Самуил Гордон

В пятницу вечером

Самуил Гордон.

«Кто знает о нем, кто слышал о нем — пусть отзовется!..»

На первый взгляд творческая и человеческая судьба Самуила Гордона в целом соответствует сложившемуся стереотипу представителя «многонациональной советской литературы» в ее еврейском изводе. Родился Самуил Гордон в Ковно, но вырос в украинских местечках, последним из которых было Погребище, которое он покинул незадолго до погрома в 1919 году. Учиться Гордон поступил на отделение еврейского языка и литературы Второго московского государственного университета, впоследствии Московского государственного педагогического института, в то время готовившего учителей для советских еврейских школ. Среди преподавателей еврейского отделения оказались крупнейшие советские литературоведы, критики и писатели, и под их руководством многие студенты пробовали силы в литературе.

В 1928 году Самуил Гордон опубликовал свои первые стихотворные опыты в варшавском еженедельнике «Литерарише блетер», в то время самом авторитетном литературном издании на идише. Как многим тогда казалось, в той публикации не было ничего предосудительного: «Литерарише блетер» не считался изданием антисоветским, и там нередко печатались советские авторы. Однако ситуация резко изменилась в 1929 году, вошедшем в историю как «год великого перелома», резкого разворота после конца нэпа к сталинской диктатуре. Против Гордона была развернута самая настоящая показательная кампания, что оказалось крайней неожиданностью для начинающего советского поэта, да и для его учителей тоже. Самуил Гордон был вынужден написать покаянное письмо в московскую газету «Дер эмес», на которое, в свою очередь, критически откликнулся в Варшаве редактор «Литерарише блетер» Нахман Майзель.

Оказавшись внезапно в центре международного скандала, Гордон отделался легким наказанием. Его исключили из комсомола и университета, однако благодаря заступничеству высокопоставленных лиц, посчитавших резкость критики неадекватной проступку никому не известного студента, вскоре восстановили и там, и там. Уже на излете советской власти Гордон воспроизвел эту историю в мемуарном романе «Изкер» («Поминальная молитва»), назвав своими спасителями Михаила Кольцова и Андрея Вышинского, в ту пору члена коллегии Наркомата просвещения РСФСР. По окончании университета Гордон несколько лет работал учителем и к поэзии более не возвращался.

В 1930-х годах Гордон успешно освоил популярный и востребованный в советской литературе и журналистике жанр очерка. Темой его стали еврейские сельскохозяйственные колонии в Крыму, которым он посвятил свою первую книгу «Между Азовским и Черным морем». В 1934 году Гордон посетил Биробиджан, написав серию очерков о Еврейской автономной области для минской еврейской газеты «Штерн» и для «Комсомольской правды». Эти очерки составили три сборника, выдержанные в принятом в то время оптимистически-восторженном духе. Как поясняет Геннадий Эстрайх, «довольно бесцветная проза Гордона всегда была поучительной»[1], что обеспечивало ему устойчивое положение в советской еврейской журналистике. В начале войны Гордон служил в армии, затем работал в Еврейском антифашистском комитете, и в 1944 году был принят в Союз писателей. Часть его военных рассказов вошла в сборник «Военное время», изданный в короткий после военный период возрождения советской еврейской культуры между 1945 и 1948 годами. Несмотря на несколько изданных книг, как отмечает Эстрайх, «Гордон все еще оставался малозаметным литератором», и его произведения не включались в наиболее престижные публикации[2]. В это время Гордон вновь приезжает в Биробиджан, и там в 1949 году его арестовывают по обвинению в шпионаже, национализме и антисоветской агитации.

В отличие от более заметных фигур советской еврейской литературы — Бергельсона, Квитко, Маркиша, Фефера — Гордон избежал расстрела. Он был приговорен к пятнадцати годам лагерей и на свободу вышел после смерти Сталина, в 1956 году. Через год в русском переводе появился его сборник «В пути». Всего за 1960-1990-е годы было опубликовано семь книг Гордона в переводе на русский язык, тиражом от 30 до 100 тыс. экземпляров каждая. Таким образом, Гордон занял одно из главных мест в послесталинской советской еврейской литературе. Именно из этих произведений и составлен настоящий сборник.

Как читать Самуила Гордона сегодня, да еще в русском переводе? До ареста, в 1930-1940-х годах, Гордон выработал определенный стиль, совмещавший общие правила социалистического реализма с определенными нюансами и намеками, адресованными «своему» читателю. Именно такой способ письма, в котором среди общесоветских штампов вдруг проскальзывали интересные наблюдения из реальной жизни советских евреев, и вызвал подозрение бдительных партийных бонз, что привело к его аресту. В 1960-х годах этот стиль получил дальнейшее развитие, но большой опасности уже не навлекал. Во-первых, значительно сократилось число потенциальных доносчиков, совмещавших знание еврейской традиции с преданностью советской власти; во-вторых, во время «оттепели» такого рода аллюзии уже не воспринимались как радикальное отклонение от канона соцреализма, тем более что в целом стиль Гордона выглядел достаточно консервативно. К тому же самые яркие еврейские аллюзии имели свойство сглаживаться в русском переводе. Однако именно этот малозаметный поверхностному взгляду пласт прозы Самуила Гордона и оказался особенно ценным для современного читателя, интересующегося советским еврейским прошлым. Как опытный очеркист, Гордон, безусловно, обладал острой этнографической наблюдательностью, что особенно заметно в его описаниях украинских местечек 1960-х годов.

Для своих размышлений о послевоенной судьбе советских евреев Гордон выбрал форму путевых очерков. У читателя, знакомого с еврейской литературой, она непосредственно соотносится с традицией «классиков», Менделе Мойхер-Сфорима, Шолом-Алейхема и в особенности Ицхака-Лейбуша Переца. В 1890 году Перец был одним из участников первой статистической экспедиции, в цель которой входило объективное описание социально-экономического положения евреев в польских местечках. Организатором и спонсором экспедиции стал крещеный еврей Ян (Иван) Блиох, в то время один из самых состоятельных людей Польши. Блиох намеревался продемонстрировать польскому обществу, что евреи являются не чуждым элементом, жившим, по выражению тогдашних антисемитов, в «порах польского общества», но его органической частью. По иронии судьбы собранные данные оказались впоследствии использованы сионистами для того, чтобы доказать, что у евреев нет экономических и социальных перспектив. Перец, вместе с будущим сионистским деятелем Нахумом Соколовым, отправился изучать местечки Томашовского повета Люблинской губернии, одной из самых отсталых и бедных областей Польши. Его мало интересовала статистика, однако он был поражен нищетой и безысходностью, которые царили в местечковой жизни. Результатом той экспедиции стал цикл «Путевые картины из поездки в Томашовский повет», опубликованный на идише в 1891 году. В отличие от большинства своих современников, в том числе Менделе и Шолом-Алейхема, Перец не старался имитировать голос «простого еврея», вроде Тевье-молочника или Менахема-Мендла. Он вел серьезный разговор с интеллигентным, городским читателем, рассказывая, подобно путешественнику-этнографу, о жизни и обычаях экзотического племени.

Самуил Гордон отправился в свое путешествие по украинским местечкам в середине 1960-х годов, оформив его через Союз писателей как творческую командировку от журнала «Советиш геймланд». Серия «Путевые картины» (на идише «Местечки. Путевые картины»), название которой отсылает читателя к Перецу, печаталась в журнале начиная с 1966 года и затем неоднократно включалась в книги Гордона на идише и русском языке. Смысловым началом цикла может служить очерк «В разрушенной крепости» (в оригинале «Меджибож»), открывающийся размышлениями автора о своем «проекте» в контексте еврейской литературы. Изучая расписание на автобусной станции в областном центре Хмельницкий (в своей книге писатель чаще его называет прежним именем Проскуров), автор представляет себе известных еврейских писателей прошлого, каждый из которых зовет его в свой город: «дедушка Менделе» показывает пальцем на «холмистый город Каменец-Подольский», основоположник еврейского театра Аврам Гольдфаден убеждает, что Старо-Константинов ближе, «Нахман и Гершеле зовут меня в Вроцлав и в Острополь».

Уже в этом скупом перечислении имен заметна одна из характерных особенностей стиля Самуила Гордона. Если Менделе и Гольдфаден кажутся нам вполне приемлемыми здесь, хотя и изрядно подзабытыми фигурами советского канона еврейской литературы, то упоминание знаменитого хасидского учителя Нахмана Брацлавского (в оригинале он даже назван «ребе Нахман») в одном ряду с ними было достаточно смелой новацией. Для пущей безопасности в русском издании к его имени добавлена поясняющая сноска: «сказитель-импровизатор», ставящая его в один ряд с фольклорным персонажем Гершеле Остропольским. После этого следует несколько туманная фраза: «появляются из небытия Давид Бергельсон, Дер Нистор, Давид Гофштейн» (примечательно, что в еврейском оригинале нет слова «небытие»). Все эти писатели погибли во время репрессий 1948–1952 годов, полностью уничтоживших официальную еврейскую культуру в СССР, однако трагическая их судьба не могла быть предметом открытого обсуждения до самой перестройки, до конца 1980-х годов. В отличие, к примеру, от публичных процессов 1930-х годов, официально осужденных как проявления культа личности, эта антисемитская кампания оставалась темой закрытой. Явление погибших писателей Гордону на автостанции в Хмельницком как бы уполномочивает его продолжать их дело. Таким образом населенные пункты на карте автобусного сообщения Хмельницкой области, «старинные славянские названия городов и местечек, которые я в детстве воспринимал как еврейские», превращают географию в историю, причем такую, которая доступна лишь читателям, знакомым с еврейской культурой.

Произведя рекогносцировку в пространстве и времени, Гордон отправляется в Меджибож. Свой выбор он объясняет тем, что в местечках, расположенных вблизи железной дороги, он побывал сразу же после войны — «но далекие, заброшенные местечки, такие, как Меджибож, откуда жители не успевали эвакуироваться и при каждом бедствии страдали раньше всех и больше всех, уцелели ли они, эти местечки, до войны еще сохранявшие многое из того, что принято назвать местечковым укладом?». Примечательно, что Меджибож не фигурировал среди историко-литературных ассоциаций, хотя его место в еврейской истории весьма значимо: там жил и похоронен основоположник хасидизма Исраэль Бааль-Шем-Тов (Балшем).

В силу определенных, видимо хорошо ему известных, причин Гордон предпочитает другое, «этнографическое» объяснение своего выбора. Однако фигура Балшема появляется сразу по прибытии автора в Меджибож. Подобно Нахману, он представлен народным героем, целителем и автором мелодий. Первое впечатление от Меджибожа заставляет Гордона сформулировать вопрос, который будет занимать его в дальнейших странствиях: «Если бы я не знал, что это Меджибож, догадался бы я тогда, что в прошлом это было местечко?» Остались ли какие-либо видимые следы от прежнего еврейского местечка и как их узнать?

Пристально вглядываясь в один из домов, Гордон отмечает характерные еврейские признаки, заметные лишь тому, кто хорошо сохранил их в памяти: «Хотя дом по-деревенски выкрашен в светло-голубой цвет и крыша покрыта шифером, но все же он сохранил нечто такое, что, если бы его перенести даже на Крайний Север, нетрудно было бы догадаться, где он прежде стоял. Об этом рассказывали бы узкие окошки и ставни, высокий цоколь, покривившееся крылечко, узкий фасад и многие другие приметы, которые просто не перечислишь». Как отмечает историк еврейской местечковой архитектуры Алла Соколова, именно голубой цвет деревянной обшивки отличает сельские украинские дома от городских домов евреев, предпочитавших коричневый цвет. Другие «приметы» также соответствуют городской, более плотной застройке. Любопытно в этом описании также неожиданное предположение о переносе дома на Крайний Север, в котором можно увидеть намек на годы, проведенные автором в воркутинских лагерях.

Поведение Гордона в отношениях с местными жителями выглядит весьма профессионально с точки зрения антропологии: «Наученный опытом, я знаю: едва начинаешь у местного человека расспрашивать, кто он, что он и как его зовут, разговор сразу теряет свою задушевность. Я предпочитаю, чтобы расспрашивали меня». При этом он умело избегает прямо говорить об истинной цели своего путешествия, постепенно подводя собеседника к рассказу о своих местах. Первый встреченный им житель Меджибожа подтверждает его впечатления: «Видите эти огороды и садики? Перед войной здесь везде стояли дома. И вон там, где теперь парк, тоже были дома, и какие дома!» Немецкая оккупация не только уничтожила евреев местечка, но и стерла следы их присутствия в ландшафте, превратив некогда цветущий город в заурядную деревню: «Кроме двух каменных зданий десятилеток, остальные дома ничем особенным друг от друга не отличались, и все-таки я останавливался почти возле каждого дома и заглядывал чуть ли не в каждый двор». Тема войны и разрушения постоянно присутствует в разговорах с местными жителями, и ее частой метафорой служит образ обрубленного дерева; об этом напоминает и рисунок на заглавной странице цикла в еврейском издании.

Фигура Балшема возникает в разговоре сразу после обсуждения упадка местечка, по ассоциации с необычным названием переулка. В уже знакомой нам манере Гордон подводит к еврейским реалиям как бы невзначай. Встреченная им жительница спрашивает: «А вы еще не были у Балшема? Он похоронен на старом еврейском кладбище. Это недалеко, возле колонки. Но поторопитесь, скоро вечер. У кого ни спросите, у еврея или нееврея, каждый скажет, где похоронен Балшем». Оказывается, Балшем известен каждому жителю Меджибожа, в котором даже свой экскурсовод имеется, готовый проводить к могиле Балшема. По свидетельству Гордона, в середине 1960-х годов еще активно практиковался старинный еврейский обычай приносить на могилу праведника квитлех — записки с пожеланиями разного рода благ и здоровья. Наблюдение Гордона о том, что все записки кончаются пожеланием мира на земле, может показаться данью советской идеологии, однако и оно подтверждается более поздними этнографическими наблюдениями в местечках Подолии. Обращаясь к усопшим родителям, евреи традиционно заканчивают свою просьбу пожеланием «шолем аф дер велт» — «мир во всем мире». По соседству с могилой Балшема находится могила Гершеле Остропольского (1770?—1810), героя многочисленных фольклорных историй, служившего своего рода придворным шутом при страдавшем депрессией внуке Бешта, хасидском цадике ребе Борухе Меджибожском. Таким образом, Гордон подчеркивает фольклорный аспект хасидизма, устраняя тем самым потенциальную идеологическую опасность пропаганды религии. Балшем и Нахман, наряду с Гершеле, оказываются вполне невинными персонажами народного творчества. Заканчивается эта история размышлением о судьбе местечек в Советском Союзе. Гордон справедливо полагает, что те из них, что находятся вдалеке от железной дороги, захиреют и превратятся в деревни, а железнодорожные станции смогут вырасти в небольшие города.

Примером такого успешного преобразования служит Крыжополь, где городской вид сочетается с атмосферой старого местечка. Дежурная в гостинице встречает приезжего приветствием «мазл тов», однако места для него не находится, поскольку вся гостиница занята. Город полностью захвачен свадьбой: «Тротуары забиты, а по мостовой никто не идет, только музыканты и фотограф могут пока пользоваться проезжей частью, отведенной для жениха и невесты». Поддавшись недоразумению, рассказчик невольно начинает играть свата из Бессарабии и на ходу сочинять истории. Современные советские еврейские писатели, Ихил Шрайбман и Авром Гонтарь, да и сам Гордон оказываются включенными в круговорот рассказов, переходящих из уст в книгу и из книги в уста, создавая тем самым общее еврейское культурное пространство, где переплетаются фольклор и литература. Посредником между народом и литературой служат абоненты журнала «Советиш геймланд». Местечковый учитель математики Шадаровский объясняет приезжему писателю механизм фольклоризации литературы: «Достаточно, чтобы кто-нибудь из подписчиков пересказал прочитанное тому или другому, чтобы все местечко считало, что оно „прочло“ журнал. А пересказ, сами понимаете, отличается от оригинала». Так Гордон объясняет себе и своим читателям, что в местечках идиш жив и даже не умеющие читать на идише знакомы с еврейской литературой. Более того, добавляет Шадаровский, «я должен моим коллегам пересказывать журнал, конечно, по-украински. Так в нашем местечке к еврейским читателям журнала добавились и украинские».

В юго-восточной части Подолии, где находятся Крыжополь, Вапнярка, Жмеринка, Шаргород, война и оккупация имеют особую историю. Эта территория между Днестром и Южным Бугом входила в так называемую Транснистрию, зону румынской оккупации. Румынские власти с особенной жестокостью пригнали сюда евреев из Бессарабии и с Буковины, поселив их с местными евреями в гетто, где свирепствовали голод и болезни. Самым страшным был лагерь в Печоре на берегу Южного Буга, куда насильно отправляли трудоспособных евреев из гетто и откуда многие попадали в немецкую зону. Однако, в отличие от немецкой зоны оккупации, включавшей, например, Меджибож, в Транснистрии, за исключением Одессы, евреи не подвергались массовому уничтожению. Именно этим объясняется такая разница в описаниях Меджибожа и Крыжополя. Как и в других случаях, Гордон — осознанно или нет — делит читателей на «внутренних» и «внешних», «своих» и «чужих», предполагая знание контекста и узнавание деталей.

Железная дорога как место действия и форма организации текста была одним из художественных открытий Шолом-Алейхема. Его цикл «Железнодорожные рассказы» (1903–1909) представляет читателю своего рода Касриловку на колесах, коллективную еврейскую общность, сорванную со своих насиженных мест бурными событиями начала XX века. Постоянно перемещаясь в пространстве, евреи поддерживают свое культурное единство рассказыванием историй, которые начинаются так же внезапно, как и обрываются, при посадке или высадке очередного пассажира-рассказчика. Для Гордона железная дорога является таким же еврейским «местом памяти», как и расположенные вблизи или вдали от нее местечки. Он даже находит современный аналог знаменитого «праздношатающегося» поезда, вокруг которого Шолом-Алейхем образовал специальный цикл внутри «Железнодорожных рассказов»: «Не пересчитать рельсы на станции Казатин, не проходит и часа, чтобы не промчалось несколько поездов. Они здесь не задерживаются. Постоят пять-десять минут и отправляются дальше. Но жашковский поезд-другой. Он не лезет на первую платформу, приходит без шума и целый час терпеливо ждет. И пассажирам передаются его спокойствие и медлительность: никто не спешит, никто не толкается, никто не боится опоздать. Он скромно стоит на боковой платформе. И, кроме меня, никто, кажется, не спрашивает у проводников, куда этот поезд идет. У него, видимо, свои постоянные пассажиры». Этот особый поезд привозит автора в местечко Погребище, где прошло его детство и где в 1919 году произошел страшный погром. В местном загсе, куда он зашел в поисках сведений о своих родных, он встретил странного человека, посвятившего всю жизнь поискам следов своей семьи. Переезжая из одного местечка в другое, этот загадочный персонаж прочитывает подряд все имена в регистрационных книгах, прибавляя «мир праху его» к именам умерших естественной смертью и «вечная память» к именам погибших.

Эволюция местечек, их прошлое и будущее, постоянно занимает Гордона в его поездках. Он ищет материальные следы прошлого, через которые реальность связывается с литературой. С такой целью он отправляется в деревню Воронково, где прошло детство Шолема Рабиновича, будущего Шолом-Алейхема. Именно Воронково послужило прототипом знаменитой Касриловки, символического образа еврейского местечка. Готовясь к волнующему свиданию, Гордон внимательно перечитывает «энциклопедию прежней жизни в местечках» — автобиографический роман Шолом-Алейхема «С ярмарки». Поездка в Воронково представляется ему как своего рода паломничество, подобное традиционным хасидским паломничествам к могилам цадиков. Тесный и грязный автобус, трясущийся по пыльным сельским дорогам, напоминает ему подводу из прежней местечковой жизни. Однако по приезде его ждет разочарование: волшебное местечко оказывается обычной украинской деревней, «с бело-голубыми мазанками, с низкими плетнями, с глиняными крынками на плетнях». Одна из таких мазанок уже давно стоит на месте дома, где когда-то жил Шолом-Алейхем. Снова возникает знакомая тема пустого пространства: место знаменитого касриловского базара занимает парк, в котором автор заблудился: «…перехожу от дерева к дереву, с тропинки на тропинку и сам не знаю, что и кого ищу, кого собираюсь здесь встретить». Встреченные им пожилые жители подтверждают его грустные размышления о полном превращении местечкового пейзажа в деревенский. Даже Казачья гора, подробно описанная Шолом-Алейхемом, оказывается срытой. И все же Гордону удается увидеть ее в своего рода мистическом откровении, вызванном еврейской речью местной библиотекарши. Как и полагается в хасидской истории, наш герой, несмотря на все препятствия на пути, в конце концов удостаивается чуда благодаря своей вере и настойчивости. Он взбирается на вершину воображаемой горы и произносит «чудодейственное заклинание из романа „С ярмарки“»: «Кто знает о нем, кто слышал о нем — пусть отзовется!..» Его призыв обращен к «своим» читателям, таким же, как и он, «хасидам» Шолом-Алейхема, рассеянным по всему миру.

Михаил Крутиков

НОВЕЛЛЫ

Ветка сирени

У завешенного марлей отворенного окна, чтобы мухи не налетели в комнату, сидели в одних ночных рубахах обе дочери вдовы Шифры: двадцатитрехлетняя Сима и младшая Аня. Мать суетилась на крошечной, в одно окошко, кухоньке у чадящего керогаза, то и дело выглядывая во двор, где под солнцем сушились на веревке простиранные платьица девушек. Жалкий скарб, что семья, возвращаясь из эвакуации, везла с собой, исчез где-то в пути, а подсобрать денег и купить себе еще по одному платью, чтобы не сидеть каждый раз, как сегодня, вот так, в исподнем, дожидаясь, когда высохнет единственный наряд, пока не могли. Нет еще и трех месяцев, как они вернулись и поступили работать на керамический завод. Окно, у которого сидели Сима и Аня, выходило на улицу, не столь широкую, чтобы сестры не могли приметить на погонах у проходящего военного двух подполковничьих звездочек. Но когда он вдруг остановился и начал, как показалось девушкам, всматриваться в их домик, то своим юным видом скорее напомнил лейтенанта.

Спустя некоторое время они снова его увидели. Он возвращался, но уже не по мостовой, а по деревянному заплатанному тротуару, вплотную прижатому к полуразрушенному домику с единственной уцелевшей в нем комнатой, куда вселил их временно горсовет.

Когда военный прошел, девушки, как сговорившись, в один голос ахнули: «Ах, какой красивый!» И тут же отбежали от окна. Им показалось, что слишком громко крикнули и подполковник, вероятно, услышал.

— Твой Наум ведь тоже красивый, — полушепотом заметила Аня, зная, что это будет приятно сестре, которая снова была у окна и осторожно приподнимала краешек марлевой завесы.

— Глупенькая, при чем тут Наум? Ну, конечно, мой Наум симпатичный малый, но этот… Да я в жизни такого красавца не видела! Глаз нельзя от него оторвать. Как ты думаешь, сколько ему примерно лет?

— Откуда мне знать? Пожалуй, он одних лет с твоим Наумом…

— Глупенькая, ну что ты говоришь? Моему Науму скоро тридцать, а этому не больше двадцати пяти — двадцати шести… Ты не смотри, что он уже подполковник. На войне, если ты храбрый и с головой, не то что подполковником, а и генералом можно было стать. Я про такое не раз слышала… Заметила, какие у него глаза? Синие, как небо, а ресницы длинные, прямо как у девушки. А какие черты благородные!..

— И когда ты, Сима, успела все это разглядеть?

Но Сима, будто не расслышав, продолжала еще более восхищенно:

— А фигура! Высок, строен как тополь… Представляю, скольким девушкам вскружил он голову! Смотри, Анка, опять идет сюда! Клянусь, он кого-то ищет!

— Не тебя ли?

— Скорей всего тебя. Я ведь уже занята, у меня есть жених, это во-первых, — Сима шутя стала считать. — А во-вторых, ты и помоложе, и покрасивей…

На этот раз военный остановился посреди тротуара, почти против их окна.

— Мама, — позвала Сима, — ты не знаешь, кто тут до войны жил?

— Нет, а что такое?

— Тут все подполковник один ходит, не иначе ищет кого-то. Выйди к нему и спроси.

Шифра краем подола смахнула пот с лица, наскоро пригладила свои поседевшие волосы и открыла дверь.

— Товарищ, — окликнула она с порога задумчивого военного, — вы, случайно, не жили здесь раньше?

Офицер взглянул на пожилую, в незашнурованных разношенных ботинках женщину и, поднеся по-военному руку к козырьку, ответил:

— Нет. — И тут же, словно объясняя, почему он здесь вертится, продолжал: — Я не местный. Впервые в вашем городе. Меня сюда на работу направили. На цементный завод. Но сегодня воскресенье. И там никого нет. Так что решил пройтись пока по городу, ознакомиться с ним. Замечательный у вас город!

