным, твердым, уверенным, смелым. Например, Мольтке и Конрад не боялись никакой ответственности и считали себя подотчетными только Богу и собственной совести. Ты знаешь, – обратился ко мне Бажанов, – вот это-то мне и по душе! Я тоже никого не боюсь, кроме Бога! Только «не бояться» – это не значит «лезть на рожон»! Но вот что еще пишет Шапошников – штабист должен отличаться от окружающих «личной замкнутостью». Такими и были Конрад, Мольтке, Людендорф, Жоффр, Шлиффен и Фалькенгейн. Что скажешь? А?

– Но почему штабист должен быть обязательно замкнутым от окружающих? – с недоумением спрашиваю я.

– Шапошников цитирует, например, Людендорфа, который говорил, что «к замкнутости его вынуждают сами окружающие, которым он знал цену». Интриги, сплетни, вечные склоки. Не врагов, не немецких шпионов нужно опасаться, а собственных сослуживцев. Этакое дело – не по мне!

– Судя по всему, в бригаде у вас атмосфера не из лучших?

– Бухвалов – дурак и пьяница. А «Вася», то бишь Игнатьев, – мужик крутой. За душой лишь церковно-приходская школа и курсы красных командиров. Нас, «инженеров» – он так зовет интеллигентов – терпеть не может. Игнатьев не лишен природного ума, но с психологией старорежимного унтера. В военном деле дилетант, совершенно не чувствующий ритма современного боя. Заносчивый, злопамятливый, мстительный и мелочный.

– Да как же вы все там с ним работаете?

– Ничего, – смеется Серафим Бажанов, – он меня ценит, как специалиста. Ему с Бухваловым без нас, без меня крышка. А я за это место не держусь. Для меня везде и всегда работа найдется.

Разговор наш как-то сам собой переключился на иную тему, и Бажанов обмолвился, как в сорок первом году под Москвой жил на даче Барсовой – народной артистки, солистки Большого театра.

– Да, там и вывеска была прибита: «Дача народной артистки Валерии Владимировны Барсовой – „Розина“».

– Вывеска-то стеклянная и красного цвета? – спрашиваю я.

– Да. А ты-то откуда знаешь? Бывал там, что ли?

– Так все мое детство и юность прошли рядом с этой дачей на Николиной Горе.

– Правильно – Николина Гора. В сорок первом, осенью, там стоял отдельный 508-й автобатальон 5-й армии. Я в нем служил помощником начальника штаба. Поганая была служба. Там всё-всё воровали. Консервы на фронт везут, значит, несколько ящиков левых. Хлеб, мука. Ну все, что возили. Я посмотрел, посмотрел и – драпу на фронт, в армию.

– Мне мои писали, что дядя мой на своей даче пятьдесят тысяч консервных банок обнаружил.

– А дача твоего дяди где стоит?

– Четвертый просек. У леса.

– Так фамилия твоего дяди Юдин С.П.?

– Да.

– На юдинской даче у нас столовая была. Оттого там и банок консервных столько осталось.

Этот разговор и воспоминания о Николиной Горе моментально сблизили нас. И я, таким образом, имел уже «своего человека» в бригаде.

Прибыв в Дудар и распрощавшись с Серафимом Бажановым, я завертелся в круговороте штабных будничных дел. Нужно было срочно выяснять положение противника. А сделать это было тем сложнее, что сам противник никак себя не обнаруживал, и никто вообще не знал, где он находится. Нужно было налаживать связь с 351-м полком Федотова, но и его поблизости нигде не было. Вскоре после нас прибыла штабная батарея, и Пещинский, пользуясь более коротким путем, привел трех верховых лошадей. Подседлав гнедого, в сопровождении Пещинского, отправился я на поиски собственной пехоты, потом, если повезет, то и противника.

Район, куда мы прибыли, оказался гористым: крутые подъемы, поросшие лесом, глубокие, малопроходимые из-за зарослей кустарника, овраги. Где тут кого можно было найти, я не имел ни малейшего представления. Я знал, что правый фланг наш открыт, но я не видел никого и слева. Как можно предполагать, тут, очевидно, тоже не было наших войск. Мы с Пещинским доехали до какой-то реки – то ли Чухи, то ли Цухи, – удалившись от Дудара в западном направлении километров на восемь. Далее продолжать разведку таким образом я просто уже не решался. Близился вечер, я стал опасаться возможной встречи с противником. Вернувшись, доложил командиру полка о безрезультативности своей поездки.

Погода портилась: пошел сильный дождь, задул ветер, стало темно и неуютно. Устав от верховой езды, я задремал, приткнувшись в углу комнаты. Подполковник Шаблий, сидя за столом, молча изучал карту при свете керосиновой лампы. Он изредка связывался с кем-то по рации, что-то писал, что-то отмечал по карте. А я, сидя в своем углу, не в состоянии был шевельнуть головой от усталости – веки слипались сами собой, и я спал сидя, в неудобной позе, не в состоянии продрать глаза.

– Вставай, разведка, – услышал я вдруг голос Шаблия, – пошли, спать некогда.

Очнулся я быстро. В комнате суета. Радисты Шепелев и Соколов сворачивают рацию, телефонисты сматывают кабель, и Камбаров зычно покрикивал на подчиненных солдат, мешая русские слова с татарскими. В сенях разведчики гремели автоматами. Что за необходимость переться куда-то на ночь глядя, в такую погоду. Но сон как рукой сняло.

24 марта. Часы показывают половину второго ночи. Дождь прошел. Но ветер бушует со страшной силой. Где-то над головой, во тьме кромешной, шумят ветви деревьев. Слышно зловещее завывание, и непонятно – то ли ветер гудит по оврагам, то ли воют какие-то звери. Настроение у людей какое-то подавленное, и они инстинктивно жмутся друг к другу. Это настораживает.

– Как дорога через горы? – обращается ко мне Шаблий.

– Я ехал под общим направлением буссоли сорок девять ноль-ноль. Склоны крутые и густой лес, кустарник и глубокие овраги. Шесть километров дадут и все десять, – ответил я.

– Пойдем через перевал, – обратился командир полка ко всем присутствующим, – быть всем внимательным и не отставать. Николаев возглавляет головной дозор. Строго держаться направления заданной буссоли.

– Темнота уж больно непроглядная, товарищ подполковник, – говорю я совсем тихо, – такая тьма и на психику людей давит.

– Скоро светать начнет, – сказал Шаблий спокойно и уверенно.

Тронулись в путь. Шло нас не более двадцати человек. Идти трудно, очень трудно – крутые склоны баконьского леса наводопели от дождя и стали скользкими. Радистам с тяжелой аппаратурой и разведчикам с приборами было прямо невмоготу. Я, командир полка и ответственный замыкающий Митюшов пользовались для связи зелеными сигнальными фонариками. Едва прошли километра полтора и переправились через один гигантский овраг и через пару незначительных, как в небе загрохотало, часто и будоражно. Дождя пока еще не было, но гроза шла совсем близко. Раскаты грома следовали тотчас за вспышкой молнии. При их феерическом блеске выхватывались на миг то корни каких-то вывороченных гигантских деревьев, то раскоряченные, кривые сучья огромных дубов. Душу волновало и будоражило состояние ощущения некоей сказочной романтичности – к сердцу подкатывал холодок страха. Вместе с тем почему-то было отчаянно весело. Ветер бушевал в ветвях, носился вихрями и завываниями по всему лесу, рвал наши плащ-палатки со страшной силой. Глаз мой, не отрываясь, следил за стрелкой буссоли, дрожавшей на тонком, игольном своем основании. «Где страшнее, – подумал я, – в бою или здесь. Не знаю, – ответил бы я. В бою – страх идет извне, ибо опасность надвигается со стороны противника. А тут, тут страх – изнутри, из души!» Преодолеть этот «внутренний страх», адаптироваться в окружающей обстановке – вот наша задача. И она постепенно выполнялась – происходила адаптация. Пройдя большую часть пути, люди освоились в окружающей среде, а встреча с противником вряд ли представлялась реальной.

Близилось время рассвета. Вокруг все просветлялось и теряло таинственно-романтический налет. В голове шли Борька Израилов, Серега Жук, Ефим Лищенко – люди, в которых я был уверен. Они вступят первыми в бой и прикроют товарищей. Небо светлело и смотрелось мутно-серой пеленой сквозь причудливый узор древесных ветвей. По оврагам и низинам стлался густой туман. Идти становилось легче – люди вошли в ритм подъемов и спусков. И все уже казалось не таким таинственно-страшным.

В седьмом часу был преодолен последний перевал и спуск в долину, по которой шла дорога на Веспрем. Командир полка дал команду «остановиться!». Нужно было осмотреться, прийти в себя, выяснить обстановку. Заняли небольшой хутор у самой дороги. Выставили караулы.

Подполковник Шаблий по характеру был человеком решительным, однако молчаливым и скрытным – он никогда не комментировал своих приказов и решений. Помалкивал и я с Митюшовым. Развернув рацию, Шаблий стал с кем-то налаживать связь, вести какие-то переговоры, что-то отмечать на карте. А мы, предоставленные самим себе, стали дремать, сидя у стены, и, наконец, заснули.

Проснулся я от шума подъехавшей колонны штабных автомашин. Нина что-то громко рассказывала Федору Елисеевичу, и тот смеялся азартно и весело. Я вышел на улицу.

– Как ехали? – спрашиваю у Черепанова, водителя штабного фургона.

– Да хорошо ехали, – отвечает тот, – в объезд ехали.

– Чудно, товарищ старший лейтенант, – говорит Сережа Попов, – Европа, мадьяры. А село проезжали – Чеснок называется.

– Это точно, – подтверждает Черепанов, – как есть, Чеснок название…

Пошел мелкий частый дождь. Шаблий отправился отдыхать в свой автобус. Шуркин доложил, что Пещинский пригнал лошадей. Делать было нечего, и я, растянувшись на лавке, стал дремать. Перед тем я спросил Шаблия:

– Ради чего мы поперлись в эдакую ночь через этот перевал?

– А черт его знает, – усмехнулся Шаблий, – разве мало приходится выполнять нелепых предписаний и приказов.

Проснулся я от шума. Посреди комнаты стоял подполковник Федотов и спрашивал, где Шаблий. Я послал Шуркина сообщить о прибытии командира 351-го полка. Федотов вышел, а в окно увидел я до взвода конницы. Статные ребята с голубыми погонами десантников при гусарских саблях и шпорах сидели на породистых венгерских лошадях. Это была конная разведка, организованная в федотовском полку энтузиастами на добровольных началах. На крупном вороном жеребце гарцевал капитан Володька Воронцов. Время близилось к двум пополудни.

Выйдя на улицу и сделав приветственный знак Воронцову, я направился к автобусу командира полка. Шаблий и Федотов стояли рядом и о чем-то беседовали. Я остановился на почтительном расстоянии, полагая, что если понадоблюсь, то позовут.

– Николаев, – крикнул Шаблий, – подойди!

Я подошел.

– Конная разведка 351-го идет на Баконьсентласло. Павел Николаевич Федотов намерен исследовать этот район и выяснить возможное наличие там сил противника – на нашем открытом правом фланге. Мы же имеем предписание: к исходу сегодняшнего дня занять боевой порядок в районе юго-восточной окраины населенного пункта Баконьсентласло. Тебе лично предстоит просмотреть дорогу и оценить безопасность марша боевой техники полка.

– Ясно, товарищ подполковник, – ответил я, – когда выступать?

– Наши разведчики готовы, – говорит Федотов, – а заводные лошади у них имеются.

– Что ты, Павел Николаевич, – смеется Шаблий, – у него своя.

Через десять минут, в сопровождении Пещинского, я уже присоединился к отряду конной разведки федотовского полка.

– Андрей-то наш, – хохочет Нина, высунувшись из окна автобуса, – как заправский кавалерист.

– А ему так и положено, – слышу я голос Шаблия, – артиллерист полевой артиллерии обязан быть хорошим конником.

Любая похвала приятна человеку. Особенно же похвала на войне, где люди черствеют и больше думают о себе.

От хутора отряд пошел крупной рысью. Воронцов горячил своего вороного – он отлично сидел в седле, и я крикнул ему:

– Где наловчился?!

– В московском «Пищевике»! – ответил он не без гордости.

Ветер разогнал нависшую хмарь, по небу неслись рваные облака, горячее весеннее солнце играло на мокрой зелени, высвечивая куски пейзажа. По земле ползли причудливые тени. Мы огибали лес, остававшийся слева. Справа простиралось широкое пахотное поле с брошенным на нем плугом и еще каким-то сельскохозяйственным инвентарем. Настроение у ребят было хоть и серьезное, но какое-то особенно бодрое и восторженное. По годам мы с Воронцовым были старше их – остальным исполнилось не более девятнадцати-двадцати лет. И какой мальчишка, начитавшись Дюма и сев на лошадь, да еще при таких обстоятельствах, не вообразит себя Д’Артаньяном, Атосом, Портосом или Арамисом?

С рыси головной перешел в галоп и, свернув вправо, прыгнул через канаву. Несколько лошадей с ходу взяли это нетрудное препятствие, но мой гнедой уперся.

– Отдай повод и бери в шенкеля, – кричит мне Воронцов, – повод отдай, повод!

Развернув гнедого и наказав его шпорами, я выправил его вновь, выслал шенкелями и при подходе к канаве подался корпусом вперед, освободив поводья. Гнедой легко и свободно перенес меня через канаву.

– Ну вот, мамочка, и всё, – весело крикнул Воронцов, – что ни говори, а мадьярские гусары хороших коней нам подготовили!

Он заставил жеребца присесть на задние ноги, захрапеть и сделать попытку вскинуться на свечку. Воронцов явно гордился жеребцом, демонстрировал его мне, а заодно и свое умение обращаться с лошадью. Затем, всадив ему шпоры и отдав поводья, он пустил вороного в карьер в обгон отряда. Комья земли летели из-под копыт, хвост лег на сторону ветра, с трензелей свисали клочья пены.

Долго искали брода через какую-то речку. «Кони храпели и никак не хотели идти в ледяную воду», – сочинял я на ходу письмо домой.

Огибая лесной массив, мы забирали влево и уходили на запад. При взгляде направо я видел далекие серо-сизые дали. Лошади, размявшись в галопе, шли ровной спокойной рысью.

Под ногами чавкала грязь размытой дождями земли. Мы ехали по тем местам, где не ступала еще нога нашего солдата, и Воронцов крикнул:

– Ребята! Гляди в оба!

Разведчики ехали молча, нестройной группой, внимательно озираясь по сторонам.

Тишина царила во всем – в природе и среди людей. Слышно было лишь легкое хлюпанье под копытами лошадей да нежное их пофыркивание.

И вот, тишину эту располосовал выстрел, тут же, следом, ударивший разрывом снаряда. Лошади инстинктивно шарахнулись в сторону от взметнувшегося среди поля черного фонтана земли. Стреляли из длинноствольной пушки – это ясно. Но кто бил? Танк или противотанковое орудие? Изучать этот вопрос не было возможности. Нас обдало волной, и мы, всадив шпоры, стремительно уходили влево. Более по нам не били. Какое расстояние мы проскакали – неизвестно. Я предполагал, что опасность уже миновала, как почувствовал, что гнедой мой начинает заваливаться на бок.

– Ноги из стремян! – кричит кто-то. – Прыгай, а то придавит!

Высвободив ноги и упершись в переднюю луку седла, я успел сделать мах в воздухе именно в тот момент, когда гнедой рухнул на землю. Его задняя правая была перебита осколком снаряда. Очевидно, изначально был лишь надлом, а окончательно он сломал ногу в момент перед падением.

– Пропал конь, – сказал Володька Воронцов. Сказал так, как мог сказать лишь человек, беззаветно любящий лошадей.

Гнедой лежал на земле, тяжело дыша и силясь подняться на передние ноги. Я подошел к его морде – он смотрел на меня левым зрачком, круглым, нежным и тоскливым. Я протянул ему левую руку и нащупал мокрый теплый нос и ноздри, розовые-розовые, с короткими ворсинками. Во всю ширину морды гнедого шла белая лысина. Ласковым, теплым языком лизал он мою влажную ладонь. Правой рукой я вынимал из кобуры наган. Глаз коня смотрел на меня тоскливо и тревожно: в бездонной глубине его клокотала жизнь и страдание. Не глядя, нащупал я стволом ухо и спустил курок. Выстрела я не слышал или просто не осознал – я весь был поглощен зрелищем того, как в бездонном зрачке что-то вдруг сломалось, он перестал клокотать, перестал быть бездонным, теплый язык, лизавший руку, обмяк, и голова гнедого грузно упала на землю, упала, как падает тяжелая деревянная чурка.

– Бери заводную, – слышу я голос Воронцова, – а ну быстро, снять седло и упряжь – пригодятся.

Я сел на подведенную мне заводную лошадь и с камнем на сердце отъехал от того места, где остался лежать гнедой. Его взгляд в последние минуты жизни навечно врезался в моей памяти, и его смерть осталась наиболее сильным потрясением за весь период боевых действий на фронте.

Итак, мы все-таки напоролись на противника. И выяснили, что дорога на Баконьсентласло не совсем безопасна. Если по нам било одно орудие, то там могла стоять и батарея. И вести полк этим путем более чем рискованно. Если же в засаде стоял танк, пусть пока что единственный, а их там мог быть и не один, степень риска, несомненно, возрастала. Укрывшись в лесу, мы с Воронцовым стали изучать карту. На Баконьсентласло прямиком через лес идет проселок, и мы решаем обратный путь использовать для разведки этого варианта для марша нашего полка.

Вернувшись, я доложил обстановку подполковнику Шаблию и стал ждать, что он скажет.

– Рисковать вряд ли стоит, – произнес наконец Шаблий, – пойдем лесом. По карте тут не более двух километров.

И полк пошел лесом. Я ехал в головной машине и первым понял свою ошибку. Огорченный гибелью гнедого, я больше думал о чем-то постороннем и мало обращал внимания на ширину лесного проселка. Возвращались мы верхом, а теперь я вел полк на машинах. И там, где свободно рысил всадник на лошади, студеру или «шевроле» – не развернуться. Отдельные деревья пилили под корень и только после этого машины могли протиснуться в узком лесном коридоре. Один из стволов, когда его подпилили, упал неудачно и повредил крышу кабины головного «шевроле», сделав на ней солидную вмятину. Таким образом, эти два километра пути по лесу двигались мы черепашьим шагом. Разведчики работали топорами, пилами и лопатами.

Несколько раз к нам подходил майор Куштейко и с каким-то особенным выражением злорадства смотрел на меня, на работавших солдат, ухмылялся и, ничего не говоря, отходил прочь…

Солнце село, когда мы наконец-то выбрались на простор из леса, – его красно-оранжевый шар лишь верхним краем был виден в сизо-лиловой мгле над темно-синей полосой горизонта.

Потерь ни в личном составе, ни в технике полк не имел. А между тем, как стало известно, именно на том месте, где погиб мой гнедой, было подбито несколько машин и имелись потери в личном составе.

Как странно, думал я, гибель гнедого отвела как бы от нас беду, оградила полк от неоправданных потерь.

Но едва лишь полк прибыл в район Баконьсентласло и только-только успел развернуться в боевой порядок, как пришел приказ продвигаться в направлении реки и канала Раба и занять огневые позиции в районе между населенными пунктами Воньола и Чет не позднее исхода следующего дня. В том же приказе говорилось, что части и соединения 9-й гвардейской и 6-й гвардейской танковой армий полностью преодолели сопротивление противника на рубеже Баконьского леса и начали его преследование в направлении нового рубежа обороны по реке и каналу Раба.

Поздно вечером, в доме, где расположился штаб полка, собрались на короткое совещание начальники служб, командиры и штабы дивизионов, партийное руководство полка. Это было, пожалуй, первое совещание после начала нашего наступления в районе населенного пункта Чекбе-рень.

Подполковник Шаблий обратился к присутствующим:

– Еще один союзник гитлеровской коалиции выходит из строя и бросает оружие. Остатки венгерской армии сдаются на милость нашего командования. Нашим частям дано указание: мадьяр в плен не брать, а их подразделения, сдающиеся в плен, направлять на пункты разоружения. В последние дни мы как бы «подчищали» края правого фланга. Теперь перед нами, очевидно, будет иной противник – эсесовские части разбитых дивизий «Викинг», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер». Рубеж обороны – река и канал Раба. К ней мы и должны подойти. Мы несколько распустились. Теперь нам предстоит встреча с серьезным противником.

И я требую от вас мобилизации всех сил в предстоящих нелегких боях.

Совещание закончено, и все стали расходиться по своим местам.

25 марта. Разложив на столе штабного фургона оперативную карту, майор Коваленко говорил спокойно и тихо:

– Обстановка на нашем участке фронта более чем не ясная и настороженная. Основные силы эсэсовских дивизий, вырвавшиеся из мешка под Секешфехерваром, отходят за канал Раба. По неточным данным, крупных войсковых подразделений противника на этой стороне берега Рабы не должно быть. Однако… – Коваленко сделал паузу. – Не исключена опасность встречи с единичными танками и бронетранспортерами немцев, патрулирующих по дорогам и дежурящих в засадах. Учить тебя нечего. Сам знаешь. Сам вчера на такой танк напоролся. Теперь смотри. – И Коваленко наклонился над картой. – Поедешь по маршруту: Баконьсентласло, Баконьжирот, Гиц, Ваконьтамаши, Папатесцер, Чот. Протяженность маршрута – двадцать пять километров. Возьмешь усиленный взвод разведки, пулемет, гранаты. Но! В бой не ввязывайся! Ясно?!

– Ясно! – ответил я.

День воскресный, и по селам, через которые проезжаем, звонят в колокола к мессе. Мадьяры праздничными толпами идут в костелы. Солнце огненным шаром плывет в синем безоблачном небе. Боевая разведка оборачивалась неожиданно приятной прогулкой. Ни пулемет, ни гранаты не понадобились. Доехав до Чота и порыскав по его окрестностям, мы вернулись в Баконьсентласло, так и не встретив ни одного вражеского солдата.

В штабе полка я застал подполковника Шаблия, майора Коваленко и майора Куштейко. По всей видимости, между ними состоялся разговор на повышенных тонах. Куштейко сидел красный и дико вращал выпученными глазами. Коваленко сидел молча, откинувшись на стуле в угол. Шаблий стоял, заложив руки за спину. В ответ на мой рапорт командир полка резко и сухо бросил:

– Иди отдыхай.

Это показалось мне необычным – никогда Шаблий не говорил со мной в таком тоне. Но, устав с дороги, не

освободившись еще от впечатлений вчерашнего дня, я моментально заснул, растянувшись на своем пружинном «диване», и проспал до позднего вечера.

Естественно, Вася Видонов не преминул тотчас посвятить меня в то, что произошло во время моего отсутствия утром. Куштейко заявил командиру полка и начальнику штаба свое искреннее возмущение тем, что начальником разведки в полку служит мальчишка, что именно благодаря его «игре в лошадки» полк завели на совершенно непригодную для марша лесную дорогу.

– Это он с тобой, – сказал Вася, – за встречу с награбленным барахлом в Море рассчитался. Он, гад, злопамятен. Будь осторожен.

С наступлением темноты полк вытянулся походной колонной вдоль дороги, и подполковник Шаблий обратился ко мне в подчеркнуто официальном тоне:

– Колонну полка поведет заместитель по строевой части товарищ майор Куштейко. А вы, товарищ старший лейтенант, поедете во второй машине.

Выехали затемно, а вскоре все мы погрузились во мрак теплой южной ночи. Я ехал, совершенно не думая о том, как бы не проскочить поворота или развилки дорог, не сверялся с картой. Этим теперь должен был быть занят майор Куштейко. Он в летах, ему под сорок. Должность заместителя по строевой – вот и пусть разбирается в этой кромешной тьме.

Мои руки сжимают эфес гусарской трофейной сабли, на который постепенно сникает сонная моя голова. И… Вдруг удар в подбородок, острая боль в зубах, отдающая куда-то в затылок. Посмотрев в окно кабины, я убедился, что машины стоят.

– Что случилось? – спрашиваю у шофера Никифорова.

– В воронку, видать, вляпались, – отвечает тот.

– В какую воронку? – недоумеваю я. – Когда в разведку пути ездили, то никаких воронок по пути не было.

– Так вы же ж с Панченко ездили, – говорит Никифоров, – а не со мной. А Панченко теперь едет с майором Куштейко.

Бросив саблю на сиденье, я вышел из кабины. Местность явно незнакомая. Впереди блестит отсветом рассвета узкая полоса реки, а шоссе упирается во взорванный мост. Колонна полка, повторяя изгибы шоссе, молча и пассивно как бы ожидает своей участи. Что это за река? Если – Раба, то полк вышел напрямую к переднему краю. Что, если немцы уже обнаружили нас и их противотанковые орудия нацелены на колонну? Неужто мы в ловушке? Дорога узкая, машинам не развернуться, а их там около трех десятков. Навстречу мне идет майор Куштейко.

– Ты что разведал? – орет он во всю глотку, очевидно даже не соображая, где мы находимся. – Я бы тебе взвода не доверил. – И он швырнул в меня картой.

– Ты бы лучше, старый осел, подумал, куда полк завел?! – Бросил я ему на ходу и побежал назад вдоль колонны, к автобусу командира полка.

– Что случилось, Николаев? – окликнул меня Шаблий. Он отошел от автобуса и стоял, уперев руки о бедра.

– Вышли на взорванный мост через реку, – докладываю я, – разрешите разворачивать полк?

– Давай! – мрачно произнес подполковник Шаблий, оставаясь стоять в той же позе.

Я бегу дальше вдоль колонны, как раз к тому месту, где образовалось нечто вроде перекрестка и где машинам сподручно развернуться. Навстречу мне идет командир второго дивизиона майор Солопиченко.

– Давай, Георгий, быстро, – говорю я ему, – разворачивай свои машины и ходу отсюда, ходу. Пока есть возможность уйти. Да не загораживай нам места. Нужно еще эти вон машины из ловушки вытащить.

Солопиченко, не сказав ни слова, убежал, и его дивизион стал быстро разворачиваться и уходить.

– Черепанов, – шепчу я шоферу штабного фургона, – давай, старина, давай задним ходом. Разворачивайся и назад за Солопиченко. Давай, ребята, давай по-тихому, – объясняю я остальным шоферам, – без суматохи, без шума, задним ходом и на разворот.

Мрачный и хмурый стоит подполковник Шаблий на обочине дороги, заложив руки за спину. Ни единым словом не вмешался он в мои распоряжения, ни одного замечания не сделал он шоферам, выводившим машины из узкого тупика дороги, упиравшегося в разрушенный мост.

– Всё! Товарищ подполковник, вывернулись пока удачно, – докладываю я командиру полка.

– Где мы находимся? – спрашивает Шаблий.

– Не знаю! Это нужно выяснять, – говорю я, – по первому населенному пункту сделаем привязку.

– Ладно, выводи полк. У первой деревни на шоссе остановись. – Шаблий перевел дыхание и продолжал: – Куштейко! Проверь, чтоб отставших машин не было.

Я прошел к головной машине и, увидав улыбающуюся физиономию Панченко, выругался. Тот же в ответ весело рассмеялся.

– Ты что ржешь, Одесса-мама?! – говорю я ему. – Дорогу забыл?! С тобой я ездил в разведку пути или нет?!

– Наше дело, лейтенант, телячье – обосрался и стой! Попал в говно и не чирикай! У Куштеки вон голова какая! Сельсовет!

– Вот, вот, – раздражался я, садясь в кабину, – попали бы под немецкие пушки, усики твои быстро бы опалили. Трогай давай!

– Чему быть, того не миновать, – бесшабашно произнес Панченко и, лихим жестом передернув рычаг скоростей, рванул машину с места. – А пушек немецких навряд тут можно встретить. Мост взорван. Фрицы теперь мосты караулят. Там у них теперь и танки, и артиллерия. Суди сам: ежели по всему берегу пушки ставить – никаких пушек не хватит. Зря панику пороли. А майор Куштейко, – и Панченко беззастенчиво рассмеялся, – в топографии силен. По карте – так лучше ж не придумаешь!

Сделав крюк у развилки дорог, мы подъезжали к довольно-таки крупному населенному пункту.

– Вот что, – говорю я Панченко, – нужно выяснить название этого села…

– Так оно и так известно – Морихида его название, – лукаво подмигнув, отвечает Панченко. – Мы как только до него дотянули, с товарищем Куштейко, я враз вывеску заприметил.

– Тогда остановись у вывески, – говорю я.

Панченко точно выполнил мое указание, а я пошел доложить командиру полка в его автобус. Водя карандашом по карте, освещенной аккумуляторным фонарем, командир полка говорил медленным и сдержанным тоном:

– Мы у Морихиды. Поедешь до населенного пункта Тет – семь километров. Далее на юг до Гьярмата через Сценкут – без малого шесть километров и через Гече на Вашцар – девять с небольшим. Здесь займем боевой порядок – на северо-восточной окраине рощи в полутора километрах от того места, где мы должны быть. Ладно, – сказал командир полка и вышел со мной из автобуса. – Поехали! А то, вон, и солнце уже встает.

26 марта. Над дальними вершинами Баконьских гор, в лимонно-розовом тумане всплывал искрящийся шар, возвещая миру о наступающем утре.

Я сел в кабину рядом с Панченко. Колонна тронулась. Сколько же мы дали крюку?! Тот путь, по которому мы ездили днем, составлял 23 километра. А тот, по которому повел полк Куштейко, составил 62 километра. Итого – 39 километров крюку. Достав карандаш, я стал на ходу писать своей матери: «Никогда не примирюсь я с подобной тупостью и наглостью… Более всего меня затронуло именно то, что это был человек, во время войны заботящийся только о своем благополучии и чемоданах. Ты помнишь его – это тот толстый, с животом».

Солнце пригревало сквозь ветровое стекло, я кончил писать и смотрел по сторонам. Раннее весеннее утро разливалось по земле благоговейной тишиной и нежной истомой. В открытое окно кабины лился дурманящий аромат влажной земли и распускавшихся цветов. На пашнях подымался туман, и воздух вибрировал прозрачным и легким дрожанием. В селах и деревнях, через которые мы проезжали, мадьяры, занятые по хозяйству, отрывались от своих дел и с настороженностью смотрели на проходящую мимо их домов колонну автомашин. На переезде через линию железной дороги Дьер-Папа мы услышали сигнальные гудки автобуса командира полка и остановились. Я вышел из кабины и пошел навстречу подполковнику Шаблию.

– Николаев, – крикнул мне Шаблий, – бери разведчиков и радиста! Колонну дальше поведет Видонов. А мы пройдемся вдоль насыпи – тут не более четырех километров.

– Ясно, товарищ подполковник, – ответил я и пошел к машине разведвзвода будить солдат, которые спали в кузове, укрывшись брезентом.

Колонна полка пошла дальше на Гече, а мы, группой в пятнадцать человек, двинулись вдоль железнодорожной насыпи. В километре от перекрестка натолкнулись на роту автоматчиков 351-го федотовского полка под командой старшего лейтенанта Каторшина.

– Как вы туда попали, товарищ подполковник? – с искренним недоумением спрашивает Каторшин. – Мы залегли вон в той роще. Смотрим. А со стороны противника на нас идет колонна автомашин нашего минометного полка. Что делать?! Не знаем!

– Так мы предполагали, что пехота уже Рабу форсировала, – смеется Шаблий, – помогать ей спешили. А вы еще и железной дороги не перешли.

– Ваше счастье, товарищ подполковник, что на немецкие танки не напоролись. Они тут вон по тому шоссе шныряют. – И Каторшин показал рукой из-за насыпи на запад.

Там, километрах в двух, параллельно линии железной дороги шло шоссе на Токачи. Час назад мы ехали по этому шоссе от Тета, через Сценкут до Гьярмата, где свернули на Гече. Это, несомненно, было нашим счастьем. Встреча на марше с танком противника или его бронетранспортером была бы для нас крайне нежелательной.

– Конкретно ты мне можешь сказать: где теперь противник? – обратился Шаблий к Каторшину. – Случайные танки шныряют по этому шоссе или на этой стороне Рабы наличествуют более серьезные силы?

– Не знаю, товарищ подполковник, – ответил командир федотовских автоматчиков.

– А где основные силы вашего полка? – допытывался Шаблий.

– Там, – отвечал Каторшин, махнув в юго-восточном направлении, – полк наступает на Папу, а мы прикрываем фланг с севера.

Подполковник Шаблий принимает решение – идти на юг вдоль насыпи. Каторшин выделяет нам пять автоматчиков из своего отряда в качестве сопровождения. По железнодорожному мосту переходим неширокую речку, приток Марцала. Местность по обе стороны насыпи ровная – ни холмов, ни кустов, – только лишь прошлогодняя пахота, на которой то там, то здесь видны серенькие комочки скачущих зайцев.

Наше внимание вдруг привлекает одиноко стоящее орудие на противоположной, западной стороне насыпи в нескольких сотнях метров от линии железной дороги. Нас это орудие заинтересовало, и мы подошли к нему – это была 75-миллиметровая противотанковая пушка, брошенная немцами. Куда делась прислуга?

– Може, дезертировали? – высказался кто-то из солдат.

– Короче, смылись, – ухмыльнулся Борька Израилов.

– Непонятно, – говорит Шаблий, проверяя механизмы орудия, – почему эта пушка в полном порядке и в единственном числе на этом месте? Позиции обычно занимают взводом, батареей, дивизионом. А тут одно орудие, вроде как брошенное, но при замке, прицеле и снарядах?!

Солдаты развернули орудие в сторону шоссе и загнали в ствол снаряд. Рукоятки механизма наводки работают легко и безотказно. У орудия собралась целая толпа, и все были заняты тем, куда бы пальнуть.

Тут-то на шоссе и появился немецкий бронетранспортер, вооруженный крупнокалиберным пулеметом на турели. Увидев его, все бросились на землю. Но кто-то все-таки навел пушку и выстрелил. Я слышал, как рядом со мною гулко и резко хлопнуло. Подняв голову и посмотрев вперед, я убедился, что выстрел, как это ни странно, оказался удачным.

Бронемашина противника дрогнула, резко и судорожно вывернулась на ходу и ткнулась носом в кювет. Из машины выскочили две черные фигуры, и наши солдаты стали бить по ним из автоматов. Те, отстреливаясь, уходили. Наши ринулись вперед, и перевес оказался на нашей стороне – оба остались лежать на пашне. Бронетранспортер стоял, урча мотором и завалившись корпусом в канаву. В его боку зияла пробоина. Заглянув внутрь кузова, я увидел водителя, лежащего на креслах, вцепившегося в руль мертвыми руками. Бронебойная болванка прошила его грудь навылет. На шоссе рядом с люком валялась черная фуражка – подняв ее, я содрал с нее орла и череп и положил их себе в карман. Это были первые сувениры европейского похода. Теперь нам стало ясно: перед нами уже не венгерские части, которые никак не желали вступать в боевой контакт, а отборные эсэсовские дивизии германского вермахта.

Борька Израилов влез вовнутрь бронемашины, выволок убитого водителя, вытер рукавом кровь с сиденья и сел на его место. Покопавшись в рычагах управления, Борька включил скорость, дал газ и задним ходом поставил машину на шоссе.

– Катер подан! – кричит Борька, и его довольная и улыбающаяся рожа появляется над отверстием люка. – Не угодно ли прошвырнуться? Обещаю – с ветерком, туда и обратно.

– Как в управлении? – осведомляется Шаблий.

– Легка, свободна и приятна, – фамильярно отвечает Борис и тут же на шоссе изображает несколько вольтов.

– Тогда, Андрей, вот что, – говорит мне Шаблий, – бери несколько человек и посмотри, что делается вокруг. Далеко не забирайся и в драку особенно не лезь.

Я сел на командирское место в броневике, рядом с водителем. В кузове разместились Лищенко, Логинов, Квасков, Шуркин, Поповкин, Смилык и трое из пехоты. Серега Жук стал у пулеметной турели. Остальные с командиром полка вернулись на насыпь.

Вначале мы даже не осознали ценности своего приобретения. Бронемашина оказалась вместительной, способной поднять значительный десант. Вооруженная крупнокалиберной пулеметной турелью, с мощным бензиновым двигателем, на легких ведущих гусеницах с резиновыми «башмаками» и передними колесами управления на пневматических скатах. Броня противопулевая, легкая, но сваренная под углом, в расчете на рикошет. Выкрашена в грязно-коричневые тона с темными пятнами маскировки. По бортам крупные чернобелые опознавательные кресты вермахта.

– Ну что, земляк, – обратился ко мне Борис Израилов, – с Богом, в путь-дорожку.

Машина пошла легко и свободно, хорошо слушалась руля и без особого труда переваливала через неглубокие канавы. Миновали какой-то небольшой и одинокий хутор, проскочили Токачи. Крестьяне с любопытством смотрели на нас. Проехав еще с километр и никого не встретив – ни чужих, ни своих, я приказал разворачиваться и ехать в обратном направлении. Погода не жаркая, но солнечная. А воздух настолько приятен и свеж, что кажется, сам проникает в легкие.

Кому же все-таки принадлежит этот район? Чьи силы господствуют над этой местностью? Ведь какой-то час назад по этой самой дороге шел этот самый бронетранспортер, и в нем сидели трое эсэсовцев с черепами на петлицах. А теперь вот, в той же самой машине и по той же самой дороге, еду я, и со мной молодые ребята – московские, курские, одесские.

– Странно, – говорю я Борису, – час назад эту машину вел фельдфебель-немец, а на моем месте сидел какой-то обер-лейтенант.

– Не горюй, земляк, – Борька понял мое замечание по-своему, – помнишь нашу Сухаревку? А? Как тогда пели: «Деньги ваши – будут наши». – И Борька, передернув рычагами управления гусениц, круто повернул машину вправо по пути на переезд через полотно железной дороги.

И тут произошло то, чего никто и не ожидал.

– Земляк, – крикнул Борька, – язык нужен?! Смотри вперед! Будет тебе язык на закуску.

Я посмотрел в открытый смотровой люк и увидел на шоссе стоящих двух немецких солдат в черных мундирах эсэсовских танкистов. Очевидно, они приняли нашу машину за свою и делали нам знаки остановиться. Да. Язык тут был верный. Нужно только подъехать вплотную. Но кто-то из солдат не вытерпел и вылез прежде времени из кузова с автоматом. Немцы, заметив подвох, ринулись в сторону от дороги по рыхлой пашне.

– Сворачивай за ними! – крикнул я Борису. – Не стрелять! Язык нужен.

Израилов перевалил через кювет и пошел прямо по пашне. Но броневик – не танк и долго не выдержал. Его узкие гусеницы увязли в мягком черноземе, машина села на «брюхо» и наконец стала.

– Уходят немцы, уходят, гады! – вопили солдаты.

– Жук! – крикнул я. – Турелью снимешь?

– Запросто! – ответил тот и, развернув турель, пустил воющую, как собака, очередь.

Вздрогнув и дернувшись на ходу, бегущие упали.

Бронетранспортер наш завяз в рыхлой пашне так, что вывести машину собственными силами не представлялось никакой возможности. А ждать помощи извне было неоткуда.

– «Амба, Василий Иванович», – продекламировал Борька знаменитую фразу из фильма «Чапаев», – на мель сели прочно, не угодно ли пешочком. А жаль – неплохой была карета.

Солдатам нравились Борькины прибаутки, и они радовались им и смеялись от души.

Возвращались мы через железнодорожный переезд по дороге на Вашцар. Расстояние не превышало и трех километров. Но идти следовало осторожно – не исключалась и новая встреча с противником. До Вашцара, однако, дошли спокойно и без приключений. Расставаясь с пехотными автоматчиками и поблагодарив их за компанию, я ненароком обнаружил в вещевых мешках у двоих из них вылезавшие наружу кованые немецкие сапоги. И когда они только успели их содрать с убитых? Солдатам я, естественно, ничего не сказал. Да и что говорить – сапог в нашей армии не хватает, да и качеством наши кирзачи уступают немецким яловым на кованом ходу.

Командно-наблюдательный пункт нашего полка обосновался на отдельно стоящем хуторе вблизи Вашцара, то есть приблизительно в одиннадцати километрах северо-восточнее города Папа. Подполковник Шаблий ушел в расположение штаба полка, с которым наш КП имеет прямую телефонную связь. Выставив в чердачное окно стереотрубу и распределив дежурство наблюдения и караульной службы среди солдат, сам я отправился спать – ноги подкашивались от усталости. Не раздеваясь, не снимая сапог и оружия, завалился я в постель на перины и тут же провалился в сон.

27 марта. Сколько раз уже приходилось начинать словами «утро было превосходным». Но это действительно так! Утро было превосходным: солнечное и теплое утро. Земля духовито пахла навозом, скотиной, какими-то прошлогодними травами – пахло луком и чесноком, висевшими целыми связками на том самом чердаке, где мы обосновались со стереотрубой. Водя ее оптическими «рогами», я всматривался в простиравшуюся на многие километры местность и ничего подозрительного там обнаружить не мог. Равнина, изрезанная длинными прямоугольниками пашен, похожих на разостланные по земле куски коричневого сукна. Пашни чередовались с такими же ровными прямоугольниками зеленеющих луговин. Искорками блестела извивающаяся лента реки. Справа тянулась дорога, местами обсаженная высокими пирамидальными тополями. Отдельные дома хуторов и деревень сверкали белизной домов, крытых где камышом, где черепицей, а где и железом. Возле домов густые массы фруктовых садов и просто кленов, дубов и вязов. А совсем на горизонте голубели перепады гор: Ешцаки-Баконь. Передав пост наблюдения Поповкину, я намеревался было спуститься с чердака вниз, как обнаружил в углу мешок с орехами. Я с детства любил эти «дары леса» и потому, сев на балку, стал щелкать эти лакомые плоды.

– Товарищ старший лейтенант, – слышу я снизу осторожный и сдержанный голос Смилыка, – пушкари орудия на прямую наводку выкатывают. Там вроде как подозрительный шум моторов издаля слыхать.

Спустившись вниз и выбежав за околицу, я увидел батарею ЗИСов, занимавшую огневые позиции и поспешно готовившуюся к бою.

– Что за тревога? – спрашиваю у командира батареи, старшего лейтенанта.

– Танки прорвались.

– Сколько?

– А черт их знает!

– Откуда?

– Идут на северо-запад вдоль берега. То ли своих догоняют, то ли контратакуют. Непонятно. Бронебойным, – крикнул он своим, – заряжай!

Я пошел на узел связи и сказал Камбарову:

– Вызывай Коваленко.

Доложив ситуацию, я запросил штаб:

– Будут ли какие конкретные указания на этот счет?

– Усилить наблюдение. Организовать круговую оборону. Держать штаб в курсе событий. Командир полка уже выехал на НП.

Выставив наблюдательные посты в дополнение к основному со стереотрубой, я решил влезть по лестнице на стог сена, откуда мне было удобно просматривать долину – место возможного появления танков противника. Но лишь только я приблизился к стогу, который стоял в некотором отдалении от хутора, как навстречу мне вышли два здоровенных венгерских гонведа – усатых, скуластых и мрачных. Инстинктивно схватился я за револьвер, но тут же услышал знакомое:

– Ниньч, ниньч. Нем собат!

Опомнившись, я увидел, что руки обоих гонведов подняты вверх. Они оказались местными мужиками, дезертировавшими из армии и всю ночь прятавшимися в сене, пока мы ночевали в их доме.

– Товарищ старшлейтенант, – кричит Поповкин, высунувшись из слухового окна на чердаке, – танки идуть!

– Сколько машин и куда идут?

– Куда? А, видать, мимо нас идуть.

Теперь уже отчетливо был слышен гул моторов и лязг гусениц. Сообщив в штаб полка обстановку, я полез на крышу. Танки шли параллельно фронту наших позиций в километре с небольшим. Было их не более десятка. Внизу грянул залп дивизионок, второй, третий. Батарея работала вовсю. Немецкие танкисты, очевидно, поняли, откуда по ним бьют, и стали огрызаться. Несколько снарядов легло совсем близко от хутора – с крыши дома посыпалась черепица. Я спустился вниз. Батарея продолжала вести огонь, и оба венгерских гонведа таскали пушкарям снаряды. Была или нет подбита хоть одна машина противника – неизвестно. Очевидно, танки все-таки проскочили и ушли на запад. Батарея ЗИСов снялась с позиций и ушла. А на НП появился подполковник Шаблий и, ни о чем не спрашивая, приказал сматывать связь, собираться и готовиться в путь.

– Полк получил приказ: выходить на рубеж реки Раба. Направление через город Папа.

Не успели мы собрать свое имущество, а Панченко уже гудел своим «шевроле».

– Привет старшому! – крикнул он, помахав мне рукой. – Как ночевали? Слыхал, мимо вас танки драпали?

– Та шо ты, земляк, брешешь, – Ефим Лищенко скорчил наивно-глупую физиономию, – яки таки ж танки? Ты шо?! Тож нашему Поповкину во сне узвиделось – вин до сих пор усё у сознание нэ прийдет.

Часа через три головные машины колонны 534-го минометного полка проходили по улицам города Папа. Это был второй венгерский город после Мора, через который проходил наш полк. Толпы любопытного народа запрудили улицы. День выдался по-летнему жаркий, и венгры в легких праздничных костюмах с интересом смотрели на идущие мимо ряды машин, конных повозок и пеших солдат. Мадьяры стояли вдоль домов по тротуарам – старики и люди среднего возраста молчали, а детвора и молодежь что-то кричали, смеялись и махали руками. Вот тут-то и произошел инцидент, наделавший немало шума и попортивший нервы нашему майору Куриленко.

У солдат в машине оказался солидный мешок денег – венгерских пенгю. Откуда он к ним попал и где они его взяли, официально выяснить так и не удалось. Деньги в мешке были в пачках купюрами по сто пенгю, как это обычно принято упаковывать во всех банках по всему миру.

Я сидел в кабине, рядом с Панченко, ничего не подозревая. Как вдруг на моих глазах произошло нечто необычное и непредвиденное: люди стали вдруг кидаться под машину с выражением одержимости на лицах.

Панченко заорал, смачно выругался и изо всех сил нажал на тормоза. Машину ковырнуло носом, и она остановилась. В кузове солдаты ржали гомерическим хохотом. Я еще не мог сообразить: что, собственно, произошло? Тут до меня долетели слова Панченко:

– Во гады, чё делают – в толпу пенгами швыряют.

В воздухе порхали бумажные купюры, и люди жадно хватали их, ползали за ними по земле и под машиной.

– А ну, прекратить немедленно! – крикнул я, открыв дверцу кабины.

Успокоить мадьяр и продолжать движение стоило немалого труда. Кое-кто из жителей еще некоторое время бежал рядом с «шевроле», крича и показывая жестами, чтобы солдаты и ему бросили «дармовых пенгю». Наше дурачье, захватив такое богатство, даже не задумалось о том, что деньги эти могут быть в цене. Но солдату, в принципе, ничего не нужно, и деньги для него не имеют цены – они становятся всего лишь источником веселой, а по сути, злой шутки. Мешок с деньгами я отобрал и сдал в особый отдел.

Солдат вызывали, допрашивали. Но никто из них не раскололся. Позднее я узнал, что подобрали они его где-то в разбитой венгерской автомашине, и он несколько дней валялся среди батарейного имущества, пока кто-то не сообразил «пустить его по ветру».

Миновав город Папа, колонна полка пошла по шоссе через Ньярад, Немешцалог, Мершевар, Кенемешсцентмартон, Венек и до Кеньери, покрыв расстояние в 36 километров. Укрыв полк – автотранспорт, орудия, людей – в небольшой рощице на восточной окраине Кеньери, подполковник Шаблий пригласил старших офицеров полка и начальников служб на короткое совещание.

– Вчера, 26 марта, – говорит Шаблий, – один из батальонов наших наступающих войск с ходу форсировал реку Раба и захватил на ее западном берегу достаточно обширный плацдарм. Однако, после ударов авиации противника, батальон был атакован немецкими танками и отошел на исходный рубеж. Раба – приток Дуная – течет в северо-восточном направлении по совершенно открытой западно-венгерской равнине. Ее берега расчищены, спрямлены, укреплены дамбами, и на военных картах ее называют каналом. Валы дамбы с их крутыми откосами для обороняющейся стороны представляют нечто подобное крепостному валу. Как оперативно тактическая задача наступления будет решаться командованием и штабом нашей, 106-й, дивизии, мы вскоре узнаем и увидим. Оборону по реке-каналу Раба держат остатки разбитых эсэсовских частей. Оборона носит характер «поспешно занятой». Первому дивизиону: занять боевой порядок под прикрытием рощи на восточной окраине Кеньери. Второму дивизиону: пройти по шоссе на Ченге и развернуть боевой порядок в километре на юго-запад от линии железной дороги. Думаю, – сказал командир полка, как бы подытоживая свои мысли, – окончательные координаты огневых позиций определятся в ходе общей рекогносцировки и в соответствии с теми задачами, которые поставит перед нами командование и штаб дивизии.

Совещание закончилось. Дивизионы поехали каждый по своим направлениям. А группа управления полка, возглавляемая подполковником Шаблием, пробиралась на передовую сквозь небольшую лиственную рощицу. Командира полка на этот раз сопровождали Видонов, Никулин, Федоров и я.

За нами гуськом шли разведчики, связисты и радист Семен Соколов. Высокие и стройные березки, осины и клены тянулись длинными хворостинками к небу, образуя там – в вышине – причудливый шатер из лиственного кружева. Внизу, у земли, невысокий подлесок, кустарник и трава. Запах в роще пьянящий – букет того неповторимого лиственного дурмана, который, кажется, долго и не выдержишь. Хочется бросить все, упасть на траву и лежать, не в силах подняться, – лежать до тех пор, пока не наступит полное забытье. До нас тут имела пристанище, по-видимому, какая-то венгерская кавалерийская часть. Стоят брошенные повозки с обрубленными в спешке постромками. Лежит на боку, потеряв колесо, штабной фургон – вокруг раскиданы папки с документами, карты, схемы. Шаблий подобрал гусарскую саблю и рубил ею кусты, сквозь которые приходилось нам пробираться. Потом он эту саблю бросил со словами: «Дерьмо. Клинок никуда не годится. Не сталь, а железка. Наши куда лучше».

Среди обозных фур нашел я две великолепные, тонкого сукна, офицерские шинели, которые до поры до времени припрятал в машине батареи управления полка.

Наконец, выбрались мы на противоположную, западную опушку рощи. Впереди нас кукурузное поле с остатками прошлогодней ботвы. А впереди, метрах в пятистах – восьмистах, дамба реки-канала Раба. Мы было сунулись идти напрямик через поле, но нас остановил пехотный солдат, сказав, что теперь к берегу подхода нет:

– Снайпера бьют. Вон наших на поле сколь лежит.

Надвигался вечер – все кругом было пронизано лучами заходящего солнца. Решили ждать темноты и тогда уже пробираться к дамбе. Там, у береговой линии, под насыпью дамбы, окапывались пехотинцы федотовского полка. Тяжелая артиллерия противника бездействовала, и лишь легкие батальонные минометы обстреливали нашу восточную сторону реки.

– Немцы в репродуктор кричат, – говорит словоохотливый парень-пехотинец, – будто нам этой реки не преодолеть. У них там силы – туча!

– Туча, говоришь, – Шаблий смеется, – ну, эти тучи мы запросто разгоним. Завтра сам увидишь.

Только с наступлением полной темноты оказалось возможным выйти к берегу. Дамба для снайперов создавала мертвое пространство, но для легких минометов она не служила препятствием. И немцы с педантической точностью обстреливали пространство вслепую по площади. Солдаты тут же принялись рыть узкие щели и «лисьи норы».

28 марта. Ночь прошла беспокойно. Пехота выходила к дамбе, пересекая кукурузное поле. Пушкари легкой полковой артиллерии на руках катили орудия. Связисты наши тянули линии кабеля, которые постоянно рвала пехота, и они бегали, исправляя порывы. С рассветом вновь принялись за работу снайперы – били немецкие снайперы метко и без промаха. Как выяснили к вечеру, за день в федотовском полку снайперы выбили около пятидесяти человек.

Весь день прошел в сутолоке. Наблюдать противоположный берег оказалось чрезвычайно трудно – мешала западная дамба, создававшая и у противника «мертвое пространство», также используемое для укрытия живой силы.

Лишь только солнце поднялось на такую высоту, что стало освещать противоположный, западный берег дамбы, подполковник Шаблий с Видоновым занялись пристрелкой реперов поорудийно, побатарейно, дивизионом и всем полком сразу. Наблюдательный пункт нашего полка отстоял от наблюдательного пункта подполковника Федотова менее чем на полусотню шагов.

– Интересно, что там наблюдает Павел Николаевич в свой перископ, – говорит Шаблий, как бы ни к кому и не обращаясь, – что он там видит – то же, что и мы, или что-то совершенно иное?!

В десятом часу на командный пункт Федотова прибыл командир дивизии полковник Виндушев. Как он ухитрился проскочить кукурузное поле, неведомо. Возможно, в район дамбы командир дивизии прибыл ночью и только теперь появился среди нас. Он сразу же обрушился на Федотова:

– Почему немецкие снайперы сковывают целый полк? Снайперов уничтожить немедленно! Шаблий! – обратился Виндушев к командиру нашего полка. – Слева роща, видишь? Разделайся немедленно, чтобы там ничего не осталось! Сможешь?

– Видонов, Николаев, – спокойно говорит Шаблий, – просчитать перенос огня по роще от ближайшего репера.

Подготовку данных закончили менее чем за десять минут, был назначен пятиминутный огневой налет.

Получив санкцию командира дивизии, все пять батарей единым залпом накрыли злополучную рощу и молотили ее беглым в течение заданного срока, израсходовав порядка двухсот мин. В роще начался пожар. Все окуталось дымом и пылью. Полковник Виндушев был явно доволен и изрекал какие-то маловразумительные и не особенно цензурные междометия.

– После такого огневого удара, – говорит Шаблий, – этот участок без особых усилий можно захватить силой одной роты.

И мы ждали броска пехоты. Но его не последовало. Пожав руку подполковнику Шаблию, полковник Виндушев удалился.

– Что, он нас проверял, что ли? – недоумевает Шаблий. – Может, решил посмотреть качество минометного огня? Ну что ж. В грязь лицом мы не ударили. Молодцы батарейцы!

Федотов после ухода Виндушева спокойно расхаживал вдоль дамбы, подходил к нам и беседовал с Шаблием, присаживался к своему перископу. Воронцов находился тут же – то он куда-то убегал, то лежал, растянувшись на плащ-палатке, то подходил к нам и балагурил. Под вечер он шепнул мне, что с наступлением темноты Федотов отправляет поисковую группу с целью захвата языка и ликвидации снайперских гнезд.

29 марта. Час ночи. Без единого выстрела, под покровом непроглядной темноты, поисковая группа оперативной разведки федотовского полка ушла на задание.

Воронцов и Гуленко подбирали людей для такой операции из десантников, имевших уже немалый стаж «работы за кордоном» – то есть в тактическом и стратегическом тылу противника. Однако, даже среди этих бывалых ребят, не знавших ни страха, ни сомнения, ни чувства сострадания, выделялся особыми качествами характера молодой и красивый парень с сержантскими погонами по кличке Борька-Зверь. Фамилии его никто не знал. Да и имя его, по мнению многих, было «кликухой». И погоны сержанта не соответствовали той роли, которую он играл. Гуленко, Воронцова, Федуна он называл не иначе как на «ты» и по имени. Он великолепно говорил по-немецки, по-венгерски, по-польски, по-румынски. При допросе пленных он зачастую выдавал себя то за берлинца, то за австрийца, то за венгра – эффект бывал самый неожиданный и очень сильный.

Ему можно было дать лет под тридцать – необыкновенно физически развитый и ловкий, натренированный в различных приемах рукопашного боя, он, несомненно, сознавал себя «асом» десантной разведки. Выражение лица значительное: высокий лоб, прямой нос, тонкие жесткие губы и черные холодно-бездушные, жестокие глаза, заставлявшие трепетать пленных.

Вместе с Борькой-Зверем за реку ушло четверо. О том, как они собираются преодолеть дамбы и водную преграду, никому не было известно. Группа ушла, и потянулись томительные часы ожидания. Одолевает сон. Пристроившись в одном из окопчиков, я задремал – было холодно и сыро, от реки тянуло мозглотою и туманом. Телогрейка не помогала, и зубы стучали в такт дрожи всего тела. Сном я забылся только на рассвете. Сколько удалось мне поспать – не знаю. Разбудил меня Ефим Лищенко.

– Товарищ старший лейтенант, проснитесь. Там немцив привели.

Слова эти заставили меня вскочить. Сделав несколько движений руками, чтобы окончательно согнать сон, я направился туда, где уже стояли Федотов, Шаблий, Воронцов, Гуленко, разведчики и трое немецких солдат в мокрой эсэсовской униформе танкистов «кампфгруппы» войск СС. Их черные фигуры до половины рисовались резким контуром на фоне предрассветного светящегося неба, а нижней своей половиной как бы растворялись в туманном сумраке земли. До восхода солнца оставалось приблизительно около часа. Борис, с откинутым на ремне «шмайсером», прохаживался между пленными и командирами полков. Как выяснили из документов, пленные были двадцать седьмого года рождения – совсем мальчишки.

Справа стоял низкорослый, рыжеватый крепыш с ефрейторскими нашивками, физически сильный и здоровый. Под копной волос низкий лоб, приплюснутый нос и сумрачный взгляд глубоко посаженных, маленьких серых глаз. Он, видимо, сопротивлялся – полные губы его разбиты, в углу рта струйка крови. Рукава его черного мундира засучены, и видны сильные и большие кулаки. В центре – стройный блондин, лицо открытое и, если б не обстановка, то можно сказать, приветливое. Солдат этот напоминал тип остзейских или прибалтийских немцев – статных, красивых, физически сильных. Третий – полная противоположность предыдущим. Высокий, худой и сутулый. Большой горбатый нос, впалые щеки, землистый цвет лица, курчавые черные волосы. Крупные, выразительные глаза полны ужаса. Солдата бьет частая нервная дрожь. Воспаленные губы что-то шепчут.

Допрос пленных Борис ведет самостоятельно, даже не советуясь ни с командиром полка, ни с начальником разведки. Выяснив то, что ему нужно, он докладывает Федотову:

– Пленные из сводной роты «кампфгруппы» танковой дивизии «Викинг», переформированной в пехотное подразделение после потери танков. Первые двое – рабочие, а третий – студент. Этот вот, с ефрейторскими нашивками, из них самый твердолобый, заявляет, что на вопросы не личного порядка они отвечать не собираются.

Борис помолчал. А потом, с какой-то особенной дьявольской улыбкой, произнес:

– Ну что же. Посмотрим!

Мне, даже не знавшему, что, собственно, собирается делать Борис, стало как-то не по себе только от одного тембра его голоса. Борис прошелся перед пленными спокойно, уверенно, величественно. Достал из кармана дорогой портсигар, вынул сигарету, слегка размял ее пальцами и произнес спокойным, ледяным тоном:

– Бис мейне цигареттэ брент, гебе ихь дем ерстен фон инен дрей ди мёглихькейт фернунфт анцунэмен. Собальд мейне цигареттэ эрлёхт инд ихь кейне фрейвиллиг антворт бэкоммэ урид дер Гефангенэ штандрехтлихь эршоссен. (Пока моя сигарета горит, я предоставляю возможность одуматься первому из троих. Как только сигарета потухнет, а добровольного ответа не последует, пленного расстреляют на месте по закону военного времени.)

Наступила пауза. Борис смотрел торжествующе спокойно. Пленные озирались по сторонам. Они, очевидно, до конца не верили в то, что кто-то, так вот, вдруг, ни с того ни с сего может лишить их жизни. Рыжеватый ефрейтор стоял спокойно, глядя на курившего Бориса. Только желваки играли на его массивных скулах да в маленьких глазках сверкал лихорадочный огонек ненависти. Борис кончил курить и, улыбнувшись одной стороною узкого рта, показал сигарету ефрейтору. Затем, оправив гимнастерку под ремнем, довольно миролюбиво спросил:

– Альзо? (Итак?)

– Зухэ ди Феррётер андерсво (Предателей поищи в ином месте), – грубым, раскатисто-отрывистым голосом выкрикнул рыжеватый ефрейтор, – вир зинд СС-Лэйтэ, вир зинд кейнен руссишен Шмутцфинк, вир вейдерн унс цу антвортен. (Мы эсэсовцы, а не грязные русские свиньи, мы не желаем отвечать.)

– Что он там лает? – спросил Воронцов. – Переведи!

– Он говорит, – усмехнувшись, процедил сквозь зубы Борис, – что они эсэсовцы, а не грязные русские свиньи. И отвечать не желают.

Спокойно, без малейшего признака нервозности, Борис вынимает вороненый «парабеллум». И едва лишь Борис закурил вторую папиросу, черноволосый и худой солдат из студентов закричал:

– Нур нихьт эршиссен! (Только не стреляйте!)

– Антвортэн зи фрейвиллиг. (Говорите откровенно.), – тоном, не терпящим возражений, произнес Борис.

– Яа. Яа. Вир зинд берейт. (Да. Да. Мы готовы.), – поспешно ответил красивый блондин.

– Нун гут, – согласился Борис и, обратившись к Федотову, перевел: – Они согласны говорить.

Щелчком пальцев отшвырнув сигарету, Борис стал спрашивать о наличии танков.

Красивый блондин ответил:

– Эс гибт нур Шютценпанцдрваген. (Только бронетранспортеры.)

– Спроси сколько? – поинтересовался Федотов.

– Виефиель компание цёельт дю «Кампфгруппе»? – спрашивает Борис.

– Дрей, ес кан зейн, фюр компиние, – поспешно ответил черноволосый солдат.

– Три, возможно, четыре роты, – перевел Борис. И стал спрашивать о наличии проволочных заграждений, траншей, дотов, землянок. Осведомился о расположении огневых позиций противотанковых батарей, полевых батарей, минометных батарей.

Пленные отвечают охотно, говорят о том, что знают, что видели собственными глазами в пределах переднего края их батальона. Черноволосый, виновато улыбаясь, попросил воды. Ему дали, и он стал жадно пить, вцепившись в кружку и стуча зубами о ее края.

Узнав то, что было нужно, подполковник Федотов приказал отправить пленных в разведотдел штаба дивизии. Пленных увели. А мы, расположившись под прикрытием дамбы, стали готовить документы на предстоящее артиллерийское наступление.

Из-за гор на востоке вставало солнце, и утро началось активной пулеметно-минометной перестрелкой. Потом вступили наши батареи тяжелых минометов. Только стрельба эта ничем не напоминала нам того артиллерийского наступления, к которому мы все уже успели привыкнуть. Федотовские батальоны сидят за дамбой и не двигаются с места. Похоже, что командир 351-го полка не спешит с форсированием реки-канала Раба.

– Что он тянет, чего выжидает? – как бы про себя рассуждает Шаблий. – Или у Виндушева какой-то очень тонкий тактический замысел, которого я не в состоянии разгадать? Может быть, он людей бережет?

В восьмом часу утра подполковнику Федотову доложили, что противник, оставив линию обороны, поспешно отходит в северо-западном направлении. Командир 351-го дал команду, и после короткого профилактического налета нашими минометами федотовские роты стали переправляться на противоположный берег реки-канала Раба.

Около девяти утра пришла и наша очередь сниматься с позиций и переправляться через канал Раба. Начальник штаба Коваленко отправился в тылы проконтролировать свертывание дивизионов. Автомашины и орудия пойдут по шоссе через мост у Остффьашсцоньфа и далее через Урай-уфалу, Вамошчалад, Начьчереш, Чер. По данным разведки, противник закрепляется на рубеже небольшого городка со странным названием Иван.

Подполковник Шаблий решил идти с группой управления напрямик до шоссе Урайуфалу-Ник, приказав Коваленко подать туда машину. Переправившись на противоположный берег по понтонам, мы шли по тем местам, где еще час назад был передний край противника. Шаблий любит посмотреть на результаты своей работы – земля и песок постепенно опадали, под слоем серого налета пыли неподвижно лежали тела в черных мундирах.

Неожиданно перед нами, словно из-под земли, возникает фигура командира батареи Пашки Бовичева. Я даже не сразу узнал его.

– Эй, ребята! – кричит Бовичев. – Напиться нет ли?

Физиономия красная, потная, во всю ширину размазанная грязью. Черные глаза горят лихорадочным блеском. Солдаты протянули фляги. Павел схватил одну из них и стал жадно глотать воду. Струйки текли ему на грудь.

– Ты откуда такой? – спрашиваю я его.

– Вон, из траншеи, – отвечает Бовичев, показывая рукой, – ходов у них там. Как кроты все изрыли. Понимаешь?! Переправился я с пехотой и попал в этот хитрый лабиринт. Автомат оставил, пистолет в кобуре. А навстречу немцы, из-за поворота траншеи. Человек пять, и все в черном. Глянул, а со мной никого из наших. Что делать? Я за кобуру, а она закрыта. Никак тренчика не сорву. А они увидали меня и драпать. – Пашка лихорадочно смеется. – Так и разбежались – они в одну сторону, а я – в другую.

Бовичев присоединился к нам, и мы продолжаем двигаться через поле в северо-западном направлении. Километрах в двух от дамбы путь наш пересекает неглубокая лощина, по дну которой, извиваясь, течет неширокая речка Репче. За лощиной виднеется шоссе, обсаженное высокими пирамидальными тополями. А там, еще дальше, железная дорога и село Вамошчалад.

С пригорка, навстречу нам, спускается к реке партия пленных в черных мундирах с эмблемой «мертвой головы» на петлицах и пилотках. Молодые парни лет семнадцативосемнадцати. И сопровождают их такие же мальчишки, только с голубыми погонами десантников и звездочками рубиновой эмали на лихо заломленных на ухо меховых зимних шапках. Какой контраст. Наши – в замызганных, линялых, обтрепанных гимнастерках. А те – в добротных, черного сукна эсэсовских мундирах и прочных яловых сапогах на гвоздевом кованом ходу. Лица наших курносых парней сияют самодовольной улыбкой. Голубые погоны сверкают на солнце. Лица пленных – серые и осунувшиеся, а эмблема «мертвой головы» вызывает ощущение мрачной, «могильной» обреченности.

– Пехота далеко ушла? – справляемся у конвоиров.

– Далеко, – отвечают, – отселе не видать.

– Гордые ребята, – смеется Шаблий.

На шоссе под тополями ждет нас «шевроле» Панченко.

– С приятной прогулочкой, – кричит он из окна кабины, подкручивая кольца своих черных усов, – милости прошу, товарищ подполковник!

Командир полка садится в кабину, мы все размещаемся на решетчатых скамейках. Панченко дает газу и оставляет на шоссе шлейф пыли.

При въезде в деревню Урайуфалу, возле забора, под кустами пыльной акации лежало несколько человек убитых, всё в тех же – черных мундирах СС. За деревней по обочине шоссе – разбитые автомашины серо-коричневого цвета с непривычными номерными знаками. Очевидно, наши танкисты уже успели спихнуть их с проезжей части дороги. Поворот на Вамошчалад. Слева роща, посеченная огнем артиллерии, а на опушке – разбитые фуры, тела упряжных битюгов с короткими хвостами, догорающий штабной фургон и несколько убитых. Опрокинутая легковая машина и гонимые ветром, порхающие в воздухе листы бумаги.

По дороге, от деревни Вамошчалад, навстречу нам идут группы пленных всё в тех же черных мундирах. Борька Израилов вдруг резко по-сухаревски свистнул. Немцы обернулись. Тут Борька скорчил им рожу, приставив оголенные по локоть руки со сжатыми кулаками к подбородку, крест на крест. Получилось подобие их эмблемы «мертвая голова». Пленные хмуро опустили головы. А наши захохотали во все горло.

Вот и деревня Чер. Обычная, ничем не примечательная венгерская деревня. Вдоль улицы белые, чистенькие каменные или глинобитные дома, крытые либо камышом, либо черепицей. У дома сад, по забору акация, шиповник или жимолость. Группа управления полка обосновалась на восточной окраине в первом приглянувшемся доме. Шаблий встретился с Федотовым, и они что-то долго совместно обсуждали. Вернувшись, командир полка оповестил всех офицеров, до командира батареи включительно, приказом: явиться немедленно на совещание в расположение штаба полка.

– На данный момент ширина прорыва фронта противника, – говорит Шаблий, – достигает трехсот километров, с глубиной до ста пятидесяти. Перед нами разъяренные неудачами эсэсовские части. Они знают, что им не удержать Венгрии, а потому сопротивление их должно возрастать. Поступило неофициальное сведение о подходе крупных резервов. Появилась возможность контрудара со стороны противника. Ввиду этого, нам надлежит обратить особое внимание на оборудование рубежа обороны в районе восьмисот метров южнее населенного пункта Иван. Противник закрепился и создал тут крупный опорный пункт, который нам предстоит штурмовать с боем. 351-й стрелковый полк при поддержке 534-го минометного в составе обоих дивизионов и одного дивизиона 211-го гаубичного получил задачу продолжать наступление и овладеть опорным пунктом Иван.

Совещание окончилось, и командиры дивизионов и батарей отправились оборудовать свои наблюдательные пункты в непосредственной близости от передовых траншей нашей пехоты. Федотовские стрелки вкапывались в грунт.

– Чуешь, Андрей, – говорит мне Вася Видонов, – как высшее штабное начальство – Пучков да Бухвалов – печется о нас. Все «неофициальные сведения» подбрасывает. То о «неведомом оружии немцев», то о возможности «внезапных контратак». Умора, да и только. – Вася рассмеялся, а мне представилось, что он стал похож на маленькую обезьянку. Засмеялся и я, вспомнив, как Шаблий однажды назвал его «гномиком».

Немцы, окопавшиеся по южной стороне Ивана, опутавшие свои позиции колючей проволокой, донимали наши передовые траншеи и наблюдательные пункты постоянными обстрелами из легких минометов и орудий прямой наводки. До позднего вечера лазил я по переднему краю, побывал на батарейных НП и тут же, по ходу дела, наносил огневые точки противника на крупномасштабную карту.

С передовой вернулся усталый, потный и пропыленный. Не один раз прижимал меня к земле то минометный налет, то артиллерийский обстрел. Раздевшись, я вымылся холодной водой у колодца, сел и опустил натруженные ноги в лоханку. Ледяная вода обожгла воспаленные ступни, и по всему телу прошла приятная дрожь. Мадьяры, под руководством Шуркина, готовили ужин. Откровенно говоря, я еще не представлял себе, что, собственно, собирается наше командование делать с этим опорным пунктом.

Поужинав, я лег отдохнуть, так как не спал уже которые сутки. Но едва глаза мои сомкнулись, а сам я начал испытывать состояние блаженного покоя, как в комнату ввалился Борька Израилов. На нем черный комбинезон танкиста, с которого он даже не спорол эмблемы «мертвой головы», кожаный шлемофон на затылке и огромный эсэсовский тесак на поясе. Физиономия Борьки плывет в улыбке, глаза сверкают счастьем.

– Земляк! – кричит он. – К тебе первому с подарком! Трофейный бронетранспортер отхватили! Люкс! Целехонький и на ходу. Наше дело правое – враг разбит! Пойдем смотреть.

На улице возле дома стоит немецкая бронемашина, точно такая же, как и та, которую мы вначале подбили, а потом бросили. Разведчики облепили кузов. Жук возится с турелью. Броневик в полной исправности, с запасом горючего, продуктов и вина. На дне кузова – ящик галет, сало, банка меда, консервы и бочонок бора.

– С таким-то провиантом, – восторженно декламирует Борька, – нам ли пропадать?!

Я стою и удивляюсь, и восхищаюсь их энтузиазмом. Никто им не приказывает, никто не заставляет их обзаводиться этакой машиной, на которой их же могут и послать куда угодно – на опасное задание, в боевую разведку. И они сами нашли этот броневик, решив, что он им действительно пригодится. Подошел командир полка, посмотрел на Бориса Израилова и усмехнулся. Борька тут же решил продемонстрировать качества своего нового приобретения. Вышибив запертые ворота, он круто развернул машину и проехал вдоль забора, подминая палисадник, сшиб телеграфный столб и выскочил через кювет на шоссейную дорогу. Из люка высунулась довольная Борькина рожа:

– Порядок, товарищ подполковник! Наш дилижанс обладает феноменальными свойствами и силой.

– А на ходу, исправен? – спросил Шаблий. – Подвести не может?

Борис Израилов сел на место, включил скорость и дал газу – машина на пределе пошла по дороге. Дойдя до перекрестка и развернувшись, он вернулся в том же темпе.

– Вижу, – сказал Шаблий и обернулся ко мне: – Пойдем-ка, кое-что обсудить нужно.

Мы вошли в автобус. Шаблий подошел к столу и развернул карту.

– Вот смотри: это место у меня вызывает сомнение. Я уговорил Павла Николаевича Федотова послать разведку. Теперь я думаю, а нельзя ли использовать этот броневик?!

– Отчего же, – говорю я, – попробовать можно. В объезд по шоссе пройдем сколько будет удобно. А там можно и пеше. Во всяком случае, обстановка сама покажет.

– Тогда свяжись с капитаном Воронцовым. Они в крайнем доме и, наверное, уже готовятся.

Одевшись по походному, я отправился к Воронцову. Узнав, что есть бронетранспортер, он пришел в восторг и тут же изложил свой план.

– Выезжаем немедля, – говорит серьезно, без тени веселого бретёрства, так свойственного ему, – под покровом ночи проникаем на предельную глубину, а поиск проведем на рассвете. И обратно! Идет?!

– Идет! – говорю я. – Бери своих человек шесть, да моих будет столько же. Хватит?!

– Хватит! – отвечает Воронцов.

30 марта. Едва время перевалило за полночь, наш десант двинулся в путь через Чафордианошту по шоссе строго на северо-запад. Общая протяженность пути порядка шести километров. К опорному пункту противника – Ивану подошли метров на шестьсот, благополучно миновав посты боевого охранения немцев. И по звуку, и по силуэту они, несомненно, должны были узнавать «свою» машину. Таким образом, проникли мы до перекрестка дорог. Дальше на машине идти было рискованно, и группа пехотной разведки, во главе с Борисом по кличке Зверь, ушла в поиск. Броневик стоял в боевой готовности – Серега Жук дежурил у турели, надев на голову немецкий шлем. Начинало светать, все яснее и яснее обозначались дома Ивана, ряды колючей проволоки, рогатки на шоссе, а ближе к лесу просматривались замаскированные танки противника. Их было достаточно много, и я подумал, что предположение о возможной контратаке не такое уж необоснованное. Вернулась пехотная разведгруппа Бориса и погрузилась в машину через открытый нижний люк. Не обратив на себя никакого внимания, мы благополучно тронулись в обратный путь. Языка взять не удалось, но и так было ясно – противник сконцентрировал здесь немалые силы пехоты, танков и артиллерии. В Чер вернулись на рассвете.

Капитан Воронцов пошел докладывать о результатах рейда подполковнику Федотову, а я – подполковнику Шаблию. Потом все вместе собрались у командира 351-го стрелкового полка.

– Только что, – говорит подполковник Федотов, – я получил приказ Виндушева оставить Иван и, идя на правом фланге дивизии, продвигаться в западном направлении через Шимашаг, Чепрег, Кёсцег.

– Оставив на фланге и у себя в тылу ивановскую группировку немцев? – переспрашивает Шаблий. И рот его кривится в саркастической усмешке. – Да. Стоит нам только повернуться правым плечом вперед и подставить свой правый фланг, как все эти танки и артиллерия противника ударит по нам с тыла! Вот так!

– Конкретно, Федор Елисеевич, что ты предлагаешь? – подумав, задает вопрос Федотов.

– Я, Павел Николаевич, – говорит Шаблий, – предлагаю вот что: пока мы стоим на огневых позициях и занимаем боевой порядок, мы имеем явное преимущество. Не воспользоваться этим преимуществом – значит поставить себя под удар. Выход один: не теряя времени, обрушить всю силу огня по скоплению противника, разгромить его в решительной атаке и уничтожить опасную для нас фланговую группировку. И только после этого выполнять приказ командования дивизии – идти поворотом влево.

Подполковник Федотов предложил подняться на чердак, где у него было, как он утверждал, неплохой НП. Дом добротный, кирпичный, крытый черепицей, стоящий несколько особняком. На чердаке собрались разведчики, и среди них сержант по имени Борис. Федотов подвел Шаблия к окну.

Перед нами, в удалении чуть более двух километров, венгерская деревня или село с русским именем Иван.

Перекат местности со стороны Ивана должен был скрывать постройки деревни Чер, поэтому-то мы и ходили так беспрепятственно по улице и среди домов. Однако крыши домов, несомненно, должны были просматриваться противником.

– Судя по данным разведки, – спокойно и деловито говорит Федотов, – в населенном пункте Иван сосредоточено до полка пехоты с танками и артиллерией. Это то, о чем мы более или менее знаем.

– Если бы это были венгры, – сказал Шаблий, – то с ними следовало бы установить контакт и принудить к сдаче в плен. Но, скорее всего, там немцы, к тому же эсэсовцы, – эти будут драться, и мы должны их упредить в нанесении удара. Во всяком случае, мы обязаны нанести по ним огневой налет на поражение до того, как они развернутся в боевой порядок. Ситуация тут ясная как день.

– Язык, нам нужен язык, а его нет! – Федотов бросил взгляд на Бориса.

Но тот, отвернувшись, смотрел в окно.

– Может быть, это и есть одна из тех «таинственных резервных частей», – сказал Вася Видонов, – о которых нас предупреждал Пучков?

В это время на стороне противника обнаружилось вдруг какое-то уж очень подозрительное движение. Несомненно, нас заметили. Это ясно. В окне чердака, с такого расстояния, немцы вряд ли могли что-либо различить. Но мир не бывает без дураков. Кто-то из пехотных разведчиков ничего лучшего не придумал, как выбить черепицу крыши и вылезти из чердака наружу. Я не уверен: знал ли он вообще о законах маскировки и демаскировки. Фигура этого дурака четким силуэтом стала читаться на фоне светлого утреннего неба.

– Эй, там, – крикнул сердито подполковник Шаблий, – какой идиот выпятился на крыше?! Давай, Павел Николаевич. Давай быстро вниз. Сейчас по нам врежут. Бегом, Павел. Бегом. Всем вниз! Быстро.

Люди с чердака посыпались как горох, повторять приказ не имело смысла. Первый снаряд, очевидно из танка, вышедшего из-за переката, врезался прямо в дом. Посыпалась черепица, полетели стекла, столб пыли и песка поднялся в воздух, дрогнули кирпичные стены. Второй снаряд застал нас уже внизу – от дома в разные стороны летел красный кирпичный щебень. Кто-то истошно заорал, но его крик и вопли перекрыл звук нового разрыва. Хотя, в общем, мы отделались благополучно.

– Спасибо тебе, Федор, – улыбаясь, говорит Федотов, – вовремя ты команду подаешь. Отделались легко и удачно. Кажется, один только ранен. Ведь могло быть и хуже.

– А вам всем спасибо за быстроту реакции, – смеясь, отвечает Шаблий, – только тебе, Павел Николаевич, урок на будущее: нельзя выбирать НП на хорошо пристрелянных реперах противника. Ему ведь и наводить не нужно – все готово. Трах. И кончено.

– Учтем, Федор Елисеевич, учтем, – соглашается Федотов и продолжает уже спокойным и деловым тоном: – Согласно приказа Виндушева, этот противник вне полосы действия 351-го стрелкового полка. И, по закону, я не имею права вступать с ним в оперативно-боевое соприкосновение. А обязан выполнять приказ!

– Если теперь, вот так сразу и вдруг, взять да и повернуть на девяносто градусов, – возражает Шаблий, – то это означает добровольно и безрассудно подставить свой фланг и тыл под удар ивановской группировки противника.

– Ты прав, Федор, прав. Мы об этом уже говорили и вопрос этот обсудили. – Федотов говорит медленно, как бы что-то продумывая по ходу дела. – Ты прав: 351-й окажется в крайне невыгодном положении. В крайне невыгодном.

– Но! Это еще не все! – Шаблий помолчал, а Федотов приготовился его слушать. – При такой ситуации пехота и артиллерия могут сами себя расчленить. Потерять сами себя друг для друга. Нам с тобой, Павел, этакое было бы непростительно. Непростительно потому, что немцы нас тогда, как пить дать, расколотят по одиночке. Короче, просто так повернуть налево мы не можем! Не имеем морального права! Мы не самоубийцы! Вот что надо осознать!

Прошло несколько дней. Страсти вокруг венгерского населенного пункта со странным русским наименованием Иван поутихли, и как-то в часы затишья Федор Елисеевич Шаблий поведал нам, собравшимся в его автобусе вокруг небольшого стола, о том, что он умолчал при разговоре с подполковником Федотовым ранним утром 30 марта.

– Было еще одно обстоятельство, – говорил нам Шаблий, – о котором я тогда ничего не сказал Павлу Николаевичу Федотову. Я много думал об этом. Но с Федотовым не обмолвился ни словом.

О чем я тогда думал и что, собственно, мучило меня?! А вот что: наша артиллерийская группа в тот день находилась в двух-трех километрах позади пехоты. И если бы 351-й полк Федотова вдруг ушел бы влево! То и мы смогли бы немедленно совершить подобный маневр. Понимаете?! Мы бы выступили тогда не позади пехоты, но параллельно ей. То есть, по существу, оголив фланг пехотного полка и осознанно подставив его под удар противника. Это был бы, вне всякого сомнения, умелый и удачный ход. Но это был бы ход хитрого артиллерийского дельца, сведущего в тактической ориентации и уклоняющегося от опасного для него боя. А самое главное, это было бы подлинным предательством не только интересов собственной пехоты, но и интересов нашей армии, нашей Родины. Да! При всех обстоятельствах мы были в более выгодном положении, чем федотовская пехота. Но мы не могли спасать себя ценою гибели стрелкового полка. А он бы непременно погиб, оставшись без артиллерийской поддержки. Мы с Федотовым привыкли уже доверять друг другу! И раз уж он спрашивает меня, как быть, он, несомненно, ждет от меня не пехотного, но артиллерийского решения этой сложной тактической проблемы. Если бы это обстоятельство касалось только бы пехотного решения, он мог бы его принять сам, своею личной властью. Ну а что касается решения артиллерийского, то тут он мог положиться только лишь на меня. И я нашел выход из создавшейся ситуации и предложил его Федотову: немедленно нанести упреждающий удар огнем всей имеющейся в нашем распоряжении артиллерии. Ну а если нужно будет, то и вступить в боевое соприкосновение всеми средствами и силами стрелкового полка. Павел Николаевич посидел, подумал, а затем вполне официально – дружба дружбой, а служба службой – согласился со мной.

Подполковник Шаблий откинулся на спинку автобусного диванчика и закурил папиросу. А мы все – Коваленко, Видонов, Микулин и я – сидели молча, в деталях вспоминая этот день, каждый по своему. У каждого тогда была своя роль и свои задачи.

Что делать, война с мадьярами, которые не желают уже более воевать, несомненно, окончена. Теперь перед нами эсэсовские части германского вермахта. И населенный пункт Иван, то ли большое село, то ли маленький венгерский городок, стал для нас первым «опорным пунктом» серьезного, боевого и оперативно-тактического столкновения с противником.

От Ивана до Санкт-Пёльтена

30 марта. Время близится к полудню. Оба командира полка, в сопровождении группы управления, направляются от деревни Чер в сторону переднего края. По совету подполковника Шаблия командно-наблюдательный пункт 351-го полка решено выдвинуть вперед. Слишком рискованным оказалось пребывание на чердаке одиноко стоящего дома.

– Один стрелковый батальон следует развернуть и выдвинуть на рубеж атаки. Слева от него выставить конную батарею 57-миллиметровых орудий на прямую наводку и дать им в прикрытие стрелковую роту. – Подполковник Шаблий говорит медленно, спокойно. – Конная батарея займет боевой порядок только с началом общей артиллерийской подготовки. Инструкции командиру батареи я дам лично сам.

– Старший лейтенант Клейнер – инициативный и смелый командир. – Федотов улыбнулся. – Тут недавно совсем, при переправе через реку, он провел свои орудия по самому дну реки.

– Артиллерийской группой, – продолжает Шаблий, – мы нанесем мощный огневой удар по скоплению техники, танков и пехоты противника, всеми тремя дивизионами – то есть тремя десятками стволов.

Подполковник Федотов отдает распоряжения Воронцову, Гуленко, Кипину – начальнику артиллерии полка, распорядился вызвать на КП командира конной батареи Клейнера, о чем-то долго совещался с командиром первого батальона – Героем Советского Союза капитаном Шатровым.

А командир нашего полка приказал Видонову и мне готовить срочно документацию и расчеты боеприпасов и данных на артиллерийское наступление.

– Расход снарядов, – говорит Шаблий, – двадцать пять единиц на ствол. Этого, я полагаю, будет достаточно.

Микулин и Федоров сбились с ног, налаживая телефонную и радиосвязь с дивизионами, штабами и наблюдательными пунктами. Батареи вели пристрелку реперов. Из политотдела 38-го корпуса прибыл, очевидно, для выяснения положения дел и обстановки, майор по фамилии Слянов – не только смелый, но, как выяснилось, порядочный и честный человек.

Мы с Видоновым сидим в какой-то канаве среди кустов и лихорадочно готовим нужные документы: приказы, схемы, расчеты боеприпасов, расчеты данных на перенос огня от пристрелянных реперов и прочее. Время поджимает и торопит – оно, кажется, летит в удвоенном, утроенном темпе. Изредка поглядываем, что происходит вокруг. Впереди, за бугром, виднеются крыши домов и их верхняя часть, освещенные ярким полуденным солнцем. На бугре солдаты углубляют траншеи. Копают окопы под пулеметные точки. К одному из таких окопов пробирается подполковник Шаблий и майор Слянов из политотдела корпуса.

– Смотри-ка, – говорит Вася Видонов, – наш-то Шаблий решил корпусного осведомителя заранее направить на «путь истины» и в «нужном направлении». А то ведь в бригаде могут такого наплести – не расхлебаешь за всю оставшуюся жизнь.

Я смотрю туда, где только что в окопе скрылись командир нашего полка и майор из корпуса. Прошли считаные секунды, как в районе их окопа разорвалось несколько снарядов. В промежутке между разрывами я заметил метнувшуюся в сторону фигуру подполковника Шаблия и приезжего майора. И, наконец, снаряд, врезавшийся с поразительной точностью в то самое место, где только что был отрыт пулеметный окоп. Фонтан земли, взметнувшийся в воздух, и воронка свидетельствовали теперь о неумолимости рокового или промыслительного хода вещей в мире.