Шифра вздохнула:

— Видели бы вы его перед войной. Другого такого красавца на всем свете не было. Боже мой, что с ним сталось!.. Вы же видите, в каком дворце живем. Нам еще повезло. Те, кто вернулись из эвакуации позже, и этого не имеют. Многие живут пока под открытым, можно сказать, небом. Хорошо еще, что это лето. Какая жара нынче стоит.

— Да, очень жаркий день сегодня… — Он снял фуражку и вытер платком вспотевший лоб. — Извините, у вас холодной водички не найдется?

— С превеликим удовольствием! Да вы входите! — Шифра широко распахнула дверь, пропуская военного.

Не успел он и двух шагов ступить, как из соседней с кухней полумрачной комнаты донеслись испуганные девичьи голоса.

— Ой! — всплеснула руками Шифра и мгновенно закрыла дверь комнаты. — Совсем забыла, что мои дочки там переодеваются…

Она зачерпнула полную кружку воды и подала гостю.

Военный сердечно поблагодарил, извинился за беспокойство и вышел. В те считанные минуты, пока его не было на улице, зной, как ему показалось, стал еще сильнее, солнце так и жгло. Но он все же пошел спокойным, размеренным шагом, не торопясь спрятаться в тень. Он был привычен к любой погоде и не стремился от этого отвыкнуть.

Молодого человека с двумя звездочками подполковника на погонах звали Виктор Корф. Сима не очень ошиблась, определяя его возраст. До тридцати ему было еще далеко. А что до его красоты, то был и впрямь очень красив. Анка просто слепая, если могла сравнить его с Наумом. Но она это, разумеется, сделала нарочно, словно боялась, не разочаруется ли теперь Сима в своем женихе, который был не так молод и блистателен.

Корф действительно принадлежал к тому роду мужчин, на которых оглядываются прохожие. Не так высок, чтобы еще издали бросалось в глаза, чуть повыше среднего роста, в меру стройный, подтянутый, как кадровые офицеры, хотя таковым он, собственно, не был. Свой путь на войне он начал простым солдатом. Тем, что службу закончил подполковником, был он, возможно, обязан, помимо необычайной своей храбрости, отчасти и обаянию, душевности и привлекательности. У него светлое лицо, голубые добрые глаза, нежные девичьи губы. Небольшие черные усики, которые по замыслу должны были, видимо, придавать ему солидности, делали его еще моложе. Неудивительно, что Сима с Аней, увидев его в окне, подумали, что не одной девушке вскружил он уже голову. А у той, на ком он женится, если, конечно, он еще не женат, не будет ни одного спокойного дня.

Но именно в этом-то сестры и ошибались. У Маши, на которой Виктор женился года два назад, не было ни единого повода усомниться в его верности. А Маша была не из первых красавиц, к тому же даже постарше его. Они познакомились еще на фронте. Маша была радисткой в его части. После демобилизации Виктор вернулся в энергетический институт, который не успел в свое время закончить: он ушел добровольцем на фронт с четвертого курса.

Незадолго до защиты диплома Виктор неожиданно потерял свою Машу. Она умерла на третий день после родов, оставив ему девочку с большими голубыми глазами, как у него, и золотыми кудрями, как у Маши.

Среди знакомых Корфа нашлось бы немало красивых и молодых девушек, готовых пойти за него и заменить малышке мать. Но Виктор не спешил. Слишком свежа была еще рана. Прежде он и сам не знал, как дорога была ему его «старушка», как называл он любовно свою Машу. Недели через три после горькой утраты он отвез на какое-то время девочку, которой дал имя умершей, к своей старшей сестре в село, а сам с головой углубился в занятия, готовясь к защите диплома, заглушая этим душевную боль.

И когда выпускнику института инженеру-электрику Корфу предложили работу в другом городе, он не стал возражать. Цементный завод, на который он прибыл, не мог предоставить ему, несемейному, отдельной комнаты в общежитии, а в единственной, заново отстроенной в городе гостинице свободного номера также не нашлось. Но зато общие номера в гостинице все же не столь громоздкие и неуютные, как в заводском общежитии. В конце концов нашлось для него место в одном из номеров. Он делил комнату еще с тремя постояльцами, двое из которых оказались тоже инженерами и тоже недавними фронтовиками. Корф отличался от них лишь тем, что до сих пор не расстался с военной формой. Он так сжился с ней, что никак не мог сменить на свой серый костюм, приобретенный еще при Маше. За все время он надевал его раза два-три, не более.

С того воскресного утра, когда Корф приехал в этот город и, прогуливаясь, случайно забрел на тихую зеленую улицу с деревянным заплатанным тротуаром, прошло немало дней. Города он все еще толком не знал, хотя исходил его, кажется, уже вдоль и поперек. Но ни одна улица, кроме главной, не запомнилась ему настолько, чтобы он мог попасть на нее сразу, не поплутав. Редко он расспрашивал прохожих, как добраться к той или другой улице, если там уже был однажды! Поэтому не удивился, когда, прохаживаясь как-то под вечер, вдруг увидел перед собой полуразрушенный домик с отворенным, занавешенным марлей окном. Он невольно рассмеялся. Ему вспомнились испуганные возгласы полуодетых девушек, когда он переступил порог кухни. За считанные секунды, пока их мать успела затворить дверь комнаты, он успел заметить, что девушки молоды и миловидны. А та, что повыше, пожалуй, и вовсе красивая. У нее большие черные глаза, тонкое нежное лицо.

И тут Корфу подумалось, что ему следовало в тот раз воспользоваться случаем и завести знакомство с этим семейством. А то ведь и сейчас, спустя месяц после приезда, у него в этом городе нет ни одного близкого знакомого, не считая трех сожителей по гостинице. Все его новые знакомые живут далеко, на самой окраине, рядом с заводом.

Его потянуло войти в дом. Только чем он объяснит свой внезапный приход? Сейчас ведь вечер, не день, нет такой жары, чтобы попросить, как тогда, кружку холодной воды. А просто так войти нелепо. Разве походить здесь да подождать, может, кто-нибудь выйдет, тогда и дорогу в гостиницу спросить можно. Ну и что, если они его здесь уже однажды видели и он не расспрашивал тогда, как добраться отсюда в гостиницу.

— Добрый вечер.

Корф недоуменно оглянулся. Девушка в светло-коричневом платье с вышитой на груди веткой сирени была ему совершенно незнакома. Да и русого парня рядом с ней он тоже, кажется, видит впервые.

— Вы меня не узнали, потому что никогда не видели. Мы с сестрой так перепугали вас тогда своими криками, что вы сразу исчезли. Но мы успели вас разглядеть. Так что знакомство, можно сказать, уже состоялось. — Она протянула руку: — Меня зовут Сима.

— Виктор Эммануилович. А вас как зовут? — обратился он к ее провожатому, который как-то вдруг растерялся в присутствии этого стройного, красивого подполковника, почувствовав для себя опасность. Он же видит, как Сима смотрит на него, сравнивает, наверное, с ним, Наумом.

От растерянности Наум назвал свое имя так тихо, что Симе пришлось повторить его, и тут же она громко крикнула в окно:

— Анка, выйди-ка, глянь только, кого я тут встретила!

Не успела Анка закрыть за собой дверь, а уж Сима представляла ее:

— Моя младшая сестра Аня.

— Виктор. — Сам того не заметив, он несколько задержал ее руку в своей. — Вот вас я бы, кажется, узнал.

— Меня? — Аня смущенно опустила глаза.

Густая чернота в ее глазах произвела на Корфа такое впечатление, словно они были доверху наполнены тушью. Смущенная улыбка скользнула по ее милому лицу и задержалась в уголках губ. Нет ничего схожего с его Машей, что он невольно искал в каждой девушке, с которой его знакомили. Но впервые с тех пор, как остался один, ему показалось, что эта девушка могла бы заменить его маленькой дочке маму. А от этого зависит все. Вся его дальнейшая жизнь зависит прежде всего от того, будет ли у Машеньки преданная мать. Без этого любовь его не имеет под собой опоры.

— Вы тут, наверно, кого-нибудь ищете? — спросила Аня, краснея от его взгляда.

— Да как вам сказать, — вполголоса, словно не желая, чтобы его слышали стоявшие рядом Сима с Наумом, отвечал он. — Не всегда находит тот, кто ищет. Нередко случается наоборот. — И, не давая Ане вдуматься в сказанное им, быстро спросил: — Не согласитесь ли вы быть моим экскурсоводом, познакомить меня с вашим городом, чтобы я поменьше плутал в нем?

— А что, Аня, и в самом деле, прошлась бы…

— Ты же знаешь, Сима, что мне сегодня некогда!

Сима взглянула на сестру, но ничего не спросила, хотя и понятия не имела, чем это Аня сегодня так занята. Симе не хотелось упустить случая ближе познакомить сестру с этим милым молодым подполковником, и она стала ее уговаривать:

— Приезжий человек просит показать ему город, как же можно ему в этом отказать? Не можешь сегодня, так договоритесь на другой день. Знаете, Виктор Эммануилович, не будь у нас на сегодня билетов в театр, мы бы сами пошли показать вам город. Правда, Наум?

— Разумеется.

— Послушайте, пойдемте с нами в театр! Вы ведь там еще не были? Он у нас новый, гораздо просторней довоенного. Прежний тоже был большой и красивый. Особенно запомнился мне занавес. Очень красивый занавес там был.

— А достанет ли Виктор Эммануилович билет? — вмешался Наум.

— Ну вот еще! Для фронтовика в кассе всегда найдется, я думаю, лишний билет. — И, взяв под руки Наума и Виктора, Сима широким шагом повела их от домика, ощущая спиной провожающий взгляд сестры.

…Это, вероятно, не совсем пристойно, подумал о себе Корф, когда на следующий день вновь завернул на ту же улицу и, не спросив вчера у той, к кому сейчас направился, желает ли она, чтобы он пришел, все же постучал в дверь.

— Аня только что ушла. Она скоро должна вернуться.

Виктора не удивило, что Шифра его опередила, не дожидаясь вопросов. Этим Шифра освободила его от ведения скрытой игры. Первым делом он бы, конечно, спросил о старшей, о Симе, которую вчера проводил до театра. Шифра сразу бы поняла, что не к старшей дочери он пришел. Материнское сердце обмануть трудно. Да и не собирался он ее обманывать, скрывать, к кому пришел. Шифра, очевидно, не только преданная, но и умная мать. Она оставила его в комнате одного, чтобы своим присутствием не вынуждать заводить разговор о младшей дочери.

Собственно говоря, Виктор Эммануилович сам не знал, что, к примеру, он бы ответил, если Шифра и в самом деле завела бы с ним такой разговор. Ничего удивительного, если мать взрослой дочери хочет знать, что представляет собой человек, который на этот раз уже не случайно забрел сюда, тем более если он не на год и не на два старше дочери и был уже женат. Он ведь не скрыл бы все это от нее, если бы она спросила.

В комнатушке с облезлыми стенами, низким потолком стояли две железные кровати, покрытые дешевыми одеялами, венский стул с заплатанным сиденьем, две табуретки, шкаф с фанерной дверцей.

Долго сидеть и ждать Корфу не пришлось. Но когда Аня вошла, Виктор растерялся, кажется, больше ее.

— Вас, вероятно, удивляет, что вы застали меня сегодня здесь? — Он старался скрыть свою растерянность, но не знал, как ее побороть.

Нет, Аню не удивило то, что она застала его сегодня здесь. По тому, как при знакомстве он задержал ее руку в своей, Ане показалось, что он не случайно забрел сюда вчера.

Аня ему ничего не ответила, ждала, чем он объяснит свой сегодняшний приход. Опять заблудился?

— Как вы могли заметить, — продолжал Корф, не дожидаясь ее ответа, — я уже не в том возрасте, чтобы вести себя как молодой парнишка. Играть, как говорится, в прятки. Я не собираюсь скрывать от вас, к кому пришел. Думаю, и вы это знаете. Я пришел сюда потому, что хотел видеть вас… Я должен был вас увидеть…

Виктор Эммануилович не может сказать, что вел себя не так, как представился сегодня: не юнцом, а человеком в годах. Уже который час кружат они по окрестным улицам и переулкам, таким же тихим и полуразрушенным, но о том, что Аня с замирающим сердцем ожидала от него услышать, Виктор ни словом не обмолвился. И не только для нее, но и для него самого было пока тайной, почему он так хотел ее увидеть.

Нераскрытой тайной осталось это и неделю, и две недели спустя, хотя они часто виделись.

Приходил он всегда неожиданно, не условившись заранее, словно сомневался, придет ли сюда еще. Из-за недоговоренности Виктор два-три раза не дожидался ее. Но каждый раз ему казалось, что мать, да и сестра, и даже этот высокий парень, которого Виктор все время здесь застает, Наум, что все они знают, где Аня, только ему сказать не хотят.

Когда не застал Аню Виктор дома два вечера кряду, ему показалось это странным и вызвало даже подозрение, потому что накануне он все рассказал ей о себе, о своей умершей жене, о маленькой Машеньке, по которой так тоскует…

Аня могла истолковать все по-иному, подумать, что своим рассказом он хочет отдалить ее от себя и на этом прекратить знакомство. Или она сама, узнав обо всем, решила не встречаться с ним. А Виктор уже сожалея о том, что поторопился с откровениями, и не совсем понимал, зачем он это сделал. Скорее всего, потому, что в тот вечер впервые так остро почувствовал, как близка ему эта девушка с большими черными, точно доверху наполненными тушью, глазами, ощутил, что это единственный на свете человек, кому он мог бы доверить свою маленькую Машеньку. Но и после того, как Виктор сделал для себя это открытие, он все равно продолжал приходить неожиданно, не условившись о встрече заранее. Только не было больше случая, чтобы он не застал Аню дома или ему пришлось долго ее дожидаться.

В ближайшее воскресенье Виктор принес два билета в театр. В этот вечер там показывали «Трех сестер», спектакль, на который, как уверял Наум, билетов не достать, даже на галерку.

— Невозможного в жизни не бывает, дорогой товарищ Наум, — ответил ему тогда Виктор.

— И вы беретесь это доказать?

— Если, конечно, понадобится.

И Виктор доказал это не Науму или еще кому-либо, а, пожалуй, себе самому. Дело и впрямь оказалось непростым, как непросто было в его жизни многое, чего ему приходилось добиваться.

Увидев билеты, Аня в первый момент страшно обрадовалась, глаза у нее так и вспыхнули, но огонек этот тут же померк.

— К сожалению, сегодня я не смогу пойти.

Как ни неожиданно прозвучали ее слова, Корф ничем не выдал своего недоумения, точно ждал такого ответа. Он только сказал:

— Очень жаль.

Жаль ему было не потраченных напрасно усилий, которые он приложил, чтобы достать билеты, хотя Аня, конечно, могла понять это именно так. Жаль было, что он так поздно понял, почему, бывало, часами сидел здесь понапрасну, дожидаясь Аню, и ни мать, ни сестра не могли сказать ему, вернее, не хотели сказать, куда она ушла. Его, видимо, считают для нее слишком старым, ему ведь пошел двадцать восьмой год, да и ребенок у него на руках. Тот, ради встречи с которым Аня отказывается пойти с ним, Виктором, сегодня в театр, намного, надо полагать, моложе и не вдовец с грудным ребенком на руках. А ей, Ане, нет и девятнадцати. Не из опасений ли, что тот, другой, увидит ее с ним, с Корфом, Аня водила его во время вечерних прогулок по безлюдным окраинным улочкам и ни разу они не прошлись по главной.

— А завтра? — спросил на всякий случай Виктор, пряча билеты в карман кителя.

— Завтра я свободна! — Глаза ее снова весело заблистали. — Я и сегодня пошла бы, знай заранее. Мы бы с Симой договорились, и она меня подменила. У нас тут тетя, старая одинокая женщина, никого, кроме нас, у нее нет. На прошлой неделе она тяжело заболела, ее нельзя оставлять одну. Вот мы с сестрой по очереди и навещаем ее. День я, день сестра… Сегодня как раз мой черед. Знай я заранее, что вы достанете билеты в театр на сегодня, договорилась бы с Симой, чтобы она пошла к тете. Но Сима незадолго до вашего прихода ушла со своим Наумом куда-то в гости… Не понимаю, почему вы улыбаетесь? Не верите мне?

— Как вы могли такое подумать? Какое я имею право не верить вам?

Виктор не имел права не верить Ане, но сомневаться в рассказанном ею, разумеется, мог. И не только потому, что до сегодняшнего дня ни о какой тете она не упоминала. Аня сказала, что тетя заболела на прошлой неделе, а он не заставал Аню по вечерам и раньше. Виктор решил проводить Аню, но совсем не потому, что не поверил ей.

— Не надо меня провожать, — отговорила его Аня. — Вы из-за меня опоздаете в театр. Тетя живет на другом конце города, очень далеко отсюда.

— А я и не собираюсь идти без вас в театр.

— Билеты же пропадут! Ах, если бы Сима знала… Идите, непременно идите. Я-то эту пьесу видела, не здесь, правда, а в эвакуации…

В конце концов Аня уговорила его пойти на спектакль.

Зачем Ане надо было придумывать, что Сима с Наумом пошли куда-то в гости? Он еще издали увидел их перед входом в театр.

Сима была в том самом светло-коричневом платье с вышитой на груди веткой сирени, в котором он уже не раз видел ее. Сима с Наумом, как и многие другие, останавливали каждого, кто приближался к трехэтажному зданию с белыми скульптурными львами у входа, спрашивая лишний билет.

— Вы тоже, кажется, за лишним билетиком? — спросил Корфа Наум, не скрывая, что подполковнику нечем похвастаться перед ними.

— Да нет, — Виктор достал из кармана два билета, — я пришел продать их.

— Вы шутите!

— Нисколько. Пожалуйста, — он протянул билеты подоспевшей Симе.

Сима не сомневалась, что Виктор был у них и Анка опять отказалась пойти в театр. Вероятно, снова придумала какую-нибудь отговорку, почему не может сегодня пойти.

— Нет, нет, вы что, оскорбить меня хотите? — Виктор отвел от себя руку Симы, протянувшей ему деньги. — Да перестаньте. Ну, хорошо, рассчитаетесь со мной в другой раз тем же…

— Вам прекрасно известно, что на «Трех сестер» мы не сможем достать вам билеты.

— Пусть будет на другой спектакль… — И, пораздумав, как бы советуясь с собой, сказать или не сказать, тихо прибавил: — Только в такой вечер, когда сестра ваша будет свободна. Сегодня, как вы знаете, она пойти не смогла.

— Да, я знаю, — растерянно ответила Сима, отводя смущенно взгляд.

— Она ушла к больной тете. Аня сказала, что сегодня ее очередь.

— К кому? — переспросила Сима, но тут же спохватилась: — Ну да, конечно! А потом, знаете, наша Аня не такая уж театралка, как я, ей больше музыка нравится, симфоническая. Она до войны в музыкальной школе занималась.

Потом случилось так, что Виктор не смог встретиться с Аней ни в заранее условленный день, ни позже. Всю неделю он до глубокой ночи оставался на заводе. У дежурной гостиницы, где Корф пока что проживал, он на всякий случай оставил записку, что до конца недели будет очень занят, хотя знал, что Аня в гостиницу не заглянет, если даже решит, что он заболел. Сима, вероятно, тоже. Но Науму они могут поручить зайти и узнать, что произошло, куда он вдруг запропастился.

Кто в один из дней был в гостинице, для Корфа не было столь уж важно. Для него было важно то, что кто-то забрал записку.

Что может Анюта думать сейчас о нем? В записке он сообщал, что освободится к концу недели, а дела на заводе сложились так, что освободится он не раньше среды следующей недели.

Стоять в очереди к администратору летнего театра, где гастролировал симфонический оркестр, как пришлось стоять за билетами на «Трех сестер», ему не понадобилось. Билеты на симфонический концерт, к тому же в будний день, продавались свободно. Впрочем, он и до кассы не дошел. У входа в парк встретил Симу с Наумом. Виктор и прежде замечал, как несхожи сестры между собой, какие они внешне разные, а тут он впервые увидел, как по-своему неповторимо мила Сима с ее светлыми глазами и чуть вздернутым носом. А как шло ей светло-коричневое платье с веткой сирени на груди! В нем она становилась выше, стройнее, привлекательнее.

— Куда вы так торопитесь, Виктор Эммануилович? — остановила его Сима. — За билетами на концерт? Только имейте в виду, что Аню вы сейчас дома не застанете.

— Сегодня ее очередь?

— Куда? — спросила удивленно Сима.

— К тете!

— К тете?.. Нет, тете уже лучше. Да, мы ведь с Наумом ваши должники. Думаете, мы забыли? Наум, — обратилась она к своему жениху, — пойди, пожалуйста, и купи два билета на завтра. Завтра, Виктор Эммануилович, Аня после работы будет свободна. Я скажу ей, что у вас есть билеты, и она будет вас ждать. Только не подведите, как в прошлый раз… Аня ведь весь вечер ждала вас.

Когда Виктор на другой день после работы зашел за Анютой, как с некоторых пор называл ее мысленно, она была уже дома. Неожиданно для самого себя Корф остановился на пороге, точно с первого взгляда не узнал ее. На Анюте было такое же светло-коричневое платье с вышитой на груди веткой сирени, как у Симы, и этим она очень походила на свою старшую сестру.

— Что ты так странно смотришь на меня? — Это был первый или второй вечер, когда Аня говорила ему «ты».

С некоторых пор Виктор стал частым гостем в полуразрушенном домике на тихой зеленой улице. И хотя он пока ни словом не обмолвился о том, что в подобных случаях ожидают услышать от молодого человека, Шифра, умная преданная мать Шифра, все равно уже смотрела на него как на зятя. И точно так же, как не желала для своей старшей дочери лучшего мужа, чем скромный, работящий Наум, так и не желала лучшего суженого для младшей, чем этот красивый самостоятельный Виктор Эммануилович Корф.

Материнское сердце — часы чуткие. Виктор тоже не желал себе другой жены и другой матери для своей маленькой Машеньки, чем Аня. Но скажет он ей это в тот день, когда получит отдельную комнату в доме, который строит завод. Ждать оставалось недолго.

И вдруг, когда недели за две до того, как получил комнату, он принес билеты на концерт известного скрипача, Аня отказалась пойти, сказав, что сегодня не может.

— Тетя опять заболела? — с сочувствием спросил он.

И тут в комнату вошла из кухни Шифра.

— Какая тетя? Что за тетя? Да не слушайте вы ее, — обратилась Шифра к удивленному Корфу. — Никаких тетей, никаких дядей у нее тут нет. Хотите знать, почему она не может сегодня пойти с вами на концерт?

— Мама, не надо! Я запрещаю тебе…

Но Шифра ее не слушала:

— Чего ты, дочка, стыдишься? Того, что фашисты, будь они прокляты, оставили нас голыми и босыми, в одном, можно сказать, исподнем, так что вам и переодеться не во что, когда постираете?

— Мама…

— Ну что «мама», что «мама»? Виктор Эммануилович человек военный, на фронте он всего насмотрелся и все понимает…

— Мама, прошу тебя.

— Нечего меня просить. Я должна наконец все ему рассказать! Дело ведь понятное, девушки взрослые, хотят одеться понаряднее. А заработка хватает только на то, чтобы свести концы с концами. То надо, это надо! Мы ведь остались ни с чем, как после пожара. Ну а пока что девочки купили себе выходное платье одно на двоих. И если одна куда-нибудь собирается, ну, в клуб там или в гости, то второй приходится дома сидеть. Старшая вот стесняется сказать об этом Науму, а эта — вам. Глупые девочки. Нашли чего стесняться.

Виктор весело рассмеялся и настоял на том, чтобы Аня пошла с ним на концерт в своем единственном платье.

Возвращаясь из филармонии, Виктор сказал наконец Ане то, что собирался сказать ей, когда получит комнату.

Ровно через три недели ему вручили ключи от небольшой солнечной комнаты на четвертом этаже нового заводского дома.

Вместе с этой новостью он принес Ане свой первый подарок — светло-коричневое платье с вышитой на груди веткой сирени.

А к свадьбе заказал для своей Анюты другое платье — шелковое, цвета небесной лазури. Но перед тем как отправиться в загс, Аня вдруг передумала и надела светло-коричневое платье с вышитой нежно-лиловой веткой сирени.

Касриловка-Воронково

До того как я отправился путешествовать по местечкам, я думал, что Воронково находятся не иначе как возле Полтавы. И вдруг узнаю: местечко, по которому Шолом-Алейхем так тосковал в далеком Нью-Йорке, его благословенная Касриловка, она же Воронково, которая была мила его сердцу, «как ни один город в мире, так мила, что он не может ее забыть и не забудет во веки веков», — находится, оказывается, недалеко от Киева. Да и как я мог думать иначе, если сам автор автобиографического романа «С ярмарки», в книге книг своих, в любимом своем сочинении, в песне души своей, написал о Воронкове-Касриловке: «Находится она, если вам угодно знать, в Малороссии, в Полтавской губернии, недалеко от древнего исторического города Переяслава».