– Как вы там?! У вас все готово?! – услышали мы через некоторое время голос командира полка в телефонной трубке.

– Вы-то как там? – спрашивает Вася Видонов. – Мы отсюда всё видели.

– Ничего, – говорит Шаблий, – сегодня я уже дважды испытал военное счастье. В третий раз вряд ли стоит. Война еще не кончена, и неизвестно, сколько нам еще идти до конца. Но к делу: у вас все готово?

– У нас, товарищ подполковник все готово.

В 12.45 полковая артиллерийская группа 351-го стрелкового полка – сокращенно ПАГ-351 – открыла огонь по скоплению противника в районе севернее населенного пункта Иван.

Залп шестидесяти шести стволов сотряс воздух, и перед нами взметнулась вверх стена разрывов. И тут же на полном карьере вырвались из укрытия шесть конных упряжек батареи Клейнера. Лихо развернувшись на взгорье, орудийные расчеты заняли боевой порядок. Ездовые на галопе повели лошадей в укрытие.

– Красиво провели маневр, – восхищенно произнес Шаблий, – как во времена Кутузова или Суворова.

Огневой налет продолжался более десяти минут. Интенсивность его разрушительной силы была настолько велика, что противник даже и не подумал контратаковать. Все вокруг заволокло пылью и дымом. Горят дома, и где-то в тылу у противника рвутся боеприпасы.

– Сколько выпущено тяжелых мин и снарядов? – спрашиваю я у Видонова.

– Порядка девятисот, – отвечает Вася, – не считая трехдюймовок, противотанковых и батальонных восьмидесяток.

Наступает тишина. Не слышно даже автоматной перестрелки. Поднявшийся ветер раздувает пожары и относит дым в северо-восточном направлении… Камышовые крыши венгерских хат вспыхивают моментально одна от другой, и вскоре все вокруг было объято пламенем пожаров.

– Теперь нужно выжидать, – говорит подполковник Шаблий.

И мы выжидаем, сидя в своих траншеях, смотрим в бинокли на бушующий пожар, но ничего, кроме пламени и дыма, не видно. Создается впечатление, что противник отходит уцелевшими силами на северо-запад, предположительно к Шопрону.

В четвертом часу вечера прибыл на «виллисе» начальник штаба дивизии полковник Михеев. Он долго о чем-то беседовал с обоими командирами полков и одобрил как саму инициативу, так и проведение упреждающего удара по противнику.

Подполковник Шаблий, вызвав меня к себе, приказал готовить бронетранспортер в разведывательный рейд.

– Поедет с тобой капитан Воронцов и несколько федотовских разведчиков. Обернуться нужно до отъезда полковника Михеева.

Борька Израилов вывел бронемашину прямо через луговину на шоссе и на приличной скорости довольно быстро достиг «места побоища». Искореженные и обгоревшие остовы автомашин, подбитые орудия, один сгоревший танк, трупы убитых – и все это на пространстве, не превышающем и двух квадратных километров. Земля тут перепахана снарядами, догорают клочья прошлогодней травы, пахнет гарью и толом. Разведчики по приказу Воронцова обшарили карманы убитых, забрали документы, попутно сняли и сапоги. А противник, видимо, давно уже покинул это место. Преследовать его не входило в наши планы, в наше задание, и мы вернулись назад, доложив о всем виденном.

31 марта. На рассвете полк наш двинулся походной колонной по маршруту Начьчерешед, Томполадонь, Шалтошкал, Лочь, Чепрег.

Здесь наш полк имеет приказ: занять огневые позиции с целью прикрытия правого фланга наступающей армии. Расположившись в Чепреге, мы, откровенно говоря, рассчитывали немного отдохнуть от суеты будоражного дня вокруг Ивана. Батареи развернулись в боевой порядок, отрыли окопы на огневых позициях, установили орудия, связисты тянули нитки кабеля, разведчики оборудовали наблюдательные пункты – все шло своим чередом. Именно в этот момент и пожаловал к нам «виллис» бригадного начальства: подполковник Бухвалов, начальник штаба бригады и его помощник капитан Бажанов. Бухвалов еле держится на ногах и заплетающейся походкой идет к дому командира полка. На крыльце «клюет» носом, и Бажанов его поддерживает. Спровадив Бухвалова в дом, Бажанов подходит ко мне.

– С чем приехали? – спрашиваю я, пожимая руку капитану.

– Попугать скоплением грандиозных сил противника, – смеется Бажанов, – видал, наш-то какого страху натерпелся, еле на ногах стоит.

– Ты, Серафим Иванович, скажи лучше, где ваше бригадное начальство вчера было, когда мы у Ивана реальную группировку немцев долбанули?

– Не вовремя долбанули, Андрюша, не вовремя. Вчера нам недосуг было. Попойка у нас была, понимаешь. Бухвалов, вон, и сегодня на ногах еле держится. Так что Шаблий ваш вчера опрометчиво поступил. Лютует наш комбриг Вася Игнатьев, ох как лютует.

– С чего бы это лютовать-то ему?

– Ну. Вы там чуть не дивизию немцев разгромили, а мы вроде как и ни при чем?! Так, что ли?!

– Не дивизию, а полк.

– Да хоть бы роту. Все это, Андрюша, надо делать под нашим чутким и мудрым руководством. А то ведь теперь ваш Шаблий, поди, Героя получить захочет!

– Что ж тут особенного, – говорю я. – И Шаблий, и Федотов заслужили награды. Может быть, и Героя Советского Союза.

– А бригадное руководство – оно должно оставаться при своих интересах?! – Бажанов откровенно рассмеялся. – Нет, милый Андрюша, мы – штаб бригады этого не допустим. Вы тут о наградах мечтаете, а комбриг Вася вам статью трибунала подыскивает. Он оскорблен в лучших своих чувствах. Сегодня утром орал: «Пока я жив и пока я комбриг, никто из офицеров-минометчиков не получит ни единой награды: ни ордена, ни медали».

Подобного оборота я не ожидал. Я стоял, вытаращив от удивления глаза, не в состоянии переварить услышанное.

– Ничего, Андрюша, не унывай, – говорит Бажанов мягким окающим нижегородским говором, – и не такое проносило. Сам командующий корпусом генерал Утвенко высоко оценил инициативу вашего Шаблия. За вас и начальник артиллерии корпуса Зубчанинов, а его и наш Вася побаивается. Так что не все еще потеряно. А Шаблию впредь наука, как громить врага без Васиного на то благословения и руководства. Вот так-то, милый мой! Вы же, с вашим Шаблием и Федотовым, нас в дураках оставили! Да еще в каких дураках-то!

Бажанов торопливо жал мне руку, потому что на крыльце появилась фигура подполковника Бухвалова. Он уже совсем не стоял на ногах – видимо, в покоях Шаблия основательно добавил в себя «горючего». Бублейник и Середин буквально волокли его к машине. Подполковник Шаблий стоял на крыльце, лицо его было в тени. Глядя на Бухвалова, он саркастически улыбался одними углами своих тонких губ и тихо барабанил пальцами по перилам.

– Ладно, Серафим, спасибо за информацию, – говорю я Бажанову, пожимая руку, – больше драться с немцами без разрешения на то вашего Васи не будем. А там кто знает: как обстоятельства сложатся. Ну, пока.

Проводив Бажанова, я отправился к себе в дом: лег и проспал до позднего вечера.

1 апреля. Командование 106-й дивизии получило «приказ Ставки войскам 9-й гвардейской армии»: не позднее 12–15 апреля выйти на рубеж Тульн – Санкт-Пёльтен – Линнен-фельд.

А это означает, что нам предстоит заходить с юго-запада по отрогам Восточных Альп в тыл обороняющейся Вене на 40–50 километров, с тактической целью отрезать столицу Австрии от Запада и, таким образом, блокировать ее.

Утром полк наш пересекает границу Австрии и Венгрии. Дивизионы, тылы и транспорт двигаются через Кёсцег, а группа управления полка во главе с командиром полка на «виллисе» и трофейном бронетранспортере пошла напрямик через Олмод. Если считать, что от канала Раба до австро-венгерской границы километров пятьдесят, а от границы до района Бадена около ста, то выйдет, что за шесть дней наступления части вынуждены в среднем преодолевать с боями по 25, а то и более километров в сутки. Что касается 351-го стрелкового и 534-го минометного, то, судя по всему, пока что им предстоит двигаться в хвосте армейского потока: гигантского потока людей и техники.

Итак, день 1 апреля. По традиции, у нас на Руси этот день почему-то почитается «днем обманов, розыгрышей и шуток». А мы здесь, в предгорьях Восточных Альп. И нет в том никакого обмана или розыгрыша. День необыкновенный, по-летнему теплый. Дышится легко, и с лугов, таких изумрудно-зеленых, что глаза режет, тянет ароматом пьянящим и терпким. Трудно поверить в то, что там у нас на севере лежит еще снег, текут потоки талой воды, а кое-где можно даже пройтись на лыжах.

Олмод – последний населенный пункт на венгерской территории, и на нем кончается шоссейная дорога. От Олмода до границы под гору тянутся луга – сочные и зеленые. «Виллис» командира полка и бронетранспортер с группой управления медленно спускаются в лощину.

– Братцы! – кричит кто-то из солдат. – Столбы пограничные! Выходит, по Австрии прокатимся!

– Ты, случаем, не с первым апреля? – смеется Сашка Логинов.

У пограничных столбов остановились, вышли из машин. Только непривычной показалась нам здесь зона погранполосы. Нет тут ни перепаханной и пробороненной песчаной «нейтралки», нет тут ни дозорных вышек, ни дозорных троп.

– Обмана тут нет, – говорю я, – и «первое апреля» тут ни к чему. Мы действительно пересекаем австро-венгерскую границу.

– Не удержавшись в Венгрии, – говорит подполковник Шаблий, – немецкие войска отходят на Вену. А Вена – это ключ всего юга Германии. Так что работенки нам предстоит еще немало.

Возбужденные солдаты заорали «ура!» и побежали вниз под гору. Здесь на шоссе от Кёсцега на Пильгерсдорф мы должны встретить колонну автомашин нашего полка. Параллельно шоссе течет неширокая, но бурная горная речка Цёберн. Шоссе неширокое, крытое щебенкой и отгороженное слева от реки невысоким, выбеленным известью, каменным барьером. От барьера крутой каменистый спуск в долину, по которой, меж обкатанных водой валунов, струятся воды Цёберна. А там, вдали за долиной, подымаются горы – гряды Восточных Альп, они здесь невысокие, не такие, как на перевале Сент-Готард или у Чертова моста, по которому сто пятьдесят лет назад прорывалась армия Суворова. Солнце слепит глаза, и нет возможности разобрать, где там, в мерцающем просторе, начинаются настоящие царственные Альпы со снеговыми вершинами. До Шпиц Виля (3774 метра) по скромным подсчетам не менее пятисот километров. А тут ближайшая отметка на карте свидетельствует о высоте не более 1788 метров над уровнем моря. К слову сказать, высота Бештау под Пятигорском всего 1400 метров.

Я впервые в жизни в горах. Я стою на каменистом шоссе и смотрю на бурлящий горный поток, в котором солнце играет рябью бесчисленных блесток. А справа и слева вздымаются крутые, шумящие на ветру склоны. Я вдыхаю полной грудью чистый, прохладный, насыщенный ароматами воздух, и удивительная бодрость расплывается по всему телу. Я смотрю на «виллис» командира полка, на наш бронетранспортер, по борту которого Борька уже успел белой краской написать слово «Москва», на солдат и не могу поверить в то, что в такой вот ясный день и среди такой природы кто-то вдруг полоснет очередью из пулемета или сами мы обрушим на кого-то залп пудовыми минами из стволов наших орудий.

– Николаев! Хватит мечтать, – кричит Шаблий, – колонна полка на подходе. По машинам.

Мягко пружиня на упругих рессорах, бронетранспортер легко и свободно катился по укатанной щебенке. Впереди – «виллис» командира полка, а сзади – вся колонна полковых автомашин. Проехали Пильгерсдорф, первый крупный населенный пункт на австрийской территории. Расстояние от границы – двенадцать с половиной километров. От Пильгерсдорфа до следующего крупного пункта, Кирхеншляг, – десять с половиной километров. Остановка на ночлег и отдых в населенном пункте Таль – от Кирхен-шляга отстоящего на семь с небольшим километров. Таким образом, за день мы покрыли расстояние по ровному, гладкому шоссе с гравийным покрытием чуть более тридцати километров.

2 апреля. После завтрака командир полка сделал смотр всему личному составу и после этого приказал трогаться в дальнейший путь.

Тут марш мы совершаем днем. Дорога идет хоть и среди гор, покрытых лесом, но сама по себе открыта для наблюдения с воздуха. А мы передвигаемся, пренебрегая даже элементарными средствами маскировки и совершенно забыв о противовоздушной обороне. Видимо, внутреннее чутье и накопленный опыт подсказывают нам, что активная деятельность вражеской авиации подавлена и что силам люфтваффе теперь не до того, чтобы охотиться по дорогам за продвигающимися к Вене колоннами войск.

Миновав Тернберг, Шейблингенкирхе, полк остановился на ночлег в Шварцау. За два дня путешествия по дорогам Австрии мне довелось увидеть немало интересного из жизни ее сел и деревень. Увидеть такое, о чем я и предполагать-то ранее даже не мог. Попав на европейский театр военных действий, я наблюдал румын и венгров, и вот теперь столкнулся с австрийцами.

По книгам я знал, что австрийцы – «легкий и веселый народ», любители вальсов Штрауса и тирольских йодлей, ненавидящие немцев, как своих поработителей. Мне было известно, что «Гитлер заставил Австрию воевать насильно», и сам я много раз слышал, как пленные солдаты спешили заявить: «Ихь бин Остеррейхер».

Каково же было мое удивление, когда я увидел нечто совершенно отличное от этих сложившихся представлений. Теперь все австрийские деревни – большие и малые – слились в один общий образ: нигде ни единой травинки, ни единого кустика. Только лишь опаленные солнцем, добротные дома со ставнями, похожие на крепости. Мощные дубовые или буковые ворота на кованых гвоздях и массивных петлях, с кольцами и тяжелыми засовами. Двор наподобие замкнутого «каре», мощенный булыжником. Слева от ворот жилой дом, прямо навесы и сеновал, справа – конюшня и службы, в центре колодезь. Все пространство использовано предельно рационально.

В каждом селе имеется площадь и кирха – австрийцы католики. Около храма – ухоженный цветник и памятник с именами погибших в войну 1914 года. А рядом – шеренга ровных березовых крестов с именами, написанными черной краской. Это те, кто погиб из села в эту войну.

– Они погибли там, в вашей земле, – заявил мне один мрачный старик с седыми бакенбардами и выпученными свинцовыми глазами, неплохо говоривший по-русски, – они не вернулись из вашей холодной России.

– Может быть, вы ответите тогда, – спросил я, – как они туда попали и что, собственно, им всем было нужно в этой «холодной России»?!

Ничего не ответил мне старый подражатель внешности покойного и последнего императора Австро-Венгрии, но отошел молча, стуча по камням своей суковатой палкой.

На стенах многих домов в австрийских селах попадались мне на видном месте под стеклом, напечатанные на великолепной бумаге в траурной окантовке, похоронные извещения. И мрачные крестьяне, глядя в упор и исподлобья, недружелюбно твердили:

– Варэ ес нихьт Руссен, блей бен унзере Сёоиэ нох ам Лебен. (Если бы не русские, наши сыновья остались бы живы.)

Подобного нам не приходилось видеть ни в Румынии, ни в Венгрии. И мне были отвратительны эти «похоронные извещения», вывешенные напоказ, на видном месте, вроде почетной грамоты. У нас, в России, подобное невозможно в принципе! Несмотря на то, что мы, русские, несли потери, куда более значительные, нежели те же австрийцы.

В этот день, 2 апреля, части 99-й стрелковой дивизии и части 107-й стрелковой дивизии заняли город Винер-Нойштадт.

А 106-й стрелковой дивизии приказано выйти из состава второго эшелона и сконцентрироваться в районе города Баден, устраняя по пути сопротивление мелких групп противника, выставляемых на дорогах в качестве заслонов.

3 апреля. Задолго до рассвета полк покидает Шварцау и по холодку берет курс на Винер-Нойштадт.

Великолепный европейский город, небольшой по размерам занимаемой площади, предстает в лучах раннего утреннего солнца поверженным и израненным. Огонь нашей артиллерии оставил заметные следы разрушений. Но, к слову сказать, эта панорама не имела ничего общего с тем, что приходилось видеть нам у нас в России после ухода немцев. Мне хорошо запомнились Порхов, Тихвин, Гатчина, Луга. О них нельзя сказать, что они «изранены» – они были просто уничтожены! Тем не менее австрийцы любят со вздохом повторять:

– Ум вас дне Руссе, унзерер Штадтен фервандельн?! (Во что русские превратили наши города?!)

По брусчатой мостовой, до того, очевидно, содержавшейся в идеальном порядке, въезжаем мы в город, превращенный противником в «опорный пункт сопротивления». Траки гусениц нашего бронетранспортера давят битый кирпич, штукатурку, осколки зеркальных витрин. Кое-где лежат еще трупы в серо-зеленых и черных мундирах. Над магазинами изуродованные вывески, пробитые пулями рекламные щиты, зияющие дыры выбитых окон. В аптеке полный разгром – вероятно, солдатня искала спиртное.

Я вылез из кабины бронетранспортера и пошел по одной из фешенебельных улиц города – правая сторона в тени, в тени и часть левой стороны. Но верхние этажи освещены ярким утренним солнцем, которое причудливо играет бликами окон, пуская «зайчики». Слева на углу взор мой привлекает вывеска «Милитерхадельсбетриеб» – гитлеровского военторга. Витрины разбиты, и я вхожу прямо через окно. Здесь все для военных: на вешалках мундиры дорогого сукна с обер-офицерским и генеральским шитьем. В особой витрине ордена и принадлежности туалета. В обувном отделе пусто – тут успели уже все реквизировать. Поддав ногой новенькую фуражку с задранной тульей, я вышел на улицу.

Жители прячутся по подвалам и бомбоубежищам, напуганные нашествием «русских варваров» и «казаков».

– Вот она, цивилизованная Европа, – говорит Микулин, – ты нашего Колычева не видел?

– Нет. А что?

– Телефонисты рассказывают, как он в вывороченном тулупе и папахе, благо их у нас еще не удосужились отобрать, из себя перед австрийцами «дер казакен атаман» изображает и карманы у них выворачивает.

– Во, гад! – говорю я. – Он же под трибунал может угодить?!

– Кто-нибудь другой, возможно, и угодит под трибунал. А Колычев – никогда. Он сухой из воды выйдет! – засмеялся Микулин.

Миновав Винер-Нойштадт, мы продолжаем наступление по шоссе на Матцендорф, Леобергсдорф, Коттингбрунн, Бад Веслау, Баден.

Старинный город Баден был известен мне по литературе, как знаменитейший австрийский курорт, славившийся уже в девятнадцатом веке своими водолечебницами и отдыхающими аристократами всего мира.

В первом часу дня, когда головной машиной полка мы отошли от Винер-Нойштадта километров на восемнадцать и уже приближались к Бад Веслау, произошло событие, несколько оживившее наше однообразное за последние дни движение по красивой, но уже надоевшей своим величием горной дороге. Солнце как-то по-особенному слепит глаза своими почти отвесно падающими лучами. Мы выезжаем на перекресток дорог – позади остался поселок и железнодорожная станция Коттингбрунн. Влево уходит изгибом широкое ущелье между двух отрогов гор, покрытых густым лесом. Впереди синеют дали и сверкают на солнце белизною стен окраины Бадена. У развилки дорог стоит группа офицеров, и среди них артиллерийский полковник, который, увидя наши машины, вышел на середину дороги и поднял руку. Этот сигнал понятен всем, и я приказываю Израилову остановиться.

– Чей броневик? – спрашивает меня полковник.

– 534-го минометного, – отвечаю я.

– Где командир?

– Сзади, на «виллисе».

Полковник-артиллерист пошел навстречу подъезжавшему «виллису». Шаблий вылез из машины, и они приветственно откозыряли друг другу. Затем я услышал, как артиллерийский полковник говорил Шаблию:

– Мы зенитчики. Наши три тягача с орудиями попали в засаду по дороге на Гроссау. Это километра три влево по ущелью. Там наши люди. Есть раненые. У вас броневик. Помогите…

– Слышал? – обратился ко мне подполковник Шаблий.

Я кивнул в ответ, а командир полка продолжал:

– Приказывать я тебе не могу – это дело добровольное, решай!

– А что тут решать, – отвечаю я, – нужно так нужно! Давай, Борис, разворачивайся и влево по шоссе ходу. Всем укрыться за броней!

Напряженно вглядываясь в смотровую щель, Борис Израилов выруливал по узкой горной дороге, объезжая рытвины и ямы на солидной скорости. С обеих сторон возвышаются горные хребты, поросшие лесом, – слева отлогие, а справа довольно крутые. Ближайшая отметка на карте, справа от дороги, показывает высоту 847 метров. Солнце играет зайчиками на листве, на мелких камушках на дороге, ослепительно мелькают выбеленные бортовые столбы. Вдруг из-за некрутого поворота потянуло густым и черным дымом. И мы увидели на середине шоссе догорающие машины зенитчиков. Доехать до них было делом нескольких минут.

На месте происшествия мы нашли трех раненых, которые вначале приняли нас за немцев, перепугались и готовились отстреливаться. Но когда прочли по борту белую Борькину надпись «Москва» – обрадовались.

Раненые сообщили, что обстреляли их с противоположного хребта из пулемета, а от Гроссау подожгли из пашней; что остальные, здоровые ушли горами в обход за помощью, а они, перевязав друг друга, изнывают от жары и жажды, готовые в любую минуту столкнуться с противником. Мы стоим под прикрытием бронемашины и слушаем их рассказ. Потом солдаты помогли им взгромоздиться в машину через задний, нижний люк, и я говорю Борису:

– Теперь по-быстрому, вольт налево и газ на всю катушку.

Рывком на гусеницах Борис развернул машину, и тут в лучах солнца засверкала по правому борту белая надпись – «Москва». С горы дробно забил пулемет – пули горохом рассыпались по броне. Рванул разрыв снаряда. Мимо. От орудия нас прикрывали горящие посреди дороги машины зенитчиков. Серега Жук, встав к турели, хлестнул тройной очередью по хребту. Борька Израилов жал на газ, и машина летела по дороге назад на предельно возможной скорости.

– Земляк, – обратился ко мне Борис, – откинь люк – ни хрена не видно.

За поворотом у развилки нас ожидали. Раненых сгрузили и отправили в госпиталь. Я доложил обстановку. И командир полка решил сделать налет по району юго-восточнее Гроссау одним дивизионом Солопиченко.

Машины второго дивизиона стали разворачиваться и занимать боевой порядок на небольшой поляне слева от развилки дорог. А Солопиченко с Ветровым, радистом и разведчиками готовились идти по горам на наблюдательный пункт корректировать огонь.

– Долго не задерживайся с дивизионом, – говорит Шаблий, – дашь огня и догоняй полк в Бадене. Николаев! Поехали!

Через час или полтора мы уже размещались в великолепных особняках города-курорта на его северо-западной окраине. Баден немцы не обороняли, и наши войска заняли его без единого выстрела. Фешенебельная вилла, в которой нашел себе пристанище штаб полка, представляет собою некий род высокоразрядного пансионата с отдельными многокомнатными номерами, общей гостиной, библиотекой, столовой и грандиозной кухней с множеством блестящей никелированной и медной посуды.

Впервые за много дней походной жизни, когда спали не раздеваясь, не меняя пропотевшего белья, погрузился я в теплую ванну. Состояние блаженной истомы описать невозможно: тело, распаренное и отмытое от пота и грязи, горело, и создавалось ощущение того, что ты сбросил с себя непосильный груз. В чистом белоснежном махровом халате до пят расхаживал я в спальной комнате трехкомнатного номера.

На зеркальном трюмо обилие каких-то баночек, скляночек, пузырьков и пузыречков с духами, одеколонами и душистой водой. В ящичках – гребенки, щетки и щеточки. «И для ногтей, и для зубов», как сказано у Пушкина. Появился Шуркин – в руках у него несессер желтой кожи:

– Во диковина-то, товарищ старшлейтенант. Сколь же тут струменту, чтоб рожу побрить. Може, сгодится, али как?

Несессер я взял. Он и теперь у меня.

Приведя себя в порядок и одевшись в вычищенное от пыли и отглаженное обмундирование, надраив давно не чищенные сапоги, я отправился на прогулку по городу, а заодно и посмотреть, как устроились остальные.

У одного из особняков, среди солдат, я увидел удивительно красивую, молодую и элегантную даму с пышной прической густых русых волос, в цветном крепдешиновом платье и серебряной кожи туфлях-лодочках на стройных и полных ногах. Откуда эта дама, с которой наши солдаты в таких свободных и добротоварищеских отношениях и на которую они смотрят с таким нескрываемым восхищением? О господи! Да это же Люся, жена Георгия Солопиченко, наша телефонистка. Я подошел ближе.

– Андрюша, милый, – говорит мне Люся Солопиченко, – ты меня осуждаешь, да? Что я чужое барахло на себя напялила?

– Да что ты! Ты такая красивая, счастливая! Как можно? Я, знаешь, Юрке твоему завидую!

– Понимаешь, мне двадцать. А я впервые такие туфли на свои ноги надела. Я ведь, кроме солдатских сапог, в эти четыре года ничего и не знала.

– Георгий вернулся? – спросил я у Люси.

– Ага, – отвечает, – бреется. Заходи, он там – на втором этаже.

Майор Солопиченко сидит перед зеркалом без гимнастерки, с намыленными щеками и хмурым выражением лица.

– Ты что такой сердитый? – спрашиваю я, присаживаясь напротив.

Георгий смотрит на меня искоса, он после ранения видит хорошо только одним глазом, и говорит с раздражением:

– Помощнички, мать их за ногу. Я с Ветровым прошел по горам. Накрыли немцев – и пулемет, и орудие, которые зенитчиков раскурочили… И вдруг связь с дивизионом порвалась. – Георгий встал и размашистыми движениями стал править бритву на собственном поясном ремне. – Вызываю, вызываю. Молчание. Мы с Ветровым назад. Выходим на перекресток – дивизиона нет! Понимаешь. Одни шмотки валяются – топоры, пилы, ящики из-под мин горелые. Вот черт! Что произошло?!

– Ну. И что же произошло?!

– Нет! Ты понимаешь! – возмущается Солопиченко. – Идем по дороге, а навстречу замполит Запашный и начальник штаба Шевченко. Оба в драбадан пьяные. Спрашиваю: «Где дивизион?» А они лыка не вяжут. Так вот, узнал я после – на батареи, видишь ли, с гор напали немцы, те самые, которых мы огнем накрыли. Так они в штаны насрали – все бросили, все имущество дивизиона, минометы на машины, и драпать. Хороши?! Теперь, с горя, перепились. Это партийно-политическое и интеллектуальное руководство боевого подразделения. Скажи мне: что я теперь должен с ними сделать? Под суд отдать? Морду набить?

– Ну, с кем не случается? – говорю я. – Ты остынь, Георгий. Пашка Шевченко боевой парень, в полку со дня формирования, блокаду вынес, да и Запашный в полку давно. Сорвались ребята.

Солопиченко молча окончил бриться, посопел носом и сказал:

– Ладно, черт с ними. Не будем раздувать дела.

4 апреля. В первой половине дня командир полка пригласил всех офицеров полка на информационное совещание.

– До Вены, столицы Австрии, остается всего лишь двадцать километров, – подполковник Шаблий говорит спокойно-сдержанным, но властным и авторитетным тоном. – Теперь вопрос: как будет взята Вена и будут ли уличные бои? Вена – древний, европейский город с полуторамиллионным населением. Но Вена – это и последний опорный узел гитлеровского командования на юге.

Командующим нашей армии, генералом Глаголевым, принято решение, а именно: 39-й корпус должен действовать в обход Вены с запада и выйти к Дунаю. 37-й корпус обеспечивает безопасность левого фланга на рубеже Гутенштейн – Пухберг – Глогениц. Что касается нашего 38-го корпуса, то 104-я дивизия получила задание: выйти на рубеж города Тульн на Дунае. 105-й дивизии – выйти к опорному пункту Голларн. А нашей, 106-й, дивизии приказано идти левым флангом вдоль реки Швехат на Альтленбах – Нойленбах с дальнейшим выходом на рубеж Санкт-Пёльтена.

Итак, мы – участники обходного маневра, глубокого рейда, предпринимаемого командованием с целью окружения и блокирования Вены. Второй дивизион майора Солопиченко придается 347-му полку Киреева, которому поставлена задача прикрывать наш левый фланг в горах западнее Бадена.

На время предстоящей операции в состав нашей ПАГ-351 вновь включается дивизион капитана Самохвалова от 205-го пушечного полка.

Совещание окончилось, и офицеры разошлись по подразделениям готовиться к предстоящим боевым операциям.

Во второй половине дня мы уже покидали фешенебельные особняки курортного городка Баден и уходили на запад в горы по дороге, идущей вдоль неширокой, бурной горной речки Швехат.

Пройдя чуть менее пяти километров, в узком дефиле невысоких гор на крутом подъеме шоссе, головной дозор федотовского полка натолкнулся на лесной завал. Спиленные стволы деревьев преграждали путь. Пулеметная очередь заставила головной дозор уйти в укрытие. Завязалась бессмысленная автоматная перестрелка. Обе стороны, находясь в укрытии, поливают друг друга очередями огня, бессмысленно и неразумно расходуя боеприпасы. Это напоминает мартовских котов на крыше, которые, стоя друг против друга, неистово орут дурными голосами, вздыбив шерсть и прогнув спину, не способные сделать ни шагу навстречу друг другу.

Подполковник Шаблий отдал приказ подручной батарее занять боевой порядок. И через считаные минуты четыре миномета накрыли завал на дороге пятиминутным огневым налетом, полностью ликвидировав заслон противника. Среди разбросанных бревен лежало несколько трупов и искореженный немецкий МГ. В течение получаса пехотинцы разобрали завал; распилили стволы и оттащили их в сторону. Проезжая часть шоссе вновь стала пригодной для движения.

– Противник все-таки оторвался и ушел, – говорит Шаблий Федотову, – теперь жди засады в новом месте, на новом рубеже.

– Это так, – соглашается Федотов, – он будет теперь навязывать нам бой там, где выгодно ему и невыгодно нам.

Только на полчаса задержал нас противник. Я глядел на остатки завала, на трупы убитых, сброшенные в канаву. Их погибло человек пять или шесть. Да наших пехотных: один убит и двое раненых. И это – цена потерянного времени! О боже! Как же мало, как низко ценится на войне жизнь человеческая!

– Николаев! – слышу я оклик командира полка: – Поехали!

Впереди, по дороге горного дефиле наступает батальон Шатрова. Справа, по тропам, преодолевая высоты, действует второй батальон. У подполковника Федотова находится в его личном резерве одна рота. Третий батальон двигается сзади, охраняя тылы. На флангах и в головном дозоре действуют небольшие группы отчаянных ребят-десантников.

За стрелками батальона Шатрова, на черепашьей скорости, еле ворочая гусеницами, тащится наш бронетранспортер, прикрывая с фронта командиров обоих полков: Шаблия и Федотова, едущих сзади.

Вечерело. День был жарким и душным, но каким-то хмурым. Солнце светило будто сквозь плотную завесу, а в воздухе ощущалось присутствие чего-то микроскопически инородного, что давило на душу и угнетало физически и нравственно. Дышать становилось все труднее и труднее. Дальние горы заволакивало мутное марево, отчего ближние, поросшие густым лесом, смотрелись какими-то фантастическими и гигантскими буграми. Слева, петляя и бурля, стремится к Дунаю горная речка Швехат. Дорога в этом месте делает резкий поворот на запад с крутыми подъемами и спусками. Километра за полтора до Саттельбаха нас встречает командир пехотной разведгруппы Борька-Зверь. Он докладывает Федотову, что путь от Саттельбаха на Майерлинг преграждает новый завал, но что в обход через Хейли-генкрейц дорога свободна.

– Напрямую, – говорит капитан Воронцов, меряя по карте курвиметром, – тут без малого шесть километров до Майерлинга, а в обход восемь с небольшим.

– Если зайдем с тыла, – рассуждает подполковник Шаблий, – баррикаду эту легко будет накрыть огнем и уничтожить. Освободим один «студебекер», посадим на него автоматчиков, впереди пустим бронетранспортер. Я займу ЗНП и буду корректировать огонь. Автоматчики десанта атакуют завал с тыла, а батальон Шатрова пойдет с фронта. Так?

Подполковник Федотов соглашается и выделяет до усиленного взвода пехотного десанта. Шаблий распорядился насчет «студебекера», но шофером на него посадил своего верного и испытанного Володьку Колодова. Договорились так: я на бронетранспортере, в котором поедут наши разведчики и десантники Бориса-Зверя, пойду в авангарде на пятьсот метров впереди, а за нами «студебекер» командира полка со взводом автоматчиков из пехоты. Тронулись. Полтора километра до Саттельбаха не ознаменовались никакими происшествиями. Бронетранспортер мягко катился по ровной дороге, и мы не наблюдали вокруг ничего подозрительного или опасного. Сзади, как и договорились, на пятьсот метров, шел студер Володьки Колодова. Вот и развилка у Саттельбаха. Я вижу обычный каменный дом, выходящий фасадом в три окна на развилку дорог. Дом свежевыбеленный. Я стою, облокотившись о лобовую броню. Рядом со мною Борис по кличке Зверь. Стоим молча. Борис с прищуром смотрит вперед и курит сигарету. Миновав развилку, мы повернули вправо и поехали вдоль ряда домов – типичных австрийских каменных домов с наглухо запертыми дубовыми воротами и плотно закрытыми ставнями на засовах. Деревня кажется вымершей. Сзади идет Володькин студер.

Тут-то, именно в этот миг, из углового дома на развилке дорог резко полоснуло очередью из немецкого пулемета МГ. Я видел, как разлетелось вдребезги ветровое стекло Володькиного студера. Серега Жук моментально развернул турель бронетранспортера и врезал из крупнокалиберного пулемета по окнам углового дома. Немецкий МГ замолк.

Стало ясно – пулеметная точка углового дома в Саттельбахе прикрывала путь на Майерлинг в объезд через Хайлигенкрейц. Они пропустили наш бронетранспортер, приняв его за свой. Мы проходили мимо них левым бортом, а надпись «Москва» была по правой стороне.

Борис Израилов, резко развернув броневик, вплотную подошел к тому дому, откуда бил пулемет МГ. В зияющей дыре разбитого окна торчал опрокинувшийся ствол замолчавшего пулемета. Борис из пехотного десанта быстро соскочил на землю и, стреляя от живота, ринулся в дом. За ним последовало несколько солдат – и пехотных, и наших. Стрельба внезапно утихла, и вышедший на крыльцо Серега Жук самодовольно крикнул:

– Порядок, товарищ старший лейтенант, заходите!

Я вошел в дом. Внутренность типичной австрийской крестьянской горницы с черным распятием и литографиями на религиозные темы. Стены изрешечены пулями нашего крупнокалиберного пулемета – у крайнего углового окна опрокинувшийся МГ, стреляные гильзы и венгерская гонведка.

Из дальних комнат солдаты тащат старика-австрийца, грубо толкая его в спину и прихватив за шиворот серой тирольской куртки с зелеными воротником и лацканами. Старик, видно по всему, крепкого сложения. Хмурый взгляд из-под густых нависших бровей, закрученные вверх усы и седой ежик волос, жилистые руки подняты вверх. Солдаты выталкивают старика на середину комнаты. Борис, по кличке Зверь, спрашивает его вначале по-венгерски, а потом и по-немецки: кто стрелял и куда скрылись пулеметчики? Совершенно очевидно, что стрелял не этот старик в тирольской куртке. Но ясно и другое – он, несомненно, знает, куда скрылись люди пулеметного расчета. Далеко уйти они не могли. Старик упорно молчит, глядя на нас отсутствующим, бесстрастным взглядом.

– Нун, вохин варен дох дие Машиненгевеер шютце гефлоеэн? (Итак, куда же скрылся пулеметчик?)

Взгляд Бориса наливается холодной жестокостью, руки отвинчивают шомпол карабина.

– Йетцт верде ихь мит диезем остеррейхишен Эберандерс шпрехен. (Сейчас я не так с ним поговорю. Австрийский боров.) – И, взмахнув шомполом со свистом, Борис-Зверь резко выкрикнул: – Дие Пингер ауф ден Тыш! (Пальцы на стол!)

Ужас! Непередаваемый словами ужас отобразился в поблекших глазах старика. Очевидно, он понял, что шутки тут неуместны и что этот молодой, великолепно изъясняющийся и по-венгерски, и по-немецки человек должен быть решительным, неумолимым и беспредельно жестоким – нет в нем ни сострадания, ни жалости, ни волнения.

Я молча стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Я понимал свое бессилие – я никоим образом не мог повлиять на ход событий. Я знал: без угрозы старик не откроет пулеметчиков, а они где-то рядом и могут в любой момент нанести удар в спину. Тогда наш «гуманизм» может обернуться для нас трагедией и стоить многих и многих жизней.

Старик обвел взглядом всех присутствующих в комнате. Но увидел на лицах солдат лишь одно выражение ненависти. Борис молча выжидал – он знал: его прием уже подействовал. Старик медленно, спрятав свои жилистые руки за спину и не произнося ни слова, одним взглядом указал на платяной шкаф, стоявший в комнате у стены. Солдаты бросились туда, открыли дверцы, но шкаф был пуст. Старик же молча и упорно указывал на шкаф, на то место, где он стоял. Тут только мы сообразили, что шкаф подвинут вдоль стены, и рядом видно место на полу, где он стоял раньше. Быстро отодвинув его в сторону, мы обнаружили хорошо пригнанное творило люка в подполье. Открыв его, Борис крикнул:

– Херауф гейен! (Выходи наверх!)

В ответ раздался выстрел из пистолета, и пуля пробила пол рядом с тем местом, где стоял Борис. В погреб, одна за другой, полетели гранаты, и взрывы сотрясли подполье. Старик в изнеможении сидел около стола на стуле, подперев голову натруженными крестьянскими руками.

Забрав пулемет МГ и металлические ящики с патронами, мы вышли на улицу. По направлению к нам шли командиры полков – Шаблий и Федотов, Воронцов, Гуленко и Каторшин в сопровождении автоматчиков пехотных и наших. Выслушав доклад, подполковник Шаблий предложил Федотову более не рисковать:

– Неизвестно, что у них там еще на дороге через Хайлигенкрайц. Нужно пробиваться здесь, по шоссе. Через завал.

– Не исключено, что за завалом у них могут быть бронетранспортеры, – подал реплику начальник разведки полка Гуленко.

– Пустим вперед два самохваловских орудия под прикрытием нашего бронетранспортера, – предлагает Шаблий, – пехотинцы помогут.

– Так и решаем! – соглашается и резюмирует подполковник Федотов.

Солнце быстро садилось за хребтом, и, хотя небо оставалось еще прозрачным и светлым, в долине сгущались сумерки, и становилось прохладно.

От развилки у Саттельбаха до завала, обнаруженного по дороге на Майерлинг, набиралось около двух километров. Завал находился за поворотом шоссе и был рассчитан на внезапность. Однако, разведанный заранее, он терял уже основное свое качество – элемент неожиданности. И давал нам возможность скрытого подхода и сосредоточения на предельно близком расстоянии. Впереди, под прикрытием нашего бронетранспортера, шла рота автоматчиков. Особенный, характерный шум трофейного броневика мог, несомненно, ввести противника в заблуждение. Следом шли орудия самохваловского дивизиона, управление полка и подручная минометная батарея.

Не доходя до поворота, пушкари сняли орудия с передков и, прикрываясь щитами, стали выдвигать свои трехдюймовки на прямую наводку. 1200 килограммов – вес все-таки немалый, хоть и на резиновом ходу, но помогала пехота. Ночные сумерки помогли выкатить орудия на огневые позиции и с ходу врезать по завалу. К пушкам тотчас присоединилась подручная батарея и турель крупнокалиберного пулемета на нашем бронетранспортере. В ответ из-за завала дружно забили две турели немецких броневиков. Лающий звук, характерный для этих крупнокалиберных турелей, мешался с резкими пушечными выстрелами и тупыми, лопающимися разрывами мин. За какие-то считаные минуты пушкари выпустили по двадцать снарядов на орудие, не считая полусотни наших мин. Светящиеся красные ленты трассирующих пуль крупнокалиберных пулеметов летели в обоих направлениях. И все это наполняло тихие весенние сумерки воющей, лающей, гремящей, бухающей и хлопающей какофонией.

Наконец по удаляющемуся звуку и направлению трассирующих пуль стало ясно, что бронетранспортеры противника отходят.

Когда федотовские автоматчики ринулись через завал, защитники его лежали в мертвых, разбросанных позах. Кувырнувшись мотором, с подорванным рулевым колесом, стоял уже безмолвный бронетранспортер, совершенно такой же, как и наш. Жук и Израилов кинулись извлекать из подбитой машины патронные ленты для турели и прочие нужные запасные части.

Среди пехотных и у пушкарей оказалось несколько человек раненых и убитых.

Окончательно стемнело. Наступала короткая весенняя ночь, когда мы подходили к небольшому горному поселку Майерлинг. Головной батальон стрелкового полка занял оборону на западной окраине. Батареи развернулись в боевой порядок на случай контратаки. А штабы и управление обоих полков расположились в домах на ночлег, и вскоре всеми овладел сон – чуткий и беспокойный.

5 апреля. На рассвете батальоны федотовского полка подходили к большому, вытянувшемуся вдоль шоссейной дороги, австрийскому селу Алланд. Издалека видна была высокая колокольня католической церкви, освещенная лучами раннего весеннего солнца. Белизной стен и рябоватой игрой красно-оранжевой черепицы сверкали окраинные дома Алланда.

На колокольне, вне сомнения, должен находиться наблюдательный пост. Поэтому особое внимание было обращено на скрытность выдвижения стрелковых подразделений на рубеж атаки. Пехотинцы продвигались под прикрытием леса и кустарника, избегая открытых полян и дорог. Минометный дивизион Рудя занял огневые вдоль проселка между Майерлингом и хутором Мариендорф. Пушечный дивизион Самохвалова остался на позициях у Саттельбаха ввиду того, что наименьший прицел в горных условиях у 76-миллиметровых ЗИСов соответствует дальности шести километров, и ближе продвигать его не имеет смысла.

Двигаясь на правом фланге наступающего батальона, группа управления обоих полков, во главе с их командирами, подошла с севера Алланда на предельно близкое расстояние по горам. Крутой склон, покрытый редким лиственным лесом, отстоит от крайних домов селения метров на триста или четыреста. Подойдя к обрыву, сквозь просветы меж стволов и кружево листвы, можно свободно наблюдать за тем, что происходит в самом Алланде. Село лежит как на ладони.

– Вот так в детстве, – говорит Шаблий, – с крыши дома весь двор, бывало, виден.