Не знаю, может быть, потому мне так запомнились эти географические приметы Воронкова, что узнал я их в детские годы, когда сам жил в Полтаве на Новопроложенной улице, которой много лет назад присвоили имя Шолом-Алейхема. И разве только Воронково и Переяслав принадлежали к Полтавской губернии? А Дубны, где Шолом-Алейхем был недолго казенным раввином, к какой губернии принадлежали? И вообще в Полтаве Шолом-Алейхема считали земляком так же, как Гоголя, хотя Гоголь происходил из Миргорода. Конечно, Миргороду больше повезло, чем Воронкову. Если бы Шолом-Алейхем не переименовал Воронково в Касриловку, Воронково так же, как Миргород, прославилось бы на весь мир.

На нашей Новопроложенной улице, которая от начала до конца принадлежала извозчикам, грузчикам, шарманщикам, лудильщикам и просто бедным людям, в географические карты и атласы не заглядывали, а глобусов, вероятно, никогда в глаза не видели, — откуда здесь было знать, где кончается одна губерния и начинается другая? И что полтавское Воронково находится возле Киева?

А что, собственно, переменилось оттого, что я вдруг узнал, что Воронково приписано к Киеву? Все равно для нас, полтавцев, Шолом-Алейхем остался полтавцем, как Котляревский, Гоголь, Короленко, Панас Мирный… Переменился только маршрут путешествия: вместо того чтобы поехать в Полтаву и оттуда в Воронково, как я собирался сделать, я поехал сначала в Киев. И хотя я знал уже, что дорога из Киева в Воронково займет каких-нибудь два-три часа, но готовился к поездке как путешественник, собирающийся в далекий путь. Разница лишь в том, что такой путешественник обкладывает себя картами и атласами, энциклопедиями и справочниками, а моим путеводителем был роман «С ярмарки», который на этот раз я читал иначе, чем раньше, настолько иначе, что чтение заняло у меня довольно много времени. Я читал его еще и еще раз, перелистывал, изучал, как энциклопедию. Впрочем, «С ярмарки» действительно энциклопедия прежней жизни в местечках.

Я был похож в эти дни на актера, который вживается в роль. Во всяком случае, когда я жарким летним утром сел в Киеве на Подоле в автобус, который шел в Борисполь, откуда мне еще предстояло сделать пятнадцать-шестнадцать километров до Воронкова, я не был похож на того актера, которого Станиславский, как рассказывают, на одной репетиции заставил несколько раз повторить свой выход на сцену, потому что на вопрос режиссера, откуда он пришел, ответил: из-за кулис, и на вопрос, куда он пришел, ответил: на сцену. Если бы у меня спросили тогда, откуда я еду, я ответил бы: «Из Егупца». А куда еду? «В Касриловку!» Без этой тщательной внутренней подготовки я много бы потерял. Опять сошлюсь на Станиславского, говорившего, что театр начинается с вешалки. Точно так же Воронково начиналось для меня намного раньше, чем я сел на Подоле в автобус.

Проезжая мимо станции киевского метро, мимо многоэтажных домов с лоджиями в новых районах города, я должен был сделать над собой немалое усилие, чтобы вообразить себя в старом Киеве-Егупце, с древним Крещатиком и Подолом, с его прежним шумом и гамом, и представить себе, что пассажиры в автобусе мои старые добрые знакомые: стоит мне отвернуться от окна — и увижу перед собой отца Шолом-Алейхема реб Нохума Вевика, постоянно озабоченного, с широким белым лбом, изборожденным морщинами, и редкой бородкой; дядю Пиню Вевика с красивыми живыми, смеющимися глазами; дядю Нисона с закрученными пейсами, который запросто мог рассмешить целый мир; сироту Шмулика, краснощекого, с задумчивыми влажными глазами, словно застланными дымком; Меерку, сына раввина; конопатую Фруму; Фейгеле Ашмедай; кантора Элю и самого Шолома — сына Нохума Вевика…

Когда часа через полтора я сошел в Борисполе, где мне долго пришлось ждать автобуса на Воронково, я следил за собой, стараясь не выйти из роли, в которую так вошел, что сам удивился, как это я не остановил человека в черном длинном, до пят, пальто, с круглой шапочкой на голове, которого я издали принял за обитателя Касриловки, и не спросил, когда увидел большой крест на его груди, о Тевье-молочнике, его дочери Хаве, о Феде, которого Хава назвала вторым Горьким…

Одно могу, однако, сказать с полной уверенностью: среди пассажиров небольшого воронковского автобуса я был единственным человеком, который не жаловался на тесноту, на жару, на пыль, летящую в окна, и на постоянную тряску, от которой прямо сердце выпрыгивало. Наоборот, именно эта тряска помогала воображению: мне казалось, что я еду на тряской телеге по касриловскому, в рытвинах, большаку.

Тем не менее, выйдя из автобуса и хорошенько осмотревшись вокруг, я вынужден был спросить у шофера, что это за местечко и как оно называется.

Шофер с удивлением глянул на меня и ответил, что это деревня, а не местечко.

Я, наверно, заехал не туда. Есть, наверно, два Воронкова: полтавское и киевское, — и мне придется сейчас возвратиться в Борисполь, из Борисполя — в Киев, из Киева — в Полтаву, а оттуда в настоящее Воронково. Если б эта деревушка была Воронковом, которое мне нужно, то сидевшая рядом в автобусе женщина, открывшая передо мной свою душу, как бывает обычно с матерью, выдавшей недавно замуж свою единственную дочь, и не просто единственную, а подаренную: в темные годы гитлеровской оккупации девочку спасла от фашистов крестьянка, жительница Воронкова, — то попутчица моя, конечно, слышала бы о том, что здесь когда-то жил Шолом-Алейхем, и не стала бы спорить со мной, доказывая, что Шолом-Алейхем киевлянин: сколько раз она проходила по Красноармейской улице мимо дома, где он жил.

Еще раз оглядываюсь. Шофер, конечно, был прав. Никакого следа от местечка — деревня, настоящая украинская деревня, с бело-голубыми мазанками, с низкими плетнями, с глиняными крынками на плетнях.

— Я, кажется, действительно заехал не туда. Это не то Воронково.

— А какое Воронково вам нужно? — спросил меня кто-то из вышедших из автобуса пассажиров.

Начинаю с географических примет, вычитанных в главном моем путеводителе, в романе «С ярмарки».

— Переяслав отсюда далеко?

— О, вы заехали совсем в другую сторону. И вообще, кто это летом из Киева в Переяслав ездит по шоссе? В Переяслав едут по Днепру пароходом.

Из ответа следует, что Переяслав довольно далеко отсюда. А в романе «С ярмарки» написано, что Воронково недалеко от Переяслава. Какие же нужны еще доказательства, что я попал не в то Воронково? И все-таки спрашиваю:

— К какой губернии принадлежала когда-то ваша деревня?

— Андрей Тарасович!

Андрей Тарасович, человек, к которому шофер обратился, старенький, с большой седой бородой и густыми бровями, подошел к автобусу.

— Андрей Тарасович, какая у нас здесь была когда-то губерния?

Старик зажмурил глаза и отрапортовал, как солдат:

— Полтавская губерния, Переяславский уезд!

Я ухватился за этот ответ и спросил:

— А о писателе Шолом-Алейхеме вы, дедушка, слышали?

— Слышал ли я? Он же наш, он жил вон там, где парк, на той стороне. Его самого я не знал, но Рабиновичей помню.

— Их дом стоял на Занивской улице, — подсказал кто-то рядом.

— Поговорите с нашим учителем, с Иван Иванычем, — посоветовала мне девушка с высокой прической. — Иван Иванович живет здесь недалеко, тоже возле парка…

Но я хорошо помню, что в моем «путеводителе» «С ярмарки» ни слова не сказано о парке. Старик, заметивший мое недоумение, пояснил мне:

— Там, где теперь парк, когда-то был базар.

Все, что сказано в моем «путеводителе» о воронковском базаре с двумя ежегодными ярмарками, «Красными торгами» и «Покровом», я помню слово в слово. Едва я вошел в парк, как стал на память читать описание базара:

— «И в самом деле, какой еще город во всем огромном мире — будь то Одесса или Париж, Лондон или даже Нью-Йорк — может похвастаться таким богатым и обширным базаром, с таким множеством еврейских лавок и лавчонок со столькими прилавками, столиками, лотками, заваленными грудами свежих душистых яблок и груш, дынь и арбузов, которыми козы и свиньи в любую минуту не прочь бы полакомиться, если бы базарные торговки не вели с ними беспрестанной войны! А мы, мальчишки из хедера, тем охотнее отведали бы этих вкусных вещей, но они, увы, были нам недоступны».

Читаю, и мне кажется, что сосны и каштаны прислушиваются. Они даже склонили немного кроны. О чем так распелся соловей на сосне, пустившей глубокие корни в землю, на которой когда-то стояли лавчонки и лотки? Может, прочесть ему о Йоселе, которого тоже звали Соловей? Но мальчика, который здесь за грош или за половину яблока изображал лесного разбойника и голосом, который со временем стал известен во всем мире, пел: «Давай де-е-ньги! Давай де-е-ньги!» — нападая на прохожего, которого изображал Шолом, звали не Йоселе, он назывался Мейером Медведевским.

Я, кажется, никогда не выберусь отсюда, перехожу от дерева к дереву, с тропинки на тропинку и сам не знаю, что и кого ищу, кого собираюсь здесь встретить.

Выйдя из парка, я заметил, что весь покрыт пылью. Этого я не ожидал — не помню, чтобы в романе Шолом-Алейхема «С ярмарки» говорилось о воронковской пыли, ибо такую пыль, безусловно, стоило бы увековечить в романе. Подобной пыли я еще не встречал ни в одном местечке. Каждая машина, проезжая, поднимает такое облако, которое и за час не рассеивается.

Не ошибся ли старик, показавший мне сюда дорогу? Рабиновичи, сказал кто-то, жили на Занивской. Но не может же быть, чтобы на воронковской улице не встретился ни один дом с крыльцом? И волей-неволей в душу вновь закрадывается сомнение — то ли это Воронково?

Останавливаю одного человека, другого и спрашиваю, где жил Шолом-Алейхем. Не ради того, чтобы мне указали место, где был дом Нохума Вевика. На этом месте давно уже стоит бело-голубая мазанка, отгороженная от улицы плетнем, из-за которого улыбаются подсолнухи. Спрашиваю для того, чтобы еще раз убедиться, что я нахожусь в настоящем Воронкове.

Найти бы хоть малую примету того, что здесь некогда было. Может быть, исчезнувший базар оставил какой-нибудь след? Или единственной приметой осталась только густая серая пыль, напоминающая пепел?

— Что вы ищете? Вы что-нибудь потеряли?

Поднимаю глаза: передо мной пожилой человек с велосипедом.

Отвечаю ему, что потерял Воронково, маленькое местечко, по которому Шолом-Алейхем всю свою жизнь тосковал, которое он поклялся никогда не забывать.

— Того Воронкова давно уже нет. — Человек прислонил велосипед к дереву и еще тише повторил: — Его уже давно нет, а то, что оставалось от прежнего Воронкова, ушло с огнем и дымом во время последней войны. Даже десятка домов не оставили здесь оккупанты. Евреев, которые не успели выехать, расстреляли. У моего соседа, Егора Григорьевича, жена была еврейка. Гиндой звали ее. Она была учительницей. И ее расстреляли. Отца, директора совхоза, он был еврей, тоже убили. — Он поставил ногу на педаль велосипеда и огляделся. — Значит, ищете Воронково и не можете его найти? Местечка Воронкова больше нет, есть село Воронково.

— А гора?

— Какая гора?

— Та, что касалась вершиной облаков.

— Вы имеете в виду Лисарскую гору, ту, что в лесу? Она действительно высокая. Взберешься на нее и чуть ли не видишь Триполье. Пойдите по этой улочке, перейдете мосток и повернете направо. Это недалеко, километра три-четыре.

Смотрю на него с недоумением: как это четыре километра? Все местечко, как написано в моем «путеводителе» «С ярмарки», можно было пройти в любом направлении не больше чем за полчаса.

— А другой горы, поближе, разве нет у вас?

— Есть, но не такая большая. Она здесь, рядом. Там, где контора совхоза. Километра два отсюда, не больше.

Да, но в романе написано, что гора, о которой я спрашиваю, находилась за синагогой. Не может же быть, чтобы старая, покосившаяся синагога находилась за местечком и чтобы Шолом и Шмулик-сирота так далеко забирались?

— А еще ближе?

— Еще ближе? — переспросил мой собеседник, уже сидя на велосипеде, и, словно вспомнив, сказал: — Может быть, вы имеете в виду Казачью гору? Но ее давно уже срыли. Она стояла там, где сейчас маслобойка.

Кого в наше время удивишь тем, что срыли гору? Но это же была гора, достигавшая облаков. Так как же срыли такую высокую гору? И не теперь, а давно, когда еще в помине не было ни экскаваторов, ни бульдозеров? Во дворе, где стоит маслобойка, где все — деревянная избушка, воздух, трава — пропитано запахом свежего, только что надоенного молока, ничто не напоминает о том, что здесь была когда-то гора. И вообще о горе или даже горке не могло быть и речи в этом тесном дворе, где белая курица, усердно разгребая песок, словно ищет ту самую гору, которую я потерял.

Так где же искать ее, эту гору? Кто поверит мне, что я побывал в Воронкове, если я не видел горы, на которую Шолом — сын Нохума Вевика — и Шмулик-сирота взбирались обычно «в пятницу после хедера и в субботу после обеда, а иной раз в праздник, под вечер. И Шмулик там рассказывал сказку за сказкой о царевиче и царевне, о раввине и его жене, о принце и его ученой собаке, о принцессе в хрустальном дворце, — сказки про зверей, домовых, духов, чертей-пересмешников, колдунов, карликов, вурдалаков, про чудовище „Пипернотер“ — получеловека-полузверя — и про люстру из Праги. И каждая сказка имела свой аромат, и все они были полны особого очарования… Мальчик Шолом широко открывал рот и не спускал глаз со своего друга, всегда голодного Шмулика, с красными щечками и задумчивыми влажными глазами, который знал, как добывать вино из камня, подсолнечное масло с потолка, делать из песка золото, из глиняных черепков алмазы и брильянты; знал заговоры из каббалы и слова старинной молитвы, которая откроет перед ним необыкновенный клад, тот клад, что когда-то Богдан Хмельницкий ночью, при зыбком свете луны, спрятал за старой синагогой под высокой горой, зарыв глубоко в землю, и место заколдовал…»

И вот я иду, не зная, к какой горе мне направиться: к той ли, что в лесу, или к той, где контора совхоза. А в это время появляется стадо коров, подняв высокое облако пыли. Когда пыль немного рассеялась, я увидел стадо в воде и переброшенный через воду мостик.

Вот это и есть река, не имеющая себе равных на земле?

Под низко склоненными вербами журчит речушка, узкая, незаметная, она вот-вот остановится, лишившись последних сил. За мостиком она вливается в другую речушку и становится немного шире, и это уже река. У нее даже есть имя, ее зовут Иква. Впрочем, и первая речушка не безымянная. Она называется Млин. И есть у нее запруда.

Пастух, рассказывающий обо всем этом, дает мне тот же совет, что и девушка с высокой прической: поговорить с местным учителем.

Учителя я дома не застал. Он недавно ушел на собрание в Дом культуры.

Я, конечно, уже видел это высокое светлое двухэтажное здание, но раньше не присматривался к нему, чтобы оно не помешало мне увидеть Касриловку-Воронково.

На подоконнике в длинном коридоре сидел молодой человек и читал газету. Он вертел на длинной цепочке ключ — очевидно, от машины, стоявшей возле дома.

— Вы не знаете, — спросил я его, — собрание скоро закончится?

— Оно только что началось. А кто вам нужен?

— Учитель, Иван Иванович. Не он ли сейчас выступает?

— Нет, это говорит директор совхоза.

— Какой чудесный голос!

Голос, доносившийся из-за закрытой двери, тембром своим, силой, музыкальностью напоминал незабываемый голос Василия Ивановича Качалова, и, человек, обладатель этого голоса, представился мне высоким, статным, со светлым, красивым лицом и широкими плечами, с хорошо развитой грудной клеткой. Мейер из Медведевки, когда он уже стал «артистом императорских театров» и именовался Михаилом Ефимовичем Медведевым, очевидно, был такой же.

— Чья это машина? Ваша?

— Машина совхозная. Я работаю на ней. А что?

— Может быть, вы меня прокатите к Лисарской горе? Ненадолго. Я хочу на нее посмотреть.

Шофер развел руками:

— Без разрешения директора я ехать не могу. Если он разрешит, пожалуйста.

— А когда он может выйти?

— Этого я не знаю, — и шофер уткнулся в газету.

Я долго ждал в коридоре, выходил на улицу, возвращался, но собрание все не кончалось.

— А что на втором этаже? — спросил я у шофера.

— Зрительный зал, библиотека, читальня.

— Как вы думаете, я не разминусь с директором и учителем, если зайду на минуту в читальный зал?

— Можете спокойно идти. Как только кто-нибудь из них покажется, я тут же вас позову.

Еще немного послушав глубокий певучий голос, заполнивший коридор, я поднялся по широкой вымытой лестнице на второй этаж.

Среди нескольких читателей, сидевших за столом в большом светлом зале, я увидел женщину, которая приехала сюда ко второй, приемной, матери своей спасенной дочки.

— Ну как, вы уже видели ее? — спросил я женщину.

— Нет, она еще в поле. А дочка с мужем, наверно, пошли в лес погулять.

— Может быть, к Лисарской горе?

Я, очевидно, слишком громко разговаривал — библиотекарша и несколько читателей стали на нас оглядываться. Я присел к столу с газетами и журналами и увидел возле стены отгороженный, как в музее, столик и на нем несколько раскрытых книг.

Меня подозвали к себе глубокие, умные, веселые и вместе с тем грустные глаза человека, смотревшего на меня с обложки книги. Среди выставленных книг была и песнь песней Шолом-Алейхема, роман «С ярмарки», в котором писатель на той стороне океана воспел свое дорогое и любимое украинское местечко Воронково. А рядом с романом «С ярмарки» лежала большая конторская книга, в которой синими чернилами была записана история Воронкова начиная со времен Хмельницкого. И в этой летописи сказано, что всемирно известный писатель Шолом-Алейхем родился в Воронкове.

Стою и думаю: указать на ошибку, допущенную в летописи, или пусть так и останется? Тем более что сам писатель признался, что маленькая Касриловка-Воронково, где он рос и воспитывался, интересует его гораздо больше, чем город Переяслав, где он родился.

Листаю и листаю летопись. Обо всем в ней сказано, ничего не забыто, только гора, которую ищу, не упоминается. Ни слова о ней! А как я отсюда уеду, если не повидаю этой высокой горы?

Кто мне поверит, что я побывал в Воронкове? Сам себе не поверю.

Когда я вернулся к газетному столику, библиотекарша обратилась ко мне, не смогу ли я помочь достать ей еще пару комплектов собрания сочинений Шолом-Алейхема. Это, конечно, от моей спутницы по автобусу библиотекарша узнала, зачем я сюда приехал. Библиотекарша обращается ко мне достаточно громко, и я тоже обращаюсь к ней громко:

— Не можете ли вы сказать мне, где у вас здесь гора, описанная в романе «С ярмарки»?

— Это Казачья гора, но ее давно уже срыли.

После того как я повидал знаменитую воронковскую речку, не имевшую, как сказано в романе, равной себе на земле, я уже начал немного сомневаться, действительно ли гора за старой синагогой достигала вершиной облаков. Но чтобы ее срыли…

— А зачем ее надо было срывать?

— Под горой искали клад. Так долго искали, что разрыли совсем.

— Это она! — воскликнул я так, словно сам нашел этот клад.

— Вы знаете, где маслобойка? — спросила меня библиотекарша. — Гора была там.

— Пойдемте, я покажу вам, — предложила мне моя попутчица по автобусу.

Во дворе маслобойки я снова встретил уже знакомую мне белую курицу — она по-прежнему копалась в пыли и в песке.

— Здесь пахнет молоком и сыром, совсем как у Тевье-молочника. — За все время, что я здесь, я впервые услышал еврейскую речь. — Зачем вы так расспрашивали о стоявшей здесь некогда горе?

Я уже понимаю, что от горы до облаков было довольно далеко. Но мягкий еврейский с украинским акцентом говор моей новой знакомой помогает мне мысленно увидеть давно уже срытую гору. Взбираюсь на ее вершину, достигавшую чуть ли не до облаков, и произношу чудодейственное заклинание из романа «С ярмарки»:

— «Кто знает о нем, кто слышал о нем — пусть отзовется!..»

РАССКАЗЫ

В разрушенной крепости

Я вдвое сократил бы дорогу, поехав в Меджибож через Деражню, минуя Хмельницкий — в прошлом Проскуров, — но я предпочел дорогу более дальнюю, так как здесь мне не приходится пересаживаться с автобуса на автобус, что дает мне выигрыш во времени. К тому же дорога через Деражню мне и так давно хорошо знакома. До войны ездили в Меджибож, конечно, не на автобусах — не успеешь оглянуться, как ты уже там, — ездили на телегах и бричках — качайся на колдобинах и считай на деревьях ветки.

Вполне возможно, что проскуровская дорога мало чем отличается от деражнинской, но, прежде чем появилась здесь надпись «Станция Деражня» и «извольте жаловаться стенке», — как сказано у Шолом-Алейхема, — ездили в Меджибож главным образом через Проскуров, и дорога туда всегда была забита телегами, фаэтонами, фурами, словно в Меджибоже двенадцать месяцев в году была ярмарка.

Откуда только не ехали в этот маленький подольский городок проскуровским трактом! Вот и я выбрал эту дорогу, хотя и предстояло проехать лишних восемнадцать-двадцать километров.

Автобус мой будет через час с небольшим. Стою перед расписанием, занявшим почти целую стену, и в который раз перечитываю старинные славянские названия городов и местечек, которые я в детстве воспринимал как еврейские и которые до сих пор произношу, как самые близкие, самые дорогие: Погребище, Тетиев, Полонное, Броцлав, Острополь, Шпола, Ямполь…

Не имей я билета на руках, я бы, возможно, поехал в другое местечко. Куда?.. И вдруг передо мной возникает у доски с расписанием любимый дедушка Менделе[3]. Он показывает мне пальцем на холмистый город Каменец-Подольск[4]: туда, мол, направляй стопы свои, туда недалеко, три-четыре часа езды. Но тут появляется Аврам Гольдфаден[5]: «Зачем тебе Каменец-Подольск? Старый Константинов ближе». А Нахман[6] и Гершеле[7] зовут меня в Броцлав и в Острополь — до них отсюда совсем уж рукой подать. Появляются из небытия Давид Бергельсон, Дер Нистор, Давид Гофштейн[8]. И я готов отправиться в Охримов, в Бердичев, в Коростышев… И возникают в памяти романтические стихи Переца Маркиша о его Полонном и живые, игривые строки Ицика Фефера о Шполе.

Почему я все-таки начал мое путешествие по местечкам Украины именно с Меджибожа, населенного пункта, который лежит далеко от железной дороги?

В пристанционных местечках мне пришлось побывать сразу же после войны. В домах и в домишках я застал там тогда поминальные свечи, зажженные оставшимися чудом в живых. Но далекие, заброшенные местечки, такие, как Меджибож, откуда жители не успевали эвакуироваться и при каждом бедствии страдали раньше всех и больше всех, уцелели ли они, эти местечки, до войны еще сохранявшие многое из того, что принято называть местечковым укладом? Они и тогда отличались от местечек у железной дороги, давно уже приобретших городские черты. Что я там увижу, кого я там встречу?

Автобус несется по широкому асфальтированному шоссе мимо густой и высокой пшеницы, мимо чистых, словно только что выбеленных, деревушек. Не отрываю глаз от окна: неужели мне не встретится ни одна фура на знаменитом проскуровском тракте, только комбайны, бульдозеры, тракторы?

Спрятанное под густыми лохматыми тучами небо, грозившее пролиться дождем, неожиданно вернуло нам яркое солнце, и все вокруг изменилось. Я, кажется, сейчас попрошу шофера: «Товарищ дорогой, не гоните так, пожалуйста, дайте впитать в себя красоту Подолья, насытить глаза цветами полей и лугов, синими бормочущими речушками, глубокими таинственными складками холмов, благодатной тенью долин…»

Вдоль дороги стоят могучие дубы-великаны, которые сами не помнят, сколько им от роду лет, ветви их тянутся к небу и густо осыпаны листьями. Если б деревья могли говорить!

Возможно, под этим развесистым дубом, укрывающим путников от солнца и дождя, некогда присел отдохнуть Исроэл Балшем, когда он ходил еще из села в село, из местечка в местечко со своими лечебными травами и амулетами. И может, под этим дубом родились его мелодии. Здесь же, наверно, находил пристанище слепой бандурист.

Как много видели за долгую жизнь свою придорожные дубы!

Они могли бы рассказать о запоротых насмерть крестьянах, о повешенных народных мстителях, о безвинно пролитой крови…

Ах, если б деревья могли говорить! Но, может быть, лучше, что они молчат…

Стремительно приближается навстречу автобусу высокая крутая гора и на ней полуразрушенная старинная крепость. В раскрытое окно автобуса врывается свежая влажность очерета, и глаза слепит, как зеркало на солнце, широкий Южный Буг.