Приказав Логинову поставить треногу со стереотрубой, командир полка долго и внимательно что-то выискивал, водя рогами прибора то вправо, то влево. Я стою рядом и наблюдаю в бинокль – картина захватывающая, она напомнила мне полотна Брейгеля. Знаменитый фламандец XVI века любил изображать массовые, народные, бытовые сценки. Вот и здесь: по улицам туда-сюда бегают солдаты и офицеры, куда-то что-то несут, волокут; между людьми протискиваются повозки; во дворах крестьяне заняты своими хозяйственными делами. Я насчитал три или четыре бронетранспортера, несколько грузовых и легковых машин, около которых копошатся солдаты.

– Ну что, начальник разведки, – обращается ко мне Федор Елисеевич, – каковы результаты? Много ли обнаружил интересного?!

– Интересного много, товарищ подполковник, – говорю я, – весь вопрос в том, что теперь делать со всем этим интересным?!

– А ты штаба не засек, – Шаблий испытующе посмотрел на меня, – вот взгляни в стереотрубу под перекрестием.

Я приник к окулярам и вижу дом, около которого стоят легковые автомашины, ходят офицеры, и отовсюду к этому дому тянутся яркие нитки телефонного кабеля. Наш кабель просмоленный, черного цвета, а у немцев он в пластмассовой оболочке, – красный, синий, желтый, зеленый, – чтобы был лучше заметен на земле, траве и на зданиях. И вот это удобное в одном случае качество кабеля стало демаскирующим признаком, выдававшим нам именно то место, где находится центральный узел связи. А такие узлы располагаются лишь в непосредственной близи от командного пункта или штаба. Заняв вновь место у стереотрубы, командир полка продолжал тщательное изучение заинтересовавшего его объекта. Потом, подозвав Федотова, спросил его спокойным и деловым тоном:

– Как думаешь, Павел Николаевич, уничтожить этот командный пункт противника сразу? Или в другое время, когда это будет удобно для пехоты?!

– Надо подумать, – ответил Федотов. – Что, если сначала дать возможность батальонам занять исходный рубеж и не трогать противника?! Нет! Так не пойдет! Этот штаб или КП нужно уничтожать немедленно. Лишить противника возможности организации обороны. Создать в его рядах панику. Да! Федор Елисеевич, наноси удар по этому штабу или КП.

Солнце пока еще светит слева и сзади. Но с полудня оно будет бить нам в глаза и затруднит управление боем. Шаблий и Федотов продолжают тихо переговариваться между собой. А я, отойдя в сторону, прислушался к разговору своих разведчиков. Они сидели в стороне и весело что-то обсуждали. Как я понял, у Кваскова развалились его ботинки, в которых он топал еще по Финляндии. Он их выбросил и от Саттельбаха до Майерлинга шел босиком. Товарищи решили ему помочь и в первом же бою достать Кваскову сапоги. Сделать это было достаточно трудно, так как, по словам Лищенко, у Кваскова нога «сорок последнего размера». Сам Серега Жук приметил какого-то долговязого обер-лейтенанта и содрал с него сапоги. Квасков сидел в центре компании довольный, раскрасневшийся, в великолепных кожаных сапогах «долговязого обер-лейтенанта» с упругими кожаными голенищами и ремешками под коленкой. Едва я успел понять, что тут происходит и почему у Кваскова такие сапоги, как подошел Вася Видонов и, тронув меня за локоть, сказал:

– Пойдем, хозяин зовет.

У расстеленной на земле карты сидели Шаблий, Федотов, Воронцов, подошли и мы с Видоновым.

– Вести бой сразу за всю деревню мы не сможем, – говорит Шаблий, – для этого недостаточно огня двух дивизионов. Недостаточно и пехоты. Как считаешь, Павел Николаич?

– Правильно говоришь, Федор Елисеевич, – соглашается Федотов, – на штурм Алланда можно пустить лишь один батальон. Две роты другого прикрывают стык 347-го полка Киреева. На севере подозрительное скопление противника, который может атаковать нас во фланг и с тыла.

– Видонов, Николаев, – обращается к нам Шаблий, – готовьте исходные данные для немедленного огневого налета по расположению командного пункта противника, с пристрелкой реперов и плановым переносом огня по цели. Составьте расчет огня с учетом стрельбы по площади шкалой. Пристрелку реперов буду проводить сам подручной батареей.

Было принято и совместное решение: как только артиллерийская группа будет готова, пехотный батальон выйдет на рубеж атаки для штурма.

К девяти утра подготовительные расчеты были закончены, и командир полка стал сам пристреливать два репера, идеально точно привязанные топографической разведкой. Переговорив с Федотовым и выяснив готовность стрелковых рот к штурму, Шаблий сделал комплексный перенос огня от пристрелянных реперов сразу на цель. Командный пункт в селе Алланд накрыт огнем был точно, четко, неожиданно для противника и своевременно. Внезапность артиллерийского удара была такова, что никто почти не успел скрыться в убежище. Батареи били попеременно – то осколочными, то фугасными снарядами. Таким образом, одни из них рвались на поверхности, поражая осколками, а другие пробивали крышу, потолок, пол и рвались в подвалах, разворачивая фундамент и изнутри поражая огневые точки – пулеметчиков, засевших в нижних этажах каменных домов. По пять снарядов на ствол выпустили наши дивизионы и полковая артиллерия пехоты, что в общей сложности составило сто восемьдесят выстрелов.

Через десять минут после первого налета, когда успокоившийся противник начинает приходить в себя и понемногу вылезает из мест укрытия, подполковник Шаблий дает команду повторить артиллерийскую профилактику по десять снарядов на ствол. На восточную часть Алланда обрушивается три с половиной сотни выстрелов, подымая в воздух клубы пыли, земли, битого кирпича, щебня, металлических осколков и человеческого праха.

– Теперь противник не скоро оправится, – говорит Шаблий, – командный пункт его уничтожен, управление нарушено, сопротивление, без сомнения, должно быть ослабленным. Пока они там разберутся, наша пехота не имеет права зевать.

Пехота и не зевала – с последними выстрелами наших орудий штурмовые группы десантников федотовского полка ворвались в Алланд и быстро, продвигаясь от дома к дому, вскоре овладели восточной его частью, уничтожив и захватив в плен немало солдат вражеского гарнизона. Однако на западной окраине села оставалось еще достаточно сил противника.

Придя в себя, немцы начали переходить в контратаки небольшими группами, численностью до взвода. Шаблий отдал приказ Самохвалову: бить его пушечным дивизионом по западной окраине Алланда.

С нашего наблюдательного пункта на горе разобрать что-либо творящееся там – внизу было уже невозможно. Бой шел где-то там, в центре села, бой уличный, когда каждым домом овладевают после длительного и изнурительного штурма. В ушах стоит непрерывный гул выстрелов, треск автоматных очередей, ритмичный стук пулеметов, лающий вой крупнокалиберных турелей бронетранспортеров.

День клонился к вечеру, но как видно, шатровский батальон накрепко застрял и не в состоянии двигаться далее.

– Николаев, – слышу я резкий оклик Шаблия, – давай быстро в Алланд на бронемашине. Найди там Воронцова, выясни обстановку и назад.

Нашу трофейную бронемашину пехотинцы-десантники знали хорошо и привыкли к ней. Она не вызывала у них состояния отторжения, и опасность с их стороны была минимальной. Улицы Алланда изрыты воронками, дома со следами прямого попадания снарядов, со следами пулеметных и автоматных очередей. Кое-где возникли пожары, ревет раненый скот, слышны крики и вопли раненых людей. На проезжей части улицы, у стен домов, среди осколков черепицы и обломков битого камня, валяются трупы убитых.

Броневик наш пробирается с осторожностью. Разобрать что-либо в этом хаосе стрельбы и воплей достаточно трудно. Изредка попадаются бегущие куда-то пригибающиеся солдаты, с опаской оглядывающиеся на нашу машину, но, узнав «своих», продолжавшие бежать дальше. И мне начинает казаться, что стрельба идет не в одном направлении, как и должно быть по логике вещей, а как-то вокруг, по всем направлениям. Около одного из домов на перекрестке улиц я увидел офицера с голубыми погонами десантника и крикнул:

– Капитана Воронцова нет поблизости?!

– Вон. В соседнем доме, – ответил десантник и кивнул.

Я выскочил из машины и пошел искать Воронцова. Тот сидел за столом и что-то отмечал на карте.

– С чем прибыл? – спросил он меня и дружелюбнолукаво подмигнул.

– Начальство осведомляется, как дела? – говорю я.

– Как дела? – Воронцов на мгновение задумался. И, вдруг обрадовавшись чему-то, выкрикнул: – Ты, это, на своем бронированном ящере? Да? Помоги! Турель работает?

– Работает.

– Садани-ка мне вон по чердаку, – Воронцов ринулся к выходу, – вон дом. Засел гад с пулеметом и не пускает.

– Борис, – крикнул я, – подведи машину поближе к тому дому через перекресток. Только держись мертвого пространства. Серега! Постарайся с ходу влепить очередью. Можешь?!

– Запросто, – самодовольно отвечает Серега Жук.

Наш бронетранспортер подбирался к дому через переулок, как я и сказал. Мы же с Воронцовым, наблюдая за его действиями, шли за ним в сопровождении двух десантников и Ефима Лищенко. Но в тот момент, как я услышал лающие звуки турельного пулемета и понял, что это Серега Жук врезал по чердаку, меня силой втолкнули в дверь подъезда какого-то кирпичного, богатого трехэтажного дома. Я, собственно, не понял, что произошло. Но все куда-то бежали, что-то кричали, и я побежал вместе со всеми. Нас почему-то оказалось значительно больше, нежели было вначале. Все потные, красные, с лихорадочно блестящими глазами. Одни стреляют в окна, другие вниз по лестнице, а третьи, наоборот, по лестнице вверх. Я же ощущаю себя в состоянии какой-то прострации, я ничего не понимаю из того, что тут происходит, и ничего не вижу. Не вижу, кроме цветных палочек карандашей, разбросанных в изобилии по полу. Многие из них уже раздавлены сапогами солдат. Не обращая внимания на все то, что происходит вокруг, я подбираю эти карандаши и складываю их в картонную коробку «Кастелль-Полихромос» фирмы Фабер – шестьдесят четыре тона. Я собрал их почти все, но под диван закатился алый карандаш, и я никак не могу до него дотянуться.

– Пробились! – кричит Воронцов. – Скорей на выход!

Но я не в состоянии оставить алый карандаш под диваном. Я делаю последнее усилие, и он у меня в руке.

Прошли многие и многие года, но коробка цветных карандашей стоит на почетном месте в моем книжном шкафу и напоминает мне о бое за австрийскую деревню Алланд 5 марта 1945 года.

Выскочив на улицу с зажатой в руках коробкой цветных карандашей, я наткнулся на пороге дома, куда меня так поспешно затолкали, на трупы двух немецких солдат. А десантники в это время толкали автоматами в спину спускавшегося по лестнице с верхнего этажа молодого ефрейтора. Ворот его серо-грязного мундира расстегнут, лицо потное, глаза испуганно бегают, поднятые вверх руки дрожат. Он тяжело дышит и по временам икает.

– Гад этот сидел, понимаешь, наверху с пулеметом, – объясняет Воронцов, – молчал, сука. Молчал, пока своих, вот этих вот, не заприметил. Вот тогда-то они по нам – этот сверху, а эти снизу – враз и вдарили.

– Пострадал кто-нибудь? – спрашиваю я Воронцова.

– Обошлось, – улыбается Воронцов, – одному малость руку окорябало. А этого паскуду в расход. Вон там за овином!

Приказывает солдатам Воронцов твердым голосом, и в тоне его мне почудились страшные «долоховские» нотки. Пленного увели.

Вернувшись без потерь на своем бронетранспортере, я доложил обстановку и обрисовал общую картину создавшейся ситуации на основе данных капитана Воронцова и собственных наблюдений.

6 апреля. После недолгого ночного затишья, когда обе стороны, обессиленные за день, засыпали там, где их застигала темнота, с рассветом вновь возобновили активные боевые действия.

Для нас это утро началось подготовкой мощного артиллерийского налета по западной окраине Алланда. Стрелковые роты шатровского батальона решительно и смело продвигались вперед. Именно в этот момент подполковник Шаблий отдает приказ дивизиону Самохвалова подтянуть свои боевые порядки от Саттельбаха к Майерлингу в расчете на то, что Алланд вот-вот будет взят и федотовский полк пойдет дальше в направлении на Кляузенлеопольдсдорф, и, следовательно, потребуется пушечным батареям увеличивать дальность стрельбы более чем на шесть километров, обеспечивать линию связи протяженностью в двенадцать километров, что может вызвать затруднения в управлении дивизионом. Пушечный дивизион Самохвалова побатарейно сменил огневые позиции и занял боевой порядок на восток в километре от Майерлинга.

Как сообщили по рации из штаба дивизии, где-то справа от нас, километрах в пяти на север, замечена концентрация значительных сил противника. Лично нам это никак не было известно и ощущалось нами лишь по усиливающимся контратакам мелких подразделений противника с севера на правофланговый батальон федотовского полка. Вероятнее всего, эти разрозненные группы противника, опасаясь окружения, прощупывали слабые места в нашей системе стрелкового и артиллерийского огня, стараясь прорваться в юго-западном направлении – то есть туда, где по их представлениям не было еще наших войск. Не исключено, что они рассчитывают, прорвавшись сквозь нас, выйти в Тироль, в Италию и капитулировать перед союзниками. Во всяком случае, они не спешат на помощь осажденной Вене, не ищут с нами боевого столкновения, а, явно избегая конфликта, стараются проскочить мимо нас с наименьшими потерями. Так и произошло.

Мы сами, выдвинув пушечный дивизион Самохвалова вперед к Майерлингу, открыли для этих групп «коридор безопасности» шириной в километр, образовавшийся разностью наивысшего прицела минометного дивизиона, соответствовавшего дальности четырех с половиной километров, и наименьшего прицела пушечного дивизиона, соответствовавшего шести километрам. По этому-то «коридору безопасности» открыто, среди бела дня, с полным сознанием, что их никто не тронет, немецкое подразделение более батальона вышло из-под удара и скрылось в юго-западном направлении.

– Что же получается, – со скрытым раздражением говорит Шаблий, – немцы надули нас. Перехитрили, как глупых мальчишек. Да, они своевременно оценили обстановку, просчитали возможности наших дивизионов.

К исходу дня 6 апреля остатки гарнизона, оборонявшего село Алланд, были ликвидированы, и наши стрелковые батальоны устремились по пути на Кляузенлеопольдсдорф. Виндушев по рации требует с ходу овладеть этим населенным пунктом – в ночь атаковать противника и закрепиться на рубеже горного перевала северо-западнее Кляузенлеопольдс-дорфа. Как нам стало известно, полковнику Виндушеву присвоено звание генерал-майора.

От Алланда до Кляузенлеопольдсдорфа с небольшим пять километров. Батальоны вышли походной колонной – впереди головной дозор до взвода автоматчиков под прикрытием нашего бронетранспортера, затем группа управления обоих полков во главе с их командирами и резервная рота, прикрывающая тыл. Один батальон шел углом назад справа от шоссе, прочесывая лес по отлогому склону гор. Этому батальону была придана вторая батарея Хлебникова, продвигавшаяся следом прямо по целине. Первая батарея Кузнецова выполняла функции подручной батареи лично командира полка и двигалась следом. Пушечный дивизион Самохвалова остался на своих позициях у Майерлинга, и связисты за нами тянули от него «нитку» телефонной связи.

7 апреля. Лунная весенняя ночь, полная ароматов и звуков, обезоруживала своей щемящей прелестью. Я стоял, опираясь локтями на крышу кабины бронетранспортера, вдыхая запахи ночи и вслушиваясь в шум реки, к которому присоединяется вдруг то какой-то странный стрекот, то свист, а то вдруг пение какой-то птицы. Посмотрел на часы – первый час ночи. Всматриваюсь в бескрайние дали гор, кое-где подернутые туманом. Гляжу на сверкающие холодные лунные блики, играющие на воде.

И в душе возникает ощущение какой-то волшебной прелести, которое отуманивает сознание, и мысль о том, что враг где-то совсем рядом, даже не возникает в мозгу.

От Алланда мы отошли едва ли на два или три километра, как слева из-за реки, с гор, полоснули по колонне пулеметом. Два потока трассирующих пуль врезались в живую массу людей, ища жертвы. Движение колонны сбилось, люди кинулись в кюветы, оставив на дороге неподвижные тела погибших. Остервенелым лаем ответила турель нашего броневика – Серега Жук неистовствовал, и лавина его крупнокалиберных пуль летела туда, откуда били пулеметы противника. И тотчас десятки автоматных и пулеметных очередей били в том же направлении. Какое-то время пулеметы с горы еще хлестали по шоссе и потоки светящихся точек рикошетом отскакивали от асфальта и, уходя в бок, гасли в дальних отрогах за лесом.

– В который раз уже ловит нас противник на марше, – услышал я голос Шаблия, обращенный к Федотову. Командир 351-го отдавал распоряжения своему заместителю майору Сингатулину относительно убитых и раненых.

Приведя в порядок подразделения, колонна продолжала свое продвижение в направлении Кляузенлеопольдсдорфа.

А не те ли это немцы, подумал я, что днем накануне прошли мимо нас, как на параде, через «мертвое пространство» и скрылись в этих самых предгорьях слева?

До Кляузенлеопольдсдорфа дошли затемно. Батальоны сразу же стали занимать рубеж атаки. Подполковник Федотов принимает решение штурмовать населенный пункт головным батальоном с востока, по шоссе. С правого фланга, на северном участке должен действовать вспомогательный батальон. Первая батарея Кузнецова и третья батарея Коровина развернулись в боевой порядок километрах в двух на юго-восток от поселка. Телефонная связь с дивизионом Самохвалова и со штабом нашего полка работала безотказно.

И тут, внезапно, после переговоров с генералом Винду – шевым по рации, вспомогательный батальон, а с ним и нашу вторую батарею Хлебникова, вернули на прежние позиции севернее Майерлинга. По данным разведки, в пяти километрах на север обнаружена концентрация сил противника, способная угрожать нашим тылам.

После отхода вспомогательного батальона, а с ним и одной минометной батареи, для штурма крупного населенного пункта оставались силы лишь в количестве четырех стрелковых рот – около пятисот человек, пушечный дивизион, конная батарея Клейнера и три батареи тяжелых минометов.

Подполковник Федотов производит перегруппировку сил. Основной удар теперь должен быть нанесен с севера. Дивизионы пристреливают репера.

Солнце поднялось и осветило растянувшееся вдоль шоссе богатое село своими теплыми весенними лучами – в оконных стеклах заиграли зайчики, оранжево-красным блеском зарделась черепица. Село Кляузенлеопольдсдорф лежит в долине, окруженной горами, словно на дне глубокой чаши. Высвеченные утренним солнцем выбеленные каменные дома ослепительно сверкают на фоне темной зелени крутых отрогов горного хребта.

После непродолжительной артиллерийской подготовки федотовская пехота пошла на штурм. Артиллерия сделала свое дело – зияющими черными провалами смотрелись развороченные снарядами стены домов, обсыпалась снесенная взрывной волной черепица, горят деревянные постройки и сено на чердаках, припасенное с прошлого года.

Противник сопротивляется вяло и, видимо, не рассчитывает закрепиться в селе. Отстреливаясь, немецкие автоматчики отходят на запад, в горы. Шатровские десантники прочесывают дворы. И к середине дня весь поселок был уже в наших руках. Однако, заняв полностью село, мы тотчас ощутили невыгодность своего положения. Отойдя в горы, закрепившись на высотах, противник стал держать нас под прицельным огнем своих пулеметов и легких полевых орудий.

– Да. Недооценили мы своих возможностей, – тихо и ни к кому не обращаясь, говорит Шаблий, – не продумали самой тактической ситуации. Выходит – немцы господствуют над нами. Нужна новая перегруппировка.

Мы сидим в каком-то каменном полуразрушенном сарае. Немцы нас не видят. Связь телефонная работает хорошо, и из штаба полка передали, что 534-му минометному Выборгскому присвоено звание «Гвардейский». Из этого укрытия Шаблий руководит огнем пушечных и минометных батарей, стараясь подавить пулеметные гнезда противника в горах. Стрелковые роты пытаются подняться в горы. Но каждый раз, встречаемые лавиной свинца, откатываются назад. Штурмовать горный перевал силою четырех рот оказалось не под силу даже федотовским десантникам, и командир 351-го отдал приказ «окапываться».

Положение наше усугублялось еще и тем, что слева от нас не было вообще никаких наших войск. Справа должен был действовать 347-й полк Киреева, но локтевой связи с ними мы не имели. Создавалось впечатление, что мы куда-то вырвались вперед и уперлись в горный хребет.

Чистый и прозрачный с утра воздух под вечер пропитался кислым запахом тола, гари и кирпичной пыли. Атмосфера стала тягостной и давящей. Потные и пропыленные телефонисты попарно бегают по линии за семь километров и обратно, проверяя дублированный кабель и устраняя порывы.

Шестой час пополудни. Я сижу, прислонившись к каменной стене нашего сарая, уставший, равнодушный и безучастный ко всему. Воздух вокруг стал каким-то особенно удушливым, мутно-коричневым. Дышится тяжело, в глазах резь, а в ушах уже который день стоит несмолкаемый треск автоматов – треск назойливый и изнурительно нудный. Мозг устал от этого треска, а он все продолжается и продолжается. Подполковник Шаблий что-то кричит в телефонную трубку. Посмотрев на меня, он вдруг неожиданно спрашивает:

– Николаев, сколько теперь время?

– Не знаю, – ответил я равнодушным тоном, не повернув даже головы, – часы свои я выбросил по причине их полной непригодности.

– Эй, молодцы, – обратился Шаблий к разведчикам, – почему у вас начальник разведки без часов?

– Недоглядели, товарищ подполковник, – фамильярно отозвался Жук.

Шуркин подошел ко мне и вынул из кармана своих хлопчатобумажных шаровар пригоршню часовых механизмов самой разнообразной формы и конструкции и протянул их мне. Серега Жук презрительно фыркнул и, отстранив руку Шуркина, строго процедил сквозь зубы:

– А ну, гробокопатель, урвись со своим мусором. Не марайте рук, товарищ старший лейтенант. Вот, возьмите – швейцарский хронометр на семнадцати рубинах.

Серега Жук закатал рукав гимнастерки, и я увидел на запястье левой руки надетые подряд несколько сверкающих золотом и никелем изящных часовых корпусов. Отстегнув один из них на пружинном браслете, Серега подал его мне со словами:

– Носите на здоровье и извините, что сразу недоглядели. Нам на потеху, а вам для пользы дела.

Надев на руку браслет с часами, я посмотрел в ту сторону, где у телефонного аппарата сидел подполковник Шаблий. Меня сразу же насторожило выражение его лица и тот тон, которым он говорил в трубку:

– Всем в доме запереться. Знамя схоронить, спрятать, завалить всем, что у вас там есть! Занять места у окон и дверей! Отбиваться! Ты, Нина, Скворцов и часовой с вами – головами отвечаете!

– Что случилось, Федор Елисеевич? – спрашиваю я.

– Нина звонит. Штаб окружен немцами. Немцы ворвались в расположение хозвзвода. Убит наш шофер Панченко и повар Стасенко. Я им приказал запереться и отбиваться. Судьба нашего полка под угрозой – там наше знамя!

Шаблий прерывает свой рассказ.

– Самохвалов, – кричит он в трубку, – и прошу, и приказываю! В районе штаба полка – немцы. Немедленно, прямой наводкой, разнеси все ко всем чертям!

– Нужно бронетранспортер использовать. Разрешите, – говорю я.

– Давай, Андрей, давай! – говорит Шаблий. – Там наше знамя!

– Все ясно, Федор Елисеевич, – сказал я и крикнул: – Жук, отделение «в ружье», «тревога». Борька, по-быстрому заводи.

– Самохвалов дает огня, – услышал я, выходя из сарая, голос подполковника Шаблия.

Бронетранспортер взревел своим мощным мотором, извергая густой сизый дым, и, подминая кусты, изгородь и молодые деревья, рванул по шоссе на Алланд. Ветер обдувает лицо, приятно освежая ум и душу.

– Хорошо проветриться, – кричит мне на ухо Жук, стоящий у турели, – с ветерком оно очень даже пользительно!

Я мотнул головой в знак согласия. Серега Жук отличался деловой активностью, решительностью, смелостью. Сидение в каменном сарае без дела раздражало его. Ему не терпелось броситься в горы и перебить злосчастных автоматчиков. И я его понимал. Очень хорошо понимал.

Стремительно надвигался на нас Алланд – высокая колокольня и дома, разрушенные нашей артиллерией. Вечернее солнце играло своими низкими лучами на причудливых формах каменных развалин.

– А ну-ка, Серега, – говорю я, – полосни-ка турелью для профилактики.

Жук, казалось, только и ждал этих слов. Влипнув плечами в рога турели, он с остервенением давил на гашетку, и лающие очереди крупнокалиберных пуль решетили несущиеся мимо нас дома Алланда. Поселок словно вымер – не видно ни одного человека: ни гражданского, ни военного, ни наших, ни немцев. До хутора, где располагался штаб нашего полка, оставалось каких-нибудь полтора километра. И мы уже стали готовиться к столкновению со значительными силами противника. Но, к нашему удивлению, обнаружили толпу солдат батареи управления, штабные фургоны и дом с развороченной крышей. Подъезжаем ближе. Солдаты расступаются, и первое, что я увидел, – было тело сержанта Панченко, безжизненно распростертое на земле. Сколько изъездил я с ним, веселым одесситом, по дорогам войны! Всю войну потешал он солдат своими одесскими прибаутками, был бесшабашным и озорным, отчаянным и смелым, и вот совсем немного не дотянул до конца войны. Панченко лежит навзничь и смотрит в небо остекленелым взором остановившихся черных глаз, безжизненными казались и лихие завитки черных как смоль усов.

К нам подходит начальник штаба майор Коваленко. Справляется:

– Шаблий прислал? – жмет мне руку. – Ничего. Обошлось. Своими силами справились. Как он там? Как там вообще? Переживает, небось, за Нину?

– Где она?

– В убежище. Там у нас и телефон, и знамя. Она звонила на КП?

– И она звонила, и Скворцов звонил.

– Вон, лесок небольшой в предгорье видишь? – говорит Коваленко. – Они оттуда и нагрянули. Человек восемь, не более. Карягина, повариха, бежит, кричит: «Немцы кухню заняли». А у перекрестка самохваловские пушки. Мы одно орудие подтянули и врезали. Немцы – драпать.

– Ты знаешь, Андрей, – говорит подошедшая Нина, – я так перепугалась, так перепугалась. Звоню Феде. Тут же знамя полка. Ведь если бы немцы его захватили – всем нам крышка! Ой! Я еле жива!

И вдруг снаряды рвутся, наши снаряды. По нам бьют, а мне, дуре, радостно. Страшно и радостно. Нас там, в бункере, две бабы было: я и старшина Скворцов. Ей-богу. Вот, Николай свидетель. Да?

– На кухне были Кудинов, Ломакин, Курашов-повар, Стеценко-повар, еще повар Анна Пална Карягина и Панченко-шофер, – говорят солдаты, окружившие нас, перебивая друг друга. – Когда немцы прорвались к кухне, Анна Пална в окно выскочила и к штабу побежала, а там товарищ майор Коваленко стоял с товарищем капитаном Видоновым.

– За Анной Палной еще Кудинов в окно сиганул. Только он в канаву с водой попал.

– Я, это, там из автомата отстреливался, – говорит недовольным тоном Кудинов, отряхивая воду с мокрых брюк и гимнастерки, – там, в канаве, со мной еще товарищ капитан Князев, парторг наш, лежали.

– Панченко как погиб? – спрашиваю я у солдат.

– Сначала Панченко отстреливался из пистолета, – отвечают солдаты, – потом к машине за автоматом ринулся. Немец в него гранату кинул, Панченко ранило. Немец добил его из автомата. Они, немцы, как на кухню заскочили, повар Стеценко у Ломакина карабин выхватил и выстрелил. Промахнулся. А Ломакин у стены стоял. Его немцы не тронули, а Стеценко убили. Они ему из автомата в живот попали.

– Дела, – слышу я сзади себя голос Ефима Лищенко. – Жаль Панченко, шо теперь у Одессе скажуть? Досадно земляка хоронити.

На обратном пути всех нас поразило солнце – огромный красно-оранжевый шар, будто светофор небесный, висел над синими горами. Сизо-фиолетовым сумраком расплывалась вокруг тишина. Не было слышно выстрелов, и немцы в горах притихли. А в воздухе плыла какая-то вонючая мгла – пахло войной – сложным неповторимым букетом запахов гари, тола, тления разлагающихся трупов, мешавшихся с запахами живой природы. Вонь эта давила на душу и готова была вывернуть все нутро наизнанку.

Бронетранспортер мягко шел по шоссе на доступной ему скорости.

И тут на дорогу выскочила в одном недоуздке белая лошадь. Откуда она взялась, неизвестно. Как обезумевшая, неслась она карьером впереди бронемашины, не желая уступать дороги. На скаку она косила правым глазом и непрестанно прядала ушами. Наконец, она метнулась в сторону, перескочила кювет и исчезла в зарослях кустарника. Откуда она взялась, эта белая лошадь? Кому принадлежала?

В Кляузенлеопольдсдорф вернулись затемно. На передовой спокойно. Вряд ли немцы отважутся на контратаку – значит, есть возможность поспать.

Засыпая, я вспоминал слова Нины Шаблий: «Хозяйка нашего фольварка со своей собакой ушла куда-то незадолго до нападения немцев. Это она их навела на наш штаб». Мне эта версия все-таки показалась малоправдоподобной. Скорее всего, эти немцы прорывались из-под Вены и всячески старались избежать гибели и русского плена.

8 апреля. На рассвете полковник Виндушев потребовал от командира 351-го полка оставить Кляузенлеопольдсдорф и при поддержке 534-го минометного полка в общем потоке войск 106-й дивизии выходить через перевал на автостраду Вена – Линц в районе населенных пунктов Альтленбах – Нойленбах. С последующим наступлением на город Санкт-Пёльтен.

Колонна нашего полка идет по узкому серпантину горной дороги, петляя то вправо, то влево, то подымаясь, то вновь спускаясь. Общее направление движения – северо-запад.

Солнце выплывает из-за дальнего хребта справа сзади. Вначале на фоне прозрачного блекло-опалового неба засветились и вспыхнули окраины горных вершин, заискрились золотым свечением, и сквозь мохнатый гребень хребта вдруг прорезались отдельные лучики, которых со временем становилось все больше и больше. Потом отдельные лучики объединились в снопы лучей – сильных, ярких, подобных гигантскому небесному прожектору. Наконец эти снопы образовали общий ореол, от которого ломило глаза. Я надел защитные черные очки и был не в состоянии оторваться от созерцания выплывающего из-за гор величественного диска дневного светила. Мгновенная радость пронеслась по колонне, и солдаты беспричинно множеством глоток выкрикнули «ура!», и этот ликующий крик отозвался разбуженным горным эхом.

По извилистой горной дороге идет пехота, подводы, орудия на конной тяге, машины нашего полка. Движение совершается черепашьими шагами. В голове колонны – бронетранспортер разведвзвода, за ним «виллис» командира полка, подручная батарея, штабные фургоны, орудийные тягачи, технические летучки, санитарный и тыловой транспорт. Сегодня к нам на бронетранспортер насела масса приблудного народа – на крыше кабины, растопырив свои длинные, тонкие ноги таким образом, чтобы не загораживать смотрового люка, сидит комсорг полка Коля Кузнецов, рядом начхим Миша Маслов. Сбоку, оперев ноги о крылья, недавно прибывшие в полк офицер связи младший лейтенант Кравец и командир взвода разведки младший лейтенант, казах по национальности, фамилию которого я даже не успел спросить. Сутолока на шоссе, крики и ругань вокруг, праздная болтовня в кузове бронемашины начинают меня раздражать. Разведчики приучены к тишине – такова специфика их работы. Я молча сижу на своем командирском месте и смотрю в открытый люк. В его четко очерченной раме поочередно появляются меняющиеся пейзажи – то глубокое ущелье, с одной стороны освещенное солнцем, то луговина, на которой мирно пасется скот, то открываются синеющие дали и глубокая перспектива горизонта, а то вдруг перед самыми глазами возникает стена ближайшей крутой горы, покрытой густым лесом. Время близится к полудню. И на крутом повороте шоссе создалась угроза застрять в плотной пробке, образовавшейся из людей, лошадей, повозок и автомашин. Я вылезаю из броневика. Прижимаясь к откосу скалы, плотной массой сгрудилась пехота. Лица солдат молодые, мальчишеские, усталые, сонные и безразличные. Кое-кто из них сидит у придорожной канавы и дремлет.

– Николаев! – слышу я голос командира полка. – Посмотри, что там?

Разминая затекшие ноги, я пошел вперед, вдыхая полной грудью легкий горный воздух. Солнце стоит над головой, и вокруг все как бы трепещет в каком-то прозрачном мареве. Я прошел уже более километра, а масса солдат, повозок, лошадей и автомашин становилась все плотнее и плотнее. Вот и строения горного поселка Хохштрассе. Справа у развилки дорог в общий поток войск вливаются новые колонны пехоты, создавая поистине критическое положение на дороге. Конная артиллерийская упряжка, оттесненная пехотой на обочину, не может вытянуть орудие в гору. Совершенно очевидно, пока эта пробка не рассосется, нашим мощным студерам тут не пройти. С этим я и возвращался назад, собираясь доложить о своих впечатлениях подполковнику Шаблию.

Выйдя из-за поворота, я не обнаружил на дороге нашего бронетранспортера. Солнце слепит глаза. Его яркий свет, ударивший в лицо внезапно из-за поворота, мешает понять, что происходит там – на дороге. На том самом месте, где полтора часа назад я оставил нашу бронемашину. Подойдя ближе, я читаю на лицах, сторонившихся передо мною людей и пропускавших меня вперед, лишь одно выражение растерянности и ужаса. Бледный, с трясущейся челюстью, смотрит на меня неестественно расширенными глазами комсорг наш Коля Кузнецов. На земле в предсмертных муках корчится полураздетый начхим Миша Маслов. В углу его рта кровавая пена, глаза закатились, губы что-то шепчут, а неумолимый рок отсчитывает последние секунды его жизни. Тут же, рядом с Масловым, лежит неподвижный, с мертвенной бледностью на смуглом лице младший лейтенант-казах. Офицер связи Кравец сидел без сапога, и кто-то из солдат бинтовал ему ногу.

Были тут и другие раненые, которых перевязывали, поили водой и отволакивали в сторону. Капитан Нечаев готовил машину санитарной части везти в госпиталь пострадавших.

– Что произошло? Где бронетранспортер? – спрашиваю я, как бы ни к кому конкретно не обращаясь.

– Вон. Внизу, – слышу я чей-то голос. – Под откос свалился.

На дне неглубокого ущелья, действительно, стоял наш бронетранспортер, вокруг которого ходил Борька Израилов с забинтованной головой.

Я спустился вниз и подошел к бронемашине. Борис посмотрел на меня и как-то криво и страдальчески улыбнулся:

– Вот такие дела, земляк.

Борис в явном шоке, но сознает ситуацию и начинает свой рассказ:

– Как только ты пошел вперед, я стал медленно продвигаться следом. И тут, из-за поворота под гору, два пехотных велосипедиста прямо под колеса машины. Ребята, конечно, пьяные в драбадан. Я рванул тормоза. Левая стала на мгновение раньше, а правую занесло. Тяжелый бронированный мотор оказался над пропастью, перевесил своей массой и увлек машину под откос, подминая под себя сидевших там людей. И вот, видишь, паскуда, сама встала на гусеницы. Хоть бы хны ей.

В это время из кузова высунулась опухшая, непроспавшаяся рожа Соколова, того самого, который вначале был в разведке и пек оладьи, а затем был списан в хозвзвод. Продрав глаза, он смотрел на нас осовелым взглядом, явно не понимая, где мы и что с нами происходит.

– Смотри, земляк, – Борис болезненно и криво улыбнулся, – вот оно натуральное подтверждение пословицы: «Пьяного Бог бережет!» Там наверху – покойнички и увечные. А этой скотине хочь бы што. Он с самого верху вместе с машиной кувыркался и даже не заметил, что произошло. Судьба индейка, а жизнь копейка. – И Борька с каким-то остервенением пнул ногой скат переднего колеса бронемашины.

Вне всякого сомнения, Борис Израилов не был виноват во всем происшедшем. Но смерть и увечье товарищей сильно травмировали душу этого доброго, компанейского и веселого парня. И потом: чем все это может окончиться, к чему привести?! В полку ведь немало людей, жаждущих напакостить своему ближнему, наклепать донос, подвести под суд – под статью. Мороки с этим падением будет еще немало.

Пробка на дороге тем временем рассосалась, и мы услышали сверху голос подполковника Шаблия, кричавшего:

– Эй, там! Разведка! Догоняй!

Посмотрев на Бориса, на его понурую, перевязанную окровавленным бинтом голову, я спросил нерешительно:

– Работает?

– А что ему, гаду, сделалось, – отвечает Борис, – конечно работает.

А я думаю – сможет ли он вновь сесть за руль этого железного монстра? Но предаваться эмоциям нет времени, и я говорю уже совершенно иным, твердым и приказным тоном:

– Тогда давай. Выкарабкивайся отсюда на дорогу. И догоняем полк.

– Дело! – крякнув, бросил Борис и, сев на свое место, со злостью рванул за гусеничные рычаги, выдал газ – и машина, взрывая землю, повернулась на месте почти что вокруг своей оси.

Я сидел рядом, положив руки на обшитый кожей подлокотник и смотрел на дорогу в открытый люк.

Колонна нашего полка уже прошла, прошла и пехота. Мы подымались на перевал по опустевшей дороге. Становилось прохладно, пасмурно и неуютно. Здесь, на перевале, росли лишь одни ели – величественные и хмурые. Спуск с перевала начал согревать нас ласкающей теплотой мягкого весеннего вечера. Сверившись по карте, я понял, что мы приближаемся к населенному пункту Альтленбах – справа, небольшой поселок, а слева – имение. Великолепный дом в стиле модерн, ухоженный парк, бархатные, свежестриженные газоны. А сзади высокие хребты мохнатых темно-зеленых гор.

– Райский уголок, – говорит мне Борис, кивая в сторону имения.

Подъезжая ближе, я обнаружил на территории имения машины нашего полка – минометные тягачи с орудиями, штабные фургоны, транспорт.

– Давай, Борис, заруливай, – говорю я, – как видишь, наш Шаблий оккупировал этот самый «райский уголок».

Подъезжаем к дому. Широкие гранитные ступени ведут на террасу с мраморными вазонами для цветов. Обширный вестибюль, богатый и по-немецки тяжеловесный. Из вестибюля высокие дубовые двери ведут то ли в залу, то ли в гостиную. Черного дерева полированная мебель, обтянутая голубым атласом. Из той же материи и гардины на узких и высоких окнах. По стенам в рамах черного дерева висят картины голландской школы – возможно, умело подделанные копии.

В центре залы подполковник Шаблий, майор Коваленко и капитан Видонов – они о чем-то разговаривают с элегантной молодой дамой, высокой, тонкой и стройной. Дама в черном костюме и черных лодочках на узких, красивых ногах. Лицо у дамы холеное, аристократическое – выражение безразличное, без надменности или гордости. Белокурые волосы уложены аккуратным валиком на лбу и ухоженными локонами спускающимися по шее.

В качестве переводчицы миловидная девушка в синем платьице и переднике.

Выслушав сообщение о том, что в ее доме разместятся русские офицеры, «фрау» сказала мягко, по-австрийски, «биттэ» и ушла, заперевшись в своем будуаре на втором этаже.

Переводчицей оказалась горничная, русская девушка из Киева по имени Надя. Ее вывезли по мобилизации на работы в Германию. Но на тяжелом производстве она пробыла недолго. За внешность, воспитанность, хорошие манеры и тихий покладистый нрав Надю рекомендовали в качестве горничной в семью хозяина этого особняка – полковника вермахта. Он находится в армии и с какого-то времени «фрау» не знает, где он и что с ним.

Все это рассказала мне Надя, сидя со мной в углу гостиной на голубом атласном диване. Рассказывала она мне и о своем детстве, и о том, как разлучили ее с домом и матерью. Она говорила спокойно, без лишних эмоций, не стараясь вызвать к себе жалость, и только перебирала кружевной передник тонкими и изящными пальцами. Она посмотрела на меня своими большими серыми глазами и сказала:

– Во все это так трудно поверить. Русские в центре Европы. А их – немцев – нет больше в Киеве, и неизвестно, где теперь херр оберет – муж этой фрау. В общем-то он был неплохим человеком и сделал для меня много хорошего.

В кабинете, комнате, соседней с гостиной, за массивным резным письменным столом мореного дуба подполковник Шаблий разбирал вместе с Коваленко какие-то бумаги. Я видел их сквозь проем неплотно прикрытой двери.

– Николаев! – раздался голос командира полка. – Зайди!

Я вошел в кабинет. Стены обшиты высокими дубовыми панелями. Потолок тоже дубовый, кассетированный. Общее впечатление – мрачно-величественное. Подполковник Шаблий склонился над картой.

– Вот что, – тон Шаблия спокойный и деловой, – нет второй батареи Хлебникова, и связи с ней тоже нет.

– Вероятный район нахождения батареи – Мариендорф, – говорит Рудь, которого я до того почему-то не заметил.

– Ты все понял? – спрашивает меня Шаблий.

– Я понял все! – говорю я. – Нет связи с батареей Хлебникова. Район дислокации – Мариендорф. Задание: выяснить обстановку и привезти батарею. Все?

– Все! – Шаблий улыбнулся. – Давай бери своих ребят, бронетранспортер и езжай. А то уже поздно.

Я вышел в гостиную и рядом с Надей на голубом диване увидел Володьку Воронцова. Он был в легком подпитии, обнимал Надю и, помахав мне рукой, весело и озорно выкрикнул:

– Иди, разведка, поработай! А мы тут отдохнем. Поболтаем. И постараемся Наденьку развлечь.

В ответ пожелав им счастливо провести время, я вышел во двор. Борька Израилов сидел на земле, откинувшись на колесо бронетранспортера, и уминал алюминиевой ложкой наркомовскую кашу из котелка. Иной пищи в батарее управления полка на этот раз не оказалось.

– Товарищ старшлейтенант, – обратился ко мне Шуркин, – обедать-то где будете?

– В машине, по дороге, – ответил я. – Заканчивай, Борис, трапезу и заводи своего бронированного ящера. Едем искать вторую батарею. Жук, командуй «в ружье». Соколов, Семен, бери рацию и запасное питание. Время не терпит – собираться по-быстрому.

Через четверть часа наш бронетранспортер вновь подымался на перевал, идя теперь в обратном направлении, на Кляузенлеопольдсдорф.

Пока ехали засветло, все обстояло благополучно, настроение было бодрым, и даже Борька Израилов успел несколько прийти в себя после дневной трагедии. Но лишь только стали сгущаться сумерки и постепенно ночь обволакивала все вокруг сплошным покровом темноты, настроение у ребят сникло и в сердце запала тревога. Ущелья казались зияющими, бездонными провалами. Черными свечами вздымались к небу высокие ели, росшие на перевале. Сквозь смотровые люки уже невозможно было различать дорогу, и Борис явно нервничал. Наконец он остановился, откинулся на кресло и сказал:

– Ни черта не вижу, земляк. Боюсь по-новому схлопотать яму.

Ехать, однако, было нужно. Я вылез из кабины и пошел вперед по дороге, сигналя зеленым глазком фонарика. Нас обволакивала непроглядная тьма ночи, и лишь на северо-востоке зеленела нежная полоса неблизкого рассвета.

9 апреля. Время – первый час новых суток. Метр за метром, со скоростью пешехода, продвигаемся мы вперед. Вот и тот злосчастный изгиб дороги, где произошла катастрофа. Однако недолго длится весенняя ночь, розовеет край неба. Из общей массы сплошного до того леса начинают поодиночке выделяться близстоящие деревья причудливыми очертаниями стволов и кроны. По низинам стелется туман. Борис останавливает машину, вылезает из люка, снимает кожаный шлем, отирает пот и, вздохнув полной грудью, говорит мне:

– Садись, земляк, теперь пойдем по-быстрому. Терять нам теперь время не резон.

Я усаживаюсь на место. Борис жмет на газ, и бронемашина, набирая скорость, катит под гору по извивам дорожного серпантина. Вот и Кляузенлеопольдсдорф – пустынны улицы, всюду следы недавних боев: зияющие пробоины в стенах домов, выбитые стекла, осыпавшаяся черепица крыш, обгорелые стропила, и ни единой живой души. Я с опаской посматриваю на горы справа – туда, где еще позавчера господствовали над дорогой пулеметные гнезда немцев. Но на горах спокойно – ни единого выстрела или подозрительного движения. На полпути между Кляузенлеопольдсдорфом и Алландом дорога, соединяющая их, и горная речка Швехат, текущая в низине, постепенно сближаются и, наконец, идут параллельно. Шоссе здесь петляет, приноравливаясь к извивам реки. Вправо от шоссе отлогий спуск, образующий неширокую луговину с сочной зеленью. Влево крутой подъем, и метрах в пятистах подножье гор, поросших густым лесом. Верхушки деревьев начинают уже золотиться в лучах подымающегося на востоке солнца, а здесь, в долине Швехат, царит еще туманный сумрак. Время пятый час, и равномерный, убаюкивающий ритм качки тяжелой машины клонит в сон. Резкий толчок пробуждает меня, я чувствую торможение бронемашины. Наконец она замирает. Борис, вцепившись в руль управления и подавшись всем корпусом вперед, всматривается в отверстие смотрового люка.

– Гад буду, немцы, – шепчет Борис, – смотри, земляк.

На обочине дороги, метрах в четырехстах впереди, стоит колонна немецких грузовиков – машин пять или шесть. Вдоль машин прохаживается часовой с винтовкой «маузер» на ремне.

– Только я вынырнул из-за поворота, а они – вот они. Что будем делать, начальник?!

– Что за машины? Откуда? – рассуждаю я как бы сам с собой. – Сколько в этих машинах солдат? И что творится в Алланде? В чьих он теперь руках? Во всяком случае, к батарее Хлебникова мы должны пробиться во что бы то ни стало. Жук! – обратился я назад.

– Здесь я, – отозвался Серега Жук.

– Накинь трофейную плащ-палатку и шлем немецкий, – говорю ему, – встанешь у турели. Но огня без команды не открывать. Проскочить нужно тихо. Давай, Борис, жми и чтоб не забуксовала.

Борис снял бронемашину с тормозов, тронул ее по-тихому, а затем стал прибавлять и прибавлять скорости. Мимо грузовиков бронетранспортер уже летел, как говорят, «с ветерком». Ошеломленный и растерявшийся часовой истошно заорал:

– Вохин фарен зи?! (Вы куда едете?!)

– Матери твоей в задницу, – не вытерпел Борька и захохотал, перекрывая рев мотора.

– Проскочили! – крикнул Серега Жук, стоявший у турели. Его узкое, худое лицо одессита весьма удачно сочеталось с немецким шлемом и трофейной плащ-палаткой.

– Борис, – вдруг спохватился я, – а надпись?!

– Какая надпись?

– По борту, белая, известкой, что ты намалевал, – «Москва»?

– Эва! – засмеялся Борис. – Да я ее смыл давно.

Вдали строения и колокольня Алланда. Солдаты в кузове затаились. У всех на лицах одно и то же выражение напряженности и сосредоточенности, отчего у многих взгляд кажется тупым и отсутствующим. Поповкин сопит и глупо улыбается. Один Серега Жук в тевтонском шлеме и пятнистой накидке внешне вполне спокоен и на фоне ясного неба, вместе с турелью, составляет замысловатый, фантастический силуэт.

Алланд также пуст – нет в нем ни наших, ни немцев. Жителей тоже не видно. Мертвое, разоренное село пронеслось мимо обгорелыми силуэтами домов, зияющими воронками от снарядов, выбитыми дырами окон.

На подъезде к Мариендорфу я вдруг услышал тревожный крик Сереги Жука:

– Полундра! Мадьяры! Беру на прицел!

То, что одновременно увидел и я через смотровой люк, не предполагалось никакими «вероятностями». Перед нами на том самом месте, где должны были быть боевые порядки второй хлебниковской батареи, расположился венгерский военный табор – четыре крытых автофургона, конные повозки, человек пятьсот солдат и самое страшное – противотанковая пушка, направленная жерлом в нашу сторону. Лишь только наш бронетранспортер показался из-за леса, у венгров поднялась тревога – расчет противотанковой пушки ринулся к орудию. Солдаты занимали рубеж обороны. Отступать было поздно. На все соображения и решения отпущены доли секунды. Борис вцепился в руль. Серега Жук, внешне спокойный, уперся в рога турели, рука судорожно замерла на гашетке. Мгновение – и он отошлет из спаренных пулеметов ливень крупнокалиберных пуль.

– Стой! – кричу я и, спотыкаясь, цепляясь ремнем планшетки за какие-то крючки, расталкивая солдат, наступая на них сапогами, вылезаю на лобовую броню, размахивая белым платком и фуражкой.

Венгерские солдаты с недоумением поднимаются с земли и опускают свои винтовки. А по направлению к нам бежит старшина второй батареи сержант Соколов – я узнаю его. Он из летчиков, списанный по контузии из авиации в артиллерию. Его-то я и приметил первым среди этого скопища мадьяр.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Откуда этот табор мадьяр?

– Пленные, товарищ старший лейтенант, – отвечает Соколов.

– Пленные?! А почему они с оружием? Да еще с пушкой?

– Так кто же их охранять-то станет? Наших на батарее двадцать шесть человек. А их, вон, шестьсот девяносто восемь, не считая жен и детей. Инженерный батальон в полном составе.

– Кто из офицеров на батарее?

– Лейтенант Заблоцкий.

– Один?

– Один.

– И где же он?

– В бане. Парится в бане.

– В бане? – переспрашиваю я.

– Да, – спокойно отвечает старшина, – вон в том домике.

Мы с Соколовым идем через мадьярский табор. Наши разведчики вылезли из бронетранспортера – разминают затекшие члены и бурно обсуждают сложившуюся ситуацию. Венгры, рядовые и офицеры, с интересом наблюдают за нами. Рассматривают мой трофейный комбинезон, трофейные сапоги, трофейный планшет, мои закрученные вверх усы и мою артиллерийскую фуражку со звездой. Они, вероятно, никак не могут понять – откуда я в таком виде появился на трофейном немецком бронетранспортере с черными крестами, у турели которого стоял солдат в немецком шлеме и пятнистой плащ-накидке?! А я, проходя мимо венгров, думал о том, что батарея найдена и все обошлось как нельзя лучше. Тревожная ночь миновала.

Поляна, по которой мы шли, изрыта круглыми минометными окопами и извивающимися меж ними траншеями и ходами сообщения. В левом дальнем углу поляны, почти у самого леса, несколько строений хутора Мариендорф. На пороге низенькой бревенчатой избы появляется фигура Заблоцкого в длинной белой рубахе, в каких благопристойные австрийские бюргеры спят по ночам, в синих на выпуск портах и босиком. Борода и волосы его мокрые, физиономия распаренная и улыбающаяся. Заблоцкий приветливо машет рукой и с ходу обращается с вопросом:

– Ты завтракал? Пойдем – все готово. Я тебе за завтраком все подробно расскажу. Ты умываться будешь? Мось! Слей товарищу старшему лейтенанту и принеси чистое полотенце.

Я уже знаю: пока Миша Заблоцкий не исполнит всей церемонии гостеприимства, от него не добиться ни слова. Приходится терпеть.

Холодная вода приятно освежает воспаленное от пыли и пота лицо, вселяет бодрость после утомительной, нервозной, бессонной ночи.

После умывания Заблоцкий пригласил меня в дом, куда Мось уже принес «кохвай», коричневую бурду, заваренную из позаимствованного в хозяйской «шпайзециммер» эрзаца, сохранявшего лишь одно наименование этого изысканного аристократического напитка. Грызя черный армейский сухарь и запивая его вонючей коричневой бурдой, Заблоцкий начал свое неторопливое и подробное повествование:

– Позавчера, седьмого числа, когда весь полк сняли с огневых позиций, дали команду и нашей батарее. Мы поехали. Ты видел этот склон облесенной горы – влево спуск, а вправо подъем. Километров пять проехали по этому косогору – батарею останавливают, приказывают возвращаться и занять прежние огневые позиции.

– Кто конкретно отдал такой приказ?

– Откуда я знаю? Мне приказал Хлебников – командир нашей батареи. И я был обязан выполнить этот приказ. Вот и все!

– Но тебе хотя бы объяснили причину такого приказа?

– Нет! Не объяснили. То ли там, на правом фланге, появилась опасность, то ли еще что-то. Не знаю. Как бы там ни было, мы остались на прежних позициях и вели огонь. Хлебников был на НП и поддерживал непосредственный контакт с пехотой. А у нас на батарее даже карты не было. Вечером Хлебников приехал на трофейном мотоцикле в сильном подпитии, походил по батарее, о чем-то говорил со старшиной Соколовым и уехал обратно. Не проходит и часа, как узнаем – Хлебников на этом мотоцикле врезался в дорожный столб, сломал себе руку и вывернул ключицу. Командира второго взвода ранило еще утром, а Маркина, управленца, – два дня назад. Связываюсь с командиром пехотного батальона и говорю, что на батарее из офицеров остался я один. Комбат просит меня корректировать огонь. Договорились, что за старшего по батарее я оставлю сержанта Соколова, командиры орудий у меня опытные. Договорились, что приду утром. Тут связь с пехотой прервалась, рацию Кадочникова разбило, телефонную нитку порвало. Я послал двух связистов на линию во главе с Калмыковым. Стемнело. Калмыков вернулся, а линии не исправил. Там, говорит, немцы. Они там – у дороги. Мы, говорит, назад. Тут встал вопрос: что делать? Связи нет, пехоты нет, а людей только 26 человек. Правда, правее нас оказалось до взвода пехоты с пулеметом. Я послал к ним – давайте, говорю, действовать совместно. А сам приказал занять круговую оборону.

А вчера, в первой половине дня, вижу: идет наш солдат и с ним два венгерских офицера. Солдат говорит, что встретил их в лесу и они просили его «проводить их до русского начальника», что он и сделал.

Я поздоровался с парламентерами, и они произвели на меня приятное впечатление. Один из них, лейтенант-филолог, хорошо говорит по-русски, а другой по специальности экономист. Офицеры говорят, что война идет уже за пределами Венгрии, а немцы требуют, чтобы мадьярские части шли за ними. «Но мы, – говорят парламентеры, – не желаем покидать своей страны. А у немцев приказ: тех, кто остается, – расстреливать и вешать. Поэтому мы забрали семьи, – говорят парламентеры, – и оторвались от немцев. У нашего командира жена с новорожденным ребенком. Мы прячемся в глухом лесу вот уже три дня. Теперь, когда подошли русские части, мы решили сложить оружие и капитулировать».

Миша Заблоцкий передохнул, закурил сигарету и стал рассказывать дальше:

– Я связался с командиром пехотного батальона, и тот сказал, что вышлет для приема пленных лейтенанта. Время выхода венгров для сдачи назначили на 17.30 8 апреля 1945 года. «Не придут они, – говорит мне пехотный лейтенант, – не придут». Но венгерский полк вышел на перекресток ровно в назначенное время под белым флагом. Подумав, я сказал командиру венгерского полка или отдельного батальона, что в случае нападения противника – то есть немцев – у меня нет сил для их охраны. Так что от немцев пусть обороняются сами. А потом мы поужинали вместе с парламентерами – хорошие, симпатичные ребята. Ты знаешь, – вдруг совершенно неожиданно Миша Заблоцкий перескочил с одной темы на другую, – филолог-лейтенант сказал мне, что венгерский язык сродни башкирскому.

– Да? – удивился я. – Схож с башкирским, говоришь?

– Поразительно схож, – воскликнул Заблоцкий, – более схож, например, чем русский с украинским. Симпатичный парень этот лейтенант-филолог, очень симпатичный.

– Ты мне вот что скажи: как ты намерен действовать дальше?

– Жду. Должны приехать из дивизии и всех их забрать.

– А полк как и когда догонять собираешься?

– Как только сдам пленных, так и в путь-дорогу. Только как и по какой дороге, до какого пункта добираться?

– Где теперь полк, я, пожалуй, и сам не знаю. Вчера вечером был в Альтленбахе. Я оставлю тебе радиста Соколова – он будет держать с полком связь. А мне ехать нужно.

– А куда же ты поедешь?

– Я? Я поеду в Альтленбах. А там видно будет.

Мы вышли на улицу и пошли осматривать «трофеи». Заблоцкий переоделся и в офицерском костюме, с окладистой бородой прямо-таки смахивал на Скобелева. Он представил мне венгерского лейтенанта-филолога.

– Господин обер-лейтенант, – сказал мне тот, – возьмите от бывшего врага себе на память этот пистолет «валь-тер» и бинокль. И я бы очень хотел надеяться на то, чтобы русские и мадьяры никогда более не занимали боевых позиций друг против друга.

Простившись с Мишей Заблоцким и пожелав ему удачи, мы отправились в обратный путь через перевал. Но в Альтленбахе никого уже не застали. Обойдя все комнаты имения, я натыкался всюду на следы разгрома, учиненного нашей солдатней. Ни хозяйки дома – элегантной «фрау», ни ее горничной Нади я нигде не нашел. Куда они девались, я так и не выяснил. Солдат из батареи управления, в сильном подпитии, обнаруженный нами в имении, сообщил нам, что полк возвратился в Кляузенлеопольдсдорф и что он специально дожидался нас. Мне все это показалось странным – мы только что проезжали Кляузенлеопольдсдорф, и никакого полка я там не видел. Но я велел Борису ехать по знакомой уже нам дороге.

В Кляузенлеопольдсдорфе действительно было пусто. Я припер солдата «к стене», и он признался, что с вечера надрался вина и все проспал. А когда очнулся, то полка уже на месте не было.

– Откуда все-таки ты взял, что полк пошел именно сюда, а не в какое-либо иное место?

– Не знаю. Больно во хмелю был. А как протверезил, так очень даже спужался. Это. Вроде как бы дезертир, что ли. А как вы приехали, так я и сказался, что специально оставленный. Только, это, вы, ради Христа. Не того это.

– Ладно. Иди. И помалкивай в тряпочку.

Солдат покорно отошел. Он знал – скажи я только одно слово начальнику контрразведки, и участь его была бы решена плачевно.

– Поехали, – крикнул я Борису, – заводи! Выбираемся на автостраду Вена – Линц. Дивизии Виндушева приказано ее перерезать! Следовательно, там-то мы и можем определиться и узнать о точном местопребывании нашего полка.

Более короткая дорога до автострады Вена – Линц, минуя тяжелый перевал, шла почти в северном направлении на Пресбаум, и я решаю ехать именно по этой дороге.

Тронулись. Я смотрел в открытый люк на мелькавшие в его отверстии горные пейзажи и думал о чем-то постороннем. Но мысли мои прервал Серега Жук, нагнувшийся над креслом и прошептавший на ухо:

– Немцы справа сзади. Идут по параллели на Кляузен-леопольдсдорф.

Дела! Задержись мы там на час, они накрыли бы нас тепленькими.

Я смотрю в подаренный мне цейсовский бинокль и наблюдаю, как в полукилометре, разделяющем наши трассы, идет транспорт немецких автомашин. Сколько их там конкретно, – за деревьями не сосчитать. Они явно уходят из-под Вены в юго-западном направлении, и дорога их, несомненно, лежит через Кляузенлеопольдсдорф. Теперь мы избежали опасности столкновения лоб в лоб. Но если даже они нас и заметили, то, вне всякого сомнения, приняли за «своих». Нам же, ни при каких обстоятельствах, вступать с ними в бой или перестрелку не имеет никакого смысла. И я обратился к солдатам, сидевшим в кузове:

– Носа не высовывать, сидеть тихо, огня не открывать. Серега! Нахлобучь-ка немецкий шлем и подежурь у турели на всякий пожарный.

С транспортом противника мы разминулись мирно. Но я тут же подумал о батарее Заблоцкого – не встретилась бы она один на один с подобным караваном противника.

Солнце садилось в туманном мареве, когда у Пресбаума выехали мы на венскую автостраду. Никто из нас никогда в жизни не видел подобных шоссейных дорог. Ширина проезжей части поражала своими размерами. Борис вырулил бронемашину на середину проезжего полотна и рванул на предельной скорости. Я стоял в кузове, опираясь руками о крышу кабины и подставив лицо обжигающему ветру. Вот уже почти третьи сутки мы без сна: глаза слезятся, словно наполненные песком, голова тупая, а по всему телу лихорадочная дрожь. Автострада блестит, играет отсветами заходящего солнца, словно река льется под машину. Мы идем строго на запад. Впереди наискось железнодорожный мост, перекинутый через шоссе. Я вглядываюсь в отблески солнца на асфальте, и мне уже кажется, что мы рассекаем обтекающие нас волны таинственной и фантастической реки.

И вдруг, – откуда он взялся, никто так и не понял, – впереди нас оказался немецкий солдат на велосипеде. Солдат, как и положено, в каске, с противогазной рифленой коробкой, с карабином за плечами, все, как и принято в германской армии. Но солдат был в единственном числе и ехал совершенно спокойно. Что за наваждение?! То белая лошадь, то этот солдат?! И все это вечером, и против солнца!

Мысли мои прервал сильный толчок – это Борька Израилов сшиб с ходу велосипедиста, и я почувствовал, как колеса и гусеницы бронетранспортера перескочили через что-то твердое и мягкое одновременно.

– Хана! – услышал я довольное восклицание Борьки Израилова.

Оборачиваться назад и смотреть на то, что там осталось, не хватало сил. Железнодорожный мост, пересекавший автостраду, закрывая половину неба, наваливался на нас искривленной, черной массой.

Мне почему-то стал неприятен этот наваливающийся на меня железнодорожный мост, и я спустился в кабину, на свое командирское место, под защиту брони. И именно в этот момент из-под мостового быка ударило пулеметной очередью немецкого МГ. Пули дробно застучали по броне и, фыркая рикошетом, ушли в сторону. Жук развернул турель и пустил в сторону моста длинную, лающую полосу трассирующих пуль.

Пройдя еще несколько километров по автостраде на запад, мы уткнулись во взорванный мост, перекинутый через лощину с протекавшим по ней ручьем. Провал был настолько незаметен, что Борис чуть было не влетел в него. Он рванул тормоза и, откинувшись на спинку кресла, произнес, еле ворочая языком:

– Хватит! На сегодня хватит, а то не дай бог.

– Ладно, – соглашаюсь я, – давай задний ход. Будем искать спуск и объезд. Не торчать же нам тут – у всего мира на виду. С таким силуэтом и свои подшибить могут.

– Дело! – говорит Борис и разворачивает бронемашину.

Спустившись вниз с автострады, несколько в стороне, мы обнаруживаем то ли хутор, то есть небольшой «фольварк», то ли одинокую усадьбу – «бауэрнхоф». Хозяев нет, и все брошено – возможно, они прячутся где-то поблизости.

А почему, собственно, я решил, что в Нойленгбахе уже наши?! Дивизия Виндушева действительно должна действовать в этом направлении… Но до какого рубежа она могла дойти?! Достигла она в настоящее время Нойленгбаха или нет?! Почему мы не встретили на пути ни одного нашего транспорта?! Почему по пути попадались все какие-то немцы и что это за пулемет был под мостом?! Ответов нет!

– Сержант Жук! – говорю я, обращаясь тем официальным тоном, который уже очень хорошо был усвоен нашими солдатами и означал для них момент безоговорочного подчинения приказу. – Положение наше на этом фольварке более чем неопределенное. Вокруг могут шататься отдельные группы противника. Приказываю: занять круговую оборону. Весь личный состав, исключая сержанта Израилова, разделить на две смены. Следить в оба. И чтобы не повторилась история с полковой кухней. Ясно?

– Ясно, товарищ старший лейтенант, – ответил Жук тоже официальным тоном и приказал солдатам тащить жребий на первую смену.

Перекусив тем, что было обнаружено в хозяйской «шпей-зециммер», я провалился в сон, как в небытие. И, если бы мне в тот момент сообщили, что рушится весь мир, я, очевидно, не шевельнул бы ни единым пальцем. Мне казалось, что я просто не в состоянии был бы этого сделать. Это было состояние, когда твой биологический организм уже ни на что не способен. И точка!

10 апреля. Утро для нас следовало считать поздним. Умаявшись за предыдущие дни, мы все спали до тех пор, пока не пришли в себя. Ночь прошла спокойно, солдаты добросовестно несли караульную службу, а противник никак себя не обнаруживал. На фронте, в боевой ситуации, особенно неясной и потенциально опасной, большинство солдат все-таки понимают, что сон на посту может стоить жизни ему самому в первую очередь. Да и Серега Жук пользовался у ребят непререкаемым авторитетом.

После завтрака мы пошли в объезд по проторенной машинами дороге. Первоначально ехали через поле, а затем въехали в небольшую березовую рощицу. Тонкие, редкие деревца трепетали на ветру своей нежной листвой. Солнце пригревает уже совсем по-летнему и попросту становится жарко. Не проехав и двухсот метров по заболоченной лесной дороге, мы поняли, что совершили непростительную ошибку. Очевидно, незадолго до нас, может быть, даже вчера или сегодня рано утром, по этой дороге прошел большой транспорт автомашин. Чей это был транспорт – наш или немецкий, – сказать трудно. Но дорога оказалась вся изрыта глубокими колеями, рытвинами и ухабами. На первой скорости наш бронетранспортер еле-еле тащился, сам себя выволакивая из этого болотного месива. То он цеплял днищем, то скользил, как на катке, буксуя в мутной жиже своими узкими и маломощными гусеницами.

– Ты знаешь, земляк, – шепчет мне Борька, обливаясь потом, – левая гусеница барахлит, загрязла в колее, никак ее, стерьву, не выведу. Слышишь, как идет?!

Кроме общего громыхания, я, естественно, ничего не слышал. Минут через пять машину рвануло, и она встала. Борис выскочил прямо в грязь, нагнулся, опираясь одной рукой о броню, и сказал:

– Все! Хана! Отъездилась, родная!

Я спрыгнул тоже. Левая гусеница соскочила с ведущего колеса. Авария не из серьезных, но ремонт требовал специалистов и примитивных приспособлений – ни тех, ни других у нас не было. Приходится бросать машину, расставаться с надежным помощником, к которому все так привыкли за те двенадцать дней, что он служил нам безотказно. Без малого пять часов солдаты перетаскивали наш скарб на дорогу, которая оказалась в пятистах метрах впереди. По этой дороге в обе стороны двигались наши военные машины, и было совершенно очевидно, что там – на западе – наши войска. А следовательно, должен быть и наш 534-й минометный полк. Нужно найти попутную машину, а это не так-то просто. Все дело в том, что мы сами не знаем: куда нам нужно ехать. А рацию я отдал Заблоцкому.

Лишь к вечеру, совершенно случайно, мы остановили «шевроле» второго дивизиона, шедший по направлению на Нойленгбах. Где-то там, в районе этого небольшого австрийского городка, и располагались боевые порядки солопичен-ковских батарей, поддерживавших киреевский полк. Быстро погрузив пожитки, мы разместились в кузове. И сегодня, как и вчера, солнце садилось в голубоватом тумане, а мы едем в том же направлении по автостраде Вена – Линц. Вот и окраины Нойленгбаха – дома вполне современные, жители отнюдь не деревенские, вежливые, приветливые, аккуратные. Для ночлега выбрали коттедж городского типа с небольшим палисадником, причесанным газоном, с кустами декоративного бордюра, металлической решеткой и калиткой на замке.

Хозяйка, симпатичная, худощавая фрау, лет под тридцать, предложила теплой воды для умывания и была страшно удивлена, когда Шуркин стал сливать мне воду на руки и спину. В Австрии принято мыться, наливая воду в таз и валандаться в ней, пока она не станет мыльной и грязной. В этой же воде они полощут и чистят зубы. На замечание фрау о том, что так мыться «никьс гут», я объяснил ей, что «никьс гут» как раз именно есть то, что принято у австрийцев.

– Эс ист кейн культур! – закончил я свои объяснения.

– Абер, вир шпарзам зейн, – объяснила мне фрау, и я понял, что она говорит о соблюдении режима экономии.

– Йявооль. Шпарзам зейн ист гут, – говорю я, – абер, дер Шмуц ист шлехт.

Фрау Эльза искренне засмеялась и вынесла мне чистое, глаженое белье. Она сказала, что белье это ее мужа и показала его фотографию на стене. На меня смотрел молодой, упитанный, темноволосый унтер-офицер вермахта. Все на этой фотографии свидетельствовало о сверхчеловеческой аккуратности – мундир, облегавший плотную фигуру, пуговицы, погоны, орлы, прическа под бокс и косой пробор, сентиментальная отрепетированная улыбка на лице и безукоризненное качество самой фотографии.

– Вие зиеэт ер аус? Вие эр ист шёнер Манн! Ист эс ваар? – простодушно допытывалась она у меня.

И я понимал, что фрау Эльзу интересует мое мнение относительно того, как выглядит ее муж.

«Не правда ли, какой он красавец?!» – перевел я для себя ее фразу.

– Во ист ер? – спросил я ее как можно мягче.

– О, – радостно ответила фрау Эльза, – ин дер Ферейнигтен Штаатен фон Америка. Ер ин Гефангеншафт ист.

Видно было по всему, что фрау Эльза очень довольна тем, что муж ее оказался в плену именно у американцев. Он пишет ей через общество Красного Креста, и она знает, что ему там хорошо. Это совсем не то, как если бы он попал в плен к русским и его бы отправили в ужасную Сибирь (ин ентферуте, шрекклихе Сибириэн).

– Нихьт ваар, – спрашивает она меня доверительно, – дорт, ин Сибириэн, зинд нур абштосендэ Козак?

Но я постарался убедить ее, что Сибирь вовсе не ужасная, что там живут обычные люди и что казаки не такие «безобразные», как она думает. Но фрау Эльза изобразила на лице неподдельный ужас. Она не смогла бы жить, если бы знала, что муж ее в холодной и ужасной Сибири. Но он в Америке – она это знает и поэтому очень счастлива.

Надев чистое, накрахмаленное белье господина унтер-офицера, который очень рад, что попал в плен к американцам, я завалился в его постель и уснул сном очень усталого человека.

11 апреля. Сразу же после завтрака я отправился отыскивать майора Солопиченко. Нужно было, наконец, выяснить место расположения штаба полка и найти средства до него добраться.

Георгий Солопиченко сообщил мне, что им получен приказ идти на соединение с полком, а посему он предоставляет лично мне место в своем трофейном «адлере» – военной легковой машине. Что касается солдат, то они могут размещаться в любом грузовике, который им понравится.

От Нойленгбаха мы ехали на юг до Сант-Христофена. Стоит жаркая солнечная погода. По обочине шоссе двигается пехота, меся ногами дорожную пыль.

– Дивизия получила приказ, – говорит Солопиченко, – не позднее 14–15 числа овладеть городом Санкт-Пёльтен. Идет перегруппировка сил.

«Адлер» медленно продвигается среди движущейся массы войск. Георгий сидит рядом с шофером, а на заднем сиденье Люся и я. Вестовой Семенов примостился на багажнике.

– Ты знаешь, какая со мной вчера история случилась, – обращается ко мне Георгий Солопиченко, – едем мы по шоссе, и такая же вот сутолока – ни проехать, ни обогнать. Я смотрю по карте и вижу – параллельно идет проселок в объезд. Я по нему и маханул на «адлере» – со мной Люся и Семенов и никого боле. Километра полтора проезжаем и напарываемся на немцев – целый батальон на машинах. Отступать некуда. Что делать? Немцы вскочили. Но агрессивности, смотрю, не проявляют. И тут, понимаешь, выхожу я из машины. Спокойно выхожу. И подзываю офицера. Тот подбегает, берет под козырек. А я ему: «Махен, говорю, дас форткоммен аус дем веге! Шнелль, шнелль». Убирайтесь, мол, по-быстрому и освобождайте дорогу. Ну, офицер этот козырнул, что-то крикнул, и весь этот батальон через пять минут смылся.

– Когда они смылись, – говорит Люся, – с ним чуть плохо не стало.

– А ты что думаешь, – смеется Георгий, – такое нервное напряжение было, какого я еще никогда не испытывал.

– Храбрые мы с тобой очень, – говорит Люся, обернувшись ко мне, – это еще там, в горах, было. Посылает он меня с НП на огневую по линии. Одну посылает. Ты не смейся. Он муж-то – муж. А по службе с меня «стружку снимает», как с последнего солдата.

– А как иначе, – возражает Георгий, – если я с тебя спрашивать не буду, кто мне тогда подчиняться станет?! Я весь свой авторитет растеряю.

– Вот-вот, – не унимается Люся, – а меня одну в ночь темную на линию выгнал. Кругом немцы рыскают – страх. Иду. А в обеих руках по пистолету – этими игрушками он меня обеспечил. Иду ни жива ни мертва от страха. Иду и думаю: в какую бы мне канаву эти самые пистолеты бросить? Если, конечно, немцы появятся.

– Слушай, Георгий, а отважная у тебя жена, – говорю я, обращаясь к Солопиченко, – не всякая женщина отважится идти в горах на ночь глядя. Даже если это было бы и не во фронтовой обстановке.

– Что правда – то правда, – сказал майор Солопиченко. – Ты о подвиге нашего сержанта Сафронова слышал?

– Нет. Не слышал.

– В горах это было. На НП. Подошел танк и начал лупить по нам. Что делать? Сафронов мне и говорит: «Дозвольте танк подорвать!» – «Давай, говорю, сумеешь?» Подползает он к танку через мертвое пространство, взбирается на него и стучит по броне. Танкист открывает люк, а он туда гранату. И все! Конец. Возвращается героем, рад, докладывает. Только стукнул он при этом автоматом оземь, и непроизвольная очередь прямо в живот. «Со мной что-то случилось, говорит, умираю, говорит, прощайте!» Так-то вот бывает!

За разговорами не заметили, как доехали до Сант-Христофена – места дислокации штаба нашего полка. После первых приветствий и вопросов о том, как добрались и где потеряли бронетранспортер, майор Коваленко спросил меня:

– Слышал? Приятель-то твой, Заблоцкий – ранен?

– Нет! Откуда же, – отвечаю я. – Где и когда?

– Позавчера. При смене позиций из-под Мариендорфа. Ранен в спину осколком, касательно. Пока что определен в санчасть к Нечаеву.

В просторной и светлой комнате вполне городского типа за столом, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу, сидит подполковник Шаблий и что-то рассказывает Солопиченко. Подошел и я. Федор Елисеевич знаком приглашает и меня в их компанию.

– Сопротивление противника, – говорит Шаблий, – было вялым. Этот Сент-Христофен взят был без боя сегодня на рассвете. Тут под домом подвал. Я спускаюсь вниз и со мной шофер-старик Черепанов. Я показываю ему на огромную бочку и говорю: «В ней ты найдешь себе аккордеон». Я знал, что старик из вологодских и любит играть на гармошке.

«А что, если там мина с сюрпризом, а не аккордеон», – говорит он мне. «Ладно, – говорю я ему, – мы так сделаем: привяжем проволоку и дернем. Но, чур, уговор такой: если аккордеон – то твой, а если фотоаппарат – то мой». Привязали, дернули. И никакой мины.

– Ну а что же там было? – смеясь, спрашивает Солопиченко.

– И аккордеон – полный, огромный, в футляре. И фотоаппарат «Кодак». Вот, смотри. Николай, – обращается Шаблий к Коваленко, – ты составь официальную бумагу за моей подписью, что мы этим аккордеоном старика Черепанова премировали за безупречную службу. А то ведь найдется какой ни то хмырь из высшего начальства – обидит старика, отберет. У нас это запросто.

Через час командир полка пригласил всех старших офицеров на совещание.

Шаблий говорит спокойно, размеренно и тихо:

– Наш удар через Восточные Альпы с открытым левым флангом, практически в отрыве от главных сил дивизии, закончился. Теперь генералом Виндушевым поставлена перед нами иная задача, а именно: идти вдоль линии новой строящейся автострады на Санкт-Пёльтен. Предупредить всех в подразделениях, особенно же шоферский состав, чтобы были осторожны. Полотно строящейся автострады уже выстлано, а мостов еще нет. Далее: в предстоящих боевых операциях нам вновь предстоит действовать с открытым левым флангом. Поэтому в дивизионах, батареях и службах тыла не следует допускать беспечности и быть постоянно начеку. По сведениям разведотдела армии, авиация противника скованна и не имеет преимущества в воздухе. Наше артиллерийское превосходство неоспоримо. Но враг еще силен и склонен к отчаянному и ожесточенному сопротивлению.

Совещание закончилось. Офицеры расходятся, на ходу выясняя мелочи и детали предстоящих совместных действий.

– Старший лейтенант Федоров, – слышу я голос Шаблия, – у тебя рации в порядке? Смотри, Федоров, если рации будут работать так же, как они работали в горах, под суд отдам. Смени батареи на новые.

12 апреля. 347-й стрелковый полк подполковника Киреева перешел в наступление, сметая на своем пути небольшие заслоны противника и активно продвигаясь в западном направлении. К середине дня киреевский полк подошел к населенному пункту Оллерсбах. Подполковник Шаблий дал приказ на пятиминутный огневой налет по площади, после которого киреевские стрелки с ходу овладели поселком. Следом за передовыми ротами продвигалась вперед и группа управления нашего минометного полка.

Оллерсбах поражает обилием богатых и фешенебельных особняков, отдельных вилл, свидетельствующих о той роскоши, в которой пребывала верхушка гитлеровской военной и чиновной аристократии.

Наши минометы и артиллерия произвели некоторые разрушения – валяется битая штукатурка, растерзанные чемоданы у сгоревших автомашин, в домах – выбитые стекла и рамы, а кое-где – и неубранные трупы вражеских солдат и офицеров.

Внимание мое привлекла дача городского типа, утопавшая в кустах цветущей сирени. Отстав от всех, я углубился по желтой песчаной дорожке вглубь сада, поднялся на террасу – ветер треплет оборванные дорогие портьеры. Я вошел внутрь и остановился на пороге огромного холла. На полу валяется чемодан желтой кожи, изрезанный десантным ножом. Раскиданы дорогие вещи, по которым прошелся уже грязный сапог победителя. В углу довольно крупная бронзовая скульптура обнаженной египтянки с протянутой вперед рукой, на которую кто-то повесил шелковую дамскую комбинацию. Пошутил. На полу валяется генеральская фуражка с белой тульей. Я поднял ее, посмотрел и отшвырнул в сторону. На генеральском мундире, кроме прочих орденов, я обнаружил медаль «Винтершляхт нах Остен» 1941–1942 годов – медаль, которую давали участникам зимнего похода на Москву и которую собирались именовать медалью «За взятие Москвы». Я сорвал эту медаль с мундира и положил себе в карман.

В дамском будуаре пахло духами. На трельяже стоит флакон французских духов «Коти Лёриган». А на полу блестит золотом змейка браслета-цепочки – солдатский сапог уже прошелся по ее тонким, изящным, витым звеньям и несколько из них оказались помятыми. Какая необыкновенная, красивая вещь! Я поднял браслет и загадал, что подарю его той, которая, когда-нибудь, согласится стать моей женою. И пусть этот браслет, подобранный мною на поле боя, раздавленный сапогом солдата, станет напоминанием о том, каким путем шел я к ней, к своему дому. Мысль о том, что я могу быть убитым в последний день войны, не тревожила меня!

Я никогда не посягал на имущество живого человека – тут совесть моя чиста. Этот же браслет я подобрал на полу брошенного особняка, и он принадлежит мне по праву «сувенира победы». Но кто была та дама, которая носила его? Кто подарил ей его и по какому случаю?

Но не я один оказался при «трофее победы». Взамен вышедшего из строя «виллиса» командир полка приобрел легковую машину «Штейер-220» кофейного цвета. Володька Колодов заботливо перекладывал свое имущество из «виллиса», который вторые сутки тащили на прицепе.

Проходя мимо, я обнаружил в багажнике колодовской машины скрученные в рулоны куски великолепной хромовой кожи.

– Откуда это у тебя такой хром? – поинтересовался я.

– Э, старшой! – присвистнув, отвечает Володька Колодов. – Ты, видать, и впрямь ярмарку-то проспал. Тут у Хохштрассе Куштейко с Колычевым целый склад этого хрома накрыли. Брали все кому не лень. Не то чтобы по потребности, а, как говорится, по вместимости. – Колодов захохотал и вдруг, будто что-то сообразив, выкрикнул: – Слушай, разведка, давай махнем: я тебе хром – на сапоги сгодится, а ты мне комбинезон свой на молниях. Гад буду, не прогадаешь. Тебе-то он на што? Ты ж не механик и броневик ваш тю-тю. Нового не будет! Давай, пока я этот хром не пропил!

Мы «махнулись» с Володькой: я отдал ему свой черный эсэсовский комбинезон и получил взамен две хромовые кожи. Из которых впоследствии сшил себе две пары великолепных сапог.

День клонился к вечеру, когда мы оставляли фешенебельный и разгромленный поселок Оллерсбах. Теплое закатное солнце освещало особняки левой стороны улицы. Я всегда любил этот вечерний, ласкающий душу свет – здесь же я чувствовал нехорошую щемящую пустоту. В одном из коттеджей в стиле модерн огромная дубовая рама с медным шпингалетом и выбитым стеклом хлопала на ветру. По мостовой ветер гнал клочки бумаги, обрывки каких-то цветных тканей, офицерские фуражки с орлами и даже детскую куклу.

Шли мы все молча. Пройдя поселок Оллерсбах, группа управления вышла на правую сторону шоссе Санкт-Пёльтен – Нойленгбах. Район этот нельзя назвать гористым – средняя высота этого ландшафта не превышает тут отметки 260 метров над уровнем моря. Тем не менее до самого Санкт-Пёльтена вдоль дороги тянутся холмы и овраги, кое-где поросшие лесом.

Заночевали мы на небольшом хуторе Райт, готовые чуть свет двигаться дальше.

13 апреля. Едва рассвело, и вокруг господствовала еще ночная прохлада, как командир полка отдал команду «подъем». Вновь произошло переподчинение группы артиллерийского обеспечения, и наш 534-й минометный оставляет 347-й киреевский полк и подключается к 351-му федотовскому.

Пехотные батальоны федотовцев наступают развернутым строем в дефиле между старой и новой автострадами Вена– Линц. Дивизионам отдан приказ продвигаться по полотну новой автострады, а группа управления шла на правом фланге, петляя по холмам севернее старой автострады.

При такой обстановке в войсках телефонная связь командного пункта с боевыми порядками дивизионов исключалась – вся практическая сторона обеспечения связи в подразделениях возлагается тут на радистов.

Едва покинули хутор Райт, подполковник Шаблий вызвал сержанта Ермолаева, командира отделения радиосвязи и спросил, как работают рации.

– А никак не работают, – отвечает Борис Ермолаев, – батареи-то уж давно как сели. Нового питания давным-давно нет. Мы, можно сказать, не знаем даже, что это есть такое.

– Где Федоров? – спрашивает Шаблий у Видонова.

– Говорят, с вечера малость хлебнул, а теперь вот отсыпается.

– Что-о?! – взревел командир полка. Откровенно, я его таким никогда не видел. – Отсыпается?! Я ему, мерзавцу, башку расшибу. Немедленно позвать. Чтобы был здесь сию минуту.

Старший лейтенант Федоров явился с заспанной и опухшей физиономией. Он моргал своими бесцветными, колючими глазами и что-то жевал своим тонким, в ниточку, недобрым ртом.

– Где радиосвязь? – спрашивает подполковник Шаблий спокойно-ледяным тоном. – Я интересуюсь: почему не работает радиосвязь?

– Связь. Радиосвязь, – Федоров стоит ссутулившись и гладит свои жидкие и белесые волосы, – будет связь. Товарищ сержант Ермолаев вас неправильно информирует. По злому умыслу информирует.

– Если через час рации работать не будут, – Шаблий говорит медленно, и тембр его голоса звучит металлическими нотками, – под расстрел пойдешь. Надеюсь, ты все понял?!

Рации работали уже через двадцать минут. Все четыре радиста получили по комплекту нового питания. Но сколько мы ни допытывались, где взял его командир штабной батареи Федоров, узнать нам так и не удалось.

Время двигалось к полудню. Жара – летняя, душная, палящая жара надвигалась на нас в точном соответствии с движением часовой стрелки. Находиться на открытых местах стало нестерпимо. Солнце прожигает гимнастерку, словно раскаленным утюгом. Спасаться еще можно под густой кроной деревьев, но их тут не так много.

Люди группы управления разомлели от зноя – лица у всех красные, потные, глаза прищурены от яркого света. Смотреть, действительно, трудно – от солнечных бликов все вокруг подернуто рябью, и в поле зрения нет-нет да и поплывут радужные волны.

Мы идем живой растянувшейся цепочкой по узкой лесной тропе. Справа неглубокая канава и подымающийся косогор, а слева отлогая поляна, поросшая редколесьем. Мы идем, утомленные жарой, и мало обращаем внимания на то, что нас окружает. Возглавляет шествие капитан Воронцов. В середине цепочки идут оба командира полков – Федотов и Шаблий. Я иду замыкающим, и сзади меня только разведчик Ярцев, связной пятой батареи. Ошалевшие от жары, опьяненные ароматами леса, одурманенные гомоном птиц, двигаемся мы в каком-то полузабытьи, механически переставляя ногами. Внезапная подножка, и удар в спину валит меня на землю. «Немцы слева!» – слышу я истошный крик Ярцева сзади. Над головой хлестнуло автоматной очередью. Я осмотрелся – большинство управленцев, и наших и федотовских, в придорожной канаве. Там же и оба командира. Мои все целы – у пехотных, кажется, один убит. Его тело безжизненно распласталось на прохожей части тропы. Скосив глазом влево, я различаю за деревьями и кустами фигуры немцев. Солнце слепит глаза и вырисовывает бликующими пятнами контражура металлические квадраты стальных шлемов и размытые очертания пятнистых маскхалатов. Вся наша группа как-то притихла, притаилась за бугром канавы. Мне виден Борис по кличке Зверь из пехотной разведки и с ним несколько автоматчиков в маскировочных халатах. Их поведение на редкость спокойно. Борис – опытный десантник-разведчик, я это знаю. Он всматривается в противника жестким выражением своих глаз, криво улыбается и что-то шепчет соседу, мрачному верзиле в зеленом комбинезоне с засученными рукавами. Немцы опоясывают нас полукольцом. Сзади крутой косогор. Полукольцо постепенно суживается. Фигуры немцев в пятнистых маскхалатах выходят из леса и, крадучись, за кустами, перебежками приближаются к нам.