От автобусной станции до местечка не больше пяти минут ходьбы, и ведет туда узкая, крутая улочка, с одной стороны которой тянется высокая кирпичная стена крепости, с другой — огороды. Но у меня дорога в местечко отняла значительно больше времени: я шел и останавливался, разглядывая светло-зеленые луга, холмы и горки, уходящие к горизонту. Тот, кто вырос в местечке, знает, как много воспоминаний и чувств вызывают в душе и в памяти водяные мельницы, кузницы, распряженные телеги на базарной площади, лягушки, не умолкающие в тихих камышовых заводях.

И Меджибож, как всякий город и городок, имеет свою главную улицу, свои боковые и окраинные переулки и улочки. И, как в каждом современном местечке, здесь давным-давно исчезли кривые, заросшие мхом домишки с залатанными крышами, слепыми окнами и осевшими крылечками. Но на месте исчезнувших домишек — тех, что всю свою жизнь, словно от страха и холода, так прижимались друг к другу, что даже худенькой травке негде было прорасти между ними, — не везде выросли новые дома. Местечки эти еще лет сорок назад словно остановились на месте, перестали расти, а потом начали уменьшаться, сохранив, однако, при этом свои старые границы, словно они еще на что-то надеялись. Но мало кто из тех, кто оставил родные гнезда, вернулся сюда обратно из индустриальных центров, из крымских и херсонских колхозов, и совсем уже редко кто-нибудь заново здесь поселялся. И вот в этих в прошлом тесных, перенаселенных местечках стало так просторно, что начали тут и там появляться сады, огороды — зримые приметы деревни. Если бы не было войны, такие местечки, как Меджибож, в конце концов тоже слились бы с деревней. Во всяком случае, молодые, по тем или иным причинам не уехавшие из местечек, дорогой отцов не пошли, не стали портными, сапожниками, шапочниками, а поступили работать на машинно-тракторные станции, на автобазы, в ремонтные колхозные мастерские.

Стою в начале улицы перед редким рядом домишек, что выглядывают сюда из разросшихся садов, и спрашиваю себя: если бы я не знал, что это Меджибож, догадался бы я тогда, что в прошлом это было местечко?

Трудно сказать. Улица почти деревенская. И шумы вокруг деревенские: тарахтят, проезжая мимо, тракторы и комбайны. И воздух насыщен деревенскими запахами: пахнет сеном, спелой вишней и тракторным дымком. Даже пыль, которую после себя оставляет машина, не городская, а деревенская…

Еще до того, как я увидел высокого пожилого человека, вышедшего из соседнего дома, я уже получил ответ на возникший вопрос. Мне ответил сам дом, из которого человек этот вышел. Хотя дом по-деревенски выкрашен в светло-голубой цвет и крыша покрыта шифером, но все же он сохранил нечто такое, что, если бы его перенести даже на Крайний Север, нетрудно было бы догадаться, где он прежде стоял. Об этом рассказывали бы узкие окошки и ставни, высокий цоколь, покривившееся крылечко, узкий фасад и многие другие приметы, которые просто не перечислишь.

Как зовут высокого пожилого человека, который показал мне, где находится гостиница, я не спросил. Наученный опытом, я знаю: едва начинаешь у местного человека расспрашивать, кто он, что он и как его зовут, разговор сразу теряет свою задушевность. Я предпочитаю, чтобы расспрашивали меня. Так было и на этот раз.

— Выходит, вы нездешний, раз вам нужна гостиница? А откуда вы приехали? Вероятно, из области? Командировочный, конечно, а может быть, дачник, а-а? На постоянное жительство никто сюда не приезжает. Но вы здесь, должно быть, не впервые? Так что мне не надо вам рассказывать, какое это было местечко. Видите эти огороды и садики? Перед войной здесь везде стояли дома. И вон там, где теперь парк, тоже были дома, и какие дома!

Он на минуту замолчал.

— Какой, скажете, смысл резать по живому улицу, сносить самые хорошие, самые красивые дома? — Человек глубоко вздыхает. — И как это, спросите вы, случилось: вместо того чтобы сжечь местечко и пустить его с дымом по ветру, как они, фашистские разбойники, везде делали, — да будет проклято имя их отныне и во веки веков! — здесь, в Меджибоже, они занялись тем, что разобрали дома и перерыли дворы? Золото они искали… Чтоб ангел смерти искал их! Золото и бриллианты, которые эвакуированные евреи якобы замуровали в печах и в фундаментах, спрятали под полом, закопали в земле. Э, если б мы знали, что они будут искать! Мы бы для них приготовили в стенах и под полом такие клады, что живыми из домов не вышли бы. Во всех соседних местечках они разбирали дома. Я был недавно в Летичеве. То же самое, что у нас: больше огородов, чем домов… Ну вот и ваша гостиница…

Он остановился, как-то странно посмотрел на меня, точно хотел припомнить, где мог меня видеть, и тихо спросил:

— Вы, случайно, не из областного собеса? Мне кажется, что я вас там видел. Понимаете, — он сунул руку за пазуху и достал из внутреннего кармана пиджака пачку перевязанных бумаг, — я иду как раз в поселковый Совет. Поверьте, у меня гораздо больше стажа, чем нужно для того, чтобы получить приличную пенсию. Кем и где мне только не приходилось работать! Был мальчиком на побегушках у мануфактурщика, водовозом, балагулой, сторожем, кем я только не был! Будь ясновидцем и знай, что у тебя когда-нибудь потребуют с каждого места бумажку. Вот сохранилась у меня, например, бумажка, что я, не про вас будь сказано, когда-то был, как это тогда называлось, деклассированным. Так мне говорят в собесе, что к стажу это не имеет никакого отношения. Вот такие дела! Хоть иди на старости лет учиться какому-нибудь приличному ремеслу. Идти сейчас в сторожа смысла не имеет. Буду получать ту же пенсию, что и сейчас. Может быть, чуточку больше.

— А где здесь, в Меджибоже, можете научиться приличному ремеслу? — спрашиваю я.

— Что значит где?! В комбинате бытового обслуживания, это раз, на колбасной фабрике, это два, на консервном заводе, это три… Мельница — это какая уже по счету? А колхоз? Если бы я просидел на тракторе столько же, не про вас будь сказано, сколько на облучке, я был бы теперь о-го-го!.. Так что же, вы мне поможете? Дело здесь, поймите меня, не только в рубле. Большого семейства у меня нет. Мы живем вдвоем со старухой, до ста двадцати ей прожить! За квартиру платить не надо — домик у нас свой. На базар часто ходить тоже не надо, когда имеешь свой огородик. Дети, чтоб они были здоровы, тоже нас не забывают. Так зачем же я хлопочу, вы спросите? Понимаете, мне просто обидно. И стыдно. Столько лет проработать, и вдруг на тебе: у тебя не тот стаж, оказывается… Ну так как, уважаемый, а-а? Может, вы замолвите за меня в собесе словечко?

Тут мне представилась возможность спросить, как его зовут. По готовности, с какой он протянул мне перевязанную пачку бумаг, я понял, что он ждет этого. Но у меня вырвалось:

— Вы понимаете, мой дорогой человек, я не имею никакого отношения к собесу.

Оставив свой чемодан в местной гостинице, которая, видно по всему, истосковалась по постояльцам, я вернулся на главную улицу.

Если даже ходить, считая шаги, можно пройти весь Меджибож меньше чем за полчаса. Кроме двух каменных зданий десятилеток, остальные дома ничем особенным друг от друга не отличались, и все-таки я останавливался почти возле каждого дома и заглядывал чуть ли не в каждый двор.

— Кого вы ищете? — обратилась ко мне подвижная старая женщина, стоявшая в одном из дворов. — Заходите, заходите. Не стесняйтесь.

Она вынесла мне из дому табуретку и спросила:

— Откуда вы? Выговор у вас не совсем наш. У нас в Меджибоже так не говорят.

— А как говорят у вас в Меджибоже? — Мне становится любопытно.

— Что значит как? Вот так, как я говорю!

И я постарался говорить по-меджибожски: произносил «о» вместо «а», «и» вместо «у», но дело, очевидно, было не в этом, а в напевности, в мелодичности речи. Произношение — вещь сложная, это впитывают в себя с пеленок.

— Откуда вы приехали? Из района?

— Нет, издалека.

— Наверно, из области?

— Нет, тетенька, еще дальше, из Москвы.

— Ой, чтоб вы были здоровы! — Старуха спрятала под цветастый платок седые волосы и стала гонять кур, прибежавших из сада и огорода поглазеть на меня. — Киш! Киш отсюда! Все им надо знать. Киш, я вам говорю!.. Ой, чтоб вы были здоровы!

Она пригнула ко мне вишневую ветку, густо усыпанную крупными ягодами:

— Угощайтесь, пожалуйста! Может, вы хотите перекусить? Не стесняйтесь. Где вы остановились? В гостинице? Кто же останавливается здесь в гостинице, когда мы так истосковались по свежему человеку. Было такое большое местечко, а осталось каких-нибудь тридцать семей. Да и семьями назвать их нельзя — обрубленные деревья. Знаете что, зайдите к нам вечером… Дочка придет из детского сада, она там работает воспитательницей. Зять придет из колбасной — это тут рядом, в переулке Балшема. А вы еще не были у Балшема? Он похоронен на старом еврейском кладбище. Это недалеко, возле колонки. Но поторопитесь, скоро вечер. У кого ни спросите, у еврея или нееврея, каждый скажет, где похоронен Балшем. Там же похоронен и Гершеле Острополер. Их могилы почти что рядом. Знаете что? — Она пошла со двора и на всю улицу громко закричала: — Таня, жизнь моя, будь так добра!.. Вы видите вот эту Таню Пасманик? — обратилась она ко мне. — Это наша, ну как вам сказать, ну, наша «экскурсоводка». Когда кто-нибудь приезжает издалека и просит показать ему Меджибож, — потому что Меджибож, к вашему сведению, славится на весь мир, — Таня водит приезжего по местечку — это ее подработок.

Провожая меня до калитки, старуха снова попросила меня своим тихим, приятным голосом:

— Непременно приходите вечером. Мы будем вас ждать. Непременно.

Меджибожского «экскурсовода» Таню Пасманик, высокую худую женщину лет за пятьдесят, я застал возле ее дома. Она месила ногами густую вязкую массу из кизяка и глины.

— Доброй субботы! — сказал я ей.

— Доброй субботы и доброго года! — ответила мне она, опустив на обнаженные ноги засученную юбку.

— Вы месите тесто для субботней халы? — спросил я, улыбаясь.

Таня вытерла рукавом потное, разгоряченное лицо и ответила мне в том же шутливом духе:

— Ну да, а как же?

Стоя босыми ногами в густом и вязком месиве, она кивнула на обитые дранкой стены:

— Оштукатурить такой дворец надо иметь вагон глины. С самого утра вот так я мешу. Не смотрите, что дом снаружи выглядит бедно. Внутри у меня хорошо. Две большие комнаты с кухней и прихожей. Выбирайте любую. Послушайте, чего я стою?!

Вытащив ноги из глины, она нагнулась и стала щепкой счищать с них липкий раствор.

— Я не ищу комнату, я приехал на несколько дней и остановился в гостинице. Вас я хочу попросить показать мне могилы Балшема и Гершеле Острополера.

Пасманик уставилась на меня.

— Я подумала, что Сара, соседка моя, послала мне квартиранта… Когда у нас был район, у меня стояли два квартиранта. Но с тех пор как район перебрался в Летичев, дом у меня пустует. Садитесь, что вы стоите?

Она вытерла подолом табуретку и переставила ее под дерево в тень.

— Посидите. Сейчас я переоденусь, и мы пойдем.

В мужских туфлях на загорелых ногах и в светлом платье с короткими рукавами «экскурсоводка» моя выглядела значительно моложе, но не настолько, чтобы я называл ее Таней. В этом смысле с мужчинами легче, прибавишь к имени «товарищ» или «реб», и дело с концом. А как быть с женщиной? Обратиться к ней «товарищ Пасманик» не решаюсь — боюсь, как бы не исчезла задушевность, между нами возникшая. И я спрашиваю у нее:

— Скажите, пожалуйста, как лучше вас называть?

— Как называть? — Она смеется, и смех ее переходит в легкий кашель. — Как меня назвали, так и называйте.

— Ну хорошо! Таня так Таня. Вы в Меджибоже давно?

— Вам хочется, я вижу, у меня выведать, сколько мне лет? Я не делаю из этого секрета. Я давно уже должна была получать пенсию. Пятьдесят седьмой пошел, чтоб не сглазить!.. Бог с вами! Зачем вам передо мною оправдываться? Я на вас не обиделась. Ах, вы просто хотели… Так должна вам сказать, что немеджибожцы сейчас здесь не живут. Кто, скажите мне, в теперешнее время переезжает из одного местечка в другое? Если уж переезжать, так в город. И свататься сюда теперь не едут, откуда в местечках женихи и невесты? Не помню, когда у нас, в Меджибоже, гуляли на свадьбе. А вот в гости приехать к родителям на лето — это пожалуйста. Приезжают с внуками к бабушкам и дедушкам на дачу. Местечко наше, как сами видите, утопает в садах. За местечком — лес. А такая река, как Буг… Добрый день, Сергей Васильевич! Что поделываете? — крикнула вдруг Таня Пасманик, обращаясь к мужчине, сидящему на высоком возу с сеном.

— Работаем. А кто этот товарищ? — спросил он, показав на меня кнутом.

— Гость, — ответила Таня. — Я веду его к Балшему.

Когда воз исчезает в облаке пыли, провожатая мне говорит:

— Хороший человек этот Сергей Васильевич. Очень хороший. Отдаст за другого душу. Так что вы хотели спросить у меня? Почему я осталась здесь и никуда не уехала? А куда бы вы посоветовали мне поехать? К детям? Пусть они будут здоровы. Семейные дети должны жить отдельно. Боже упаси, я к ним ничего не имею. Они каждый месяц присылают мне десятку-другую. В городе это, может быть, было бы не так заметно, но у нас здесь рубль — это рубль! Жизнь здесь намного дешевле. Это одно. И вообще, как это подняться и поехать? Вы думаете, что для меня в Москве приготовлен дворец? Здесь у каждого свой домик. А себе самому платить квартплату не надо. У меня как раз коммунальная квартира. Дом мой немцы разобрали. Нашли у кого искать бриллианты и золото, чтоб холера их нашла! Сколько я плачу за квартиру? Э-э, копейки. А кроме того, мы все теперь немного крестьяне. Вы же видели? Огороды, садочки, курицы. Земли, слава богу, хватает. Я открою вам секрет. Я и сама иногда выношу на базар ведро вишен, пару десятков яиц, курочку. Я не торгую, продаю только свое.

Она вытирает лицо и продолжает:

— Конечно, обуться и одеться на такие заработки трудно, сами понимаете. А купить телевизор… Что вы улыбаетесь? Телевизор в наше время, мой друг, не предмет роскоши, не то что когда-то был граммофон. Разве я должна вам объяснять? А в кино тоже хочется сходить. И бесплатно туда не пускают. Поди знай, что наступит время и все, у кого стаж, получат пенсию…

Не думает ли и она, что я представитель собеса? У Тани те же претензии и почти те же слова: «Надо было быть ясновидцем». И то же самое истолкование слова «стаж».

— Поверьте мне, простоять с утра до ночи у печки или целый день гнуться над корытом с бельем немножечко тяжелей, чем отработать смену на фабрике. Так, во-первых, у нас в Меджибоже не было раньше фабрик, а во-вторых, где вы слыхали, чтоб дом оставался без хозяйки? Когда я выходила замуж, кафетериев, яслей, детских садов у нас в Меджибоже не было. А без пенсии в наше время кто решится ехать невесть куда? Капиталов, сами понимаете, у меня ведь нет. Так я сижу на месте и зарабатываю себе стаж. Вот, к примеру, ремонтируют мой дом. Пошла я в коммунхоз и попросила включить меня в ремонтную бригаду. Подумаешь, большая наука — набить дранку на стену, замесить глину с кизяком…

Зеленая улочка с колонкой на углу привела нас к низкой, местами уже завалившейся каменной стене. Время делает свое: каменная стена старого еврейского кладбища совсем уже посерела. Сколько веков должно было пройти с тех пор, как эту стену воздвигли, а вот памятник Гершеле Острополеру почти не потемнел.

— Откуда известно, что это в самом деле могила Гершеле? Он ведь жил без малого двести лет назад, — говорю я моей провожатой, когда мы выбираемся с ней из густо разросшихся деревьев и кустов. — На памятнике ничего не написано.

И действительно, надмогильные памятники Балшема и Гершеле Острополера, стоящие почти рядом и окруженные покосившимися и ушедшими в землю надгробиями, которым, наверно, тоже не меньше двухсот-трехсот лет, мало чем отличаются друг от друга — они представляют собой обтесанные, подобно столам, каменные плиты, и высеченные на них когда-то надписи совершенно выветрились, следа не осталось.

— Вы разве не заметили, что памятник Гершеле темнее и ниже, чем памятник Балшема? Их никто никогда не перепутает. Вот вам первое доказательство. — Таня Пасманик подняла лежавшую у памятника Балшема сложенную вдвое, присыпанную землей бумажку, подала ее мне и сказала: — Вон еще несколько таких бумажек. Есть еще люди, которые зажигают здесь свечи, оставляют записки…

Любопытно, о чем они просят Балшема?

Раскладываю на памятнике записки, разглаживаю их и пытаюсь разобрать выцветшие, расплывшиеся строки. Каждая записка состоит из длинного списка имен: «Симха, сын Сары…», «Элиэзер Липман, сын Ривки», «Этель-Ривка, дочь Доби-Рохи»… Люди молят Балшема быть просителем за них на небесах, но ни слова о том, чего он должен для них добиваться у Всевышнего. О чем они просят его? О том же, о чем я в детстве нередко слыхал на кладбище накануне осенних праздников, — просят заработка, здоровья, хорошего жениха и приданого?

Как же мне сразу не бросилось в глаза, что почти все прочитанные мною записки заканчиваются словом «шолом»[9]. Я это заметил только тогда, когда в одной записке прочитал: «Да будет мир на земле! Аминь!»

Моя провожатая тем временем продолжает рассказывать о Гершеле Острополере:

— Приходит он однажды, наш Гершеле, к богачу Элиэзеру одолжить золотой бокал…

В середине рассказа Таня неожиданно замолкает. Это, наверно, должно означать: «Оставьте, пожалуйста, в покое эти истлевшие бумажки и послушайте лучше, что пришло на ум нашему Гершеле». Таня Пасманик стоит у его могилы, рассказывает веселые истории, задыхаясь от смеха. Слушая, как она гордится и хвалится своим знаменитым земляком, излишне спрашивать, как это получилось, что Гершеле — бедняк, который над всем и над всеми потешался, похоронен на самом видном месте кладбища, недалеко от Балшема, и памятник поставлен ему такой же, как Балшему.

Я уже сыт по горло рассказами о Гершеле, но поделать ничего не могу. Как я могу Тане сказать, что легенды о Гершеле я давно уже знаю и не раз их слыхал? Не могу же я лишить ее этого удовольствия. Ведь своими рассказами она вознаграждает себя за добровольный труд — принимать гостей, водить их по Меджибожу. Она, очевидно, уверена, что рассказы о Гершеле люди слышат впервые от нее. Должен, правда, сказать, что никогда до этого я не слыхал, чтобы о Гершеле рассказывали так сердечно, с такой страстью и с такими подробностями. И само имя Гершеле она произносит на совсем особый манер, по-меджибожски.

В местечко мы возвращались огородами и проходными дворами не потому, что ближе, — Таня Пасманик хочет мне показать, где здесь прежде были дома и улочки, имевшие отношение к тому, что она мне рассказывала. Вот, например, здесь, где теперь огороды, стоял дом богача, к которому Гершеле пришел на субботнюю трапезу. Конец этой истории она не успела досказать. Мы вышли на главную улицу как раз там, где переулок Балшема сливается с площадью, где когда-то был «двор» хасидских рабби.

Переулок Балшема.

Не успеваю сделать пару шагов, как я уже на противоположной стороне. Здесь осталось несколько домиков. Им нет еще и ста лет. Что могут они рассказать о нем и о его маленькой молельне, если он жил больше чем двести лет назад? Но моя «экскурсоводка» знает все и с уверенностью показывает, где, когда и что здесь было, словно сама она жила в то далекое время. Что же касается «двора» немого рабби, то она рассказывает о нем с мельчайшими подробностями.

— Ой-ой-ой, что здесь тогда творилось. Кишмя кишело народом, как на ярмарке. Вся площадь перед «двором» была запружена фаэтонами, бричками, телегами. Вы думаете, что так просто было попасть к рабби? У ворот стояла стража. А целый штат служек, старост и черт знает кого еще! От всего «двора», как видите, осталось только два каменных домика. Вот в этом, красном, была потом синагога немого рабби. Его называли немым потому, что он шепелявил. Он стоит у меня перед глазами. Когда немой рабби устраивал свадьбу своему сыночку Авремеле, это стоило ему, наверно, сама не знаю сколько. Еще бы! Меджибож был столицей правоверных евреев, стряпчих Господа Бога! Ой, — всплеснула она вдруг руками, — я ведь оставила «тесто»! Ну и получу же я порцию от моей бригады! — И Таня Пасманик, моя провожатая и «экскурсоводка», пустилась бежать.

Анна-Ванна, наш отряд

Хочет видеть поросят…

Звонкие детские голоса, которые ворвались сюда, в тесный заброшенный двор, как на крыльях вынесли меня из далекого прошлого и, как в волшебной сказке, привели на солнечный зеленый лужок на вершине холма. На лужке, отгороженном от улицы низеньким заборчиком, сидели на нескольких скамеечках четырех- и пятилетние дети и, раскачивая ножками, громко, во весь голос, повторяли стихотворение Льва Квитко, которое с ними разучивала воспитательница.

Я остановился у заборчика и предался светлым мыслям, которые обычно возникают при виде счастливых, сияющих детских лиц, и незаметно для себя стал подпевать. То ли я слишком громко им подпевал, то ли забежал на одну или две строчки вперед, но дети вдруг так рассмеялись, что воспитательница едва их успокоила.

— Извините, — сказал я растерянно воспитательнице, подошедшей ко мне.

— Ничего, — ответила она, поглядывая на детей, все еще смеявшихся, и спросила меня: — У вас здесь есть кто-нибудь?

У воспитательницы тот же певучий голос, тот же теплый взгляд светло-серых глаз, как у женщины, которую я застал под вишней. И у меня невольно вырвалось:

— Я приглашен к вам на сегодняшний вечер.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Я нездешний. Но кто может пройти мимо детского сада и не остановиться? Даже солнце здесь останавливается.

Ее удивленные глаза улыбались.

— Скажите мне, — спрашиваю я, — дети знают, чьи это стихи?

— Дети, тише! — обращается она к ребятам. — Кто из вас скажет мне, чье стихотворение «Анна-Ванна, бригадир», кто его написал?

— Дедушка Эл Квитко! — перекрикивают друг друга несколько детских голосов. — Эл Квитко!

— Дедушка Эл Квитко, — тихо повторил я для себя и сказал воспитательнице: — Значит, внуки помнят своих дедушек?

— А как же!

Она повернулась к детям, трижды хлопнула в ладоши, и я снова услыхал задорное пение:

Анна-Ванна, наш отряд…

Я опять подпевал им, но теперь это никому не мешало. Вечерний ветерок, вылетевший из полуразрушенной крепости, подхватил слова песенки и понес их к реке. Неожиданно на лужке послышалось громкое блеянье — старый человек в очках подгонял хворостинкой двух лохматых коз:

— В крепость, козочки, в крепость!

Высокие и мощные железные ворота средневековой крепости были открыты. Они давно проржавели. Башни и амбразуры разрушились, у входа в подземелья и в башни — груды кирпича и щебенки. На каждом шагу следы, оставленные немецкими фашистами. Нетронутой осталась, кажется, только чугунная, прочно привинченная мемориальная доска у входа в крепость, на которой высечено, что крепость находится под охраной государства как исторический и архитектурный памятник.

Из единственного хорошо сохранившегося строения, покрытого новой крышей, выезжает пожарная машина и всех вокруг оглушает страшным воем сирены, словно ей надо пробиться через толпу людей. Проехав несколько шагов, машина останавливается. Пожарные, одетые в брезентовые робы и в медные каски, в полной амуниции, быстро спрыгивают с машины на землю и по команде своего старшего, стоящего с секундомером в руке, проделывают каждый в отдельности одну и ту же операцию: забираются на верхнюю ступеньку стремительно поднятой лестницы… Зачем им так высоко подниматься, когда в Меджибоже самое высокое здание не больше чем в полтора этажа?

В местечке, наверно, хорошо известно время, когда тренируются пожарные. И едва машина выехала из гаража, как сюда, в крепость, как на представление, собрались и стар и мал… Даже козы, взобравшиеся на одну из разрушенных башен, просунули в амбразуру бородатые головы и дали знать о себе веселым растянутым «мэ-э-э…».