Я лежу и смотрю на них. Рука сжимает автомат, но огня никто не ведет, и мой палец не дергает гашетки. Холодный пот струится меж лопаток и стекает по крестцу. Голубая наша пехота-десантники пребывают в какой-то расслабленной, ленивой неподвижности – будто и не их совсем опоясывают немецкие автоматчики. Вот уже какие-то десять-пятнадцать метров отделяют нас от противника. В висках стучит, и цветной туман заволакивает зрение. Против света немцы кажутся причудливыми движущимися кляксами, ирреальными пятнами-призраками. И вдруг! Резкий свист в два пальца словно ударил по барабанной перепонке. Мгновение! И наши десантники стоят уже во весь рост и хлещут от живота автоматными очередями. Они бьют веером, и длинная дробь вытягивает нервы. Первый эффект достигнут – немцы прижаты к земле. А затем молниеносный бросок, и вот уже наши ребята, во главе с Борисом, орудуют ножами. На миг я увидел мрачного верзилу в комбинезоне и его оголенную руку с массивным кулаком, которым он кому-то наносил чувствительные удары.

Общий азарт выбрасывает и меня из канавы. Но что было делать мне в этой свалке, я не имел ни малейшего представления. Стрелять немыслимо – попадешь в своего. Бить кулаком или орудовать ножом – не было моим профилем. На короткий миг я вроде как бы задумался, и тотчас получил удар, сваливший меня на землю. На меня навалилось что-то тяжелое, хрипящее, серо-зеленое – я задыхаюсь от едкого запаха пота, шнапса и чего-то отвратительно гнилостного, от чего, я чувствую, начинаю терять сознание.

И тут, в этот самый момент, дикий, нечеловеческий рык раздался у меня над ухом. Что-то весомое, обмякшее и спокойное придавило меня окончательно. Ощущение – будто завалили меня всего многопудовыми мешками с мукой. Еще я слышу отдельные выстрелы и выкрики на русском и немецком наречии. Но понять, что произошло, я еще не в силах. Тут я ощущаю, как с меня стаскивают нечто тяжелое, придавившее меня, высвобождают из-под навалившегося на меня тела. Встаю на ноги, но еле держусь на них – так сильно они дрожат.

– Это Ярцев, товарищ старшлейтенант, – слышу я чей-то голос. – Промеж лопаток ему вклинил.

– Спасибо тебе, Ярцев, – говорю я и смотрю на труп, лежащий у ног. Из спины убитого торчит рукоятка трофейного кортика с надписью: «Аллее фюр Дейчлянд» – «Все для Германии». Вот, они все это и получают!

Этот невысокий, но какой-то замкнутый в себе паренек, из «курских соловьев», как их всех зовут в полку, сегодня помог мне дважды.

– Спасибо, – говорю я еще раз и жму Ярцеву руку.

Он смущается, но явно доволен и горд.

Поодаль стоит группа пленных – человек восемь. Пленные и наши тяжело дышат. Видимо, азарт боя еще не успел утихнуть, выветриться. Подойдя ближе, я обнаружил на потных лицах не возбуждение, но выражение какого-то безразличия и усталости. Борис, по кличке Зверь, разговаривает с пленными, а потом я слышу фразу, обращенную к Федотову:

– Штрафники люфтваффе, военно-воздушных сил вермахта. Они имели заданием ликвидацию командного пункта дивизии, за который они и приняли нашу оперативную группу.

Выяснив, что дорога вполне свободна, группа управления обоих полков продолжала свой путь. Через какое-то время ко мне подошел Ярцев и, что-то протягивая в руке, доверительно прошептал:

– Это вот, с того, что вас придавил. Буссоль карманная да еще орден. Может, сгодится на память.

Я с удивлением смотрел на Ярцева, а он, сунув мне в руку какие-то железки, отошел, смущенно опустив голову.

Разжав ладонь, я увидел немецкую карманную буссоль и орден Железного креста третьей степени.

Теперь эти «сувениры» лежат в моем «домашнем музее», и гости – взрослые и дети – с интересом рассматривают их, даже не подозревая о том, каким путем они попали ко мне.

В четвертом часу вечера передовые роты головного батальона федотовского полка вышли на рубеж реки Першлинги с ходу форсировали ее. Подвижные группы заслона противника были ликвидированы быстро и стремительно. 351-й полк Федотова, приняв юго-западное направление, стал продвигаться в сторону населенного пункта Пира, подготавливая таким образом охват города Сенкт-Пёльтен с юга. Наш полк и весь транспорт федотовского полка переправлялись на противоположный берег Першлинга через мост большого населенного пункта или маленького города Богемкирхен. Взорвать этот мост немцам не удалось, и вскоре машины нашего полка и федотовский транспорт догнали пехотные колонны, двигавшиеся по дороге на Пира. 351-й наступает на левом фланге дивизии. Следовательно, по левую руку у нас самый настоящий «оперативный вакуум». Но, как я понял, это мало беспокоит и Федотова, и всех его офицеров – очевидно, тут в немалой степени сказывается психология десантников, приученных действовать вообще без флангов, в принципе.

К ночи, пройдя за день не более пятнадцати километров, федотовцы заняли населенный пункт Пира. Штаб нашего полка расположился в богатом и вместительном особняке. В помещении, однако, было очень жарко, и я вышел на улицу. Прислонившись к стволу какого-то дерева, я сел прямо на землю и стал смотреть в небо. Тишина вечернего покоя ничем не нарушалась, и мне уже начинает казаться, что такую благоговейную тишину невозможно, просто кощунственно нарушать какими-то выстрелами или взрывами. Неподалеку от меня – нас разделяет лишь автомашина – сидят солдаты батареи управления нашего полка.

Солдаты, естественно, травят байки. На этот раз речь идет о каком-то католическом женском монастыре в горах, куда наведалась наша «голубая пехота». Дружный смех заставляет меня невольно прислушаться. Как из рога изобилия сыпятся самые нелепые подробности, о которых сами они имеют весьма смутное представление, но которые разжигают в них самые безумные страсти и желания. А был ли в действительности этот монастырь? И вообще, мог ли произойти подобный случай без того, чтобы он не получил официальной огласки? Но ребята верят в то, что все происходило именно так, как о том свидетельствует солдатская молва. И тут уже их воображению, их фантазии – нет границ.

14 апреля. Ночь прошла тихо. А утром дивизионы стали выдвигаться в северо-западном направлении с целью занятия боевых позиций ввиду передстоящего штурма города Санкт-Пёльтен.

Подполковник Федотов не любит торопить события – его батальоны никогда не лезут, очертя голову, вперед. Никто и никогда не видел его подгоняющим солдат в атаку палкой, подобно Фирсову. Тем не менее командир дивизии генерал Виндушев, по боевым качествам, на первое место ставил, несомненно, 351-й стрелковый полк и его командира подполковника Федотова Павла Николаевича.

15 апреля. На рассвете подполковник Шаблий выслал меня с группой управления для поиска и определения командно-наблюдательного пункта полка. Отдавая приказ, Шаблий не преминул сообщить мне о том, что штурм города Санкт-Пёльтен должен происходить без артиллерийской подготовки. Таково распоряжение высшего начальства – в городе много ценных исторических зданий, и их желательно сохранить. Атаку пехоты будут сопровождать самоходки САУ-76, которые в нужный момент и смогут оказать необходимую поддержку штурмующим батальонам. Огонь прочих артиллерийских батарей велено сосредоточивать только лишь по отдельным конкретно проявляющим себя целям противника.

– Учитывая все это, – говорит Шаблий, – наблюдательный пункт следует выбирать таким образом, чтобы достаточно хорошо просматривались все наиболее важные подступы к городу.

Пройдя шесть километров по дороге на Санкт-Пёльтен, я обнаружил, в километре с небольшим от города, отдельно стоящий двухэтажный каменный дом – нечто вроде богатой фермы. Лучшего места для НП не найти. Когда появится Шаблий – неизвестно. Я достал свой «Дневник» и записал: «С рассветом 15 апреля мы подошли к окраине города Санкт-Пёльтен и заняли рубеж для штурма. Солнце только-только подымалось над горизонтом, высвечивая сквозь туман причудливый силуэт этого красивого, но чужого города. Вокруг тишина и ни единого выстрела».

Ферма или фольварк, где мы разместились, оказался весьма богатым и благоустроенным – в каменном коровнике около двадцати с лишним коров, с десяток упитанных и мускулистых лошадей; а под навесом в идеальном порядке инвентарь – хомуты, сбруя кожаная с медным декоративным набором. В особом порядке, по-военному, выстроились плуги, культиваторы, лопаты, грабли, мотыги и прочие орудия производства. И наши солдаты, воспитанные с детства в «самосознании классовой непримиримости», восприняли хозяина этого фольварка не иначе, как «кулака».

Стараниями Шуркина, быстро сориентировавшегося, был приготовлен завтрак: яичница с колбасой и луком, творог, молоко и яблоки.

Солдаты уминали все это с завидным аппетитом. К концу завтрака Шуркин принес бутылку сухого вина и шепнул мне, что в подвале под домом затаились какие-то люди.

Захватив фонарь, я спустился вниз – там пряталась семья фермера: сам хозяин, жена, какая-то суровая и мрачная старуха и несколько холеных и упитанных девок – очевидно, дочерей. В углу за бочками и ящиками затаились двое запуганных и забитых существ: девушка лет восемнадцати и мальчик – четырнадцати. Они были настолько измождены, бледны и худы, что Борька Израилов, посмотрев на них, не выдержал и свистнул.

– Вот это да! – сказал он после некоторой паузы. – Контраст впечатляющий.

– Вер ист дас? – спрашиваю я у фермера.

Фермер – угрюмый, жилистый мужик, с рачьими выпуклыми, бесцветными глазами, склеротическим мясистым носом, покрытым пятнами веснушек и белесыми, торчащими вверх усами. Он долго смотрит на меня, как бы соображая, кто я такой, и, наконец, бурчит как бы сквозь зубы:

– Зие зинд дие Тагелёрнер, дие унзаубер руссишер Склаве.

– Может быть, начальник нам переведет изречение этого типа. – Жук говорит с каким-то особым прищуром глаз, играя при этом скулами.

– Этот тип, Серега, назвал двух своих батраков «грязными русскими рабами».

– В этой падле, начальник, слишком много плесени. – Добродушная физиономия Борьки Израилова бледнеет, а в голубых глазах его сверкнули молнии трудно сдерживаемого гнева и ненависти.

– Его, начальник, – услышал я сзади голос Сереги Жука, – для порядку, неплохо было бы вывесить на просушку. И сук у него во дворе подходящий найдется. Мы ему по-быстрому и галстучек пеньковый пристроим. Узнает гад, как наших мужиков на Руси его щенки вешали.

– Отставить! – тихо и вкрадчиво говорю я. – Мы должны применять к ним, согласно приказу маршала Толбухина, «высшие признаки гуманности». Ясно?

– Ясно, товарищ старшлейтенант, – нехотя отвечают солдаты.

– Я бы их сам. Собственноручно. Я бы его шмутциге остеррейхише хунд, своими руками ершиссен. Я бы ему, паскуде, сам нидергемахт соорудил.

Но тут я спохватился – я почувствовал, как мне трудно будет удержать не только себя, но и солдат.

– Шуркин! – крикнул я. – Найди каморку потемнее, потеснее, да и запихни туда эту сволочь. Пусть с крысами пообщается.

– Его, гниду, собственными кишками удавить надо, а не в каморку сажать, – не унимаются солдаты.

– Это не наше дело! – прикрикнул я, опасаясь, как бы солдаты и впрямь чего-либо не сотворили с этим фермером.

А он стоял молча, вперив в нас немигающие бесцветные и водянистые глаза. Жилистые руки его с массивными и костистыми кулаками болтались по швам.

– А чё, товарищ старший лейтенант, он и впрямь, видать, думает о нас так-то вот, – улыбаясь своей лошадиной челюстью, добродушно изрекает Поповкин.

Солдаты захохотали. Напряженность спала.

Я приказал солдатам подобрать по росту что-либо хорошее из хозяйских носильных вещей и переодеть в них русских «рабов» – мальчика и девушку. Вначале они очень испугались и отказывались надевать на себя хозяйские вещи. Но солдаты убедили их, что они теперь свободны и должны езжать домой – в Россию. В небольшую бричку запрягли спокойного мерина, положили туда вещей и продуктов. И я велел им немедленно покинуть хутор.

– Будет бой, – говорю я, – начинается стрельба. Вас могут убить. Уезжайте немедленно.

Девушка торопилась покинуть фольварк, а мальчонка упорно не желал никуда уходить. Он заявил, что в Санкт-Пёльтене, у другого хозяина, находится в услужении его мать. Их продали с аукциона разным людям, и он не видел с тех пор свою мать. Он не может без нее ехать.

– Твое дело, – сказал я, – но здесь тебе оставаться нельзя. Уходи. Жук! Фермера с семьей запереть в подвале. И чтобы они на КП начальству глаза не мозолили!

Приехавший на ферму подполковник Шаблий поднялся на чердак и сразу же стал изучать раскинувшуюся перед нами панораму Санкт-Пёльтена, водя рогами стереотрубы. Влево от нас, через поле, поблескивали на солнце воды Транзена – реки, пересекавшей город в северном направлении и впадавшей в Дунай. Сохранились ли мосты в самом городе – нам не было известно. Основная часть жилых массивов на западном берегу.

– Самоходные установки и основные силы пехоты форсируют Транзен выше по течению, то есть к югу от города километрах в трех, – говорит Шаблий, продолжая водить рогами стереотрубы.

Примостившись тут же у стола, я готовлю планшет предстоящей боевой операции. Пока он остается чистым и ничего не говорящим.

Лишь во второй половине дня пехота и танки полностью переправились на западный берег и к пяти часам вечера развернулись для атаки.

С нашего наблюдательного пункта все периоды штурма города просматривались хорошо и во всех деталях. Пехота продвигалась быстро под прикрытием самоходных установок. Батареи нашей группы артиллерийского обеспечения вели огонь по непосредственным заявкам командиров штурмовых рот. А сосредоточения огня полком или дивизионом в целом даже и не производилось. Донесений с переднего края не поступало, и я наносил картину боя лишь по личному впечатлению. Изредка на связь выходил генерал Виндушев, а то и полковник Игнатьев, и Шаблий отвечал на их вопросы, ориентируясь прямо по местности. Около шести вечера поступило сообщение, что пехота ворвалась в город. Следовало трогаться и нам.

Шесть часов вечера – всей группой управления двигаемся мы по дороге на север, переходим мост через Транзен и сворачиваем на запад по направлению к центру города. Несмотря на легкую атаку и минимум артиллерийской обработки рубежа обороны противника, воздух насыщен пылью и землей, поднятой разрывами. На лице, на всем теле ощущается налет чего-то микроскопически инородного, раздражающего, от чего хотелось бы как можно скорее освободиться. От жары зудят пропотевшие шея, лицо, руки, грудь. Одолевает навязчивая мысль – поскорее бы умыться.

Вот и улицы этого небольшого и фешенебельного городка. Около одного из домов, на тротуаре, лежит неподвижное тело убитого молодого офицера в черной форме танкиста. Я вижу красивый абрис его умного и интеллигентного лица, его крупный покатый лоб, обрамленный густыми черными волосами.

– Шуркин! – говорю я. – Взгляни-ка, нет ли документов?

Шуркин с готовностью обыскивает труп и подает мне кожаный бумажник. Я обнаруживаю в нем несколько стокроновых купюр, офицерское удостоверение на имя хаупт – мана фон Шмидта и письмо, адресованное фрау Фини фон Шмидт в город Славинск или, как его произносят чехи, Славоницы. Удостоверение личности я отослал в разведотдел бригады, а письмо и одну из купюр «Богемского протектората» положил к себе в планшет. Для чего я это сделал? Я и сам не знаю! Я не стал вскрывать письмо – у меня не было даже такого поползновения. Славоницы отстоят от Санкт-Пёльтена на ПО километров, и у меня не возникала даже мысль о пересылке этого письма адресату. Просто – письмо это спрятал в планшет машинально, словно подчиняясь чьему-то малопонятному приказу.

Заночевали мы у какого-то приветливого и словоохотливого старика, который на приличном русском языке сразу же объявил себя «убежденным антифашистом». Охотно помогал нам умываться, предложил чистое белье и угощал нас «кофэ» – то есть ужасной эрзац-бурдой коричневого цвета, приготовленной из жженых желудей и цикория. Мы сидели за столом, пили этот омерзительный напиток, лениво грызли ржаные галеты и слушали рассказы «старого антифашиста» о том, как он в молодости побывал в плену в России и как «много австрийских парней помогали русским делать революцию».

Мы, в свою очередь, объяснили старику, что после боя нам очень хочется спать, что не нужно «всю ночь варить кофэ», как обещал нам старый антифашист, недовольный тем, что в его Австрии не произошло революции и все оказались предателями.

Старик отвел нас в спальню и разместил по кроватям. Николай Микулин долго ворочался и никак не мог заснуть. Потом сел и стал говорить:

– Интересно, как это он уцелел?! Гестапо, как известно, чистило основательно. Мало кто оставался нетронутым. А этот где был?

– Этот? – переспросил я, засыпая. – Этот, может быть, «завязал», а может быть, обманул сыщиков и эсэсовцев.

– Может быть, – засмеялся Николай, – только пусть мне в душу не лезет. С меня нашего одного Курыленко хватает.

16 апреля. В шесть утра разбудил нас голос Сашки Бублейника, ординарца командира полка:

– Товарищ капитан, товарищ старший лейтенант, вас до себя товарищ подполковник Шаблий требует.

Микулин, сидя на постели, трясет головой и смотрит на меня, усмехаясь.

– Не выспался я, – говорит он, – от этой проклятой бурды у меня такая революция в животе разыгралась, какой этот австрияк в жизни своей наяву никогда не видел.

– Далась тебе эта «его революция», – говорю я, – собирайся по-быстрому. Шаблий ждать не любит.

Отломив кусок трофейной галеты, я отправился в дом, где расположился командир нашего полка.

– В городе нам делать нечего, – говорит Шаблий, – теперь тут пусть другие работают – комендатура, военная администрация. А наш путь дальше – на запад. Ты готов? Забирай разведчиков, связистов – и в дорогу. Предполагаемый район КП – «кирпичный завод» на подступах к Принценсдорфу.

– Все ясно, товарищ подполковник.

– Тогда давай не задерживайся! Получен приказ Виндушева – закрепиться на этом рубеже. И вот еще что – сообщи солдатам: вчера в Москве дан салют в нашу честь. В честь окружения и разгрома немецких войск, оборонявших Вену.

Собрав солдат и сообщив им о салюте в честь взятия Вены, я направился вместе с ними по шоссе на запад. До указанного района «кирпичный завод» семь с небольшим километров. Судя по всему, противник должен занимать оборону по берегу реки Пилах. Это обычный тактический прием, и тут не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться о том, как и каким образом должна складываться «оперативная обстановка».

Мы шли не спеша, прогулочным шагом по обочине венской автострады, обсуждая, по выражению Поповкина, вопросы «международной значимости».

– Эй, молодцы! – услышали мы окрик. – Далеко ли собрались? Тут ненароком и влепить могут.

В полусотне метров от шоссе, под кустами, в балаганчике из плащ-палатки, сидел командир первого батальона Шатров, Герой Советского Союза. Круглая голова его на кряжистом маленьком туловище казалась непропорционально большой. Курчавая, лохматая шевелюра, нос пуговкой и огромный, вечно улыбающийся рот придавали всему его облику нечто несерьезное, невоенное. Во всяком случае, воспринимать его в качестве командира батальона мне лично стоило немалого труда, несмотря на «Золотую Звезду Героя». Авторитет его среди десантников был непререкаем – он умел держать этих заносчивых ребят в кулаке, умел направлять их разнузданную энергию на общеполезное дело, а где нужно и воодушевлять личным примером.

– Ты это что, – обращается ко мне Шатров, расплываясь в улыбке и подмигивая сидевшим рядом офицерам, – може, решил нас опередить?!

– Да кто вас опередит-то, – отвечаю ему в тон, – вы ведь на крылышках летаете. А мы всё по земле ползаем.

Шатрову мой каламбур понравился, и он откровенно захохотал.

– Хватит брехать-то. Знаем мы вас – какие вы бедные!

– Приказ имею, – говорю ему, – НП оборудовать в районе кирпичного завода!

– Эва, – присвиснул Шатров, – его, кирпичный-то, еще взять надобно. Вон оно что. Слушай-ка! Подмогни огоньком!

– За этим, капитан, дело не станет! – говорю я. – Соколов, Семен. Разворачивай рацию и давай связь с полком.

Доложив обстановку командиру полка и получив распоряжение обосноваться поблизости, наблюдая за ходом событий, я распростился с капитаном Шатровым, сообщив ему, что огня он получит столько, сколько ему будет нужно, и что командир приданного ему дивизиона уже получил приказ вступить с ним в боевой контакт.

Весь остаток дня федотовский полк продвигался на запад и к вечеру вышел-таки в район «кирпичного завода».

17 апреля. Активность боевых действий спала. Противные стороны ведут себя тихо: окапываются, углубляют траншеи. Наши батареи пристреливают репера. Среди разбитых каменных домов кирпичного завода возвышается заводская труба, до половины срезанная при бомбежке.

– Ну-ка, – говорю я ребятам, – слазайте кто-нибудь по скобам, посмотрите: можно ли там обосноваться наблюдателю?

Скобы вбиты с тыловой стороны, и противнику их не видно. Ефим Лищенко, не дожидаясь повторного предложения, полез наверх и, по-хозяйски осмотревшись, доложил:

– Порядок, товарищ старший лейтенант. Тильки, ма-будь, трэба шось таки зробить там. Досточку положить али шо другое. Вобзор местности нормален, и фрыциф видать, як вже на ладони.

Под руководством Ефима разведчики занялись оборудованием наблюдательного гнезда на трубе. Связисты потянули туда нитку телефонного кабеля. Однако стоило лишь одному из солдат высунуться из-за каменных развалин и обнаружить себя, как по нему тотчас влепили пулеметной очередью. Судьба, правда, уберегла от вражеской пули накануне конца войны. К вечеру солдаты закончили оборудование наблюдательного гнезда на кирпичной трубе и начали рыть блиндаж для командного пункта.

Каков был перед нами противник? Ответить пока еще было трудно. Возможно, это были остатки разбитых частей 6-й армии СС.

18 апреля. Ночью стало известно о появлении на нашем участке свежих подразделений СС, переброшенных сюда из тыла.

На рассвете, рота до семидесяти человек предприняла попытку разведки боем. Но эсэсовцы оказались уже не те, что были прежде. Даже по сравнению с частями, дравшимися под Балатоном, месяц назад. Атака их производила впечатление судорожной, нервозной. Казалось, что сами они не верят в благополучный ее исход. Было видно, как они любыми средствами старались увильнуть, куда-то залечь, притаиться, спасти свою шкуру. Встреченные активным пулеметным огнем наших десантников, атакующие залегли. Их стали накрывать минометным огнем наших батарей. И никакие окрики и угрозы офицеров не в состоянии были заставить солдат двигаться дальше. Постепенно наступающие стали отползать к своим траншеям, оставляя убитых и не обращая внимания на призывы и стоны раненых. Такое мне пришлось наблюдать у немцев впервые. Кончилось, исчезло, как дым, хваленое немецкое «камерад-шафт» и «ваффенбрюдершафт», обязывавшее помогать раненым товарищам и не оставлять «собрата по оружию» в беде на поле брани. Пространство между нашими и немецкими траншеями было буквально завалено неподвижными телами и корчившимися в предсмертной агонии фигурами в темно-зеленых мундирах с черными эсэсовскими воротниками.

Свой командно-наблюдательный пункт подполковник Шаблий приказал оборудовать на самом краю глиняного карьера, среди отвалов и нагромождений почвы с восточной стороны.

– Поразить нас в таких окопах противнику будет трудно – всякий перелет снаряда окажется внизу, в котловане, в безопасной для нас зоне.

С этого наблюдательного пункта хорошо просматривался противник справа – его окопы видны были нам как бы сбоку или в профиль. И фланговый огонь из этих траншей активно мешал действиям нашей пехоты.

Шаблий буквально влип в окуляры стереотрубы – что он там обнаружил? Наконец он оторвался и, обращаясь ко мне, сказал:

– Вон, взгляни. Видишь того мордастого эсэсовца?! Он не в полевой форме.

В это время по дну глиняного карьера перемещалась рота 82-миллиметровых минометов федотовского полка.

– Павел Николаевич, – кричит Шаблий, обращаясь к Федотову в соседнем окопе, – прикажи оставить нам одно орудие и сотню мин!

Подполковник Федотов выполнил просьбу Шаблия, и тот быстро договорился с командиром орудия о том, что нужно делать. После пристрелки перешли на поражение и проутюжили эту траншею продольным огнем!

Противник ответил лавиной пулеметного огня, а затем и артиллерией. Но! Позиция одинокого миномета в глиняном карьере была неуязвимой, и он продолжал утюжить правофланговую продольную линию окопа по всей его длине. Корректируя огонь по дальности, Шаблий сам регулировал его режим – то он проходил одиночными выстрелами по всему пространству, а то задерживался серией беглого огня. Расчет работал безукоризненно.

И Шаблий сказал Федотову, что он просит его о представлении командира орудия к ордену Славы, а рядовых расчета, соответственно, к медалям.

Через час штурмовые роты федотовского полка уже сосредоточились на рубеже атаки и после мощного минометно-артиллерийского налета ворвались в окопы противника, ликвидируя остатки и расчищая подступы к населенному пункту Принценсдорф.

Подполковника Шаблия интересовала та, продольная траншея, по которой он сам лично вел огонь из одинокого батальонного миномета. И мы отправились туда – в эту траншею. В окопе, не превышавшем 150 метров в длину, лежал в самых неестественных позах 21 труп противника, и среди них – три офицера. Раненых не было. Валялись искореженные взрывной волной пулемет, автоматы, винтовки. Стены траншеи иссечены, изрешечены осколками крупной и малой величины. Подошел и подполковник Федотов. А вот и тот мордастый майор – на рукаве повязка со свастикой, признак принадлежности к руководящим партийным органам.

– Да! Жестокое у нас ремесло, – говорит Шаблий, глубоко вдохнув и медленно-медленно выдохнув воздух. – В общем-то, грустную картину представляет теперь этот окоп.

– А быть-то как теперь? – с недоумением спрашивает сержант, командир миномета, пришедший с Федотовым посмотреть на свою работу. – Немец-то, он ведь так-то не отступится. Его с кажной щели, как клопа, выковыривать требуется. Чё тут делать-то?

– Что верно, то верно! – соглашается подполковник Шаблий, натянуто улыбаясь одними только губами. – Сопротивление немцев мне представляется теперь бессмысленным, бесцельным. Их потери – безрассудны. Однако, как мы видим, сопротивление противника упорное, они чего-то ждут, на что-то надеются. И в этой ситуации мы вынуждены быть беспощадными. Наша цель – это победа! Нам нельзя расслабляться. Это должны понимать все – от старших офицеров и до рядовых включительно.

А мне казалось, что Федор Елисеевич как бы ищет «нравственное оправдание» своему «жестокому ремеслу», ибо как человек, как живой человек, он немало страдает на духовном уровне от тех противоречий, в которых начинает путаться душа военного человека в боевой ситуации.

Последние дни войны

23 апреля. Все предыдущие дни противник вел себя тихо и после злополучной контратаки 18 числа новых попыток не предпринимал. Мы же получили приказ: перейти к жесткой обороне. Командир полка появляется теперь в районе «кирпичного завода» только от случая к случаю. Дежурный наблюдатель обосновался в «гнезде» на обломке кирпичной трубы. Но его «Журнал наблюдений» мало что проясняет. Передний край молчит! Что делать? Молчим и мы.

День клонится к вечеру. Солнце садится за дальние синие горы. Длинные тени поползли по земле, и в воздухе, сухом и теплом, расплывается какая-то особенная тишина. Молчит немецкая передовая. И мы молчим. Одолевает томительная скука вынужденного бездействия.

Именно в такой момент замечаю я бредущую по шоссе по направлению к нам длинную и нескладную фигуру нашего комсорга Кузнецова.

– Слышал?! – кричит ликующим тоном, размахивая руками и искренне ухмыляясь. – Замполита-то нашего, Курыленко, как шандарахнуло.

– Где? Когда? Как это случилось?

– Намедни. Достукался комиссар. Мать его размять. – Николай Кузнецов захохотал откровенно и беззастенчиво.

Мне стало как-то не по себе. И хотя я не питал к нашему замполиту особенных теплых чувств, такая откровенная циничность Николая неприятно коробила меня.

– Ладно ржать-то, – остановил я комсорга, – какой бы он ни был, а все-таки он был человеком?! Николай, ты можешь мне объяснить все разумно и по-человечески?

– Че-е-ло-ве-ком?! – Николай посмотрел на меня с каким-то отчужденным озлоблением. – И ты говоришь – человеком?! Это, вон, у Горького, да и то – «на дне», «человек – это звучит гордо»!.. А тут, на войне, человеки голенькими становятся… Так-то, Андрюха… Ты спрашиваешь: «Где?.. Как?.. Когда?» Так я тебя понял?.. Отвечаю: комиссар наш за разрывами снарядов бегал… Что бы его, паскуду, накрыло… Понимаешь ты или нет?! Он смерти искал, «почетной смерти», что бы о нем написали: «Погиб смертью храбрых… погиб в боях за Родину». Ты что, не знаешь, как пишут в похоронках?!

– Николай, ты можешь мне объяснить все разумно и по-человечески?

– Ладно, – Кузнецов зло сплюнул, – слушай. Тут неподалеку фольварк австрийский – квадратный двор. Начался обстрел из тяжелых минометов. Ну, всех словно ветром сдунуло. А комиссар наш, как безумный, по этому квадрату носится и все норовит под разрыв угодить.

– Зачем?! – не вытерпел я. – Зачем и с какой стати?! Если ему жить надоело, то у него что, пистолета не было?

– Чудак ты, Андрюха! – и наш комсорг вновь захохотал заливисто и звонко. От всей души. – Комиссар-то наш искал смерти почетной, а не какой-нибудь. Лишь бы смерти. У него свой расчет был.

– Мне надоели твои недомолвки. Говори, что все это значит?

– А ты заметил, какой он последнее время хмурый ходил!

– Только мне и занятий, что замечать перемены настроения в нашем замполите, – обозлился я. – Мне и на передовой занятий хватает. А Куриленко твой, как известно, передовой не жалует.

– Так вот… – Николай сделал многозначительную паузу. – Комиссар-то наш «по-французски» занемог. Да, как свидетельствует Нечаев, на «двойной тяге». То бишь, по обеим статьям[3]. Теперь, Андрюха, за такие «художества» он не только погон и орденов мог лишиться, но и партбилета. А это, понимаешь, главное. Ну и посадить могли, куда никто садиться не желает. Так что если бы его прихлопнуло напрочь, то и митинг бы созвали, и похоронили бы с почестями, с орудийным залпом, под музыку. Да и про «французский недуг» его никто бы не заикнулся… А теперь что?! Легкое осколочное ранение мягких тканей. В госпитале, естественно, портки придется скидывать. Ну и демонстрировать – с чем, акромя всего, прибыл.

– Да! Дела! – произнес я, как бы более думая о чем-то о своем. А потом спросил: – Кто же у нас теперь замполит?

– Пока Князев, – ответил Кузнецов с каким-то безразличием, – ну а там – кого Бог пошлет. Знаешь, такое место не бывает пусто!

24 апреля. Пришел приказ: оборону сдать 10-му гвардейскому артиллерийскому полку, 7-й гвардейской стрелковой дивизии, 4-й гвардейской армии и походным порядком двигаться по автостраде в направлении столицы Австрии – города Вены.

25 апреля. 14 часов местного времени. 534-й минометный Выборгский полк вступил в пределы сказочного «Венского леса».

Местом дислокации 106-й воздушно-десантной дивизии определена территория «Лейнстиргартена» – Венского зоологического парка, расположенного на юго-западной окраине города – чудесного уголка заповедного леса, где свободно, без ограничений и охраны, ходят олени, косули, лоси. По деревьям прыгают стаи белок, а над головами летают стаи птиц.

Головной «шевроле» нашего полка идет по узкой асфальтовой дорожке, укрытой сверху густой кроной деревьев. Солнце проникает сюда лишь в виде узких пучков лучей, причудливо играющих на трепещущей влажной листве. День выдался жаркий и знойный, а здесь, в лесной, странно произнести парковой, глуши царит мягкая прохладная атмосфера.

– Гляньте-ка, товарищ старший лейтенант, – обратился ко мне шофер Никифоров, заменивший погибшего Панченко, – олень! Вот чудо-то. Словно в сказке – живой олень на дороге.

Никифоров наивно удивляется. А пятнистый красавец с ветвистыми рогами спокойно стоит в ста метрах от дороги и смотрит на нас. Не успел я перевести дыхание, как из кузова машины грянул выстрел.

– Кто стрелял?! – крикнул я, открыв на ходу дверцу кабины и выскочив на подножку.

– Та шо, товарищ старший лейтенант, вин же дикий, – услышал я веселый голос Ефима Лищенко.

– Тебе, дурья башка, какое до того дело?!

– Так вон и с других машин по ним лупят! – добавил кто-то.

– Немало, видать, еще на Руси идиотов водится! – крикнул я с нарастающим раздражением. – Это же «заповедник»! Это все равно что «зоопарк». Тут редкие звери. Поняли вы это, болваны, или нет?

Со злостью хлопнув дверцей кабины, я сел на свое место. Настроение было испорчено. Вот и усадьба среди этого леса, отведенная для нашего полка. То ли охотничий дворец, то ли музей. Двор с цветниками и парадным подъездом огорожен витиеватой чугунной решеткой. Внутри этого дворца-музея по комнатам чучела зверей и птиц, по стенам висят охотничьи трофеи – выделанные рога лосей, оленей, головы кабанов и зубров. Проходя по длинной анфиладе и прислушиваясь к мерному звуку собственных шагов, я вдруг обратил внимание на веселый, заливистый гомон солдатских голосов, доносившийся из дальней комнаты правого крыла. Пройдя туда и открыв дверь, я застал нашего Ефима Лищенко в граненых кирасирских шпорах верхом на чучеле громадного зубра. Ефим подбоченясь что-то изображал перед собравшимися зрителями. Но, увидев меня, смутился, неуклюже соскочил с чучела под общий хохот стоявших тут солдат.

– Ты в угловой комнате того крыла не был? – спрашивает меня Николай Микулин, загадочно улыбаясь.

– Нет, – отвечаю я, – там я не был. А что там – в угловой комнате противоположного крыла?

– А ты сходи, – и Микулин засмеялся. – Там, понимаешь, спальня. Спальня то ли какого-то князя, то ли самого императора Австрии.

Делать нечего. И я пошел вновь по анфиладе комнат теперь уже в обратном направлении. Подходя к так называемой «императорской спальне», я услышал скрежещущие звуки нашей родимой двуручной пилы. Странно. Что могут пилить в таких апартаментах. Дрова? Вроде как не по сезону. Толкнув входную дверь с вычурными бронзовыми завитушками, я увидел двух раскрасневшихся солдат: Демченко и Кудинова, пиливших нашей двуручной пилой великолепную «ампирную» кровать красного дерева с бронзой. Исковерканный, растоптанный балдахин валялся тут же на полу.

– Чем заняты? – спрашиваю я солдат, еле переводя дух.

– Нам товарищ майор Куштейко приказали кровать энту к ним предоставить. А она, вишь, в дверя никак не пролазит.

Да! Ничего более оригинального наш майор Куштейко, естественно, не мог придумать, как спать со своей Валькой на «императорской кровати», да еще к тому же перепиленной российской двуручной пилой.

Я не счел нужным вступать в пререкания с нашими солдатами и, мысленно послав майора Куштейко с его Валькой «куда подальше», пошел в расположение штаба полка для «выяснения сложившейся ситуации».

26 апреля. Всем нам, офицерам штаба полка, предложили подыскать себе квартиры среди отдельно стоящих коттеджей в пригороде Вены, неподалеку от «Охотничьего дворца».

На пару с Николаем Микулиным отправился я на поиски подходящего особняка – лучшего товарища в качестве квартиранта мне не подобрать. Остановились мы перед домом в два этажа с небольшим палисадником, огороженным фигурной металлической решеткой. Хозяйке его, фрау Маргарите, мы заявили, что занимаем весь второй этаж. Фрау Маргарита, полная и невысокая дама, постоянно улыбающаяся, с ухоженной прической жидких волос, страшно довольна тем, что в ее доме поселились офицеры – спокойные, вежливые, рассудительные. Она очень боялась, что к ней придут на постой «голубые казаки» – эти «сущие дьяволы», о которых она столько наслышана. Именно поэтому она так с нами предупредительна и внимательна. Она ухаживает за нами и, улыбаясь, спрашивает:

– Вас волен зие хер оффициер?

27 апреля. Пишу домой: «Спал в мягкой постели, раздевшись до белья. Затем пил кофэ – натуральный кофэ. Гулял по пригороду. А за обедом ел свиные отбивные – ел с тарелки, пользуясь ножом и вилкой. Неподалеку от нас разместилась полковая санчасть, и я наконец-то встретился с Мишей Заблоцким».

– Ты чего это в нижней рубахе разгуливаешь?! – крикнул я Заблоцкому, увидев его среди прочих раненых во дворе обширного здания, занятого под лазарет капитаном Нечаевым. Мы не виделись с Мишей с того памятного дня под Мариендорфом.

Заблоцкий радостно улыбается.

– В нижней рубахе я хожу по предписанию Леонида Васильевича Нечаева – нужно, чтобы рана быстрее рубцевалась. Слушай, – и Заблоцкий весело и заливисто засмеялся, – ты не знаешь, кто вон в том доме живет?

– В том доме? В том доме живем мы с Микулиным.

– Так вас, что?! В генералы произвели?! Ваша хозяйка вчера сказала мне, что в ее доме живут «экселлэнс». Я надеюсь, ты знаешь, что «экселлэнс» – это «ваше превосходительство». А таким титулом, как тебе известно, именуют только генералов. Ну как?! А?!

– Ты мне, наконец, расскажешь, как тебя ранило?

– Как ранило-то? – Заблоцкий задумался. – Как только я сдал пленных мадьяр представителю дивизии, то связался по рации с Коваленко, и он распорядился относительно маршрута. Предупредил – «опасайтесь снайперов и артиллерии». Поехали. И помнишь, в том месте, где по бревнам через канаву на шоссе выезжали, там еще двое немцев убитых лежали, это в четырех километрах от Мариендорфа, по нам и влепили. Осколочным влепили, в двух метрах от машины. Солдатам мелочь досталась, а мне по спине проехал величиной с мизинец. Хорошо, позвоночник не тронул. Заехали на какой-то хутор – рану перевязать. Вышли местные жители. Меня стали перевязывать, а они стоят и смотрят – равнодушно так смотрят. С каким-то тупым выражением, словно на свинью. Которую режут. Противно стало.

– А ты, что же, хотел, чтобы они тебя обнимали, рыдали над тобой?

– Имел я право рассчитывать на сочувствие, они же люди! Понимаешь: люди! А на их лицах пустота!

– А чего им тебе сочувствовать?! Ты для них враг! И пулю в тебя влепил: либо их сын, либо их брат. Ты для них – фердамте руссише швейнэ! Проклятая русская свинья. Понял?! Или нет?

– Приехали на место, – продолжает Заблоцкий. – Коваленко звонит, что врач Нечаев уже выехал… Ну. Я спрашиваю у фельдшера Ливертовской: как осколок удалять будут, под общей или местной анастезией? А Нечаев, понимаешь, и говорит: «Мы, говорит, его вообще без какой бы то ни было анестезии извлекать будем». И начал у меня в спине своими инструментами ковыряться. Слышно только, как железо о железо скребет. «Ухватить, – говорит Нечаев, – трудно. Соскальзывает».

– Ну а боль-то ты ощущал?

– Да нет, боли я не чувствовал. Знаешь, как будто это не в моей спине ковыряются. Это шок. Леонид Васильевич осколок вынул и говорит: «Это можете взять и к часам вместо брелка пристроить».

– Ну а рана-то как заживает?

– Заживает. Я думаю, скоро и в Вену можно будет съездить на прогулку. Посмотреть. А?!

28 апреля. Еду в Вену. Неподалеку от «Лейнстиргартена» конечная остановка трамвая. Желтого цвета вагончик быстро доставил меня в самый центр города. В тех местах, где шли бои и немцы воздвигали укрепления, остались лишь одни развалины. Среди развалин и выгоревших коробок домов, подобно теням, бродят какие-то люди. Вид их жалок, внутреннее состояние – подавленное. Центр и значительная часть районов северо-запада, не подвергавшихся штурму, невредимы. Здесь функционируют магазины, кинотеатры, городской транспорт и знаменитые венские извозчики ожидают седоков.

Я ходил пешком, гулял и был счастлив от того, что мог так вот просто, никуда не спеша, пребывая в праздности, идти по улицам Вены. Я шел по широким проспектам и бульварам – в родной Москве я даже и не подозревал о существовании столь фешенебельных улиц. Присев отдохнуть на одну из многочисленных скамеек на бульваре, я обратил внимание на тоненькую, бледную и изящную девушку, в огромных и темных глазах которой я увидел неподдельный и искренний испуг. Мне почему-то стало жаль ее. Она смотрела на меня пристально, не отрываясь, смотрела страдальчески заинтересованно. На мою улыбку она не ответила, а только сказала:

– Энэр Глюкк – дас ист унзер Унглюкк. Ние ин Лебэн, вир верден ферштэйен нихьтс а ейнандер. (Ваше счастье – наше несчастье. Никогда в жизни, мы не поймем друг друга.)

Она говорила мягко, по-венски, а я смотрел и думал:

«Неужели же счастье этой милой девочки в драповом темно-сером пальто и красном берете, в лайковых перчатках, несмотря на теплую погоду; девочки, которая только-только начинает жить, состоит именно в том, чтобы мы оказались – несчастны! Она ведь так и сказала: „Ваше счастье – это наше несчастье!“ И наоборот: „Ее счастье – наше несчастье!“ Так?!»

Понять это я был не в состоянии. Большинство австрийцев почему-то мрачно твердят: «Зачем русские пришли в Австрию?» И почему-то никто из них ни разу не ответил мне на вопрос: «Зачем австрийцев понесло в Россию? Что им там было нужно?!»

Неужели же страдания и горе русского народа должно было стать ценой, которую намеревалась заплатить эта хорошенькая девушка в красном берете за свое «счастье»?!

Возможно, у нее кто-то погиб на войне или во время осады города!

Я готов был посочувствовать ее горю. Но она отвергла искренность моего участия и сторонилась меня, как заклятого и непримиримого врага. Между тем наш полк, сформированный в Ленинграде, смог бы многое поведать этой милой австриячке о девятистах днях жестокой блокады города.

Но, сказав свое «Вир верден Ферштэйен нихьтс а ейнандер», эта девушка в сером пальто и красном берете, потупившись, отвернулась, отошла и более не смотрела в мою сторону.

Домой я возвращался, когда багровый диск солнца, просвечивавший сквозь серо-голубую мглу, поднимавшуюся над городом, заваливался за причудливый силуэт дальних зданий. Трамвай мирно позванивал, усатый кондуктор щелкал компостером, а теплый ветер обдувал лицо.

Николай Микулин в сильном подпитии сидел на крыльце дома и беседовал, как мог, с фрау Маргарет. Капитан Микулин, по-видимому действительно уверовавший, что он «экселлэнс» – то есть «ваше превосходительство», стал предлагать фрау Маргарет «руку и сердце». Он бессвязно лепетал какой-то набор слов: «Мхь. зер. шнель. либе. дихь. Понял? Да?! Мин херц. Переведи ей, переведи». Я растерялся.

Но фрау Маргарет спросила вполне серьезно:

– Вие ин Руслянд, ин ден Энештанд тритен? (Каким образом в России оформляются браки?)

Капитан Микулин уже ничего не соображал. Сашка Логинов, малый физически сильный и добродушный, подхватил нашего начальника связи под мышки и поволок его в спальню.

29 апреля. Дежурил по полку.

1 мая. Утром парад частей 9-й гвардейской армии. Накануне мы наконец-то получили новое летнее обмундирование. В Вене на складах германского интендантства, в частности, был обнаружен большой запас наших довоенных артиллерийских фуражек, которые нам и выдали к празднику Первомая.

Торжественный парад состоялся на плацу в Тринцинге. В первой шеренге батареи управления полка правофланговым шел сержант Серега Жук с орденом Славы на груди, а рядом с ним – Ефим Лищенко, Логинов, Смилык, Квасков, Соколов Семен – сильные, стройные парни. Лишь во второй шеренге надо всеми торчала несуразная голова Поповкина.

Во главе первого дивизиона, чеканя шаг и улыбаясь, шествовал майор Рудь, важно размахивая руками, на которых были натянуты белые лайковые дамские перчатки.

Вечером, после обеда, я вновь поехал в Вену, где в городском офицерском собрании состоялся праздничный концерт. Однако, после первых же номеров, я покинул зрительный зал и отправился бродить по городу.

На набережной Дуная разговорился я с двумя девушками – Хильдой и Трудой, веселыми венскими гимназистками выпускного класса. Они с интересом рассматривали наших офицеров, нимало не смущаясь при этом. Они не искали встреч – это было видно сразу. Но они и не презирали нас, не испытывали по отношению к нам чувства ненависти или неприязни. Они просто интересовались нами, интересовались потому, что им было по семнадцать лет от роду, а мы явились к ним в качестве победителей из далекой, неведомой России, о которой они не имели ни малейшего представления. Они были веселы и рады. Проходя мимо, я уловил их пристальный и заинтересованный взгляд на себе и, улыбнувшись, спросил:

– Нун. Ви геет ес? (Как дела?)

– Херрлихь, прима! (Отлично!)

И я должен признаться, что непринужденная болтовня в пределах языковых возможностей с этими веселыми и жизнерадостными венскими гимназистками – Гертрудой и Хильдой – несколько рассеяли те тяжелые впечатления, которые сложились у меня от неприятных встреч с австрийцами.

2 мая. Сегодня в прогулке по Вене меня сопровождает Миша Заблоцкий. Капитан медицинской службы Нечаев разрешил, наконец, ему неутомительный моцион. А начальник обозно-вещевого снабжения старший лейтенант Кильчевский, «в усах и шпорах», снабдил его новым комплектом шерстяного обмундирования.

Радостные и счастливые, идем мы по чисто выметенным улицам австрийской столицы. Венцы с интересом засматриваются на скобелевскую бороду Заблоцкого, кивают нам и приветливо улыбаются. Здесь, в не разрушенной части города, где, кажется, и войны никакой не было, лиц с мрачным и озлобленным выражением встречалось не так-то много.

В кинотеатрах идет цветной фильм с участием знаменитой австрийской шансонетки Марики Рёкк, и нам очень захотелось посмотреть этот фильм. В кармане у меня нашлось несколько больших серебряных монет с профилем императора Франца Иосифа, подобранных мною в каком-то разбитом доме во время одного из прошедших боев.

– Давай попробуем, – говорю я Заблоцкому, – может быть, на эти монеты можно купить хотя бы пару билетов в кино?!

– Что ж, – согласился Заблоцкий, – попробовать можно. – И мы подошли к кассе кинотеатра.

– Дас ист гут гельд? – спросил я, робко высыпав на тарелку монеты.

– Натюрлихь, унд об! Дас о’онэ Фрагэ! – ответила кассирша с каким-то особенным выражением лица.

– Биттэ, цвэй карте, – говорю я уже более уверенно.

Кассирша молча, таинственно улыбаясь, двумя пальцами берет одну монету с профилем императора, для чего-то еще раз показывает ее нам, мягко отстранив остальные. Затем выдает нам два билета на лучшие места и сдачу – целую пачку бумажных марок. Удивлению нашему нет границ. Но нам так и не удалось выяснить курса этих серебряных монет с профилем императора Франца Иосифа и двуглавым орлом Империи.

Картина произвела на нас приятное впечатление именно своим несоответствием реалиям жизни. По-существу – это была сшитая примитивным сюжетом композиция из театрализованных, музыкально-вокальных и танцевальных аттракционов. Мы от души хохотали, а уже в силу одного этого чувствовали себя хорошо! Выйдя из кино, мы еще долго бродили по городу и покупали на бумажные марки, полученные в кассе кино, пирожки, фрукты и пиво. В расположение полка вернулись с заходом солнца довольные и уставшие.

После короткого отдыха я отправился в тот же вечер к портному, жившему по соседству, – намереваясь сшить себе из трофейных венгерских шинелей форменный китель. Это был старик-еврей, военный портной, еще до революции шивший мундиры на русскую гвардию в Петергофе, а с тридцатых годов обшивавший господ офицеров германского вермахта. Его не коснулись ни лагеря, ни геноцид, ни печи Майданека и Бухенвальда. Он делал свое дело, и делал его отлично. И его ценили. И не трогали!

– Откуда я могу знать, как теперь носят в вашей армии? – сказал он мне, после того как выслушал мою просьбу.

– Но вы же помните, как носили китель в императорской армии.

– О! Мне ли не помнить того, какие фасоны носили в императорской армии. Мне ли этого не помнить?!

– Так вот и сшейте мне китель по тому фасону, который вам памятен по Петергофу.

– Так будьте уверены: господин поручик останется доволен. И я это вам гарантирую.

3 мая. Вместе с Заблоцким мы вновь едем в Вену. Много ходим по улицам и бульварам, стараясь запечатлеть в памяти своей этот город великой европейской культуры. Сидели в кафе на открытом воздухе и проматывали полученные вчера на сдачу с императорского талера бумажные марки. Говорили о достопримечательностях австрийской столицы, избегая разговоров на политические темы. Эта сторона жизни словно ушла из орбиты нашего внимания. Мы просто отдыхали – наслаждаясь состоянием покоя и весенней мирной тишиной.

4 мая. Едва в полках протрубили «зорю», как пришел вестовой Шаблия с требованием «явиться до товарища подполковника».

Сообразив, что вольная жизнь окончилась и начинается служба, я, прежде всего, поспешил зайти к старику-портному. Готовый китель висел на манекене. Сшит он был великолепно, сидел на фигуре как влитой – нигде не жало и не стесняло движений. Воротник оказался несколько выше положенного по норме, но этим он выправлял впечатление худой и длинной шеи. Я расплатился все теми же серебряными империалами, прибавив к ним немалый кусок сливочного масла, чему старый петергофский еврей обрадовался несравненно более, нежели императорскому серебру.

Убрав обновку в чемодан и погрузив веши в транспортный фургон штабной батареи, готовый к любым неожиданностям, я отправился в дом, где жил командир полка, и доложил подполковнику Шаблию:

– Начальник разведки старший лейтенант Николаев готов к выполнению боевого задания.

Подполковник Шаблий явно чем-то озадачен. Говорит сухо, сдержанно, словно сквозь зубы, хмурит брови и обращается на «вы», что уже говорит о чем-то из ряда вон выходящем. Отдав какие-то распоряжения начальнику тыла, помпотеху, командирам дивизионов, Шаблий, наконец, посмотрел на меня и знаком подозвал подойти ближе. Развернув карту района севернее Вены, командир полка подчеркнул и обвел красным карандашом название населенного пункта Бад-Пираварт.

– Здесь мы должны быть на рассвете 5 мая… – Шаблий помолчал. – Поедешь через Флорисдорф по шоссе на Шрик. Задача: проверить качество шоссейной дороги, состояние мостов и службы регулирования движения.

Федор Елисеевич прошелся по комнате, заложив руки за спину, посмотрел в окно и, словно решив что-то, сказал:

– Бригадному начальству на глаза не попадайся. Понял?!

– Понял!

И сразу же направился к Видонову выяснять ситуацию.

– Что произошло? Объясни! Хозяин посылает в квартирьерскую, но что-то темнит.

Видонов посмотрел на меня, погладил подбородок, ухмыльнулся и заговорил тихо и с опаской:

– Игнатьев приказ отдал: всем полкам бригады идти к месту сосредоточения проселочной дорогой. А наш полк поставил в хвост бригадной колонны. «Пусть, говорит, Шаблий пыли поглотает, а то все вперед лезет». Ну, наш хозяин и взметнулся – хочет Игнатьева по автостраде обогнать. Так что смотри – бригадиру Васе Игнатьеву в лапы не попадайся.

Теперь мне была ясна картина сложившейся обстановки – обстановки ничтожных интриг и мстительной подлости высокого командования. Война, оказывается, бывает на два фронта, – и второй фронт, как выясняется, – это собственное бригадное начальство.

На трофейном «штейере», который лихо вел Володька Колодов, мы моментально проскочили Вену и за каких-нибудь четыре с половиной часа обернулись, проделав в общей сложности более ста километров в оба конца. В восьмом часу, после ужина, полк покидал район «Лейнстиргартена» и, пересекая Вену, походной колонной выходил к ее северной окраине. Долго стояли на площади у здания Венского парламента – регулировочный пост не давал направления. Очевидно, где-то нашу трассу пересекала колонна какой-либо иной части. В последний раз прошелся я мимо величественного здания с колоннадой, попрощался с густыми кронами Фольксгартена, полюбовался возвышающейся на их фоне фигурой бронзового всадника на вздыбленном коне. Наконец, улыбающаяся девушка с тяжелым карабином за спиной подняла красный флажок вверх, а белым указала нам путь. Полковая колонна двинулась и по выходе на асфальтовое шоссе Вена – Флорисдорф – Шрик, набирая скорость, ходко пошла к району сосредоточения всей бригады у Бад-Пироварта. Ни каких-либо ЧП, поломок, аварий, отставших или потерявшихся людей. В район сосредоточения бригады в непосредственной близости от крупного населенного пункта Бад-Пираварт 534-й минометный полк прибыл затемно и намного опередил прибытие 205-го пушечного и 211-го гаубичного полков.

Полковник Игнатьев рассвирепел. Выкатывая свои покрасневшие склеротические глаза, он кричал на подполковника Шаблия:

– Кто дал вам право обгонять бригаду и нарушать приказ ее командира?

– Согласно уставу, – спокойно и уверенно отвечал подполковник Шаблий, – командир полка, если к тому нет исключительных обстоятельств, имеет право лично выбирать маршрут дислокации вверенной ему части. А кроме того, в мои намерения не входит «кормить пылью» личный состав вверенного мне полка.

– Товарищ подполковник… – физиономия Игнатьева налилась кровью, на лбу выступил пот. Он буквально задыхался от злобы. – Это. Это ваше самоуправство. Ваше армейское самовольничанье. Ваше…

– Нет! Товарищ полковник, – перебил комбрига Шаблий. – Это всего лишь наша армейская инициатива!

5 мая. После завтрака я вновь в квартирьерской разведке по маршруту Бад-Пираварт – Шрик – Айбентайль. Здесь в районе Айхенбрунна проходит передний край обороны противника, и наш полк должен занять огневые позиции, развернуть дивизионы в боевой порядок.

6 мая. Ранним утром, по холодку, рекогносцировочная группа артиллерийской поддержки 351-го стрелкового полка, состоящая из двух дивизионов минометного и одного дивизиона пушечного полков, подходила к передовым траншеям нашей линии обороны. Подполковник Федотов уже обосновался на небольшой высотке. В низине мирно журчит неширокий ручей. А далее топорщатся холмы, покрытые зеленью, между ними пашни, а кое-где и небольшие рощицы. Извилистыми линиями траншей и ходов сообщений, четко, подобно графическому рисунку, обозначился передний край противника.

– Три яруса траншей по холмам, – говорит подполковник Шаблий, обращаясь ко мне, – ты это фиксируй, фиксируй. И чтоб топографы точную привязку дали по всем целям. Вон, видишь – чуть сглаженные бугорки? Это дзоты или землянки. А вон – полукруглые орудийные окопы. Ты это все пиши, фиксируй. И ряды колючей проволоки не забудь. Вон, смотри – они таким ровным пунктиром по холмам прыгают. И, надо думать, все это минировано и контролируется огнем пулеметов и артиллерии. Коваленко, – обращается Шаблий к начальнику штаба, – прикинь-ка на бумажке нужный расход боеприпасов на прорыв такой обороны. Хорошо бы прорвать этот рубеж с ходу, как думаешь, Павел Николаевич, – обращается Шаблий к Федотову, – тогда и потерь было бы меньше, да и дело пошло бы быстрее.

– Задача, поставленная нам, – после некоторой паузы говорит Федотов, – завтра поутру атаковать и с ходу прорвать полосу обороны немцев…

– Не нравится мне все это, Павел, ох как не нравится, – криво усмехнулся Шаблий, – странные позиции. Не верится, что немцы их занимают. Никогда бы немцы не подставили себя так, заняв оборону в низине и предоставив противнику господствующие высоты.

Подполковник Федотов молча кивал, как бы в знак согласия.

– Непонятно, – услышал я сзади голос капитана Воронцова, – что думали те, то есть немцы, кто строил эту линию обороны?! Мы же, как в театре. Как на учебном полигоне. А может, тут западня какая?!

– Вот, завтра мы и посмотрим, – смеясь, говорит Шаблий, – что тут: учебный полигон или западня. Коваленко и всем вам – подготовить нужные документы и провести пристрелку реперов. Солопиченко! Твой дивизион будет моим подручным. Слышишь, Георгий?!

– Слышу, товарищ подполковник, слышу.

Офицерская рекогносцировка окончилась, и каждый из нас занялся своим делом. Совсем уже по-летнему палило солнце, и в свободном хлопчатобумажном комбинезоне становилось нестерпимо жарко. Над линиями траншей противника воцарилась необычайная тишина – ни единого, хотя бы самого малого движения замечено не было. Все словно вымерло – никаких даже самых малых признаков жизни.

– С наступлением сумерек собираются провести разведку, – сообщает Вася Видонов, вернувшийся из тылов, – предполагают даже, что противник мог оставить позиции.

– Ты думаешь, что такое возможно?

– Я не индюк, – засмеялся Вася, – который думал и в суп попал.

День клонился к вечеру. Солнце плавно садилось за дальние горы, и лучи его еще долго торчали косыми, вертикальными столбами света из-за синего изломанного горизонта. Наконец, и они пропали. Небо высветилось ровным, едва трепещущим вечерне-опаловым отсветом. Кое-где зажглись первые звезды.

– Странно как-то, необычно, – будто сам с собою говорит Шаблий. – Сегодня все начинается с тишины. – Он закурил папиросу и стал прохаживаться вдоль траншеи. – На войне – тишина всегда опасна. Она…

Шаблий не договорил. Подошедший капитан Воронцов выкрикнул:

– Батальон соседа прошел первую траншею!

Я посмотрел на часы – около одиннадцати ночи. Все насторожились и стали ожидать. Ожидать чего?! Вначале что-то предполагали. Но потом устали и замолчали. Вот и полночь!

А от батальона, ушедшего вперед, – ни слуху ни духу. Словно в воду канул.

7 мая. Горизонт на северо-востоке засветился алой полосой, и утро нового дня надвигалось на нас с неумолимой неизбежностью хода времени. А томительная неизвестность не рассеивалась с исчезновением последних признаков ночи. И когда томительность ожидания стала совсем невыносимой и острота слуха доведена до предельной точки – все мы вдруг стали улавливать отдаленные звуки какого-то нестройного то ли пения, то ли завывания, непонятно откуда доносившегося. Через какой-то промежуток времени направление определилось – то были пьяные голоса, долетавшие до нас со стороны траншей противника. Прошло еще полчаса, и подполковник Федотов принял телефонограмму: «В траншеях противника не оказалось. Немцы отошли, и неизвестно когда, бросив оборону и оставив в землянках огромные запасы спиртного. Штурмовой батальон перепился и лежит в стельку».

Генерал Виндушев приказывает немедленно продвигаться вперед через Айхенбрунн, Шторнсдорф и Майльберг, предупредив, однако, что подступы к переднему краю, шоссейные дороги, а возможно, и населенные пункты, минированы. Следовательно, прежде всего необходимо производить предварительную саперную разведку и обезвреживание опасных участков.

Еще саперы с миноискателями прощупывали каждый метр шоссейной дороги, а на обочинах громоздились кучи противотанковых мин, еще поисковые отрады автоматчиков прочесывали местность, как пришел приказ машинам нашего полка двигаться в направлении Айхенбрунна. В кузовах наших «шевроле» и «студебекеров» разместились группы пехотного десанта – они едут вместе с нами догонять немцев.

Остановив передовую машину около саперов, я в сопровождении нескольких разведчиков и комсорга Николая Кузнецова отправился пешком в Айхенбрунн. На центральной площади этого типичного австрийского поселка собралась толпа жителей. Они с любопытством рассматривают нас.

– Во ист дейчармеэ? – спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь, но всем видом своим показываю необходимость ответа с их стороны.

– Дие дейчармеэ ист фор цвей тагэ цурюккгетретэн, – отвечают хором.

– Чевой-то они там про цурюк талдычат, товарищ старший лейтенант? – спрашивает Поповкин, наклоняясь ко мне.

– Говорят, что немецкая армия два дня назад отошла.

– Вона что, – присвистнул Кузнецов, – рекогносцировку-то выходит мы перед пустым местом проводили. А фрицев проворонили?! Ха-ха.

Подойдя к машине командира полка, я доложил о том, что услышал от жителей.

Посовещавшись, Шаблий и Федотов решили: как только саперы обезвредят дорогу, ехать на предельной скорости по заданному маршруту, посадив на головную машину саперное отделение с миноискателями.

– Все полотно дороги тут не заминируешь, – говорит лейтенант саперного взвода, – тут ни сил, ни времени не хватит. А вот подступы к населенным пунктам, мосты могут быть минированы.

– Тебе ясно? – спрашивает меня подполковник Шаблий и в ответ на мой утвердительный кивок, продолжает: – Тогда бери любой «студебекер», сажай разведку, радистов, десант пехоты, саперов – и вперед! Дистанция головной машины от колонны полка порядка пятисот метров.

Около двух часов дня саперы доложили о безопасности движения. «Студебекер», который по моему выбору ведет опытная рука Сергушенко, идет мимо хуторов, сел и городов с предельной для такой ситуации скоростью. Наша машина первая в этих местах, и жители смотрят на нас с нескрываемым ужасом и любопытством – мы ведь для них таинственные, неведомые и страшные «русские».

Спрашиваю:

– Заген зие: ви ланге дие дейчармеэ ист херумгеляуфен?

Отвечают с готовностью:

– Фор ейн тагэ.

Или же:

– Фор зеке ур.

– К американцам спешат, гады, – говорит Сергушенко, – видать, нас все же боятся.

Небольшой населенный пункт. Дорога зигзагом петляет между домов. Я останавливаю машину – следует подождать колонну. По таким извилистым местам положено идти в пределах видимости.

Угловой дом, на повороте шоссе, обнесен изящной металлической решеткой, вдоль которой тянется бордюр ровно подстриженной цветущей акации. Этот бордюр как бы уплотняет своей живой массой искусственный барьер, отделяющий внутреннюю ухоженную территорию от проезжей части улицы.

– Напиться бы, товарищ старшлейтенант, – слышу я голос из кузова.

– Что же, – говорю я, – зайдем и напьемся.

Калитка на смазанных петлях открылась легко и свободно. По чистой песчаной дорожке проходим вглубь палисадника. Веранда дома – в распахнутые двери виден стол, накрытый белой крахмальной скатертью. Вина, закуски и человек шесть народа. Поднявшись по ступеням, я останавливаюсь на пороге. Все тут холеные, упитанные, благопристойные бюргеры.

Я сразу же выделил хозяина, хозяйку и молодого человека «приятной наружности» – гладко брит, аккуратно стрижен, в белоснежной сорочке и галстук бабочкой. Наше появление явно смутило их.

– Гутен таг, херн унд дамэн, – произношу я спокойно и сдержанно.

– О, гутен таг, гутен таг, – слышим мы в ответ, и лица присутствующих тотчас благопристойно заулыбались.

– Гебен зи битте унзэр фюнф глассэ вассер.

– О! Йявооль! Биттэ шёон, биттэ шёон! Вюншеи зие дас хербер вейн? Дас ист зеэр гут вейн! Биттэ. (О! Конечно! Пожалуйста! Может быть, вам вина? Очень хорошее вино! Пожалуйста.)

– Найн! – отвечаю я. – Нур вассер.

Горничная, в жестко накрахмаленной наколке, вынесла на подносе и предложила нам фужеры, наполненные холодной и прозрачной водой. Мы пьем ее не спеша, разглядывая сидящих за столом и все, что их окружает.

– Гляньте-ка, товарищ старший лейтенант, – тихо говорит Квасков, показывая на серо-зеленый мундир с погонами лейтенанта, висевший на спинке стула.

– Молчи. Вижу, – говорю тихо.

Но хозяйка перехватила мой взгляд, и лицо ее стало тревожно-испуганным. Заволновался и молодой человек, помрачнел холеный бюргер.

– Данке шёон, – сказал я и поставил пустой фужер на поднос. Затем вошел в комнату и подошел к стулу, на котором висел мундир. Тронул серебряный погон с закругленным верхом и гофриной четырехугольной звездой. И вопросительно посмотрел на молодого человека. Тот с усилием проглотил слюну и тихо-тихо выдавил из себя:

– Йа. Зе ист мейн Ваффенрокк, – голос его звучал глухо, губы дрожали. Я молчал, а он продолжал: – Дие дей-чармеэ ист карут. Хитлер аух карут! – Он смотрел на меня испуганным взглядом и, очевидно, боялся, что я его не пойму: – Йхь бин дер остеррейхер. Хиер бин ихь цухаузе. Эс ист мейн фатер, эс ист мейнэ муттэр.

– Про хауз, падла, вспомнил, – процедил сквозь зубы Серега Жук и сплюнул в открытую дверь.

– Он говорит, что он австриец, что немецкая армия разбита и что теперь он у себя в доме.

– Поздновато, вроде как, вернулся, – слышу я сзади себя незнакомый голос. – Повстречайся он нам вчера – не водой бы угостил, а очередью автоматной. Гад причесанный.

Сидевшие за столом слушали нас с тревогой. Не знаю, понимали они что-либо из сказанного солдатами или нет, но на лицах их застыло выражение беспокойной угнетенности.

На улице загудел сигнал автомашины, и по дорожке бежал к нам Паша Середин:

– Товарищ старшлейтенант, колонна подошла.

– Ауф виедер зейен, – сказал я, обращаясь к сидевшим за столом, и вышел из комнаты.

– Что ты нашел там интересного? – обратился ко мне Федор Елисеевич.

– Ничего особенного, – ответил я, – сбежавший нах хауз немецкий лейтенант.

– Пес с ним, – сказал Шаблий, – кому нужно, им займутся. Такие нас теперь не интересуют. А ты давай крой вперед. Только, пока эти зигзаги, далеко не отрывайся.

Покрыв за день около сорока километров, мы остановились на ночевку на территории богатого фольварка неподалеку от Ретца. Хозяин фольварка куда-то исчез – остался его сын, молодой и здоровый парень, заискивающе обращавшийся с нашими солдатами. И Сашка Бублейник заставил этого «барчука», как прозвали его солдаты, сливать ему воду из кувшина при умывании. Сашка довольно фыркал, а остальные солдаты смеялись.

– Вот мерзавец, что придумал, – засмеялся Шаблий, – с рассветом трогаемся, сказал он мне и направился к своему автобусу.

8 мая. Преследование отступающего противника возобновилось на рассвете. Командование торопит нас – необходимо во что бы то ни стало догнать отходящие части и соединения, навязывая им бой и заставляя складывать оружие.

Едва мы покинули Ретц, приняв общее северо-западное направление, как нам стали попадаться отдельные солдаты противника, стоящие посреди шоссе с поднятыми вверх руками и винтовкой или автоматом, брошенными на землю. Затем уже пошли целые воинские команды, сводные роты и батальоны. Они сознательно отставали от общей массы войск, прятались по лесам и в горах от эсэсовских «зондер-командос», шнырявших всюду в поисках дезертиров. А при нашем приближении выходили на дорогу и сдавались в плен.

Я еду в головной машине передового отряда и, следовательно, оказываюсь в роли первого представителя нашей армии на этом направлении, в обязанности которого входит вступать в контакт с теми из подразделений противника, которые складывают оружие и капитулируют. Странный и вместе с тем трагический вид у человека, стоящего посреди шоссе с поднятыми руками перед идущей на приличной скорости вражеской машиной.

Что может думать он в этот момент, спрашиваю я как бы самого себя, что переживает этот небритый, голодный, выжидавший в засаде человек?

Машина тормозит, и я смотрю сквозь ветровое стекло на него, а он, взглянув на меня, опускает голову, сглатывает слюну и произносит одеревенелым языком: «Хитлер капут». Солдаты наши смеются.

– Что «Гитлер капут» – это мы и без его объяснения понимаем, – глубокомысленно изрекает Поповкин.

– А нэхай вин нам туточки, по такому случаю, тапочка спляшеть, – балагурит Ефим Лищенко.

– Не, братцы. Что ни говори, а ему теперечи не до тапочка, – выговаривает Ефиму Лищенко Сашка Логинов.

Солдат продолжает стоять с поднятыми руками, нервно глотая слюну, и я вижу, как ходит кадык по его жилистой шее.

– Жук, – крикнул я, – обыщи его ради профилактики!

Серега Жук быстро прощупывает солдата и говорит:

– Ничего нет.

– Нун гут, – обращаюсь я к солдату, – гейен нах остен мит вейсе фанэ. (Идите на восток под белым флагом.)

И солдат, оставив на дороге винтовку, с носовым платком, привязанным на прутик, пошел на восток понурой походкой навстречу движению наших войск.

Через несколько километров пути целое подразделение пехоты встречает нас, стоя в две шеренги на обочине шоссе. Винтовки и автоматы аккуратно сложены на проезжей части дороги.

– Ахтунг! Штилльгештанден! – раздается команда офицера.

Строй замирает. Отбивая шаг, к машине подходит пожилой майор, берет под козырек и рапортует, что сводный батальон пехотного полка складывает оружие и капитулирует. Затем майор вынимает из кобуры пистолет и передает мне его рукояткой вперед. Я обхожу строй, всматриваюсь в лица солдат. Еще вчера это были наши, мои враги. Что думали они вчера? Сегодня же я читаю на их физиономиях лишь одно выражение томительного ожидания. Обход строя окончен.

– Альзо! – говорю я майору. – Гейен нах остен мит вейсе фанэ.

– Цу Бефейль! – отчеканивает майор и добавляет более свободно: – Эс ист гут, ихь аллее ферштейе. (Приказ понял! Это хорошо, я все понял.)

Так ехали мы почти целый день, принимая пленных. Переехав границу с Чехословакией, нам пришлось наблюдать совершенно иные картины жизни. Толпы крестьян в праздничных одеждах с криками «Наздар!» в первом же селе окружили нашу машину, – люди несли нам воду, хлеб, ветчину, молоко. Проголодавшиеся солдаты все это пихали в рот и были довольны.

Возбуждение толпы росло по мере нашего продвижения вперед. Люди кричали: «Германь капут!», «Война капут!», «Русс наздар!».

Солнце село, и в горах сгустился сумрак, когда мы вновь переехали чехословацко-австрийскую границу. Дорога идет по берегу реки Тайя через Дрозендорф, Эберштайн, Рааба. Мрачные австрийцы угрюмо смотрят на идущую мимо машину с вооруженными русскими солдатами. По всему видно – немецкие части прошли здесь несколько часов назад.

Темнело быстро, и ночь обещала быть непроглядной и мрачной. Впереди плотной массой вырисовывались горные хребты. Ближайшая отметка на карте показывала высоту 718 метров над уровнем моря. От командира полка получен приказ: «Остановиться и ждать». Минут через двадцать колонна полка подошла к нашей головной машине. Подъехал на «виллисе» и подполковник Федотов. Вдвоем они долго о чем-то совещались в нашем штабном фургоне. Наконец, Шаблий вызвал туда меня и начальника разведки 351-го Гуленко.

– Совместно с подполковником Федотовым Павлом Николаевичем нами принято решение, – голос Шаблия спокойный и твердый. – Вы оба, начальники разведок, пойдете на четырех машинах вперед. С вами пойдет рота автоматчиков и четыре расчета с орудиями ЗИС-З самохваловского дивизиона. Пойдете с включенными фарами на предельной скорости. Задача: догнать противника, завязать с ним бой и тотчас сигнализировать нам ракетами и по рации.

9 мая. Окончательно стемнело, когда все было готово к движению по заданному маршруту: Рааба, Гроссиегхарте, Гардек. Время – начало первого. Дорога причудливо петляет среди отрогов гор, подымаясь все выше и выше на перевал. С полным светом включенных фар мы уходим все дальше и дальше в таинственную неизвестность. Я еду в кабине третьей машины. Сердце учащенно бьется от ощущения неясной тревоги, напряженно клокочет в висках. Машины идут достаточно ходко – то есть настолько ходко, насколько позволяет крутизна и профиль дороги, общая ситуация и конкретная местная обстановка. Мрак ночи все гуще и гуще обволакивает нас – окрестные горы воспринимаются сплошной чернеющей массой, и лишь только резко освещенная фарами часть дороги и впереди лежащий пейзаж выхватываются из темноты.

Сколько времени мы пробыли в пути и какое расстояние покрыли, сказать трудно – на спидометр я не смотрел, а эмоциональное ощущение в подобные минуты достаточно обманчиво. Небо еще не высвечивалось полосой рассвета – следовательно, было около двух часов ночи, а возможно, и начало третьего. И тут! Слева из-за поворота по нам врезали из тяжелого танка или самоходной установки. Судя по разрыву двух снарядов, это мог быть «фердинанд». Прямого попадания не произошло, но тяжелые снаряды, разорвавшиеся в непосредственной близи от машин, причинили значительный урон как людям, так и технике. Были убитые и раненые, пострадали и машины, и орудия. Расчеты развернули две неповрежденные пушки и открыли огонь в том направлении, откуда последовали выстрелы из танка. Огонь, однако, вели неприцельный, били на ощупь, вслепую. В промежутках между выстрелами отчетливо слышалось урчание удаляющегося от нас танкового мотора. Через некоторое время, когда вести огонь из орудий стало уже бессмысленно, собственно, и неизвестно по ком, начальник разведки Гуленко выслал усиленную поисковую группу автоматчиков.

Подошла и основная колонна наших машин, на которых до предела насажено пехоты. Подошли и оба «виллиса» командиров полков.

Федотов решил ждать возвращения поисковой группы автоматчиков. Но они вернулись ни с чем, заявив, что видели на шоссе следы танковых траков и место, где танк развернулся и пошел в обратном направлении. Дорога там извивается петлей, и танку было удобно бить – несколько сверху и во фланг. Он мог бы раскрошить нас вдребезги. Это ему ничего бы не стоило. Он обладал явным преимуществом боевой позиции – скрытностью, хорошим прицелом. А мы находились в походном положении, не подозревали о его существовании и, в качестве цели, выдавали себя своими фарами. Почему танк до конца не использовал своего преимущества? Непонятно! Возможно, он торопился уйти. И в его задачу входило только лишь на какое-то время задержать нас. И не более…

Над горизонтом вставало солнце. Шел пятый час 9 мая 1945 года. И до ПОБЕДЫ оставались какие-то считаные часы.

Убитых и раненых отправили в тылы, поврежденную машину отбуксировали в сторону в ожидании технической летучки. Я сел в кабину головной машины, и мы вновь тронулись в путь. Дорога пошла на подъем. «Студебекер» двигался медленно, и все, сидевшие в нем, напряженно всматривались в даль и при малейшем подозрительном шорохе пускали очередями из автоматов. Иногда пешая разведка прочесывала местность.

Природа здесь сказочно-прекрасная, и если бы не боевая ситуация, то можно было бы вдосталь наслаждаться великолепием горных пейзажей северо-восточных отрогов Альп. Любоваться, однако, красотами этих мест нам было недосуг, – я не отрываясь следил за картой, разведчики были само внимание. Горький опыт прошедшей ночи заставил людей мобилизовать все свои внутренние силы и резервы.

В начале десятого мы подъезжаем к повороту дороги, откуда открывается величественная панорама небольшого австрийского городка Гардек-на-Тайе. Белые домики в один или два этажа, крытые красной черепицей, в окружении зелени деревьев, кажутся словно вдавленными в котловину среди гор, покрытых густым и темным лесом. В центре городка, окруженная домиками, кирха с причудливой колоколенкой стиля восточного барокко. В нескольких сотнях метров от городка, на крутой, словно выдавленной из земли, горе возвышается средневековый замок. Старинные, замшелые стены обвиты плющом, уступами громоздятся вверх и, подобно змее, обвивают вершину горы. Замковый дом с крутой черепичной кровлей и узкими оконцами, высокие прямые четырехугольные башни с зубчатыми машикулями и угловая круглая над обрывом, крытая черепицей, надвигались на нас оживающей легендой. Все тут дышит покоем давным-давно ушедших из жизни героев эпохи рыцарских времен.

Словно зачарованный, смотрел я сквозь ветровое стекло на фантастическую панораму надвигавшегося на нас небольшого городка Гардек.

Машина медленно спускается вниз по крутому откосу дороги. Впереди горбатится старинной кладки каменный мост через речку Тайя – не глубокую, не широкую, но бурную и каменистую. До моста остается всего каких-то сотня метров. Настроение от созерцания окружающего пейзажа самое благодушное и миролюбивое.

И никто не заметил, не услышал шипящего свиста, вырвавшегося из-под моста. Опомнились лишь тогда, когда перед головной машиной взметнулся фонтан земли и резкий звук разрыва «фауст-патрона» ударил по барабанным перепонкам. Стрелок явно промахнулся – снаряд разорвался от удара в гранитную глыбу, и осколки камней дробно забили по лобовому стеклу. На крыше кабины резко застучал ручной пулемет. Захлебываясь трещали автоматы. Не мешкая, я выскочил из кабины на дорогу – в направлении моста уже бежали Серега Жук и Борька Израилов, Бублейник, Логинов и Лищенко. Петляя сквозь кусты, продирался от моста человек в серо-зеленой шинели, в стальном шлеме, с автоматом за спиной. Он бежал, спотыкаясь, вдоль берега реки Тайя. Автоматные очереди, пущенные ему вслед, срезали его. И он, механически сделав еще два-три шага, дернувшись всем телом, точно в судороге, рухнул наземь и более уже не двигался. Солдат трудно было утихомирить, и они еще долго били в том направлении из автоматов и пулемета, разряжая вместе с магазином и свое собственное нервное напряжение.

Машина стояла на шоссе – ни она и никто из людей не пострадали. Как говорят в таких случаях – «Пронесло мимо!».

От моста торопливо шли возбужденные солдаты, и Сашка Логинов тащил за шиворот тщедушного, маленького пожилого человека в мятом мешковатом мундире с погонами капитана.

– Затаился, гад, – неистовствует Серега Жук, – телепай шире, падла.

– Сажай его в кузов, – говорю я, – в городе разберемся.

Полковая колонна оказалась на подходе, и мы, чтобы не тормозить движения, тронулись по шоссе. До Гардека оставалось не более километра.

Получив приказ остановиться на отдых, я занял один из крайних домов, выходивших окнами непосредственно на дорогу. Это была небольшая усадьба с белым, оштукатуренным домом под дранкой, с небольшим скотным двором, в котором стояли пара лошадей и две коровы с телкой. Расположившись в горнице за столом, я велел ввести пленного. Маленькие окошечки скудно освещали комнату. Стол застлан пестрой клеенкой. Стулья, диван – деревянные, крашеные, домашней работы. Борька Израилов, Серега Жук и Ефим Лищенко ввели пленного капитана.

– Вас зинд зи? – спрашиваю я. – Зи зинд хауптман вермахт?

– Йя, – отвечает пленный, нервно подергивая щекой и крутя пуговицу мундира корявыми, подагрическими пальцами, – ихь бин хауптманн. Нур – ден ляандштурм. (Да. Я капитан. Но в ополчении.)

– Вие ист иирэ намэ? – спросил я пленного.

Но ответить тот не успел. В двери ворвался Шуркин с криком:

– Все! Товарищ старший лейтенант. Кончай базар – война капут. – И Шуркин стал приплясывать по комнате, смеясь и выкрикивая: – Мир, мир, войне конец!

– Внесен зие, – обратился я к пленному: – Дер криег ист эндэ! Дие дейчармее зихь эргебен!

Пленный капитан окончательно сник – лицо его сморщилось и выражало полную беспомощность. Из глаз текли слезы. Я приказал Шуркину спороть с него погоны. Один из них так и остался у меня, как память о последнем солдате вражеской армии, взятом в плен за час с небольшим до окончания войны.

– Сержант Жук, – говорю я, – отведешь пленного в штаб бригады. – Но, увидев зловещую улыбку, исказившую красивое Серегино лицо, добавил: – Только, смотри у меня, без «художеств». Понял?

– Все будет как надо, начальник, – ответил Жук, схватив пленного за шиворот. – Давай, падла, разворачивай румпель и хендэ хох гейен.

Подняв руки вверх, сгорбившись и поникнув всей фигурой, пленный обреченной походкой шел навстречу своей участи.

Через пятнадцать минут я увидел Серегу Жука среди солдат разведвзвода. Предчувствия не обманули меня.

– Что с пленным? – спрашиваю я. – Ты что, уже отвел его к Пудову?

– Дак оно тово, – Жук делает выразительный жест рукой, – при попытке к бегству, значит.

– Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты прикончил пленного уже после объявления о капитуляции. Это военное преступление – ты это-то, хоть, понимаешь?!

Физиономию у Жука нервно передернуло, глаза сузились, рот перекосило, как-то обострились скулы. Стоявшие тут же солдаты смотрели настороженно, с застывшим вниманием.

– Фауст-патроном он нас, начальник, как – до капитуляции или после саданул? – дерзко выпалил Серега Жук.

И по всему было видно, что солдаты одобряют поведение своего сержанта, а на меня смотрят с вызовом. Сам же я чувствовал слабость своей позиции уже в том, что внутренне не мог осуждать ни Жука, ни солдат! Пленный капитан ландштурма, в сложившейся ситуации, вряд ли мог вызывать в ком-либо чувство жалости или сострадания. Я это понимал. А кроме того, в течение четырех лет войны господствовала максима: «Смерть немецким оккупантам!» И все мы свято верили в справедливость этих жестоких слов. Когда машина идет на предельной скорости, жать на тормоза рискованно и опасно – машину может занести или опрокинуть. От людей невозможно требовать более того, что они способны вместить. Именно в эту последнюю ночь они дважды подвергались смертельной опасности, и ведь кто-то из них, пусть из пехоты, но не дожил до рассвета, а кто-то остался навек изуродованным.

Выяснив судьбу пленного капитана ландштурма и для острастки пригрозив наказанием, если только подобное повторится, я отправился в штаб полка, разместившийся в доме на центральной площади городка. Тут царит крайнее возбуждение – все смеются, кричат, поют, стреляют в воздух.

– Николаев, – услышал я оклик Коваленко, – через час на митинг! Твои все здесь? Присмотри там, чтоб не перепились.

– Все ясно, Николай! – ответил я и направился назад к тому дому, в котором мы остановились.

Всеохватывающая радость все более и более овладевала людьми. Вернувшись в тот дом, где мы остановились, я заметил, что дверь в левую половину, до того запертая, приоткрыта. Я толкнул ее и вошел в комнату, где царил полумрак, – ставни наглухо закрыты, и лишь сквозь щели пробиваются тонкие лучики солнечного света. В углу замечаю двух девушек, прижавшихся друг к другу, – старшей около двадцати, а младшей не более шестнадцати. Старшая – худая, некрасивая и, видимо, приученная к работе. Младшая, наоборот, крупная, полная, хорошенькая и избалованная. Обе кудрявые, мягкие блондинки, как тут называют: «блондхаригес медьхен». На обеих несуразное тряпье, рваные лохмотья, волосы растрепаны, лица вымазаны сажей, в глазах выражение неподдельного ужаса.

– Вас ист дас? – спрашиваю я девушек. И, глядя на их внешний вид, рассмеялся.

– О, херр оффициер. О! Нихьтс махен, нихьтс махен, – заговорила старшая. – Ихь бин щреккен ферзетцен.

– Интересно, – говорю я, – что может вас повергнуть в такой ужас: вас зинд зие ин шреккен ферзетцен?

– Ох! Херр оффициер, нихтс шлехт махен. Ес ист вирд шлимм энден. (Ох! Господин офицер, не делайте плохо. Это дурно кончится.)

И старшая из них готова была буквально броситься передо мною на колени. Младшая сидела, втиснувшись в угол, беспомощно моргая.

– Нун, антвортен зие мир биттэ, – обращаюсь я к старшей, – варум зие со эршреккен? (Отвечайте мне: почему вы в таком ужасе?)

– О, херр оффициер, – причитала старшая с истерическим надрывом, – мейнэ клейнэ швестэрхэн. Херр оффициер, биттэ, нихт шлехт махен. О, мейн готт, мейн готт.

Мне стало жаль этих перепугавшихся до смерти девчонок. Подойдя к младшей хорошенькой толстушке, я погладил ее по светлым льняным волосам и, ткнув пальцем в лоб, сказал:

– Ду быст думкопф. (Ты дура.)

Она улыбнулась, но тут же и разревелась. Старшая кинулась ее утешать, изредка поглядывая на меня – как бы не вполне доверяя мне.

– Внесен зие, – сказал я тоном спокойным и как можно более миролюбивым, – дас криег ист эндэ! Кейн шлехт. Кейн шреклихь! (Война окончилась! Более нет плохого. Нет ужаса!)

Выйдя из помещения, я оставил девушек одних, предупредив солдат, чтобы они к ним не лезли и не приставали.

Полки собирались на митинг. Гремит духовой оркестр, во всю силу своих медных глоток оглашая горную долину древних Альп мелодиями старинных русских маршей. Вся 106-я воздушно-десантная в сборе. Грандиозное построение. Митинг. Зачитывается «Приказ Верховного Главнокомандующего Войсками Красной Армии и Военно-Морского Флота № 369» и «Обращение Иосифа Виссарионовича Сталина к народу».

– Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! – несется над строем голос начальника политотдела бригады подполковника Яковлева. – Настал великий день Победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной и объявила о безоговорочной капитуляции.