— Каланча, что ты там видишь?! — крикнул невысокому пожарному, стоявшему на самой верхушке лестницы, владелец бородатых коз. — Ты забрался чуть ли не в космос, как некогда наш праотец Иаков.

— Реб Иссер, — ответил с лестницы пожарный, — а ну быстро ко мне — раз-два-три. Клянусь, что ты никогда не видел такого заката. Ей-богу, не видел!

Я, кажется, и сам никогда не видел такого заката. Он переливался нежными красками. Казалось, небо за рекой видишь сквозь разноцветные стекла, а багровые огненные вспышки на нем напоминали собой солнце, распавшееся на пылающие костры.

Я, кажется, никогда в жизни не видел такого простора, как с этого холма в полуразрушенной крепости. Это не тот простор, что под крылом самолета. Оттуда кажется, что поля собрались в один безбрежный массив, что озера и реки — одно огромное зеркало. А отсюда видны даже отдельные деревца на холмах, ничего не скрыто от глаза.

— Ну, как вам, к примеру, нравится наш Меджибож? — Возле меня стоял владелец двух бородатых коз и тоненькой хворостинкой тыкал в вечернюю даль. — Вас, если не ошибаюсь, водила по местечку наша Таня? Так как же она пропустила такой важный объект, как крепость? У Тани вы бы узнали все от «а» до «я»: кто воздвиг эти башни, когда их строили, в чьих руках они побывали еще до Богдана Хмельницкого. Таня может вам даже назвать эскадроны и дивизионы, которые до революции приходили сюда на маневры, и доход, который получали от них поставщики провианта. «Двор» рабби тоже зашибал при этом копеечку. А как же! Эйн кемах, эйн тойре. Нет хлеба насущного, и вера не та. Ах этот хлеб насущный!

— Что вы этим хотите сказать?

— Что я хочу этим сказать? — переспросил он, но ничего не ответил.

— Скажите мне, — спросил я его, — когда сюда пришли гитлеровцы, в этой крепости прятались люди?

— Что? Здесь прятаться? Фашисты, пропади они пропадом, и без того закидали подвалы крепости гранатами. Так представьте себе, что бы они сделали, если бы знали, что кто-то здесь прячется. А кто, вы думаете, остался в местечках? Главным образом ведь те, кто надеялся откупиться, за деньги выкупить душу. Кто мог поверить, что люди способны бросать в огонь живых, младенцев? Меня тоже чуть не уговорили остаться. В каждом местечке был такой уговорщик, как наш ребе… Но и он уже давно на том свете, а об убитых плохо не говорят. Да и разве был он виноват? Он думал, верил, что даже в гитлеровце должно быть что-то человеческое. И заплатил за это жизнью.

Было довольно темно, когда мы вышли из крепости и направились к главной улице — я в гостиницу, а владелец двух задумчивых коз к себе домой, в немощеный переулок. Не знаю, что с ним вдруг произошло, но он словно переменился, почти не слышал меня, и, когда я спросил его о чем-то, он махнул рукой и пожал плечами.

Когда же я, как бы подводя на прощание итог нашему разговору, сказал: «Выходит, значит, местечку конец?» — он так на меня глянул сквозь сползающие с носа очки, точно уличил меня в попытке возвести на него напраслину:

— О каком местечке вы говорите? Того местечка, которое вы помните, давно уже нет. Оно исчезло вместе с чертой оседлости, когда всякий мог селиться, где хотел, — в Москве, Киеве, Горловке и во всех других городах. Потом началось переселение на земли Крыма, Херсона, Биробиджана. Потом пошли пятилетки. Что? Я разве должен вам об этом рассказывать? Одним словом, местечки уже до войны не были теми, какими они были раньше. Они превратились в деревни. Я имею в виду, например, такие, как наш Меджибож. Что касается других, побольше нашего, что возле железной дороги, как, скажем, Деражня, они со временем, полагаю, превратятся в города. Гарантии, разумеется, я вам дать не могу, но так мне думается.

Ударная единица

Даже следа не осталось от того пыльного тракта, по которому я много лет назад несколько часов тащился сюда на подводе с балагулой. Сейчас из Меджибожа в Деражню ведет широкая асфальтированная дорога, такая же, как проскуровская. И путешествие длится так недолго, что не успеваешь оглянуться. А если б оно длилось дольше? Все равно я не заметил бы времени. Едва я забрался в автобус, как мысленно перенесся на платформу с гулким медным колоколом и с надписью «Станция Деражня», на ту самую станцию, на которой шолом-алейхемовский местечковый неудачник встретил въедливого немца и привел его к себе на постой. Кто после этого, скажите, услышав название «Деражня», не улыбнется?

Нанять извозчика, который отвез бы меня в «фешенебельный готель», мне не пришлось не только потому, что здесь, как и везде, наверно, давно забыли, что такое извозчик, а Деражня городок не маленький. Мне не понадобился транспорт потому, что гостиница — двухэтажный деревянный дом — находится здесь по соседству с автобусной станцией и железнодорожным вокзалом. В гостиницу я попал в самый разгар уборки. От перевернутых коек густо несло керосином, как когда-то перед Пейсахом. Мне суждено было, как видно, что-то еще застать из прежней Деражни и вспомнить еще раз незадачливого героя из шолом-алейхемовского «Немца».

Суждено так суждено! И пока из гостиницы не выдохнется запах керосина, пройдусь немного по улице, начинающейся у вокзала и ведущей куда-то вдаль. Улица одета в зелень, и пока еще я не обнаружил примет, по которым Деражня, как утверждал меджибожский владелец коз, по логике вещей в ближайшем будущем превратится в город.

Конечно, Деражня, и это сразу видно, гораздо больше Меджибожа. Местечко, собственно говоря, состоит из двух весьма отдаленных друг от друга частей. Так, между прочим, строились когда-то многие городки и местечки. Без извозчичьей брички в таких поселках не добирались до станции. Не узнаю знакомых улиц Деражни, ни расположенных рядом со станцией, ни отдаленных от нее. Отдаленная часть местечка напоминает мне Меджибож: сильно поредевшие улицы, между одним и другим домом сады, огороды во дворах, куры, из-за сарайчиков выглядывают козы — в общем, пахнет деревней. Часть местечка, примыкающая к станции, другая: дома выглядят новыми, и многие из них действительно новые, и стоят они недалеко друг от друга.

Какая из двух частей Деражни сегодня перевешивает и какая будет перевешивать в будущем?

Чтоб узнать об этом и о многом другом, стоило зайти в райисполком. Так я и поступил. Но есть такие вопросы, которые возникают совершенно неожиданно. Вот, например, захотелось вдруг узнать, где здесь жил шолом-алейхемовский герой, который сдал приезжему немцу квартиру и прославил этим Деражню на весь мир. Но мужчина с двумя полными ведрами, которого я остановил на середине тротуара, отбил у меня желание искать знаменитый «постоялый двор». Он посмотрел на меня как кассир в банке, неохотно процедил несколько слов:

— А зачем вам это нужно?

Между нами неожиданно вырос светловолосый богатырь в темной вельветовой толстовке.

— Вот этого, — сказал он, указывая на стройного человека, — лучше встретить с пустыми ведрами, чем с полными. Спросите ради интереса, какой сегодня день? Вы думаете, он вам скажет? Боже упаси! Мы называем его «деражнинский нытик». Все у него тайна, и на все смотрит мрачно.

«Нытик» подхватил свои ведра и пошел вперед, напевая:

Налетайте, налетайте

На мои товары!

Где еще теперь такие

Славные базары?..

Богатырь провожает его с улыбкой:

— Это он кинул камушек в мой огород, хочет, так сказать, очернить меня в ваших глазах.

— Чем же?

— Ну хотя бы тем, что я здесь заведую рынком. Человек, имеющий отношение к рынку, теперь не в большом почете, недолюбливают здесь таких. Вы думаете, что я охотник до этого? По профессии ведь я кузнец. Но дисциплина есть дисциплина. Я коммунист, и не со вчерашнего дня. Куда меня партия посылает, туда я иду. Меня когда-то послали в председатели сельсовета — пошел в председатели. А когда партия мне сказала: «Товарищ Израиль Грач, организуй в местечке колхоз», разве стал я возражать? Вернувшись с войны, я, честно говоря, хотел вернуться к кувалде, к горну. Я это люблю, понимаете?

Он разглаживает двумя пальцами вельветовую толстовку, перетянутую узким кавказским ремешком, и продолжает рассказывать, словно хочет передо мной оправдаться за то, что согласился здесь быть директором рынка:

— До должности «Налетайте, налетайте на мои товары» я перебывал на самых разных работах, был, как говорили у нас в армии, ударной единицей, — только и делали, что перебрасывали меня с одного фронта на другой. Но когда меня перебросили на торговый фронт, то что вам сказать?.. Я ссылался на то, что ничего не понимаю в торговле, что никто из моей родни — ни дедушка, ни прадедушка — торговлей не занимался и не хотел заниматься, даже намекал на то, что въехал в седьмой десяток, а человек, который еще четыре года назад спокойно мог уйти на пенсию, уже не та ударная единица, которую перебрасывают с одного фронта на другой. Мне дали высказаться, внимательно выслушали все мои доводы, но кончилось это тем, что я отрапортовал: «Есть принять дела!» И представьте себе, новая должность принесла мне уже немало почетных грамот.

Стою, слушаю и думаю про себя: человек этот во время войны обошел, наверно, полсвета, но до сих пор в нем чувствуется житель местечка: взять и остановить посреди улицы незнакомого человека и выкладывать ему чуть ли не все, что в жизни с ним произошло. Меня бы не удивило нисколько, если бы он стал тут же меня расспрашивать, откуда я, кто я и зачем я сюда приехал. Я ждал этого. Но Израиль Грач спросил меня о другом:

— Так что вы хотели узнать у нашего «нытика»? О немце с трубкой в зубах, который так жестоко поступил с нашим земляком? От того немца, будь он проклят, можно было спастись, он душу не отнимал. — Израиль Грач взял меня под руку: — Пойдемте, я покажу, что натворили здесь сыновья и внуки того немца…

Он ввел меня в ближайший двор, переходивший в поле с ветряными мельницами, показал мне рукой на рыжие глинистые холмы, освещенные высоким солнцем, и, глотая слезы, сокрушенно спросил у себя, у меня, у безбрежного мира:

— Как можно это забыть?!

Из-за ветряных мельниц с неподвижными крыльями выплыла большая туча. Она закрыла солнце и тенью своей прикрыла могилы безвинно замученных людей. А когда туча прошла, мне показалось, что само солнце стало к изголовью «красных глубоких глиняных ям»[10].

Когда мы вернулись на улицу, Израиль Грач все же спросил:

— Так кто вы, если не секрет?

Возможно, если б он, как меджибожский пенсионер с недостающим стажем, подсказал мне, кто я, примерно, такой, откуда я, примерно, приехал и чем, примерно, занимаюсь, я не стал бы, возможно, ему возражать. Но Израиль Грач, как я видел, не собирался мне подсказывать, и я не стал от него скрывать, кто я такой и зачем я сюда приехал.

— Слушайте, так что вы молчите? — Он как-то сразу оживился. — У-ва, вот это гость! Ну а как вас звать-величать, если это не секрет? Если вы еврейский писатель, то я вас должен знать. У-ва! Зевины когда узнают, что приехал… Как, вы сказали, ваша фамилия?.. Ну конечно, слыхал. А как же! И прислал вас сюда еврейский журнал, как я понимаю — «Геймланд». Ну так раньше всего вы должны повидаться с Зевиными. Знаете, что я вам скажу? Не мешало бы, если бы вы здесь провели литературный вечер. Никакого клуба или другого большого помещения, как в прошлые годы, не понадобится. Для тридцати небольших еврейских семейств, вернувшихся в Деражню из эвакуации, хватит красного уголка на нашем промкомбинате. Но какое это имеет значение! Деревья в редком лесочке требуют того же, что деревья в густом лесу, порой даже больше! Если б только Зевины знали, что вы приехали! Я спешу на службу, а так бы забежал и обрадовал их. Позвольте, может быть, вы хотите посмотреть наш базар? Но если вы не сразу уедете, то лучше отложить это на воскресенье. Вот если б вы приехали вчера! В четверг у нас тоже базарный день, в четверг и в воскресенье.

Не успел я вернуться в гостиницу, как постучали ко мне в дверь. В комнату вошла улыбающаяся супружеская чета. Ему, вероятно, восемьдесят, как поется в песне, а ей семьдесят. Но он без остроконечной бородки, как поется в той же песенке, а она без двойного подбородка.

— Мы за вами пришли, — сказали они в один голос. — Наша фамилия Зевины. Почему вы не дали знать, что приезжаете? Мы бы вас встретили. До войны, когда к нам приезжали…

— Зачем ты все это рассказываешь? — перебила Александра Зевина его супруга, смотревшая на мужа влюбленными лучистыми глазами. — Разве они не знают, кто такой Александр Зевин? Разве они не бывали в Новозлатополе? Должна вам сказать, — обратилась она ко мне, — что ни одно культурное мероприятие у нас в Новозлатополе не обходилось без моего Сендера. После войны мы переехали сюда, в Деражню. А здесь, вы думаете…

— Ну ладно, хватит обо мне, — просит Александр Зевин жену. — Пусть нам лучше расскажет что-нибудь гость, они ведь прибыли из большого мира. О себе я могу сказать одно: люблю книгу!

— Что значит люблю?! Люблю — это не то слово, — снова вступает в разговор его супруга. — Из-за этой любви, если хотите знать, он стал теперь переплетчиком. Не знаю, есть ли такая книга, которую он не прочел бы, прежде чем переплести.

— А, оставь, хватит уже обо мне…

— Извините, — обратился я к ним уже на улице, — куда вы меня собираетесь повести?

— Что значит куда? — отвечают они вместе. — Мы хотим показать вам Деражню.

Но еще раз пройтись по Деражне мне не пришлось. Недалеко от места, где мы стояли, вдруг открылась калитка и полная женщина с несколькими нитками кораллов на белой шее преградила нам дорогу:

— Куда вы ведете гостя?!

Зевины даже рта не успели раскрыть, как я уже был во дворе. То ли потому, что двор, куда я попал, находился в самом центре местечка и заборчик там был невысокий, так что каждого, кто проходил мимо, видели оттуда, то ли потому, что это было заранее обговорено и нарочно устроено, но не прошло и четверти часа, как во дворе уже не хватало скамеек.

Среди тех, кто пришел позже и остался без места, были директор рынка Израиль Грач и местный «нытик», который так оперся о яблоню, словно собирался ее завалить.

Кроме «нытика», здесь, кажется, не было человека, который не предложил бы мне материал из жизни на целых десять книг сразу: садись и пиши. Но этому мешал «нытик». Не успевал кто-либо из присутствующих начать рассказывать о прошлом, как он тут же вставлял в рассказ свое особое «Эт!», что приблизительно должно было означать: «Нашел что рассказывать!» или «Не крути человеку голову!» Но так как каждый все-таки кое-что поведал о себе, то и он о себе рассказал, но очень коротко, точно каждое его слово на вес золота. Он заведовал маслозаводом в соседней деревне, но вот уже третий год, как он «накладник». Что это такое? Надо знать бухгалтерию: словцо это он произвел от «накладных расходов». Он пенсионер, а пенсионеры — это «накладные расходы».

Тут на него набросились Зевины:

— А кто вам велит быть «накладным расходом»? Почему такой человек, как вы, не может работать? Вы же выглядите как молодой человек, у вас даже нет живота!

— Делайте каждое утро час-полтора зарядку, как я делаю, и вы тоже будете молодые и забудете про животы.

— Так что вы все-таки решили? — вмешался в разговор Израиль Грач. — Вы таки поедете в Ермолинец, Ружицу, Острополь и в другие соседние местечки? — И вместо меня ответил на свой же вопрос: — Раз вы побывали в Меджибоже, Летичеве, Деражне, вам дальше ехать незачем. Везде то же самое. Или полуместечко-полудеревня, как Меджибож, или полугород-полуместечко, как наша Деражня. Я не берусь предсказывать, что здесь будет потом, но ваши поэты давно уже прочли поминальную по нашим местечкам…

— Вы имеете в виду Изи Харика и Ицика Фефера? — спрашивает «накладник», подпирающий яблоню.

— Я знаю одно, — отвечает Грач, — я люблю Деражню и вообще люблю местечко. Это надо чувствовать.

— Согласен, — кивает головой «накладник», — но что вы этим хотите сказать, товарищ директор рынка?

— Я хочу сказать, что в местечках остались наши корни, глубокие корни, и от этого не отмахнешься. Кто может в нынешние времена предсказать, что будет с местечками через несколько лет? Я был недавно в Москве, и знаете, что мне бросилось в глаза? Подъемные краны в самом центре города. А несколько лет назад в той же Москве башенные краны стояли главным образом на окраинах. Какой из этого можно сделать вывод, вы спросите?

— Ну да, действительно?

— Вывод такой: краны ставят там, где их нужно ставить. То же самое в наших местечках. Во многих из них, я слышал в райисполкоме, скоро развернется строительство. В некоторых уже строятся сахарные и консервные заводы. Нет, нет, не такие, как в Меджибоже, настоящие, такие, как сахарный завод, который строят у нас. А со временем в местечках начнут строить трикотажные фабрики. Что, у нас мало шерсти? Зачем вывозить, когда все это можно перерабатывать на месте?

— Согласен, ну а дальше что?

— А дальше что? Если будут в местечках заводы, фабрики, мастерские, то будет молодежь. А там, где есть молодежь, продолжается жизнь. Разве не так, реб «накладник»?

Тот молча кивает головой и произносит свое многозначительное «Эт!».

— Что — «эт», чего — «эт»? — налетает на него Александр Зевин и тут же обращается ко мне: — Как я понимаю, вы приехали сюда затем, чтобы увидеть нынешнее местечко. Тогда послушайте меня. Если вы действительно хотите увидеть нынешнее местечко, сегодняшнее, так съездите в Проскуров, то есть в Хмельницкий.

— ?!

— Да, да, послушайте меня!

И я его послушал. Но прежде чем побывать в областном центре Хмельницкий и посмотреть на настоящее местечко, я заехал в Погребище.

Болотинка

Много лет на письменном столе моем лежит старое железнодорожное расписание. Расписание это как старый календарь: пользоваться им уже нельзя, все переменилось — номера поездов, время их отправления и время их прибытия. А сколько с тех пор прибавилось новых железных дорог и станций! Но случается, что рука невольно тянется к старому расписанию, раскрывает страницу, где обозначено Погребище, и я вижу перед собой местечко далекого детства. И меня охватывает такая щемящая тоска, что я тут же даю себе обет этим летом непременно съездить туда.

Но лето быстро проходит — лето за летом, лето за летом… Не помню случая, чтобы я, проезжая станцию Казатин, не вышел на перрон и не направился на платформу, с которой поезда уходят на Жашков. Они проходят мимо Погребища, всего шестьдесят с чем-то километров отсюда, час-полтора езды.

Не пересчитать рельсы на станции Казатин, не проходит и часа, чтобы не промчалось несколько поездов. Они здесь не задерживаются. Постоят пять-десять минут и отправляются дальше. Но жашковский поезд — другой. Он не лезет на первую платформу, приходит без шума и целый час терпеливо ждет. И пассажирам передаются его спокойствие и медлительность: никто не спешит, никто не толкается, никто не боится опоздать. Он скромно стоит на боковой платформе. И, кроме меня, никто, кажется, не спрашивает у проводников, куда этот поезд идет. У него, видимо, свои постоянные пассажиры.

Сегодня я наконец тоже пассажир жашковского поезда. Дорога из Меджибожа и Деражни в Погребище идет через Казатин.

Утро солнечное, свежее, до края налитое крупной ночной росой, наполненное жужжанием пчел, спешащих на работу. Не знаю, что обо мне подумала проводница, наблюдая, как я приглашаю в вагон попутчиков, как некогда извозчик приглашал в фаэтон пассажиров, и чуть ли не у каждого спрашиваю, не из Погребища ли он.

— А сами вы, извините, из Погребища? — спросила, когда поезд уже тронулся, девушка, сидевшая напротив меня, у полуоткрытого окна. Она держала на коленях картонную коробку с нарисованной на крышке дамской туфелькой. — Я вас что-то в Погребище ни разу не видела.

— Я когда-то жил в Погребище, — отвечаю я.

— Перед войной? — спрашивает она.

— Еще раньше.

— А теперь?

Я сказал ей, где теперь живу.

— Тогда я хочу у вас что-то спросить. — Девушка достала из коробки пару светлых узконосых туфелек на тонких высоких каблучках. — Такие туфли носят сейчас в Москве? Я их купила в Киеве. Специально ездила. Хотела купить «болонью», но не было моего размера. Зато мне повезло в другом — достала «Антимиры» Вознесенского.

Если б она так не любовалась своими туфельками, я бы ей, наверно, сказал, что, насколько мне известно, такие туфли как будто вышли из моды. Но что за «болоньями» модницы не очень уж гоняются, я ей сказал, а то, чего доброго, снова поедет в Киев. Что же касается «Антимиров» Вознесенского, то с этим ей действительно повезло: хорошая книга никогда не выходит из моды.

Наблюдая, как заботливо девушка заворачивает свои туфельки в тонкую прозрачную бумагу, как сияют ее карие продолговатые глаза, я невольно подумал: не придется ли мне, благодаря этому случайному знакомству, побывать на местечковой свадьбе.

— А кого вы в Погребище знаете? — спрашивает она меня.

Начинаю перечислять:

— Соломона-шапочника, Хайкеля-портного, Аврама-рыбака, Арона-носилыцика и девять сестер, каждую из которых называли девяткой…

Девушка смотрит на меня с удивлением. Очевидно, названных мной давно уже нет на свете, она о таких не слыхала. Мне кажется, она уже не верит, что я из Погребища.

Перепрыгиваю еще через пару десятков лет. Перехожу к более молодому поколению, начинаю называть ей фамилии земляков, с которыми я встречался в разных городах и при разных обстоятельствах. Но и этих она не знает и опять смотрит на меня, словно я выдаю себя не за того, кто я есть. Тогда я начинаю описывать базарную площадь за старой деревянной синагогой, сгоревшую мельницу, зеленую узкую улочку возле костела, большой сарай Эли-«татарина», где некогда играли бродячие еврейские комедианты…

— Вы и теперь не верите, что я погребищенский?

Девушка молчит. Чувствую, что местечко, о котором я ей рассказываю, кажется ей этаким музеем с экспонатами из далекого-далекого прошлого.

В вагоне становится шумно. Поезд незаметно проехал шестьдесят километров из Казатина в Погребище. Все спешат к выходу.

— В ваше время тоже выходили в Ржевуске или ездили до самого Погребища?

— В наше время тоже выходили в Ржевуске, — отвечаю девушке, которая все время словно экзаменует меня.

— Ой, что мы сидим! Мы останемся с вами без места в автобусе. Только смотрите не перепутайте в спешке, не садитесь в автобус, идущий на сахарозавод.

— Если я не ошибаюсь, отсюда до местечка…

— Почти четыре километра, — подсказывает мне девушка. — Но охотников идти пешком в местечко, как в ваше время, сейчас не найдете. Все хотят ехать. Если вы не хотите остаться в Ржевуске до вечера, поторопитесь.

— Почему до вечера?

— Вопросы, товарищ, будете задавать потом, — вмешался пассажир с веселыми глазами. — Приготовьтесь лучше к марафону, который сейчас начнется.

После этих предупреждений я все же выбрался из вагона последним и, вместо того чтобы пуститься бегом к автобусу, пошел к бывшему вокзалу, осевшему низкому домику, дремавшему в тени развесистого каштана.

Мы не виделись несколько десятков лет. Помнит ли этот заброшенный домик далекое пасхальное утро и вдову Добу-Роху с сиротами, которая убежала отсюда, спасаясь от нового петлюровского погрома? Я помню все, как будто это было вчера: большой медный колокол с привязанной к его языку веревкой, синюю вывеску под крышей, белые фарфоровые изоляторы над окном, от которых к телеграфным столбам тянулись провода.

Теперь вокзал здесь другой — белый каменный дом, стоящий в центре перрона, но я заранее знаю, что он в моей памяти не сохранится. Этого не допустит старый, заброшенный вокзальчик, так же как старое Погребище заслонит от меня новое, которое мне сейчас предстоит наконец увидеть.

Так оно и было.

Стою посреди местечка, возле аптеки, где я вышел из переполненного автобуса, и вижу перед собой лишь далекое прошлое, которое давно исчезло вместе с вросшими в землю домишками с соломенными крышами, рыбными и мясными рядами в конце улицы, и не вижу новых домов, стоящих вокруг меня, садов и огородов, асфальтированных тротуаров… Никого возле меня нет, но в ушах у меня звучит: «Это Погребище! Это Погребище!..» Это я сам с собой говорю.