Голос подполковника Яковлева надсадно хриплый, резкий, но отчеканивающий каждое слово:

– С Победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы! Слава нашему великому народу-победителю! Вечная слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою жизнь за свободу и счастье нашего народа! Ура! товарищи бойцы!

Звучное, перекатистое, могучее «УРА!» прокатилось по рядам. Люди выкрикивали это короткое восклицание от всей полноты души, радостно, свободно и непринужденно. Кто-то выстрелил в воздух, и тотчас же начался стихийный салют. Стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок.

После того как выплеснулась наружу накопившаяся в сердце радость, начались речи. На трибуну подымались люди – старшие офицеры и рядовые солдаты. И все они что-то говорили, кричали. Но никто их не слушал – каждый был занят собой. Каждый тоже что-то говорил, кричал, смеялся или плакал. Все, что можно и что нужно, было сказано в официальных документах за подписью И.В. Сталина, и иного уже никто не желал слушать. Всеми вдруг овладело состояние безудержной радости и какой-то особенной внутренней свободы. Удерживать более строй стало невозможно, и он рассыпался сам собою. Людям нужно было изливать как-то свою энергию – смех, крики, стрельба вверх, песни, пляски, от чего в ушах ломило, наполнили всю округу.

После митинга по частям и подразделениям состоялись праздничные обеды. Естественно, все запасы вина в этом небольшом альпийском городке были выпиты, а участь кур, гусей и уток, ягнят и поросят была решена – победители праздновали Победу!

На площади гремел оркестр, и пары кружились в танце, меся ногами пыль. Мои ребята, мои разведчики и связисты, на небольшой веранде крутили хозяйский патефон и слушали сентиментальные австрийские танго, вальсы, фокстроты и тирольские йодли. Хозяйские девушки наконец вышли из своего укрытия причесанными, нарядными, и я танцевал с ними по очереди. Потом, в сопровождении старшей из сестер, я пошел на прогулку в старую крепость Гардек. Страх перед неведомыми русскими пропал, и я мило болтал с Гертой о пустяках в пределах своих языковых возможностей.

В пять вечера в пехотных полках труба запела «поход», и батальонные колонны потянулись мимо нашего дома по дороге на север. Вот под окнами проехала пароконная бестарка, в которой, сидя спиной к движению и свесив босые ноги, разместился Герой Советского Союза капитан Шатров. В руках у Шатрова – огромная фарфоровая суповая миска с розовыми цветами, полная сухого виноградного вина. Шатров основательно пьян: его большая кудлатая голова безвольно болтается в такт движению повозки. И все-таки Шатров нет-нет да и ухитряется изредка хлебнуть вина из своей фарфоровой суповой миски с розовыми цветами.

Пришел приказ и нам собираться в путь-дорогу. Солдаты батареи управления грузят машины, рассортировывают технику и скарб – прошлой ночью было освобождено для рейда четыре машины, и все имущество было погружено на остальные. Теперь происходит разборка, рассортировка телефонного кабеля, телефонных аппаратов, ящиков с приборами, чемоданов и вещмешков личного состава. И все это перегружается на «шевроле» и «студебекеры» управления полка.

В шестом часу тронулись. Свесившись в окно кабины из кузова, Квасков крикнул:

– Я там, товарищ старшлейтенант, вам патефон и коробку с пластинками поставил! Это вам от тех девчонок на память.

Девушки стояли возле своего дома обнявшись, смотрели в нашу сторону и улыбались. Я послал им воздушный поцелуй, приветствие, понятное на всем земном шаре. Они увидели меня и замахали в ответ своими цветастыми платками.

Обгоняя пехоту, колонна машин нашего полка шла строго на север – в направлении чешского города Славоницы. Командир первого батальона 351-го полка капитан Шатров все еще сидел в своей бестарке, свесив босые ноги, и прижимал к груди суповую фарфоровую миску с розовыми цветами.

В девятом часу вечера, преодолев расстояние в 20 километров, мы въезжали в первый мирный городок дружелюбно настроенной к нам страны. Солнце село, и в воздухе ощущалась вечерняя прохлада, приятно освежавшая после жаркого и душного дня.

События минувшей ночи и сменившее их радостное возбуждение обретенного мира буквально вымотали людей. Всем хотелось скорее умыться, освободиться от пыли и пота, разъедавших кожу. И хорошенько выспаться. Белые домики Славониц утопают в зелени садов и манят своей тишиной и покоем. Жители в праздничных нарядах стоят у ворот, улыбаются и приветливо машут руками. Дети безбоязненно подходят к машинам с букетами цветов и протягивают их нам.

На центральной площади города колонна полка остановилась, и я, по приказу подполковника Шаблия, отобрав солдат, пошел размещать полк постоем по домам и усадьбам.

– Андрей, – шепнула мне Нина Шаблий, – вон тот дом, такой уютный, с садом, забронируй его для нас с Федором Елисеевичем.

Разведя подразделения на ночлег, я направился к особняку, указанному мне Ниной, – даже издали он производил впечатление солидного и фешенебельного. Одноэтажный, в классическом стиле, четырьмя большими окнами, в тонкой работы каменных наличниках, выходил он на улицу. Основная масса дома углублялась в сад, огороженный фигурной чугунной решеткой с замысловатыми воротами и калиткой.

Нажав кнопку звонка, я стал ждать. Однако лишь после настойчивого трезвона на дорожке появилась надменная, тучная дама в вечернем цветастом халате. Когда-то красивая физиономия, обрамленная густыми, но совершенно седыми волосами, выражала спокойное и величавое презрение. Не касаясь замка калитки, дама спросила на правильном русском языке с легким акцентом:

– Что нужно господам военным?

– Откройте калитку, – сказал я, – мне необходимо осмотреть ваш дом, на предмет размещения в нем офицеров.

– В моем доме нет лишних комнат, – отвечала дама, откинув назад голову и оправив полными пальцами в кольцах прядь собственных волос.

– Николаев, – окликнул меня Шаблий, – я не желаю останавливаться у этой мегеры в доме.

– Квасков, – говорю я, – особняк забронировать за мной. Я еще поговорю с этой гадюкой в цветном халате.

– Товарищ подполковник, – кричит Лищенко от ворот соседнего дома, – ос туточки дюжэ гарная палата – дворец, а нэ хата!

– Федор Елисеевич ушел, – как бы рассуждая сам с собой, говорю я и обращаюсь к разведчикам: – Жук! Замок вскроешь?

– Запросто! – отвечает Жук. И, достав из ножен трофейный тесак, моментально отжимает щеколду.

Войдя на крыльцо, я толкнул дубовую застекленную дверь и оказался в вестибюле. В дверях противоположной стороны стояла дама и надменно вопросительно оглядывала меня.

– Ночевать будете здесь, со мною, – говорю я разведчикам Жуку, Кваскову и Шуркину. – И, отстранив пожилую даму резким «биттэ», я прохожу внутрь дома.

Апартаменты состояли из четырех комнат: гостиной, столовой, кабинета и спальни. В столовой массивная дубовая мебель, огромный буфет с мельхиором и серебром. Спальня лимонного дерева – две обширные кровати, трюмо, банкетки и масса безделушек саксонского фарфора. В гостиной рояль. В кабинете книжные шкафы, письменный стол с массивным чернильным прибором, портрет важного господина с пышными усами. Обойдя все комнаты, я заявил хозяйке особняка, что сам буду ночевать в спальне, а солдаты займут гостиную, столовую и кабинет.

– Позвольте, – с искренним негодованием возразила дама, – а где же должна ложиться я?

– Где хотите! – резко и сухо ответил я. – А будете протестовать и возмущаться, мои солдаты постелят вам в бункере. И покажут, как вели себя ваши немцы в нашей стране.

Глаза у пожилой дамы полезли из орбит, она тяжело дышала, одной рукой опираясь на стол, а другой нервно перебирая бусы на шее.

Как бы эту ведьму не хватил «кондратий», подумал я, стараясь понять, куда она смотрит. А смотрела она явно помимо меня. Обернувшись, я увидел свое отражение в зеркале – пропыленный комбинезон, расстегнутый на груди, где видна шелковая рубашка с отложным воротником в полоску; грязные, пыльные сапоги; грязная, потная физиономия. Я сам себя даже не узнал. Может быть, этакий мой вид смутил даму? Но нет! Это все не то! И все-таки, куда она смотрит?! Наконец я сообразил: дом-то огромный и уходит вглубь сада. А мы осмотрели только лишь парадную анфиладу из четырех комнат.

– Ну-ка, Квасков, – крикнул я, – посмотри, что там – на другой половине дома?!

– Разрешите доложить, – втиснулся вездесущий Шуркин, – я все как есть проверил. И там у них еще комнаты. Только запертые.

– О, – взволновалась дама, – туда нельзя. Унтэр фербот.

– Варум унтэр фербот? – переспросил я тихо. И, обращаясь к солдатам, заорал: – А ну, ребята, вышибай двери! Посмотрим, что там?

– Там женщина, – сказала пожилая дама, стараясь придать своему голосу как можно больше трагической выразительности. – Эйнэ унглюкклихе фрау. (Одна несчастная женщина.)

– Успокойтесь, мадам, – говорю я, – женщин мы не едим! Тем более «унглюкклихе».

Постучав в дверь, я окликнул:

– Эрляубен зие? (Разрешите?)

– Йавооль, биттэ шён, – услышали мы из-за двери приятный, негромкий и довольно низкий женский голос.

Нажав бронзовую дверную ручку, я толкнул дверь – она, оказывается, не была запертой и мягко подалась вперед. В комнате господствовали сумерки, размывая очертания предметов и создавая атмосферу тишины, покоя и уюта. В углу дивана, поджав ноги, спиной к окнам, сидела молодая женщина. Мне видна была левая сторона ее лица, выхваченная отсветом от окна. Я бы сказал, что оно не было красивым. Но что-то очень милое и женственное ощущалось во всем ее облике: черные, коротко стриженные волосы, прямой нос и легкий пушок над верхней губой, большие и выразительные, угольно-черные глаза смотрели на меня из-под густых ресниц скорбно и вместе с тем тревожно. Это не был страх. Нет.

Не опасение за свою безопасность. Это было, скорее, чувство томления от ощущения чего-то неясного, необычного, непредвиденного. Я сразу же угадал в ней натуру нервную и тонко организованную. Внешне спокойная, она вся трепетала внутренней дрожью и зябко куталась в шерстяной плед. Подойдя к ней на почтительное расстояние и приложив ладонь к козырьку фуражки, я произнес спокойно и вежливо обычную фразу приветствия:

– Гутен абенд. Ихь бин оберлейтенант Руссише армее. Махен зие биттэ кейне умштангэ, фройлейн. (Не беспокойтесь, пожалуйста, фройлейн.)

– Ихь бин фрау, – поправила она меня. – Йя, фрау фон Шмидт.

– Фрау фон Шмидт? – переспросил я.

И стал напряженно думать. Где? Где? Где я встретил недавно эту типичную немецкую фамилию? И тут вспомнилось мне письмо убитого под Санкт-Пёльтеном капитана фон Шмидта.

– Иере намэ: Финни фон Шмидт?

Пожилая дама, стоявшая тут же, вытаращив свои и так непомерно выпуклые глаза, вращала ими от удивления то в одну, то в другую сторону.

– Йяавооль, – отвечала молодая женщина не менее удивленная, вздрогнув всем телом и еще туже запахиваясь в свой плед. – Мейнэ намэ вирклихь ист Финни фон Шмидт. – Глаза ее расширились, казалось, до неестественных размеров, округлились. Она вся подалась вперед, побледнела.

Я готов был думать, что она вот-вот упадет в обморок. Порывшись в полевой сумке, я достал письмо и подал ей со словами:

– Диезэ бриф им фораус зие ферстзетцен? (Это письмо вам?)

Приняв от меня письмо дрожащей рукой, она долго смотрела на него, не решаясь распечатать. Бросала на меня мимолетные взгляды и, наконец, как бы преодолев самою себя, резко рванула конверт и стала жадно читать написанное.

– Во? – спросила она тихим и дрожащим голосом: – Во ист ер?

Я было хотел сказать «убит», но язык не поворачивался выговорить это слово. Не мог я так вот сразу, в такой день, нанести удар этой несчастной молодой женщине. И я солгал:

– Зейен зие ум ин унбезоргт. Эр гератэ ин Гефанген-шафт. (Не беспокойтесь о нем. Он в плену.)

– Нун гут, – сказала она и заплакала, – биттэ, зетцен зие зихь. Во хабен зие ин гэзейен цум летцтэнмаль? (Где вы видели его в последний раз?)

Она понимала, что я неважно говорю по-немецки и старалась произносить фразы медленно, четко выговаривая слова и даже подлаживаясь под мои обороты речи.

– Ихь зейе ин цум летцтэнмаль ин Санкт-Пёльтен, – ответил я и, чтобы более не продолжать разговора, ставшего уже для меня тяжким, вышел из комнаты.

Через полчаса, умывшись во дворе горячей водой, сняв с себя пропыленный комбинезон и надев чистое летнее обмундирование, я вышел к дамам, которые вместе с Квасковым сервировали чайный стол в гостиной.

На белоснежной скатерти в хрустальной вазочке я увидел абрикосовый конфитюр, который почтенная дама, улыбаясь, ставила в центре, и наше печенье фабрики «Рот Фронт» в плетеной корзиночке, извлеченное Квасковым из моего вещевого мешка. Шуркин крутил ручку патефона, ставил пластинки, а почтенная дама растроганно подпевала густым контральто: «Ах, блейб бей мир. Ах, блейб бей мир». (Ах, побудь со мною.)

– Ну как, ночевать-то в бункере будешь? – озорно подмигивая, спрашивает ее Шуркин.

– О! Зачем же в бункере?! Я лягу в комнате рядом с фрау фон Шмидт, – отвечает почтенная сивилла, добродушно смеясь.

После чая мы еще долго сидели за столом, мирно беседовали. И я танцевал по очереди с обеими женщинами.

– Первоначально вы произвели на меня совершенно иное впечатление, – призналась почтенная дама, кокетливо улыбаясь.

– Первоначальное впечатление часто бывает ошибочным, – смеясь, отпарировал я.

Разошлись все по комнатам далеко за полночь. Мне постелили в кабинете на удобном и мягком кожаном диване. Долго лежал я, смотря в открытое окно – на небо, на звезды, на деревья. И никак не мог заснуть – события минувших суток мелькали, как стеклышки в калейдоскопе.

Так заканчивался день 9 мая 1945 года – первый день МИРА на исстрадавшейся Земле.

10 мая. Поутру распрощались мы с фрау фон Шмидт, с пожилой и почтенной дамой, почему-то так и не узнав ее имени, тронулись далее. Имея направление на чешский город Йиндржихув-Градец.

«В Чехии праздничное настроение, – пишу я домой, – юноши и девушки встречают нас цветами, улыбками, криками „Наздар“! Белые домики и цветущие на солнце сады радуют сердце».

Дороги не справляются с потоком автомашин, танков, кавалерии и пехоты. Навстречу нашему движению идут громадные колонны пленных, и рядом с нашими девушками-регулировщицами стоят с жезлами в руках немецкие офицеры, следя за дисциплиной и помогая руководить потоком этой огромной массы людей. Наши солдаты, сидевшие в кузовах машин на ворохе армейских шмоток, озорно кричат: «Давай, давай, фрицы. Арбайтен нах Сталинград!» Пленные идут понуро, оглядываются, натужно улыбаются.

Лишь к вечеру добрались мы до места назначения – лес в десяти километрах от города Йиндржихув-Градец, пройдя за день 35 километров.

– Ну, разведка, за боевую службу тебе спасибо! – Подполковник Шаблий в веселом настроении. – Теперь тебе тут делать нечего. Поэтому давай бери себе солдата, бочку бензина в кузов, продуктов, документы и с утречка собирайся в путь. Подбирать отставших. Коваленко подберет тебе все, что нужно, – где и какие машины застряли и кого в полку не хватает.

11 мая. Едва рассвело, я выехал на машине Никифорова, взяв с собою самого «старого» в полку разведчика – Сашку Логинова. Никифоров меня не радовал. Я знал, что он хитрый и плутоватый пьяница, за которым постоянно нужно следить. Что касается Сашки Логинова, то я бы аттестовал его как образцового солдата военного времени. Это был малый сильный, спокойный, смекалистый, деловой и неторопливый, храбрый и уравновешенный. Лицом не красивый, но обаятельный. В полку Сашка с момента его формирования, постоянно на передовой, непременный участник всех стычек с противником и не имевший ни единой царапины. Награжден Сашка скромно, но по полковым понятиям и не бедно – три серебряные медали «За отвагу» и «За боевые заслуги». В линейном полку на большее и трудно было рассчитывать.

Окончившаяся война не принесла Сашке Логинову ни радости, ни счастья. Бывалому и видавшему виды, свободолюбивому разведчику не по душе пришлась послевоенная строевая муштра. Сашка затосковал, запил, налакался какой-то дряни и в муках умер на лазаретной койке.

В Славоницах мы остановились в том же доме, где жила Финни фон Шмидт. Зайдя в ее комнату, я встретил там двух интеллигентного вида мужчин. Финни представила их мне, как сослуживцев ее мужа, инженеров, приехавших за ней из Вены.

13 мая. Два дня провел я в компании этих приятных и добродушных австрийцев. Беседовали мы в пределах языковых возможностей, танцевали под патефон. Финни обаятельная женщина – в ней ощутима какая-то особенная аристократическая простота. Ей шел двадцать второй год. В отношениях со мной я не замечал даже признаков кокетства. Но женственность ее была настолько обворожительной, что чувствовал, как начинаю терять голову. Спал я в кабинете, на том же кожаном диване.

Поутру мы тронулись в путь. При расставании Финни сказала мне фразу, выученную ею по-русски с мягким австрийским акцентом:

– Герр Андрэ! Мы расстаемся, чтоби никогда больше не увидеться. Прощайте!

Она крепко обняла меня и поцеловала.

– Нэемен Зие биттэ диезэ Миниатюрфото аус дем Гедехтнис. (Возьмите, пожалуйста, это миниатюрное фото на память.), – прошептала она мне в ухо и вложила в ладонь свою маленькую фотографию, величиной с ноготь, вырезанную из общей, групповой.

Я довольно долго хранил ее, но со временем она затерялась.

От Славониц на Дагницу ехали через густой лиственный лес по обычной проселочной, немощеной дороге. Как вдруг ни с того ни с сего у Никифорова глохнет мотор. Чертыхаясь и матерясь, он вылезает из кабины, собираясь поднять крышку капота. Но! На полпути замирает с таким видом, словно увидел привидение наяву. Обычно красная его рожа покрывается какой-то серой бледностью, нижняя губа отвисла, глаза неестественно расширились, и он заплетающимся языком шепчет:

– Лейтенант. Мы на минах! Вылазь с машины. Только осторожно.

Я выпрыгиваю из кабины. За мной Логинов. Смотрим: машина передними колесами стоит на двух противотанковых минах. Боевые взрыватели тонкими усиками торчат в полутора сантиметрах от каждого из колес.

Не заглохни мотор, задними колесами мы непременно бы раздавили эти чувствительные шпеньки, и нас бы непременно разнесло вместе с бочкой бензина в кузове.

– Ну, брат, – нервно ухмыляется Сашка Логинов, – ко времени у тебя моторы глохнут.

За нами уже целый хвост машин – слышны гудки, крики, ругань. Бежит какой-то полковник: «Что встали? Почему пробка?», «Чья машина?».

– Моя машина, – говорю я, – вон, смотри под передние колеса!

– Ух! Твою мать, – выдохнул полковник, – дела! Не знаешь, где триппер поймаешь.

«Студебекер», шедший за нами следом, подцепил троссом наш «шевроле» сзади и осторожно стал стягивать его с мин. Саперы, оказавшиеся поблизости, обезвредили их и бросили в придорожный кювет, движение продолжалось.

– Во как! – заговорил Никифоров, одной рукой крутя баранку, а другой держась за рычаг переключения скоростей. – Провоевать всю войну и подорваться на какой-то мине через пару дней опосля ее окончания? Это разве дело?

– Так ты ж не подорвался! – засмеялся Сашка Логинов.

– Ну! Не подорвался! Так что с тово! – огрызнулся Никифоров. – А нерьвы? Они что? Рази железные?! От такой жизни, товарищ старшлейтенант, с ума сойтить можно. Как хотите, а сегодня я вина достану и напьюсь. В стельку напьюсь.

Я промолчал и ничего не сказал Никифорову. Но я также знал, что пришло время запоя и ничто уже его не удержит. Он будет пить без просыпу три дня. И делать было нечего – шофер у меня был только один.

– А вот что, товарищ старшлейтенант, – услышал я хриплый голос Логинова, – почему это так-то вот, мотор вдруг на минах заглох?! Можэ, на ком заговор какой есть? Бабки, вон, говорят, что заговор какой-то бывает. А то еще, слыхал, молитву какую-то там в рубаху зашивают. Правда это, што ли? А?!

– Не знаю, Сашок, не знаю, милый. А то, что мы сегодня чудом спаслись, так это, брат, и дураку должно быть ясно. Так-то вот.

Ломакина с транспортом тыла мы нашли на хуторе, не доезжая Дагницы. И не успел я опомниться, как наш Никифоров исчез, – через несколько часов я обнаружил его уже мертвецки пьяным.

– Это теперь, пока норму не выберет, трогать его бесполезно, – философски заметил Сашка Логинов.

Ждать пришлось три дня – Никифоров пил без просыпу. Он опух, физиономия стала багрово-красной, глаза превратились в узенькие щелки.

16 мая. Никифоров спал весь день и к вечеру заявил, что теперь он может ехать. Собрались. Часть груза из двух машин тылового транспорта погрузили на никифоровский «шевроле» – в кузов сел солдат из топовзвода Кудинов. Поначалу все шло хорошо. Никифоров вел машину уверенно и быстро. Но потом стал для чего-то останавливаться – смотрел скаты машины, лазил для чего-то в мотор. А в действительности тайком от меня прихлебывал из фляги. Через два часа пути его так развезло, что он, сидя в кабине, еле-еле держался за руль. Кончилось тем, что мы перелетели через какую-то канаву и едва не разбились. Я велел Логинову окатывать его холодной водой до тех пор, пока он не протрезвеет.

– Если ты, скотина, сделаешь еще хоть один глоток, – заявил я Никифорову, – я тебя, свинья корытная, под трибунал упрячу. Там тебе по-хорошему разъяснят: где, как и когда следует напиваться.

В кузове визжали поросята, придавленные бочкой с бензином. По бортам стекала жидкость, от которой на расстоянии несло кислым вином.

– Это вы что, – обратился я к солдатам, – запасы на все мирное время сделали?! А ну все это из машины выкинуть к чертовой матери.

Кудинов выжимал шинель, намокшую в вине.

17 мая. Ранним утром прибыли мы, наконец, в расположение полка, разместившегося лагерем в лесу в километре севернее населенного пункта Дахоницы. Мне, естественно, пришлось поведать майору Коваленко о своих злоключениях с Никифоровым. Коваленко и Видонов от души смеялись.

– Ладно, иди пока отдыхай, – говорит мне начальник штаба и добавляет с каким-то особенным выражением грусти: – Мы тут без тебя и повоевать успели.

– Как это случилось?

– За Йиндржихув-Градцем, 12 числа, напоролись на немецкий заслон, прикрывавший отход эсэсовцев и власовцев к американцам. Наши громили их огнем, давили колесами. Минометные батареи давали по сто мин сразу.

20 мая. На автостраде Водняни-Писек состоялся смотр всему 38-му гвардейскому корпусу его командующим генерал-лейтенантом Утвенко.

Как и положено с незапамятных времен, полки мылись и чистились, приводя себя и технику в надлежащий «смотровой» вид. Но никто, однако, не смог превзойти командира 347-го полка подполковника Киреева, который вывел своих десантников на трофейных немецких МАНах. А так как собственных шоферов у него в полку не было, то за рулем сидели немцы в своих серо-зеленых мундирах и каскетках со споротыми орлами и свастиками. Выдумка Киреева одних насмешила, а других удивила.

– Он что, с ума спятил, – недоумевает подполковник Шаблий, – на генеральский смотр победителей пленных немцев вывел. В качестве трофеев, что ли?

Смотр тем не менее прошел, как и подобает проходить подобным смотрам. Генерал Утвенко на совещании по этому случаю одних хвалил, ругал других, но в общем остался доволен и всех благодарил.

Что касается лично меня, то именно этот день стал для меня критическим и переломным. Окончилась Великая Война! И в армии изменилась атмосфера – я это ощутил тотчас и разумом, и чувством – то есть сердцем, как говаривали в старину. Подули иные ветры, выносить которые у меня не было ни сил, ни способностей, ни желания. Наступали времена мирных казарменных будней. А я не собираюсь готовить себя к кадровой службе армейского офицера.

Последний год в армии

24 мая. Днем с Федором Елисеевичем и Ниной ездили на его «штейере» за восемьдесят километров в американскую зону, в город Бехине к зубному врачу. Здесь я поставил себе первый мост и коронки. Странное ощущение после военных госпиталей, когда тебя принимают в комфортабельном кабинете с новейшей медицинской аппаратурой.

В пути туда и обратно много было говорено о создавшемся «послевоенном положении» в нашей армии. 21 числа объявлено о начале лагерного сбора. Начались совещания в дивизии, в бригаде, в полку.

– Война окончена, – говорит Федор Елисеевич, – никого более не убивают ни пулей, ни снарядом. А вот «подковерная война», видать, только теперь-то и начинается. Все хитрят, обманывают, шантажируют друг друга. И все это прикрывается изысканной риторикой.

– Ты не преувеличиваешь, Федь? – Нина взволнована.

– Я и так уже много нажил себе врагов. И главным образом, из-за того, что не держал «камней за пазухой», а говорил прямо в глаза.

В войну, понимаешь, в глубоком тылу запасным полком командовал, а сегодня приезжает нас инспектировать, нас учить, перед нами нос драть.

Вон, в 211-м гаубичном есть такой майор Дорожко – дубина без мозгов. Так его в академию направляют. А нашему Николаю Коваленко – отказ. Теперь вся эта сволочь правдами и неправдами станет пробивать себе дорогу, подминая под себя боевых командиров. Куштейко нашего, только вообрази, рекомендуют командиром гаубичного полка. Это как?

Я молчал и думал о том, что при такой ситуации не может быть ни малейших сомнений о перспективе моего дальнейшего пребывания в армии. Необходима демобилизация – но как? Вот вопрос!

25 мая. Ходил в город Писек к фотографу. Усы решил сбрить. В тот же город и к тому же фотографу ходят американцы – все они бритые и улыбающиеся. Фотограф мастер Правенечек на Юнгмановой улице в доме номер один сфотографировал меня на американский образец – с улыбкой.

28 мая. Я официально заявил командиру полка и начальнику штаба, что в кадрах армии оставаться не намерен и прошу их при аттестации дать мне характеристику на демобилизацию.

30 мая. Запись из «Дневника»: «Служба в армии имела смысл и представляла интерес лишь во время войны. Но она становится невыносимой в мирное время».

Сегодня Федор Елисеевич сказал мне:

– Замечательный ты офицер и выправка у тебя есть, смелый ты, решительный, с хорошим образованием… Но службист из тебя – никакой. Будем оформлять аттестацию – отчислить тебя в запас.

4 июня. Пришел приказ об эвакуации наших войск из Чехословакии.

6 июня. Покидаем лагерь в районе Драхоницы.

7 июня. Проезжая Славоницы, я зашел навестить своих знакомых. Но Финни фон Шмидт уже там не было.

Путь наш проходит через Айбенштейн, Зноймо, Вильферсдорф, Дюнк-рут, Шлеехоф, Нови Лес, Братиславу, Сала, Чата, Гонт, Патак, Кетводонь.

27 июня. Полк остановился на отдых в лесу в четырех километрах от небольшого венгерского городка Асод.

3 июля. Пройдя Будапешт, к вечеру полк прибыл на остров Хорти-Легет на Дунае. Здесь и разбили лагерь в непосредственной близости от хутора Сегетсен-Миклош, в четырех километрах от богатого и крупного села Дунахарасти.

15 июля. Мне вручен орден Отечественной войны 2-й степени на основании приказа по 9-й гвардейской армии за № 013-Н от 7 мая 1945 г.

24 октября. С 5-го числа я работал над огромной картиной, изображавшей «Схему боевого пути 534-го минометного Выборгского полка» от Ленинграда до Пскова и Выборга, до Вены и Будапешта. Писал я картину на холсте масляными красками, размером три на два метра. На плоскости изображены пейзажи тех мест, где мы воевали, а красной линией схематически был обозначен пройденный полком боевой путь. Работа эта давала мне возможность постоянных поездок в Будапешт, чему я бывал всегда рад.

Картина «Боевого пути 534-го минометного Выборгского полка» в багетной позолоченной раме была выставлена при въезде на генеральскую линейку.

31 октября. Из Москвы пришло затребование на М.А. Заблоцкого.

6 ноября. Приказом по бригаде М.А. Заблоцкого, лейтенанта запаса, отчислили из полка.

15 ноября. Я прощался с Мишей Заблоцким, провожая его в Москву на Будапештском вокзале. Он уезжал, а я еще должен был оставаться в тяжкой для меня атмосфере.

– Тяжко не только тебе, – говорит мне Николай Коваленко. – Ты вот мечтаешь о гражданке. А мне куда, кроме как в академию? Я ведь знаю: и полк наш, и бригаду расформируют. Это факт. Ты думаешь, почему я неделю назад так напился?! Прошу отпустить в академию. Нет, и все тут. Понимаешь! Словно мстят за что-то! Факт!

17 ноября. Переехали из палаток на зимние квартиры, по соседству – на ближайшие хутора. Мне с Шуркиным досталась небольшая комнатка на хуторе Сегетсен-Миклош. Хозяин дома – бывший инженер-электрик авиационного завода Иосиф Хабер – ему 49 лет. Жене его Маришке – 25 лет, и сын от первого брака Юси – 14 лет.

25 декабря. У Хаберов празднуют Рождество. Приглашены в гости: Серафим Бажанов, живущий рядом на соседнем хуторе, я и Габриэлла – девушка двадцати лет из соседнего села Дунахарасти. Миловидная, веселая и скромная – с ней мы иногда встречаемся на танцах, которые каждое воскресенье бывают в сельской корчме под музыку местного цыганского оркестра. У Хаберов культ венгерского застолья. И Маришка великолепно готовит – стол богатый и вкусный. Всем весело, и непринужденный разговор идет на страшной смеси русского, немецкого и венгерского языков.

Деньги на жизнь Хабер зарабатывает изготовлением кустарных игрушек, красивых и оригинальных. Маришка торгует ими в Будапеште на базаре. Как инженер-электрик Хабер работы не имеет.

1 января 1946 года. Новый год мы с Габриэллой встречали в Центральном доме офицеров в Будапеште, куда Коваленко дал мне два билета. В поезде Габриэлла слышала разговор, касавшийся меня, и перевела мне его. Оказывается, венгры говорили о том, что и среди русских бывают образованные и культурные офицеры. Это их очень удивляло. В Доме офицеров состоялся концерт, легкий ужин и танцы. Возвращались с первой электричкой. А вечером в гостях у Серафима Бажанова на соседнем хуторе пили коньяк в честь Нового года, пили за скорейшее возвращение домой, в Россию. Особо пили за демобилизацию в скором времени!

14 января. У Серафима доллары. Откуда? Он смеется и подмигивает! Бизнесом теперь занимаются не только евреи в Жидапеште, но и наше отечественное командование. Понял?! И, держи язык – знаешь где?! По этому случаю Серафим приглашает меня, Хаберов и Габриэллу в Будапештский оперный театр. Дают «Бал-маскарад» Верди. Вспоминаю Москву и эту же оперу в театре Станиславского – мою двоюродную сестру Таню в роли пажа Оскара.

После спектакля ужинали в ресторане с размахом. По существу, это был прощальный вечер с нашими венгерскими друзьями.

20 января. Мы покидаем Венгрию. Походной колонной полк идет к Будапешту. В селе Дунахарасти я останавливаю колонну для последней проверки наличности состава. Прибежала Габриэлла – она сунула мне свою фотографию с собачкой. Я обнял девушку, поцеловал, сказал «прощай» и, крикнув «моторы», вскочил в кабину. Колонна тронулась. В откидное зеркальце автомашины я еще долго наблюдал на обочине шоссе ее одинокую, тонкую фигуру в черной каракулевой шубке, сапожках и шерстяном платке.

21 января. Эшелон полка отбыл из Будапешта и пошел на восток через Сольнок, Цеглед, Пюшпек-Ладонь, Дебрецен.

2 февраля. Переезжаем границу на станции Чоп. В ожидании, пока эшелон пройдет проверку пограничниками, многие из офицеров разбрелись по ближайшей окрестности, пострелять зайцев, которых тут тьма. И в этой ситуации, при неизвестных обстоятельствах, был убит лейтенант Рубцов, командир одного из взводов управления. Говорили, что тут «пошаливают бендеровцы». Но его смерть так и осталась для нас тайной.

4 февраля. В Мукачеве перегружались с европейской колеи на отечественную и водили весь личный состав в баню.

11 февраля. На городском кладбище в городе Бахмач хоронили лейтенанта Рубцова. День морозный – сквозь корявые стволы кладбищенских лип просвечивает золотистая полоска заката. Прогремел траурный салют из двенадцати карабинов, и дощатый гроб опустили в мерзлую землю.

– Вот судьба, – говорит стоявший рядом Николай Микулин, – отвоевал всю войну и ушел в землю на пороге дома. Чудно все это как-то.

В тот же вечер я выехал в Москву с командировочным предписанием на поезде Киев – Москва. Командировку эту организовала мне Нина Шаблий – ей очень хотелось повидать своих родственников, и я должен был организовать эту встречу, когда наш полковой эшелон пойдет через Москву.

13 февраля. В начале пятого прибыл я пассажирским поездом на Киевский вокзал Москвы. Столица сверкает огнями уличных фонарей, идет на работу московский люд, милиционеры при шашках дежурят на перекрестках. Вот и Газетный переулок, где у Юдиных продолжает жить моя мать. Встреча радостная и вместе с тем какая-то напряженная. Догадываюсь – ни мать, ни бабушка Анна не желают видеть во мне взрослого, самостоятельного человека. Им нужен «мальчик» – тот «мальчик», которого они помнят еще по довоенным временам. Они не желают признавать перемен.

Поручение Нины Шаблий я не смог выполнить – в Сокольниках, где живут ее родственники, никого не оказалось дома, все на работе. Я оставил записку, где сообщал о времени и месте остановки эшелона.

Вечером меня навестили друзья: Аркашка Боголюбов, Ника Мейер, Виталька Хомяков, Олечка Тидеман. Мы выпили за встречу и танцевали под патефон. Дядя Сережа и тетя Лида поражались тем, как я изменился.

14 февраля. С Нининой сестрой мы ездили на линию Окружной дороги к Калужской заставе, но эшелон уже ушел на линию Северной железной дороги. Нина очень была огорчена этим.

15 февраля. Я отправлялся с Ярославского вокзала в город Тейково Ивановской области, куда накануне уже прибыл наш эшелон.

16 февраля. В предрассветном тумане, на запасных путях станции Тейково, я обнаруживаю знакомые силуэты орудий и автомашин на товарных платформах. Идет выгрузка. Снятые машины отходят в сторону и побатарейно следуют по разбитой проселочной дороге к лагерю в километре на юго-восток от Тейково. Зайдя в автобус командира полка, я передал Нине Шаблий письмо от ее сестры. Она сидела грустная и заплаканная.

30 апреля. Все это время, прожитое в лагере неподалеку от города Тейково, можно определить как нудное и тоскливое. Один за другим следовали приказы об укреплении воинской дисциплины, о совершенствовании боевой и политической подготовки. Но солдат, прошедших войну, невозможно уже было заставлять жить в нечеловеческих условиях и «заниматься совершенствованием боевой и политической подготовки». Открытого неудовольствия не наблюдалось. Но озлобленные солдаты досаждали и мстили начальству, где и как могли. Комбриг Игнатьев лютовал, но и солдаты не сдавались. И однажды, когда полковник Игнатьев пошел проверять самолично ночью посты, не предупредив караульное начальство, часовой уложил его в лужу и держал так под прицелом около часа. Комбриг пробовал «взять на глотку», но и солдат оказался не трусливого десятка. Для начала он пустил пулю над головой комбрига, а затем, подойдя вплотную, прошептал комбригу в лицо:

– Хлебай, гад, воду и пользуйся тем, что я добрый.

Пока прибежал на выстрел разводящий и начальник караула, полковник Игнатьев лежал в талой, холодной воде, боясь пошевельнуться.

Комбриг Игнатьев отдал часового под суд. Но так как у самого Игнатьева было достаточно врагов, то часового не только оправдали, но признали его действия уставными и правильными, достойными награды.

Авторитет полковника Игнатьева был окончательно подорван. Но он не сдавался и мстил, как только мог. Подполковнику Шаблию в этой ситуации было невыносимо трудно. Коваленко ходил подавленным, и атмосфера в штабе, прежде таком дружном и работоспособном, стала накаленной.

Иногда офицерам удавалось вырываться из тейковской глуши в город Иваново. Ходили в кино, в театр. Но большинство привлекал ресторан, где наша офицерня напивалась вдребезги, пропивая все деньги.

25 мая. Получен приказ о передислокации 106-й десантной дивизии в город Тулу. Шаблий вызвал меня к себе и велел оформлять командировку в Москву на целую неделю.

30 мая. Я был уже в Москве. В тот же день я зашел в управление заповедниками, размещавшееся на углу Неглинной и Петровских линий и вручил Мише Заблоцкому приказ о награждении его орденом Красной Звезды. Этот приказ, который Игнатьев пытался уничтожить, Бажанов спас и передал его мне. Мы тут же обмыли приказ в ближайшем коммерческом ресторане. А вечером я встречался со своими друзьями.

Встретился я и со своим отцом. Мы не виделись восемь лет… Передо мной стоял сгорбленный несчастный старик. И он был моим отцом.

Ему было всего пятьдесят четыре года. Он сильно пил. Он не укорял мою мать. А в разговоре обмолвился, что в войну, в эвакуации, умерла его дочь, о существовании которой я даже и не знал. О боже!

8 июня. Прибыл я в Тесницкие лагеря под Тулой, где разместился наш полк. Настроение у офицерского состава полка какое-то непонятное, словно наэлектризованное. Из уст в уста передаются неясные, невесть откуда взявшиеся, слухи – одни противоречивее других. И никто ничего не делает. Вечерами либо пьют, либо в клубе смотрят старые фильмы.

10 июня. Разговор с Сашей Блюфштейном, фельдшером нашего полка. Он говорит, что есть возможность поступить в Ленинградскую военно-медицинскую академию. Что поступать не обязательно. Важно вырваться отсюда – из Тесницких лагерей. А там – завалить экзамены в академию, и в перспективе свободная демобилизация. Заманчиво, нужно подумать!

13 июня. Капитан Бажанов сообщил мне по секрету, что есть возможность для демобилизации, и спросил меня:

– Ты как на это смотришь?

– Я смотрю на это в высшей степени положительно.

– Тогда помалкивай и жди, – ответил Серафим Бажанов и многозначительно подмигнул. – Я тут на несколько дней в Москву слетаю.

28 июня. Вернувшись из Москвы, капитан Бажанов привез «приказ войскам Московского В.О. о демобилизации лиц офицерского состава от 25 июня 1946 года за № 02953».

6 июля. Получив документы, прибыли в Москву. Прощание с товарищами по службе практически не состоялось. Разведчики мои были где-то на каких-то работах. Федор Елисеевич сухо и неулыбчиво, протянув мне руку, сказал:

– Давай учись! Не поминай лихом!

– Ну, Николай! Прощай! – сказал я Коваленко.

– Едешь? – спросил он меня, будто не знал, что я еду. Сам ведь подписывал мне документы.

– Еду! – ответил я.

Николай тяжко вздохнул и подал мне руку.

Я обнял его сильную, упругую фигуру. Он вздрогнул. Высвободился и, не оглядываясь, полез в штабной автофургон.

Рассыпалась связь человеческих отношений. Рассыпалась, как карточный домик. Рассыпалось, исчезло именно то, что скрепляло, объединяло людей через опасности и страдания в боевой и тяжкой работе.

На Курском вокзале расстался я с Серафимом Бажановым – он спешил попасть на поезд, идущий в Горький. А я направился домой – то есть в Газетный переулок, к Юдиным.

Около четырех часов я позвонил Аркадию Боголюбову на завод и сказал, что приехал, что демобилизован, что хотел бы встретиться.

– Идет, Андрюха, идет, – услышал я радостный голос своего друга в телефонной трубке, – мы ждем тебя под часами на перекрестке Первой Мещанской и Пальчикова переулка. Без чего-нибудь в шесть. Договорились?! Я буду встречать тебя не один. Сам увидишь.

К шести часам я был уже на «Серединке» – так звали мы этот перекресток. И первая, кого я заметил, была худенькая молодая женщина, с коротко стриженными, мягкими точно лен волосами. Как выяснилось, она недавно только оправилась после тяжелой и опасной болезни.

– А это, вот, Андрей, – говорит Аркашка, – он только что демобилизовался.

Миловидная женщина, улыбаясь, протягивает мне свою тонкую и изящную руку.

– Аня. Меня зовут Аня, – произносит она тихим и ласковым голосом.

Так, в шесть часов вечера после войны встретился я со своей будущей женой.

1979–2000 гг.

Примечания

1

Заблоцкий Михаил Александрович (1912–1996) – советский и российский зоолог и зоотехник, кандидат биологических наук. Основатель первого российского зубрового питомника на базе Приокско-Террасного заповедника. Внес значительный вклад в восстановление популяции зубра. Награжден премией «The Global 500» Программы Организации Объединенных Наций по окружающей среде (ЮНЕП) ООН. В 2015 г. заповеднику было присвоено его имя.

2

Юдин Сергей Петрович (1889–1963) – русский и советский артист оперы (лирический тенор), режиссер и педагог. Заслуженный артист РСФСР (1933). 14 февраля 1911 г. впервые выступил на сцене Большого театра в партии Баяна в «Руслане и Людмиле» М. Глинки. Дебютной главной ролью Юдина стала в 1913 г. партия Ленского в «Евгении Онегине» П.И. Чайковского. В 1914 г. Юдин переходит из Большого театра в частную оперу С.И. Зимина, где вскоре становится ведущим исполнителем репертуара лирического тенора и одним из лидеров труппы. Юдин неоднократно выступал вместе с Ф.И. Шаляпиным. В 1919 г. Юдин возвращается в Большой театр. Юдин как режиссер в 1932–1933 г. осуществил постановку ряда опер: «Риголетто» Дж. Верди, «Паяцы» Р. Леонкавалло, «Моцарт и Сальери» Н. Римского-Корсакова. С 1948 по 1963 г. С.П. Юдин преподавал в Московской консерватории. Стал автором книги «Певец и голос», изданной в 1947 г., в которой отразил свой исполнительский и педагогический опыт.

3

То есть набор венерических болезней.

Content

Андрей Николаев
Освобождая Европу. Дневники лейтенанта. 1945 г

От издательства

На переформировании

Эшелон идет на запад

С боями через Венгрию

От Ивана до Санкт-Пёльтена

Последние дни войны

Последний год в армии

Примечания