Увидев домик с завалинкой, я останавливаюсь, как если б предо мной оказался старый знакомый. А когда мне дальше встретился довольно большой полуразрушенный дом, с низко осевшим крыльцом, красными ставнями на ржавых петлях, с ободранной крышей, я вошел туда и долго не мог оставить немые облезлые стены. Память моя лихорадочно листала страницу за страницей давно прошедших лет. Нет, я не ошибаюсь. Здесь, именно здесь, жил беженец Янкель из Шяуляя, работавший на сахарном заводе, убитый во время погрома.

Те, что видели меня среди этих полуразрушенных стен, наверно, подумали, что я строитель, техник или прораб, который пришел осмотреть место, где скоро поднимется новое здание.

Возвращаюсь к красному домику, где находится аптека. Вхожу туда. Аптекарь, высокий, стройный мужчина с седой бородкой, в золоченом старомодном пенсне, молча наблюдает, как я присматриваюсь к светлым, облицованным кафелем стенам, к флаконам и баночкам на полках и в шкафах. Куда исчезли длинные, загнутые, с черными широкими кантами этикетки на бутылках с микстурами, наводившие на нас, детей, неимоверный страх?

— Что вы хотели? — спросил у меня аптекарь, поправляя на носу пенсне.

Девушка в белоснежном халате, открывшая в эту минуту застекленную дверь и позвавшая аптекаря к телефону, вывела меня из неловкого положения: я не знал бы, что ответить аптекарю, мне ничего не надо было, меня привела сюда разбуженная память…

Я, конечно, не ожидал, что мне придется расспрашивать, где здесь стоял дом шапочника Шолома. Переулок, который мне запомнился как большая, шумная улица с множеством домов, один выше другого и один краше другого, на поверку оказался маленькой, узкой улочкой, телега, кажется, здесь не проедет.

Черный заросший мужчина, от которого узнал, что улочка, где я некогда жил, называется Болотинкой, был занят тем, что в небольшом саду своем подставлял подпорки под густо покрытые плодами яблони и груши. Две ветки перелезли через забор и ни за что не хотели возвращаться в сад. Мужчина набросил на них веревку и, как непокорных коней, тащил обратно.

Едва я сказал ему, что на этой улочке чуть было не утонул, как он размашисто вытер руки о штаны и крикнул, повернувшись к соседнему огородику:

— Люба, посмотри за курами! Я пойду покажу приезжему человеку лужу, где он пятьдесят лет назад, как рассказывает, чуть не утонул. — И обратился ко мне: — Можете себе представить, болото, о котором вы рассказываете, до сих пор сохранилось. Правда, утонуть в нем довольно трудно, но выкупаться там можно даже сейчас, и совсем неплохо.

— Нашел чем хвастаться, болотом нашей Болотинки, — сказала с укором жена. — Если хочешь показать человеку местечко, так покажи ему парк, кино, новый базар.

— Тоже мне сказала! Человек спрашивает, где жил здесь шапочник Шолом, а она посылает его в кино.

— Откуда вы знали шапочника Шолома, да будет земля ему пухом? — спрашивает у меня женщина.

— Они говорят, что снимали у него квартиру, — объясняет ей муж. — И знаешь, кто он? Сын ковенского беженца Вульфа.

— Беженца Вульфа? А когда вы отсюда уехали? Вскоре после петлюровского погрома? Я тогда была еще маленькой девочкой. И с тех пор вы здесь больше не были? Разве можно сравнить тот погром с тем, что устроили здесь фашисты…

— Ну, хватит об этом, Люба, — пробует остановить ее муж.

— Что значит хватит?! Если б вы знали, что мы здесь пережили. Просыпаюсь, не про нынешний день будь сказано, — ни района, ни банка. Все эвакуировались. А кому сдать выручку? Я работала тогда в магазине. Осталась целая касса денег, а сдать их некому. Хватаю телегу с лошадкой и пускаюсь догонять наших. Тысяча и одна ночь! Чуть не отдала богу душу. Но из кассы не взяла ни копейки!

— Ты же партийная! — говорит ей муж.

— А ты бы сделал иначе? Видите ли, — обращается она ко мне, — одного моему Шлойме доверить нельзя: свободной сотки земли, он ее сразу засадит. «Боже мой! Шлойме, говорю я ему, — зачем тебе столько сажать и сеять? Разве тебе недостаточно приусадебного огорода и сада?» Так нет! Вспахал пустырь, тот, где стоял дом шапочника, у которого вы когда-то жили, и возится там целые дни.

— Из того, что ты рассказываешь, гость может подумать, что я это делаю ради заработка, — сердится Шлойме на жену. — Я занимаюсь этим потому, что не могу видеть, как дичает земля, зарастает бурьяном, крапивой. Можете мне поверить, я был бы счастлив, если б сегодня же появился бульдозер и отнял у меня все мои «наделы». Но до этого еще не дошло. Есть достаточно места, кроме нашей Болотинки. А земля, как известно, не бесплодная: не посеешь чего-нибудь путного — вырастут сорняки.

Я не совсем уверен, обрадовался бы Шлойме пришедшему сюда бульдозеру, но то, что он не мог видеть пустующей земли, жаждущей человеческих рук, — в этом не было сомнения: когда бы я ни приходил сюда, всегда заставал его с лопатой и с лейкой в руках.

…Кто принес сюда этот серый одинокий камень и поставил его, как надгробие, на месте, где когда-то стоял дом шапочника Шолома: такой же, как я, человек, пришедший на могилу родных, или такой, который собирается здесь заложить фундамент для нового гнезда?

Из сада смотрели на меня высокие окна нового дома, и там, наверно, заметили, что я грустный сижу на камне. Но никто ко мне не вышел. А может быть, вышел, но я не заметил: я видел здесь только прошлое, возвращенное мне памятью.

…Сижу с матерью на кровати, на нас наставлены винтовки. Мама непослушными пальцами листает молитвенник и не может найти в нем керенку, отложенную на дрова. Керенка, к счастью, находится. Наставленные на нас винтовки исчезают, и в доме становится тихо, мертво.

Проходит несколько минут, и опять раздаются рыдания. Бандиты уводят с собой моего старшего брата, Шику, стройного, рослого, двадцати одного года от роду. Он собирался уйти в самооборону с длинной самодельной пикой. Но мама забросила ее в колодец и своими материнскими слезами удержала сына возле себя. И теперь его уводят от нее навсегда.

— Меня ведут на заклание, мама!

Сквозь разбитые стекла в дом врывается сухой отзвук выстрела. И ничего. Никто в доме не кричит, никто не лишился разума. Сердца окаменели. Шику убили, а мать и отец не сошли с ума!

«Меня ведут на заклание…» Нет, брат мой не напоминал тогда библейского Исаака. Это было его предупреждение остающимся в живых, завещание: не позволить вести себя на заклание подобно безответным созданиям.

Память моя листает и листает события давно минувших лет.

…Глубокая зима. Три-четыре месяца после погрома. Лежу под лоскутным одеялом рядом с умирающим отцом. Уже которую ночь мама не смыкает глаз, не подпускает к отцу ангела смерти, а он здесь, у изголовья кровати. Фитилек в коптилке-картофелине чадит и собирает возле кровати глубокие тени. Отец шумно вдыхает в себя воздух и не возвращает его.

— Люба уже несколько раз посылала меня за вами, — слышу за собой мягкий голос Шлойме. — Сколько можно так сидеть? Мы покойников не оживим. Бог дал, Бог взял. Да-да, так уж создана земля. Живые должны думать о живых.

Куда бы я потом ни пошел, все дороги, тропинки и улочки приводили меня сюда, на Болотинку, к одинокому серому камню…

…Приехать куда-нибудь и застать в гостинице объявление, что свободных мест нет, не очень приятно. Но после Меджибожа и Деражни, где гостиницы почти пустовали, меня даже обрадовало заявление дежурной, светловолосой женщины с миловидным лицом, что сегодня и диван в коридоре занят.

— Не понимаю, почему вы улыбаетесь? — обиделась дежурная. — Вы мне не верите?

— Что вы…

— А есть такие, что не верят. Как это так, говорят они, здесь, в такой гостинице, нет свободных мест? Странные люди! Они думают, что это старое Погребище. Погребище никогда не было маленьким местечком. Но если старое сравнить с новым, то как вам сказать?.. Прежде местечко начиналось у деревянного моста через Рось и заканчивалось у сгоревшей мельницы, там, где теперь кино. Дальше уже начиналась деревня. Теперь Погребище тянется чуть ли не до сахарозавода. Со временем мы станем городом. У нас здесь много командированных, и знаете, кто они? В большинстве — строители. А вы, случайно, не строитель?

— Это мне поможет получить койку?

То ли дежурная приняла меня действительно за строителя, а к ним, как мне показалось, она чувствовала особую слабость, то ли мне просто повезло, но, пока я шагал по местечку, место освободилось. Спать на диване в коридоре мне не придется. Когда я вернулся в гостиницу, дежурная встретила меня с улыбкой:

— Могу вас обрадовать. Я держу для вас койку. Пойдемте, я вам ее покажу.

Радио в коридоре так громко шумело, что сидеть в комнате было невозможно.

Говорю об этом дежурной, единственной слушательнице музыки в эти дневные часы. Она извиняется и выключает радио. Но не успел я выйти на улицу, как снова услышал мощное пение хора.

Солнце словно забыло, что дело идет к вечеру, оно продолжает пылать.

— Вы не знаете, загс открыт?

Я так загляделся на купол светлого здания с узкими разноцветными окнами, в которых солнце сияло, как в хрустальных бокалах, налитых доверху вином, что не заметил, как стою на ступеньках загса и загораживаю дорогу…

Молодой человек, который взошел на крыльцо, тоже поднял голову и стал смотреть на купол бывшего костела, давно превращенного в клуб, ожидая, наверно, услышать от меня, что я там увидел. Из всего того, что я мог бы рассказать молодому человеку об этом перестроенном здании, я сказал ему одно:

— Стою и смотрю. Знаете, удивительнее всего, как птицы верны и преданы своим гнездам. Вот так они слетались сюда много лет назад. И будут слетаться сюда, когда здания этого не будет.

— Они научились этому у людей, — ответил мне молодой человек с такой уверенностью, словно узнал об этом у птиц.

В двух тесных комнатках загса негде было приткнуться — не только скамейки и столики, даже подоконники были заняты. Я прислонился к стене и стоя листал регистрационные книги — заведующая предупредила меня, что только небольшая часть архива уцелела во время войны. Но от того, что я снова и снова листаю пожелтевшие страницы, ничего не меняется. Никаких сведений о моих родственниках я не нахожу. Так что точно установить дату рождения моего младшего брата я не смогу, и ему, родившемуся в Погребище, придется и дальше отмечать свой день рождения во второй день праздника Ханука, хотя, возможно, брат ошибается и родился он в совсем другой день. Кто в местечках когда-то отмечал дни рождения? Отмечали только дни поминания усопших.

— Хаим-Лейб Гонт, мир праху его… Мейер-Зорах Сойфер, вечная память ему… Матуз Мильштейн, вечная память ему… Шифра Глозман, мир праху ее…

Рядом со мной за маленьким столиком сидел пожилой человек с орденской планкой на груди. Он склонился над большой книгой, листал ее и коротко, отчетливо произносил вслух имя за именем, добавляя после каждого то «мир праху его», то «вечная память».

— А моих нет, — отодвинул он книгу. — Нет, и все, как будто их никогда и не было на свете. Даже в книгах загса следа от них не осталось.

— Вы в этом не одиноки, — вырвалось у меня.

Человек поднял на меня глубокие серые глаза:

— Вы хотите, я вижу, меня утешить? От несчастья других нам не становится легче…

— Вы меня не так поняли.

Но ни слова он больше мне не дал сказать:

— Кто это только придумал, что несчастья других облегчают наши собственные, лечат наши раны? Скоро двадцать три года, как гитлеровцы убили моих детей и жену, а глубокая рана открыта, она не зажила. За несколько дней, что я в Погребище, я перелистал чуть ли не все книги загса, — кто знает, может быть, их по ошибке записали в другие книги. Ищу хоть какой-нибудь след от бывшей своей семьи и не нахожу. У меня даже фотографий от них не осталось. Старшему моему этим летом исполнилось бы сорок лет. — И человек у столика вернулся к регистрационным книгам, листал их, читал вслух, прибавляя к имени умершего естественной смертью «мир праху его», а к имени безвинно убитого — «вечная память».

…Как случилось, что вместо райисполкома, куда я собирался зайти, я снова забрел на Болотинку? Но как пройти мимо высокой водонапорной башни и не повернуть направо, к зданиям двух средних школ? Хочу вспомнить: что здесь было во времена моего детства? Был большой пустырь, и больше ничего?

В райисполкоме я кроме технического секретаря в приемной никого не застал — ни председателя, ни заведующих отделами, все разъехались по колхозам.

Самый разгар уборки, а через день дожди. Какой же руководитель в такой солнечный день усидит в кабинете? Само собой ничего не делается. Надо побывать на местах, помочь организовать работу. Жатва! А такого урожая, не сглазить бы, как в нынешнем году, давно уже не было.

Так мне объяснил человек, вошедший сюда, когда я разговаривал с секретаршей. У вошедшего могучие плечи — казалось, вот-вот на них лопнет выгоревшая тенниска.

— Не знаете, к нам в колхоз председатель райисполкома не собирался заехать? — спросил он секретаршу. — Может случиться, что он как раз у нас, а я с бумагами жду его здесь. Что же мне делать? Ждать или вернуться в колхоз?

Колхозник догнал меня, когда я уже вышел из райисполкома.

— Подождите, товарищ! Секретарша сказала мне, что вы местный. Так кто же вы? Брат Шики?.. Помню ли я его?.. Он работал у портного Хайкеля. А кого вы помните? Из Ходорковских кого-нибудь помните? Я — Шая Ходорковский, но откуда вам это знать! Сколько было вам в то время лет?.. А я уже был женихом. Да, товарищ, да! Можете мне поверить, я уже как следует въехал в свой седьмой десяток. Но взвалить мешок муки на плечо мне пока еще не трудно.

Одно плечо у него немного опущено, как если б он нес винтовку. Но походка у него не пехотинца, скорее кавалериста.

— Так сколько, скажите, вы не были здесь? — продолжает он меня выспрашивать. — Больше двадцати лет? Молчите! Оправдания вам нет! Я, например, если б я жил не то что в Москве, а даже в Братске или где-нибудь дальше, я бы через год, через два все равно сюда приезжал. Для меня это яснее ясного. Чего вам больше? Сколько, вы думаете, отсюда до нашего колхоза? Он совсем рядом. И представьте себе, даже летом, когда жена и дочь живут со мной в колхозе, не проходит недели, чтобы я здесь не побывал. Так меня сюда тянет.

— Извините, — наконец вставляю я слово, — где же вы все-таки живете?

— Что значит где? У человека, чтоб вы знали, есть один только дом, тот, где он родился и вырос. Он может после этого жить сам не знаю где, но все равно его тянет домой. Раскрыть вам секрет? Местечкового человека тянет в местечко больше, чем горожанина в город. Я слышал это от многих.

— Да, — снова отзываюсь я, — но где же вы живете сейчас? Где ваш сегодняшний дом? Вы же колхозник.

— Мельник я, ну да, колхозник. Так, значит, где я живу? Это действительно вопрос, и задать его можно не только мне одному, не я один работаю в колхозе, а в местечке живу. То есть зимой я живу здесь, а летом, в разгар работы, в колхозе. Но ручаюсь вам: когда вы ко мне зайдете — я живу здесь, у речки, — вам покажется, что вы попали в деревню. Зачем далеко ходить! Вот мы с вами стоим в самом центре местечка. Посмотрите: огороды и сады возле каждого дома. Разве прежде видели это? Может быть, только за речкой, за сгоревшей мельницей. Если хотите, мы можем туда пойти. В райисполком сегодня возвращаться уже нечего. Разве только поздно ночью, когда они там сядут заседать…

Длинная и широкая улица ведет к новому кинотеатру. Здесь улица делится на две, и одна из них, правая, мимо базара, огороженного невысокой оградой, уходит в открытое поле. Здесь пахнет свежим сеном, огородами, подсолнечным маслом и многими другими запахами, которыми одаривает улицу базар.

На базаре никого уже нет — конец дня, столы и ряды пусты, закрыты красные ставни павильонов и ларьков. В тишине местечкового рынка есть что-то от прежнего субботнего покоя. Только возле ворот толпятся люди вокруг бочонка с подсолнечным маслом — он стоит на возке с поднятыми вверх оглоблями. У людей, покупающих масло, в руках ведра.

Присматриваюсь, как продавец наливает покупателю полное ведро, и говорю:

— Если я не ошибаюсь, до праздника Ханука, когда пекут картофельные оладьи, довольно еще далеко.

Покупатель отвечает мне взглядом, который примерно означает: «Спасибо, что вы нам напомнили!» И тут же начинает меня расспрашивать, знаю ли я, что такое холестерин и что такое склероз? И как помогает от этих болезней растительное масло? Не говоря уже о том, что без подсолнечного масла ни луковица, ни редиска, ни помидор и тому подобное не имеют должного вкуса. А просто обмакнуть кусок свежего хлеба в подсолнечное масло?

— A-а, досталось вам за то, что вы забыли местечковые деликатесы? — спрашивает у меня мельник, когда мы выходим с ним на улицу, идущую влево от кинотеатра и ведущую к сахарозаводу.

Собрать бы вместе все плоды в садах только на этой улице, им не хватило бы места на базаре. И все-таки больше чувствуется запах цветов, столько их здесь растет. Из-за цветов выглядывают чисто выбеленные дома. Ограды везде низкие, дворы «декольтированы», не скрывают от улицы свою красоту.

— Дачники. Почти вся улица летом заселена дачниками, — Шая остановился. — Могу с вами поспорить, что добрая половина дачников, что съехались сюда, родом из окрестных местечек.

— И не проиграете, — вмешивается в разговор женщина с длинными клипсами в ушах, она стоит неподалеку от нас, опираясь на забор. — Вот я, например, родом из Белиловки, а живу уже тридцать лет в Ярославле.

— И вы не нашли лучшего курорта, чем Погребище?

— Почему же? Муж мог получить на заводе путевку на любой курорт. Но меня тянет сюда. Третий раз я сюда приезжаю отдыхать.

— Слышали? — спрашивает у меня Шая таким тоном, словно выиграл пари.

— Павлик! — окликает женщина полураздетого загорелого мальчика, который бегает по двору с протянутыми ручонками за разбегающимися от него курами. — Павлик, оставь в покое кур. Я тебе говорю. Ты слышишь, Файвеле? Вот идет хозяйка!

Но мальчику хозяйка не страшна — он продолжает свое.

— Дети, приехавшие сюда из больших городов, все вроде моего Файвеле, — оправдывается женщина. — Все здесь для них невидаль: живая курица невидаль. Только, пожалуй, голуби не вызывают у них удивления. Голубей и в городе хватает. Целые стаи. Говорят, голуби приносят мир…

Улица, по которой мы идем, похожа на аллею. Можно идти и идти, не замечая ни времени, ни расстояния. Так незаметно дошли мы почти до сахарозавода. Но там, очевидно, сейчас никого уже нет, и мы вернулись обратно в местечко на автобусе.

— Наверно, думаете, что видели Погребище? — спросил Шая, когда мы вышли с ним из автобуса. — Пойдемте, если хотите увидеть настоящее Погребище. — И он ведет меня на ближайшую улочку. — Ну, что скажете?

Улочка как улочка. Не слишком большая и не слишком широкая, но ее мостили. Кому приходилось когда-то тонуть в местечковой грязи, тот поймет, что это значит.

Недалеко от речки мы проходим мимо нового дома. Не заметить его просто нельзя. Такой дом простоит века.

— Теперь подумайте сами, — говорит Шая, — если бы мы сомневались, остаться ли здесь или уехать, то разве стали бы строить такие дома? Человек, построивший такой надежный дом, верит, что в нем будут жить его внуки и правнуки. Не стал бы он иначе вкладывать в него столько труда и средств. Вы знаете, что означает построить дом? Кажется, после всего того, что мы здесь пережили, никто уже не должен был сюда вернуться. А вот видите, нет почти местечка, где бы опять не жили евреи. В одном меньше, в другом больше, но живут. А это о чем-то говорит. Правда, редко кто сюда сейчас приезжает, но редко кто и уезжает. Стабилизация, так сказать. Как на деревьях летом листьев не прибавляется и не убавляется. Вспомните мое слово: местечки еще не отжили свой век… А вот и мое «имение», — Шая показал мне дом в глубине заросшего двора.

На крыльцо как раз вышли среднего возраста женщина с красивой молоденькой девушкой.

— Где ты так долго был, папа? — спросила девушка, взяв отца под руку.

— Встретил земляка и разговорился. Что это вы так нарядились?

— Мы идем к Гите смотреть телевизор, — ответила женщина. — Переоденься и тоже приходи. Сегодня очень интересная передача.

— Вы думаете, что у нас нет телевизора? — спросил меня Ходорковский. — Но так уж заведено у нас. Каждый вечер ходят друг к другу в гости. Как когда-то в субботу после дневного отдыха, если вы помните.

— Царица Эсфирь! — вырвалось вдруг у меня.

— Что? — переспросил Шая, провожая взглядом свою дочь.

— Она учится или работает?

— Кто? Моя Леля? Она в будущем году заканчивает десятилетку. А дальше мы поглядим. Есть еще время. — Он отвел от меня глаза и сказал: — Я мог бы уже иметь такую внучку.

Ходорковский после этого долго молчал. И так вот, молча, мы пришли с ним на большую заросшую лужайку недалеко от реки.

Из всего, что было здесь когда-то, остался только колодец. Мы долго стояли, склонившись над ним, и смотрели на свои отражения.

Приглушенный голос Ходорковского доносился до меня как бы из колодца.

— Столько лет минуло, как кончилась война, но до сих пор, едва я увижу женщину с ребенком на руках, останавливаюсь…

— Понимаю…

— Нет-нет, — перебивает меня Шая. — Не потому, что женщина с ребенком на руках напоминает мне погибшую мою жену и детей. Об этом напоминать мне не надо, об этом я не забываю даже во сне. В эту минуту я пытаюсь, поймите меня, представить себе изверга, который вырывает из рук матери ребенка. Как это можно — взять ребенка, который улыбается тебе чистыми невинными глазками, и размозжить ему голову о камень? Как не погасло солнце?! Даже человек, видевший это своими глазами, не может себе такое представить. Это никак не укладывается в человеческом сознании.

Мы пошли по шоссе вдоль огородов и огородиков. Шая продолжал:

— Гитлеровцев сравнивают со зверями. Но среди каких зверей вы таких найдете? Нет, это выше человеческого понятия. У нас тут недавно показывали кино, снятое, говорят, самими гитлеровцами. Горы женских волос, девичьих кос, детских ботиночек. Вы не знаете, там, у них, показывают это кино? Прежде всего это надо было показать там, в Германии, юношам, невестам, роженицам, молодым матерям…

Под деревянным мостом через реку бурлил водосброс мельничной плотины, искал, как прежде, колеса, вертевшие когда-то жернова, но мельница на берегу давно стояла заколоченная среди низко склонившихся ив. По узким перилам моста над бурным потоком носились туда и сюда мальчишки в трусах и хвастались храбростью, как когда-то в детстве хвастались и мы.

— Я пошел бы с вами на кладбище. Вот оно. — Шая показывает на холм, выглядывающий из-за деревьев. — Но мне просто тяжело сейчас. Поторопитесь, наш Михайло, кладбищенский сторож Михайло Носик, может уйти, а без него вы там ничего не найдете.

Впервые поднимаюсь на эту гору, впервые вхожу в эти ворота. Когда хоронили моего убитого брата и когда хоронили отца, памятников им поставить уже не успели. Иду осторожно между полузавалившихся надгробий и ищу их могилы. Только где их найдешь?

— Шолом алейхем! Кого вы здесь ищете, дорогой товарищ?

Возле меня стоит человек со сверкающей косой в руках. Один глаз у него закрыт, другой смотрит в сторону. Его добродушное лицо мне почему-то знакомо. Знаю, никогда я человека этого не видел, и все-таки напрягаю память и стараюсь вспомнить, откуда он мне так знаком? Ну конечно, своим особым языком, тем, что он перемешивает еврейские и украинские слова, он напомнил мне Хведора из шолом-алейхемовского «Большого переполоха среди маленьких людей».

— Так, так. Значит, жили вы у шапочника Шолома. Вопрос, знал ли я Шолома Брусиловского. Кого, дорогой, я не знал здесь и не знаю? Я сорок с лишним лет служу на кладбище. Сначала я был здесь сторожем. Днем пас у местных хозяев коз и коров, а ночью охранял кладбище. Теперь, слава богу, я и то и другое вместе — и сторож и могильщик. Пойдемте, дорогой человек, и я покажу вам, где здесь лежит Брусиловский. А сына его, Арчика-чекиста, вы помните? Боевой был парень. А вот здесь лежит рыбак Авремл, Авраам Цирульник, тоже из беженцев. А кто здесь лежит? Сейчас скажу. Здесь погребен носильщик Аарон, крепкий был человек. Сын его Ошер заведует у нас коммунхозом.

Михайло Носик останавливается чуть ли не у каждой могилы.

— Бухгалтера Ораторского, царство ему небесное, вы знали? — спрашивает он меня, поправляя на свеженасыпанном холмике деревянную дощечку с надписью: «Тут похоронен…» — Он был евреем старой закваски. Без него местечко осталось как без старосты. Без него ничего здесь не делалось. Кто, по-вашему, собирает теперь вместо него деньги на благотворительные цели во время похорон? Я, конечно. Лично мне этих денег не надо. Живу со своего хозяйства. Меня кормят несколько соток земли, что я засеваю. И кое-что перепадает от приезжих земляков. Нет такого дня, особенно летом, чтобы не было здесь посетителей. И каждому надо показать, где лежат его родственники. Потому что много памятников после Гитлера, будь он проклят, здесь у нас не осталось. Что мне пришлось пережить от немцев из-за этого кладбища, я не пожелаю злейшему врагу своему. Трудно быть могильщиком на еврейском кладбище. Где вы еще найдете столько братских могил!

Стоим возле густо заросшей братской могилы, где лежит мой брат Шика. И мысленно я вижу другую братскую могилу, в литовском местечке Янишки. Там, в поле, возле синего озера, легло в братскую могилу целое местечко, и среди жертв гитлеровской резни — мой второй брат Рувим-Генех со всей своей семьей.

Где похоронен мой третий погибший брат? Об этом мне никто не расскажет — ни дерево, стоявшее там, ни птица, пролетавшая мимо. Землю, за которую брат мой, красноармеец Эля, погиб, несколько раз перерыли снаряды и бомбы.

— Ваш отец, говорите, умер вскоре после погрома? Он должен, я думаю, лежать в одной из этих могил…

Приблизительно то же самое несколько лет назад сказал мне кладбищенский сторож в Полтаве, помогавший мне найти там могилу моей рано умершей матери.

Когда Михайло Максимович Носик закрыл за мной железные ворота кладбища, солнце уже зашло, но стоявший напротив кирпичный завод все еще был озарен солнечным ореолом и казался издали древним рыцарским замком. Вдруг все исчезло, и я остался с глазу на глаз с дымом устремленной ввысь трубы.

Как ни велико местечко, нового человека здесь замечают сразу, тем более если он отсюда родом. Уже назавтра мне просто не давали проходу. Меня то и дело останавливали и приглашали к себе. А стоит разговориться — и время течет как вода.

За день до отъезда меня встретил на улице Шлойме с Болотинки и устроил мне вроде допроса: где я здесь побывал, что я здесь видел, что мне здесь понравилось? Узнав, что я еще не был в парке, он чуть не подпрыгнул:

— Послушайте только, скоро неделя, как человек здесь находится, и не побывал еще в парке! Вы, наверно, думаете, что это прежний чахлый садик?

Шлойме с Болотинки, бесспорно, прав. Это не прежний садик, это парк с аллеями, с клумбами, с танцевальной площадкой и пляшущей молодежью.

Одной из тропинок спускаюсь к берегу Роси.

Луна на том берегу реки. Пока она доберется до местечка, ей придется долго плыть над лесом, над лугом, над высокой горой. В вечернем сумраке, принявшем, как и река, вишневый оттенок, ярко сияет огнями сахарозавод.

— Пейзаж для Левитана. Но и завод здесь к месту. Без него луг слился бы с темнотой, потерял бы свою поэтичность.

Возле меня стоят несколько молодых людей, очевидно старшеклассники. Пожилой человек, наверное их учитель, помогает им выбрать пейзаж для рисования.

Луна бросает в потемневшее зеркало реки серебряные блюдца. Течение их подхватывает и уносит в камыши. В камышах проснулись лягушки и начали весело квакать. На голос их отзываются кузнечики в траве, птицы на деревьях. А серебряных блюдец все больше и больше. Они уже заняли половину реки. И в таинственные отзвуки летней ночи вплетается далекая песня. Дышит грустью и лаской голос аккордеона, и вместе с ним поют деревенские парни и девушки.

Иду по тропинке вдоль тихого низкого берега. С заречного луга, где только что слышались песни, теперь доносятся звуки скрипки. Они приближаются. Они уже близко. На светлой воде покачивается лодочка, она подплывает к берегу, и из нее, держась за руки, выходят парень и девушка. У парня висит на плече транзистор. Вот откуда, оказывается, доносились чудесное пение и звуки скрипки.

Когда молодая пара прошла мимо меня, я едва удержался от восклицания: «Это же она!»

Да, это та самая девушка, с которой я ехал в вагоне. И она в туфельках, ради которых ездила в Киев. Но я ее не остановил. Кто останавливает в такую лунную ночь девушку и парня?

Утром я был уже в Шпиценице. Оттуда поехал в Белиловку, в Тетиев, в Монастырище… И как нет на свете двух одинаковых людей, так нет одинаковых местечек. Каждое имеет свое лицо, свою душу. Какое из них можно назвать настоящим современным местечком? Дадут ли на это ответ мои путевые картины после того, как я последую совету деражнинского переплетчика Александра Зевина и побываю также в Хмельницком?

Пока я в дороге. Сижу в уманском поезде, который везет меня в Казатин.

Сержант с гитарой

Уманский поезд — особый поезд. Правда, идет он медленно, неторопливо, как и жашковский, также останавливается на каждом полустанке, или, как говорят пассажиры, у каждого телеграфного столба. Но зато у него другие вагоны, не такие, как у жашковского, не вагоны — салоны на колесах: мягкие сиденья, накрахмаленные чехлы, совсем как в «Ту» или в «Иле».

Что там говорить, ехать в таком вагоне — одно удовольствие! Хочешь прямо сидеть — сиди, хочешь сидеть полулежа — нажми, пожалуйста, кнопку, а хочешь закусить — доставай продукты и ешь: в высокую спинку кресла вмонтирован пластмассовый столик. Он тебе не нужен? Опять нажми на кнопку, и он бесследно исчезнет.

Однако удобствами этими может воспользоваться только тот, кто сядет в поезд на станции его отправления. Тем же, кто сядет в поезд потом, особенно летом, в разгар дачного сезона, приходится терпеливо и долго стоять, пока не освободится место. Однако долго стоять и молча терпеть такое положение не так-то легко, открыто же высказать свое недовольство поездом с такими светлыми, чистыми, просторными вагонами тоже не хотелось бы, поэтому заводят речь о жашковском, вознося его до небес. В жашковском, мол, совсем другое дело. Как бы ни было там тесно, для каждого найдется место. Нет места на нижней полке, забираются на среднюю, на верхнюю, а в крайнем случае устраиваются на тюках и чемоданах в проходе.

— Послушайте, если вам уж так по душе допотопные вагоны с полками, как в бане, так перейдите в два передних вагона, — отозвался мужчина, сидевший в мягком кресле и обмахивавшийся соломенной шляпой. — Там вы как раз найдете то, что вам нужно. Эти два музейных вагона прицепили к составу для пассажиров, у которых сознание отстало от бытия на тысячу километров, — при этом он посмотрел на хуливших новый вагон так, словно они собирались, скажем, в Хабаровск или во Владивосток не на самолете, а на поезде.

Что ответил ему на это пассажир, стоявший возле его кресла, я уже не слышал. Я тоже принадлежал к пассажирам, кочевавшим из вагона в вагон в поисках свободного местечка. Наконец мы остановились.

Но что случилось? Мы, кажется, попали в жашковский поезд, в точно такой вагон, который только что так хвалили, и не узнаем его. Он теперь нам кажется и меньше, и уже, и ниже, словно мы вдруг оказались после праздничного светлого зала в тесных, темных сенях.

Да и особого простора здесь не было, наоборот, здесь было даже теснее, чем в вагонах-салонах. Однако место нашлось для каждого: там, где сидели пятеро, поместился шестой, как говорится — в тесноте, да не в обиде.

Интересно, что бы сказал человек в соломенной шляпе, если б он пришел сюда и увидел, что пассажиры «музейного» вагона главным образом молодежь?

А молодость, как в море волны, бурлит и поет и в пути обойтись не может без музыки и песен. Но как петь и играть, если высокие подлокотники кресел отделяют вас друг от друга? Иное дело здесь — возьмешь в руки баян или гитару, и сразу вокруг тебя собирается молодежь, как вот в нашем купе вокруг сержанта и его девушки.

На коленях у сержанта лежит совсем новенькая гитара и слепит глаз своей красотой. Девушка, сидящая рядом, притрагивается тоненькими пальчиками к струнам, словно хочет удостовериться, остыли ли они уже после долгой бурной игры. Струны потрудились на славу, выдержали экзамен на прочность.

Оттого что гитара, отдыхавшая на коленях сержанта, замолчала, веселье в вагоне не прекратилось. Оно перебралось в другой конец вагона, откуда доносилось звонкое пение.

Наверно, поэтому в нашем купе стало немного просторнее, но жарко было по-прежнему: беспощадное солнце уставилось в наше окно и не отступало от него, точно хотело его растопить. Я попробовал притронуться к стеклу — пылает как огонь. Хоть залезай под полку, откуда сержант без конца достает бутылки с лимонадом и всех угощает. Ему помогает девушка. Она берет со столика плоское зеркальце, встряхивает его, и зеркальце превращается в довольно высокий бокал. Видимо, превращение зеркальца в бокал доставляет девушке особое удовольствие, а может быть, ей доставляет удовольствие то, что она может незаметно лишний раз взглянуть на себя.

Сержант, открывая новую бутылку, всякий раз предлагает первый бокал прохладной шипящей фруктовой воды женщине, сидящей возле раскаленного окна:

— Мира Ефимовна!

Женщина, слегка повернув к сержанту голову, отвечает:

— Спасибо, Изя, — и ее широко открытые глаза опять бегут за плывущими мимо полями и лесами.

Неожиданно кто-то замечает:

— Посмотрите, какая батарея бутылок под полкой!

Народ в купе не поленился заглянуть под скамейку, и тут же нашлись такие, которые стали гадать:

— Наверно, осталось после свадьбы.

— Или везут на свадьбу.

В разговор вступает пожилой человек:

— Нашли что экспортировать в Берлин — липовецкий лимонад. Я понимаю, везти в Берлин коньяк, икру или, скажем, к примеру, столичную водку, но везти лимонад…

— При чем тут Берлин?

— Я знаю, что говорю. Разве вы не видите по картинкам на этой гитаре и по зеркалу, что Изя приехал из Берлина?

Раз человек называет сержанта по имени, то зачем спрашивать у него, откуда он знает, что гитарой наградило сержанта командование за отличную службу? Наверно, человек этот тоже из Липовца. И спрашивать его, откуда он знает, опять-таки, что надо везти из Липовца в Берлин, тоже нечего. Не такая уж редкость встретить в наше время человека, бывавшего в Берлине и знающего Берлин.

Как бы в подтверждение нашего предположения человек, вступивший в разговор, обращается к сержанту:

— Знаешь, Изя, когда я попал в Берлин, то тебя, кажется, еще не было на свете… А тебя, Блюма, точно еще не было. Послушай, Изя, кроме лимонада у тебя после свадьбы ничего не осталось? Ну так налей!

Налитый ему бокал вина он пьет за здоровье молодых:

— За ваше здоровье, дети! Чтоб вы всегда друг друга любили, были счастливы и вернулись скорее домой. Берлин неплохой городок, но наш Липовец лучше. Ей-богу, лучше. Лехаим — «За жизнь!» — говорит он по-еврейски.

— Лехаим, Матвей Васильевич, — у сержанта это еврейское слово звучит не так чисто, как у Матвея Васильевича.

Девушка стыдливо опускает голову, обнимает двумя руками женщину у окна, прижимается к ней, как маленький ребенок.

Как я сразу не заметил, что передо мной мать и дочь! Не следует особенно присматриваться, чтобы понять это. У той и другой смуглые лица и задумчивые глаза. Теперь, зная уже, что сержант и девушка молодожены, я не понимаю, почему так грустно сидит у окна мать, словно сержант силой отнял у нее дочку. Даже когда пассажиры нашего купе поздравляют и ее, и молодоженов, желая им многих лет дружной, согласной жизни, даже теперь Мира Ефимовна не отодвинулась от окна, ждет, очевидно, минуты, чтобы снова вернуться к бегущим мимо полям и лесам.

Сержант, опасаясь, наверно, что и здесь, в поезде, к нему начнут приставать с громкими возгласами «горько», взял в руки гитару, слегка зажмурил черные глаза… Но притронуться к струнам он не успел, его остановил хрипловатый голос:

— Вы служите в Берлине?

Оборачиваюсь и вижу человека с глубокими серыми глазами и орденской планкой на груди, того самого, которого я несколько дней назад встретил в погребищенском загсе, — он искал в регистрационных книгах своих родственников, след от своей семьи.

— В Берлине, — ответил сержант и сразу добавил: — Согласно Потсдамскому договору и договору, который мы имеем с ГДР.

— Как я понял, вы еврей?

— Еврей.

— Так я хотел бы у вас кое-что спросить.

То ли потому, что сержант узнал в этом человеке бывшего командира, то ли потому, что человек с планкой мог бы быть его дедушкой, но Изя поднялся с места и, стоя перед ним, словно слушал приказ.

Человек с орденской планкой на груди начал с того, что он тоже читает ежедневно газеты и знает, что есть ФРГ и есть ГДР, и все остальное он знает, так что сержанту не стоит объяснять ему это. Он хочет у Изи спросить о другом. Во-первых, ему хотелось бы узнать, известно ли немцам, с которыми Изя там встречается, что он, Изя, еврей?

Изя с удивлением посмотрел на него:

— Я никогда у них об этом не спрашивал.

— Почему? — Он обратился уже не только к Изе, но и ко всем сидящим в купе, это видно было по тому, как он на нас посмотрел. Но сержант ответил ему по-военному коротко и тоже вопросом:

— А зачем?

По-военному короткое, обрубленное Изино «зачем» не было, наверно, для этого человека неожиданным. Он не раз уже, видимо, слыхал подобное.

— Вы спрашиваете — зачем? Если бы вы, как я, ехали сейчас из Ружина и в лесу возле рвов читали поминальную молитву по безвинно убитым, вы не спрашивали бы — зачем.

— А с чего вы взяли, что сержант не был у рвов в Липовце, когда там читали изкер[11] — молитву за упокой невинно погибших? Каждое местечко имеет свои рвы и свои поминальные дни, — ответил человеку с орденской планкой Матвей Васильевич и слово «изкер» — поминание произнес по-еврейски без малейшего акцента, оно, видно, ему было хорошо знакомо. — Значит, у вас поминальный день в Ружине…

— Я не ружинский, я погребищенский. После войны я поселился в Каменец-Подольске. Едва наступает лето, как у меня начинаются поминовения. Пять поминовений в год. В Погребище у меня погибла вся семья — жена и четверо детей. Вот этот товарищ знает, мы встретились с ним в погребищенском загсе, — он протянул мне руку, словно только что заметил. — В Ново-Фастове я поминаю брата. В Ружине — двух сестер и их семьи. В Хмельнике и в Белиловке…

— Так что же вы все-таки хотели узнать у сержанта? — перебивает его человек из Липовца. — Разве у вас в Погребище, или в Ружине, или в Каменец-Подольске, где вы живете, разве люди там заняты одними поминовениями? У нас в Липовце, скажем, справляют также свадьбы. Вот этот сержант приехал из самого Берлина жениться в Липовец. У нас в Липовце, и в Линце, и в соседних местечках за день до свадьбы, а случается, и в день свадьбы сваты и молодые идут к братским могилам помянуть погибших. Так что же вы все-таки хотели у сержанта спросить?

— И зачем?

Неожиданным теперь оказалось не то, что мы снова услышали тот же вопрос «зачем», а то, что на этот раз «зачем» произнесла молчавшая до сих пор женщина. Больше всего удивило это, наверно, самого человека с орденской планкой.

Женщине, сидящей у окна, не надо, кажется, рассказывать о том, что случилось во время войны. Так почему же она повторила вопрос зятя своего, сержанта?

— Вы тоже спрашиваете — зачем? — обратился он к Мире Ефимовне, смотревшей на него своими задумчивыми глазами. — Как вы можете такое спрашивать? Вашей дочке, раз она живет в Липовце, не надо, я понимаю, рассказывать, что там было, зять ваш, я слышу, тоже знает, что такое поминальная молитва. Но сколько молодых людей и у нас, и там не задумываются над тем, что происходило. Не хотят знать о Майданеках с их крематориями, о киевском Бабьем Яре и Девятом форте под Каунасом и о многих других рвах и ямах, таких, как в Ружинском лесу. А об этом надо напоминать изо дня в день! Слышите?

— Я тоже была на войне, медицинской сестрой была, — сказала Мира Ефимовна, и лицо ее передернулось, как от боли. — Сейчас я преподавательница истории. Дочка моя тоже учительница. Она едет с мужем в Германию и будет там работать в школе. И вот я вас спрашиваю: что должна я, еврейская мать и историк, дать с собою своим детям, отправляющимся туда? Ненависть? Только ненависть?

— Есть две Германии, — начала девушка, — есть…

— Я это знаю, доченька, — перебил ее человек с орденской планкой. — Вы едете туда учить немецких детей. Так смотрите, чтобы они знали, что творилось у них в стране еще до их рождения. Надо, чтоб они знали, что есть на свете Ружин, а в Ружине портной Янкель Кригер, у которого гитлеровцы вырвали из рук трехлетнего внука и живым бросили в ров к лежавшей уже там матери. И что в Ружине есть красавица Хава, которую четыре раза гнали к яме, и что она, едва живая, выбралась оттуда и день и ночь в одной рубахе стояла по горло в воде в камышах, а после произошло такое, что ни земля, ни небо подобного не видали. И что есть в Ружине парикмахер Мотл Сморгун, бывший партизан…

— А о ком из липовецких и линецких, — обратился к девушке Матвей Васильевич, — ты должна рассказать, ты знаешь хорошо сама. О Давиде Мудрике, который изготовил в кузнице восемнадцать ножей и вывел из местечка в Шебелянский лес пятнадцать парней и трех девушек, — потом эти парни и девушки вывели в лес из местечка всех, кого фашисты еще не успели убить. И расскажи им о Моисее Пекермане, что был правой рукой Давида Мудрика в еврейском партизанском отряде…

В вагонном окне промелькнули высокие пролеты казатинского железнодорожного моста, и я направился к выходу.

Транзитный пассажир

Тот, кто никогда не был в этих местах и никогда не слыхал о станциях и местечках, мимо которых он проезжает, может подумать, что Казатин — крупный город: не всякий крупный город может похвалиться таким вокзалом, таким высоким мостом, такими платформами. И как удивился бы проезжий человек, узнав, что Казатин всего лишь…

Но я должен себе возразить: все зависит от того, с какой мерой вы подойдете к Казатину. Если сравнить его, скажем, с Монастырищем, с Тетиевом, Шпиценицем, то Казатин, конечно, город, и довольно большой, но по сравнению с Бердичевом или с Белой Церковью он, безусловно, местечко, правда, большое местечко. Ну а тем, что Казатин, так же как соседка его Жмеринка, известен более, чем некоторые крупные города, он обязан своему вокзалу.

И еще одна особенность. Случайному пассажиру, впервые здесь проезжающему, может показаться, будто Казатин по преимуществу еврейский город. Здесь, на вокзальной платформе, можно услышать еврейскую речь гораздо чаще, чем на многих других станциях. Закройте глаза, и вам покажется, что вы попали в Шаргород, в Жмеринку или в другое местечко, захваченное во время войны румынами и не пережившее такой массовой резни, как это было в других местах. Но как раз в Казатине свирепствовали гитлеровцы. Почему же кажется, будто Казатин остался еврейским городком? Да потому, что сюда наезжают из ближайших местечек пассажиры, пересаживающиеся из одного поезда в другой. Это и создает впечатление, что Казатин чуть ли не такое же местечко, как, скажем, Жмеринка.

Почему, однако, ни с того ни с сего я заговорил вдруг о Жмеринке, если я на сей раз даже не побывал там еще? Но так уж заведено: начнешь говорить о Казатиие — вспоминаешь Жмеринку, и наоборот. Не только потому, что это две узловые станции и две близкие соседки — отделяет их друг от друга час езды на электропоезде. Главным образом вспоминаешь их вместе потому, что Казатин и Жмеринка отличались от соседних местечек профессиями местных жителей. И здесь, конечно, хватало портных и сапожников, бондарей и шапочников, стекольщиков и жестянщиков, но постепенно там начинали преобладать машинисты, кочегары, проводники, ремонтники. Железнодорожный френч с блестящими пуговицами и фуражка с железнодорожной кокардой стали в Казатине и Жмеринке привычными для многих еврейских тружеников.

Но пока я среди железнодорожников евреев еще здесь не встретил. Я не вижу их также среди тех, что спешат к мосту, ведущему в город. Но мне спешить нечего. Собираюсь пробыть здесь несколько дней, успею еще походить, посмотреть. А вот в Погребище, из которого я сегодня приехал уманским поездом, очевидно, не скоро уже буду. Так хочу хотя бы отсюда, с высокого пешеходного моста над железной дорогой, еще раз посмотреть на стальные блестящие рельсы, ведущие туда.

Лесок, который встречает и провожает уманские и жашковские поезда и каждый раз получает от них привет из моего Погребища, словно шагает сюда, приближается с каждой минутой, и так быстро, что скоро я смогу пересчитать его деревья. И это, кажется, намного легче, чем пересчитать здесь рельсы. Куда ни посмотришь — рельсы, рельсы, рельсы. Они так часто сходятся и расходятся, что начинает рябить в глазах. И уже не знаешь, где кончается один путь и начинается другой. Накатанные рельсы блестят в лучах заходящего солнца до самого горизонта.

Мост над железной дорогой, как натянутая струна, отзывается на каждый проходящий поезд, а поезда здесь проходят один за другим, один за другим. Сколько прошло их с тех пор, как я стою на мосту, но ни один из них не оставил в прозрачном и легком воздухе даже ниточки дыма. Поезда лишь раскачивают электрические провода, провожающие их в дальнюю дорогу. Но я все же чувствую запах каменного угля и неостывшей золы — знакомые издавна запахи железнодорожных станций.

Где-то здесь на рельсах в годы Гражданской войны мы потерялись с моим младшим трехлетним братом Левкой. Со всех сторон на нас надвигались ревущие локомотивы с ярко горящими глазами, и запах их, горький и душный, живет во мне до сих пор, так же как живет во мне запах Роси возле плотины и мельницы…

А может быть, мне это не кажется, может быть, сюда случайно донесся дым паровоза, собирающегося обратно в Умань? Туда электровозы еще не идут. Когда же мне придется опять сесть в этот поезд? Хочу хотя бы досыта наглядеться на красно-фиолетовый горизонт, прячущий в своей дали самое красивое, самое дорогое и любимое, что есть на земле, — местечко моего далекого детства, Погребище!.. Не могу тронуться с места — тоска приковала меня к перилам моста.

И как раз в этот момент, когда выпала тихая минута — ни один поезд внизу не прогремел, — мост неожиданно заполнился густой толпой, как после прибытия пригородной электрички. Но никто не толкался, никто друг друга не обгонял. Наоборот, могло показаться, что люди здесь соревновались в медленной ходьбе. Шли группами, рядами, по четыре, по пять в ряд, и почти у каждого на груди знак принадлежности я железной дороге.

— Ге-ге-гей! По мосту в ногу не ходят, — послышался из задних рядов голос. — По мосту надо идти вольно.

— Как к реке в праздник Рошешоно[12] для ташлих[13].

Тот, кто сказал это, человек с обветренным лицом

и густыми, пшеничного цвета усами, свисающими над чисто выбритым подбородком, не был похож на еврея. К тому же он был одет в украинскую сорочку с вышитым воротником. Впрочем, сколько раз встречались мне украинцы, русские, литовцы, молдаване, так хорошо говорившие по-еврейски, что вполне могли сойти за евреев.

— А если нет реки, возле которой можно очиститься от грехов? — спрашивает девушка.

— Тогда идут омываться в микву[14].

— Куда? — вырывается у меня, и я невольно оказываюсь шестым в ряду.

— Хаскл, где ты? Нашелся еще один еврей для симпозиума. Вы можете принять участие в покупке пол-литра?

— Йонтл, ты взялся опять за свои штуки. Я не я буду, если не высажу тебя когда-нибудь из электровоза средь чистого поля, и протопаешь тогда пешком из Окницы в Казатин.

— Чем я так проштрафился перед тобой, руководитель мой?

— Ой, Йонтл, Йонтл! — Хаскл произносит это так, что тот шарахается от него.

Я понимаю, что все это только игра: могучему дубу Йонтлу нечего, конечно, бояться пожилого Хаскла, ступающего тихо и размеренно.

— Попадется такому Йонтлу на язык новое словечко, и он им козыряет на каждом шагу, — говорит мне Хаскл, словно мы с ним давно уже знакомы. — Прислал мне Бог помощника на электровоз. Советуюсь с ним о чем-нибудь, а он мне: у нас симпозиум; два человека — у него уже симпозиум.

— Как же иначе? Конечно, симпозиум, товарищ руководитель. А не ташлих!

— Ну вот. Поймал еще одно словечко. Ты сейчас у меня полетишь с моста. Это так же верно, как то, что сегодня праздник.

Интересно было бы посмотреть, как худощавый Хаскл поднимет с места этого богатыря.

— У вас на электровозе, — говорю я им, — наверно, довольно весело.

— Не жалуемся. Железнодорожники вообще веселый народ. Вы встречали когда-нибудь скучного извозчика? А машинист-еврей, если хотите знать, происходит от извозчика. Если отец его не был извозчиком или балагулой, то дед или дядя, как у меня, например. А у тебя, Йонтл?

— Ты разве не знаешь, что я со всех сторон, как ни подступайся ко мне, потомственный пролетарий!

— Ты, я вижу, сегодня по случаю праздника уже заправился.

— Я? Упаси боже!

— А что у вас сегодня за праздник? — спросил я.

Оба они с удивлением на меня посмотрели, точно только что заметили, что в их ряды забрался посторонний.

— Вы разве не знаете, что первое воскресенье каждого августа — это День железнодорожника, наш праздник?

— Ах, да, да, — говорю я, словно сам вспомнил, что сегодня День железнодорожника. И на этом закончились мои вопросы. Вижу ведь, что сегодня не время заводить с ними разговоры на будничные темы. Праздник есть праздник, он дан для того, чтобы веселиться, гулять, шутить. Потому так и ведут себя эти двое.

— Мы были на пикнике в лесу, — говорит мне Хаскл, показывая на идущих рядом людей. — И направляемся в парк на торжественный вечер. Но это еще не все. Потом у нас будет банкет в вокзальном ресторане. Когда-то нелегко было устроить праздник, а сейчас трудно справиться с праздниками. Остаешься от них без сил…

— Не надо столько есть и столько пить! — замечает Йонтл и на всякий случай отодвигается от своего напарника.

— От пикника и прогулки я остался без ног сегодня.

— Ты хочешь сказать — без колес?

— Йонтл, мы обойдемся без твоих истолкований. — И неожиданно обращается ко мне:

— А вы кто будете?

— Транзитный пассажир!

Йонтл останавливается напротив меня с широко раскрытыми руками, словно хочет обнять.

— Послушайте, вы же имеете прямое отношение к сегодняшнему праздничному симпозиуму. А откуда и куда вы едете?

— Езжу по местечкам.

— По местечкам? — В том, как Хаскл переспросил, слышалось: какие местечки? что за местечки? где вы видели в наше время местечки? Но спросил у меня: — Вы, случайно, не были в Сквире? Йонтл, сколько отсюда до Попельни?

— На паровозе или на электровозе? Если на электровозе, то сорок минут езды.

— Ну а от Попельни до Сквиры просто рукой подать. Вы будете надо мной, наверно, смеяться, да? Я уже немолодой человек, я уже дедушка. Но вы бы посмотрели, как тот дедушка бегает, попадая в Сквиру. Я ношусь по местечку, заглядываю в каждую улочку. Вы будете опять смеяться, да? Но не было случая, чтобы я, приехав в Сквиру, не зашел в ремонтные мастерские, где некогда была усадьба достославного ребе Дона. Там был сад, полный яблок и груш. Сколько раз мы приходили домой с порванными штанами и получали затрещины за то, что нарушили заповедь «не укради!». Но как не сорвать яблоко, пахнущее раем?

— Послушайте только, послушайте! — У Йонтла подпрыгнули вверх пшеничные усы. — Поди знай, с кем я рядом стою у пульта в электровозе.

— Вы будете снова смеяться надо мной, да? Я почти всю свою жизнь провел в Казатине, а скучаю по Сквире. Где я только не побывал во время войны — в Польше, в Болгарии, в Норвегии, ну а о Германии и говорить нечего, насмотрелся вдоволь, видел много красивых городов, но ни один из них, слышите, не может идти ни в какое сравнение со Сквирой!

— Знаю!

Хаскл остановился:

— Откуда вы знаете? Вы там были?

— Я тоже провел свое детство в местечке, в Погребище.

— Значит, мы с вами соседи. Я был в Погребище не меньше двадцати раз. Но не обижайтесь, сравнивать Погребище и Сквиру то же самое, что…

Йонтл перебивает его:

— Ты, может быть, скажешь, что Сквира красивее и больше Казатина? Для меня ничто и никто не сравнится с Казатином, объезди хоть целый свет. И знаете почему? Потому что я казатинец, я здесь родился и вырос. У человека, Хаскл, только один дом, и дороже этого дома нет у него ничего на свете. Я знаю, что многие евреи, которые во время войны успели отсюда эвакуироваться, были на новых местах неплохо устроены, но, как только кончилась война, сразу вернулись обратно сюда. Родной дом есть родной дом.

— В Погребище, в Деражне, в Меджибоже и в других местечках, где я побывал, то же самое: кто мог вернуться — вернулся.

Хаскл глубоко вздыхает:

— Вернулись и нашли могилы…

— Хаскл, сегодня праздник.

Но Хаскл, видать, не из тех людей, которые одним прыжком преодолевают пропасть и возвращаются от того, что было, к тому, что есть. У него это происходит гораздо медленнее, чем у Йонтла.

— Сколько же еврейских семейств живет теперь в Погребище?

— Точно не знаю, не считал, но семейств двадцать пять, тридцать, наверно, наберется.

— А сколько, вы думаете, можно собрать в Казатине или в Сквире?

— О чем ты говоришь, о чем? — останавливает его Йонтл.

— Ну а если наберется от силы даже пятьдесят-шестьдесят семей. А знаете, сколько раньше жило в Сквире? Такая резня, какая была в Сквире…

— Хаскл, может быть, хватит? Сегодня все-таки праздник.

То ли напоминание о празднике помогло Хасклу преодолеть пропасть прошлого, то ли он сам с этим справился, но он вернулся к сегодняшнему дню и спросил меня:

— А что вы делаете в местечках?

Но Йонтл, наверно, лучше меня знает, что я делаю в местечках, и опередил меня:

— Наверно, заготовитель.

Такой подсказки, честно говоря, я не ожидал.

— Вы почти догадались, — ответил я. — Но я заготавливаю особое сырье.

Узнав, какое «сырье» я собираю в местечках, они оба пристали ко мне, чтобы я с ними пошел в железнодорожный парк, откуда уже доносилась музыка духового оркестра. И всеми силами доказывали, что в Казатине мне сегодня делать нечего.

— Сегодня казатинцы в парке, если не все, то добрая их половина. Именно та половина, у которой вы можете заготовить столько «сырья», что не увезете его на электровозе. Пусть вам скажет Хаскл. Он у нас авторитет. Машинист у нас всегда авторитет. Разве не так, Хаскл?

— Йонтл, перестань! — И спрашивает меня: — Что же вы вдруг остановились?

Объясняю, почему я не могу провести сегодняшний день в парке. Я просто не имею времени. И показываю им мой билет, который действителен только до послезавтра.

— А ну дайте мне его, пожалуйста, — и Йонтл кладет мой билет в свой карман. — Не волнуйтесь. Вы пешком в Жмеринку не пойдете. А спорить со мной нечего. Силой вы у меня билет не отнимете. А если вы будете скандалить, то я скажу кассирше, чтоб она вообще вам билет не компостировала. И будете сидеть в Казатине столько, сколько мы захотим!

— Послушайте, — говорю я Йонтлу, — ваша фамилия случайно не Вайнштейн?

— Почему вдруг Вайнштейн?

— У вас в Печоре никого нет?

— В Печоре?

— В Печоре со мной случилась точно такая же история. Печорский Вайнштейн как две капли воды похож на вас.

— А ну опишите мне его! Может быть, это действительно мой родственник? Как, говорите вы, его фамилия? Вайнштейн? А что это за история?

И я рассказываю им историю, которая случилась со мной в далеком северном городе Печора.

* * *

Поезд Воркута — Москва отходил от станции Печора около пяти утра. Но Печора пока еще не такой город, в котором можно на ночь заказать такси. Об автобусах и говорить нечего — даже в больших городах не курсируют ночные автобусы. Но как же все-таки попасть в пять утра на поезд? Местный человек найдет возможность доехать до вокзала. А если ты живешь в гостинице? Шагать с чемоданом по темным заснеженным улицам? Оглядываться и присматриваться, не подвезет ли тебя кто-нибудь? Тащиться в такую даль в сопровождении печорского ветра — удовольствие маленькое. И я поступил так, как поступают многие в моем положении: около одиннадцати вечера перебрался из гостиницы на вокзал.

Я занял очередь в билетную кассу, получил койку в вокзальной гостинице и попросил дежурную разбудить меня за час до прихода воркутинского поезда, иначе я потеряю очередь.

— А почему вы сейчас не купите билет? — спросила дежурная.

Я с удивлением посмотрел на нее:

— Разве можно купить сейчас? На проходящий поезд билеты продают, когда он уходит с последней станции.

— Но к московскому поезду здесь прицепляют два вагона. И билеты в эти вагоны продаются заранее.

Иду обратно в кассу, стучу в окошко. Да, дежурная права, но она забыла одно: тот, кто хочет получить билет, должен позаботиться об этом хотя бы за сутки до отхода поезда. Сутки, однако, еще не закончились, нет еще двенадцати. Но к забронированным билетам, говорит кассирша, она отношения не имеет. Этим ведает начальник вокзала.

В большом, красиво обставленном кабинете встречаю полного человека, которого я уже несколько раз видел на вокзале, окруженного пассажирами, как и на всех станциях, всегда о чем-то спрашивающими. Начальник сидел у микрофона и передавал сведения о проходящих составах, о количестве свободных мест в каждом поезде. Он говорил медленно, приятным голосом, но громкоговорители в зале ожидания делали его голос хрипловатым и заспанным.

Выслушав мою просьбу, он выписал мне талон на получение билета и отметил у себя в тетради, кому выдал квитанцию.

Я уже был возле двери, когда услышал за спиной его голос:

— Простите, я записал только вашу фамилию, а как ваше имя-отчество?

Говорю ему.

— А меня зовут Лев Борисович Вайнштейн. — Он отодвинул от себя микрофон и произнес, как бы ни к кому не обращаясь: — Ну а по-еврейски… Что? Вы пишете даже, говорите по-еврейски? Вы действительно еврейский писатель? — Он вскочил с места, и его добродушный взгляд, чувствую я, буквально молит меня: «Прошу вас, поговорите со мной по-еврейски, ну, проэкзаменуйте меня! Любопытно, не забыл ли я родную речь». А может, мне только показалось так. Одно мне ясно: из кабинета он меня так скоро не выпустит — и тут же дает мне это почувствовать: — Вы не беспокойтесь, ваш билет никуда не денется, он останется за вами. — Усадив меня напротив себя в большое кожаное кресло, он спросил как бы про себя: — Как это я сразу не догадался, что с вами можно перекинуться несколькими еврейскими словами?

То же самое мог я спросить и у себя по отношению к нему.

— Вы, значит, в самом деле еврейский писатель? Есть еще еврейские писатели, как в те времена, когда я учился в Виннице, в еврейской школе? Кто написал «Минские болота», кажется, Изи Харик? Ну а Миреле из повести «Степь зовет»? Видите, я еще кое-что помню.

— Вы имеете в виду Миреле из «После всего» Бергельсона? А «Степь зовет» написал Нотэ Лурье.

— А я как сказал?.. А что пишете вы? Тоже из еврейской жизни? А как вы попали сюда? Какие дела привели нас в нашу Печору, где зимой сплошные ночи, а летом лежит снег?

Узнав, что я в Печоре уже несколько дней, Вайнштейн развел руками:

— Как?! Вы несколько дней в Печоре и не встретились с живущими здесь евреями? Или вы думаете, что я здесь единственный? А если единственный, так что? Вот я недавно побывал в далеком лесном хозяйстве Канинского леспромхоза и видел там еврейские книги, слушал еврейские пластинки. И сколько, думаете вы, евреев живет в этом поселке? Всего три семьи.

— А где вы там еще побывали? — спрашиваю я у него. — Я тоже побывал в Канинском леспромхозе. Сюда я приехал из Зеленоборска, объездил там почти все поселки.

Называю ему еще несколько лесных хозяйств, где мне пришлось побывать, словно хочу показать, что, попав в эти края, я в гостинице не отсиживался. Заодно рассказываю о шахтерских городах Воркуте и Инте, о рыбацкой деревушке Абез, из которой я несколько дней назад приехал в Печору.

Туг Вайнштейн повернулся к микрофону и стал объявлять.

— С последней станции… — начал он по-еврейски и рассмеялся, выключив микрофон. — Что я говорю?! Я уже совсем того… — Он надел фуражку, что должно было, наверно, придать ему больше солидности, снова включил микрофон и уже по-русски объявил:

— С последней станции вышел поезд…

Выключив микрофон, он обратился ко мне:

— И вы все это опишете? Насколько я понимаю, вы разъезжаете по стране, чтобы описывать еврейскую жизнь? А чем, собственно, в наше время она отличается от жизни других людей? Но что же, хочется иногда посмотреть еврейский спектакль, послушать концерт. У нас в Печоре этого, к сожалению, нет. И раз зашла об этом речь, я скажу вам, что было бы совсем неплохо, если бы к нам иногда заезжал еврейский певец. А то, что в Печоре пятьдесят или шестьдесят еврейских семей, вовсе не имеет значения. Хороший концерт придут послушать все. — Он протянул ко мне руку: — Покажите мне, будьте добры, квитанцию, которую я вам только что дал.

Он взял квитанцию, положил обратно в квитанционную книжку и, вернув мне полтинник, заплаченный мною за «сервис», сказал тоном, не допускающим возражений:

— Вы сегодня не поедете. Не улыбайтесь, говорю вам вполне серьезно. — Он нажал одну из кнопок на большом полированном столе, и через минуту, не больше, в кабинет вошла женщина в белом с оборками фартучке.

— Буфет еще работает? Так принесите нам, пожалуйста, чайничек горячего чая, но чтоб чай был чаем! И несколько бутербродов. Подождите минутку. Я сейчас вернусь. И посмотрите, чтобы пассажир этот не сбежал. Вы несете за него персональную ответственность.

Женщина оглянулась, не зная, как понимать слова начальника. Она и улыбается, и старается быть серьезной.

Прошло больше двух минут, пока Вайнштейн вернулся, принеся с собой свежий морозный воздух.

— А где же чай? — спросил он официантку, не отходившую, как часовой, от дверей и с трудом сдерживавшую смех.

Когда она вышла, Вайнштейн укоризненно посмотрел на пятьдесят копеек, лежавшие на столе.

— Спрячьте их, пожалуйста, в карман. Вы все еще думаете, что я шучу? Я только что отдал приказ кассирше, чтобы касса вам сегодня билета не продавала.

Трудно было, конечно, представить себе, как может человек с таким добрым, мягким голосом приказывать, но что он способен так заговорить меня, что я пропущу свой поезд, в этом я не сомневался. И я сказал ему полушутя:

— Так я действительно могу задержаться у вас?

— Я же вам ясно сказал, сегодня вы не поедете. — Он спокойно, размеренно шагал с заложенными за спину руками по большому мягкому ковру. — Разве каждый понедельник и четверг забредают к нам еврейские писатели? Подумайте только, в Канинском и Зеленоборском леспромхозах он был, а в Печору не заглянул. Так что мы договорились — вы едете завтра. Сейчас мы узнаем, кто завтра ведет московский поезд. Мне кажется, что Авремл. Я ему сейчас позвоню. — Он снял телефонную трубку, добрые глаза его купались в светлых лучах. — Мусенька, это ты? Я не разбудил тебя, дитя мое? Кто звонит? И ты спрашиваешь? Ай-яй-яй, ты уже не узнаешь. Это я, Лейба, Лев Борисович Вайнштейн. Ничего, дитя мое, ты еще выспишься. А Абрам Борисович тоже спит? A-а, значит, я перепутал, он в Кожве. Когда он должен, ты говоришь, вернуться? Знает ли хоть твой Авремл, что я довольно долго был начальником станции Кожва? Теперь послушай, Мусенька, что я тебе скажу. Одевайся и скорей приходи сюда. Ничего не случилось. У меня сидит писатель, пишущий еврейские книги. И захвати с собой фотографию Абрама. А фаршированная рыба после именин у тебя не осталась? Только струдель? Так захвати струдель и скорей приходи, говорю это вполне серьезно. Сколько времени? Еще рано, только половина первого…

Когда Вайнштейн положил трубку, на столе уже стояли яркий фарфоровый чайник, стаканы в подстаканниках, тарелка с бутербродами.

— Угощайтесь, пожалуйста, и простите за скромный ужин. Дома я принял бы вас иначе. Но вы еще у меня побываете. Так когда, говорите вы, были в наших местах? Этим летом? А я был в последний раз в Виннице три года назад.

В кабинет вошла кассирша, темноволосая девушка в высоких валеночках, и о чем-то спросила. Когда она собралась уже уходить, Вайнштейн, кивнув на меня, сказал ей:

— Этому товарищу сегодня билета не продавайте… — А когда она вышла, он обратился ко мне: — Я начал вам рассказывать о печорских евреях. Что вам сказать? Есть на кого посмотреть и с кем, как говорится, за столом посидеть. Печора такой город, куда не всякий решится поехать, чтобы остаться там жить. Одно дело быть трактористом или бульдозеристом, скажем, в Виннице, другое дело — отработать морозный день у нас на севере. Сплавлять лес по Днепру и Бугу не то, что сплавлять лес по Печоре. Вы видели, какие деревья растут в нашей тайге? Великаны! Таковы и наши люди! Сорокаградусный мороз, да еще с ветерком, для них ничего не значит! А то, что машинисты, бульдозеристы, рабочие на судоверфи работают всегда на воздухе? Среди нашего брата еврея вы торгового работника здесь не найдете… А вот и наша Мусенька. Заходи, дочка, заходи!

Высокий крепыш Лев Борисович, стоявший возле карты, занимавшей полстены, пустился, как молодой человек, навстречу вошедшей женщине, взял ее под руку и подвел ко мне:

— Это наша Мусенька, печорская наша красавица.

— Ай, Лев Борисович…

Она стыдливо опустила большие черные глаза и спрятала руки в муфту, что висела у нее, как у девочки, на шнурке. Это придало ей ту особую прелесть, о которой даже трудно сказать, в чем она заключается. В вошедшей все было мило: и голос, и то, как она подала руку, здороваясь, и как поднимала и опускала глаза, и румянец на щеках, исчезавший и вновь разгоравшийся.

Лев Борисович Вайнштейн любовался Мусенькой, как отец любуется дочерью.

— Смотрю на тебя, Мусенька, и думаю про себя: как можно на целых четверо суток уехать от такой жены?

— Лев Борисович! — И пламя на щеках разгорается еще ярче.

— О Льве Борисовиче, Мусенька, мы уже наговорились вот досюда. — Вайнштейн при этом приподнял с головы фуражку, очевидно показывая ей, сколько о нем говорили. — Теперь слово предоставляется тебе. Манто можешь снять. Мы тебя так скоро не отпустим.

В синем вязаном платье Муся выглядит еще стройнее и моложе, больше чем двадцать три, двадцать четыре года дать ей нельзя.

— Ну, Мусенька, начинай, семафор открыт.

— А что мне рассказать?

— Я тебя должен учить? Ты, кажется, сама учительница. Прежде всего положи на стол фотографию Абраши.

— У меня с собой ее нет.

Вайнштейн всплеснул руками:

— Я же просил тебя. Вижу, что мне придется нарисовать портрет твоего мужа. Не бойся, я умолчу, что он почти совсем седой и, если я не ошибаюсь, ему должно быть тридцать два, тридцать три. Угадал?

— У них это семейное, — говорит Мусенька. — Они с молодых лет седеют.

— Смотри, а я думал, что у него это от наших печорских метелей… Ну, рассказывай дальше…

— Я все уже рассказала.

— Мусенька, что с тобой сегодня делается? Ты думаешь, что из нескольких слов, что ты рассказала, получится книга? Расскажи так, чтоб можно было написать. О самом Абраше можно написать целую книгу. Он не только старший машинист высшего разряда, он член парткома, руководитель спортивной секции и заядлый футболист. Я, кажется, не должен подсказывать тебе, Мусенька.

Но Вайнштейн все равно подсказывает, напоминает ей то один случай, то другой, то одну грамоту, то другую, полученную ее мужем, и при этом сам начинает подробно рассказывать о нем. Наконец хлопает себя по колену, что должно, очевидно, означать: все, что касается машиниста Абрама Борисовича и стоит того, чтобы быть описанным, исчерпано.

— Теперь, доченька, расскажи о себе, — обращается он к Мусе, — иначе я сейчас расскажу гостю сам, что ты уже, не сглазить бы, мать двоих детей.

Но о себе Мусенька пытается рассказать вкратце, только ей это не удается. Лев Борисович знает, что ей напомнить и что подсказать. А когда речь заходит о школе, где Муся работает, о ее учениках, Лев Борисович уже больше не вмешивается в разговор.

Беседа наша затянулась. Вайнштейн за это время несколько раз выходил и возвращался с новой порцией морозного воздуха, что-то говорил в микрофон, куда-то звонил и снова у меня спрашивал:

— Ну, есть в Печоре с кем посидеть за столом? Подожди, Мусенька, куда ты спешишь? Она же вам еще не рассказала о кулинарных рецептах, вывезенных из местечка. Она такой вам накроет стол, что пальчики оближешь! В праздники или просто в выходные дни мы собираемся главным образом у них. А какой у нее с мужем дуэт — любо-дорого послушать.

Рожь да пшеница,

Рожь да овес.

У красотки девицы

Парень фартук унес.

— Ой, Лев Борисович… — Муся встает и подает мне руку. — У меня завтра рабочий день. Когда вы едете?

Вайнштейн перебивает меня, когда я пытаюсь пожаловаться Мусе, что он не дает мне билета, и спрашивает у нее:

— Когда, говоришь ты, возвращается твой Авремл? Послезавтра? Так вот, товарищ уедет послезавтра. Мы придем к вам в гости. Смотри только, чтобы стол был как стол и чтобы была фаршированная щука и струдель по-калинковичски. Мы придем не одни. Знаешь же наших печорцев, пронюхают, и от них не отбиться. Ого, скоро два часа! Пойдем, я тебя немного провожу. Надолго мне отлучаться нельзя. Во-первых, я на посту, во-вторых, как бы это не дошло до твоего Авремла! А вы, — обратился он ко мне, показывая на диван, — немного полежите. Но не думайте, что вы убежите отсюда, я вас запру.

Я для интереса подошел потом к двери. Она была открыта. Очередь возле кассы переменилась: я не нашел ни того, кто стоял за мной, ни того, кто был впереди. Хоть занимай новую очередь, а кругом все говорят, что свободных мест на московский поезд сегодня немного. Стучу в окошко и спрашиваю у кассирши, сколько будет сегодня мест.

— Вам нечего беспокоиться, — ответила кассирша, — ваш билет у Льва Борисовича.

Я вернулся в кабинет и прилег на диван. Когда Вайнштейн вошел, я притворился спящим.

Лев Борисович разбудил меня, когда поезд уже стоял на платформе.

— Вот ваш билет, и счастливой вам дороги! Я отпустил вас благодаря Мусеньке — она за вас попросила.

— Как, говорите вы, зовут вашего печорца? — спрашивает Йонтл, отнявший у меня билет. — Мне кажется, я его знаю.

— Всех ты знаешь! Еще скажешь, что он казатинец.

— Ну а винницкий у тебя что, не казатинский? Винница и Казатин — это же почти рядом. От Винницы до Казатина ближе, чем до твоей Сквиры. Что же касается меня, — обращается ко мне Йонтл, — то я такой человек: если что-нибудь задумаю, то от этого не отступлю. От меня вы так легко не открутитесь, как от вашего печорского Вайнштейна. А если вы будете долго со мной препираться, то я сделаю так, что вам здесь вообще не продадут билета. Стоит мне только моргнуть Зише-Адмиралтейству…

Хаскл и Йонтл не очень преувеличивали, когда сказали, что в Казатине мне сейчас делать нечего, что я никого там сейчас не застану, что весь Казатин в железнодорожном парке. Весь ли, половина ли его, но людей в парке хватало. Не только центральные аллеи, но и узкие, глубинные были заполнены гуляющими. Попал в поток — и хочешь ты или не хочешь, но он приведет тебя к открытой эстраде.

Так и случилось со мной и с моими спутниками: едва мы вошли в парк, как многолюдный поток подхватил нас и уже не отпускал. Что означают жесты Хаскла и Йонтла, мне объяснять не надо было. Я сам видел, что творится вокруг. Казатин не так уж велик, чтоб друг друга не знали, тем более здесь, где собрались люди из одного рабочего коллектива — железнодорожники. И если здесь кого-нибудь не знали, то это был такой же, как я, транзитник. Но, по мнению Йонтла, все, кого сегодняшний праздник застал в поезде и на вокзале возле транзитных касс, имели прямое и непосредственное отношение к железнодорожному празднику. А раз так, то стоять в стороне неудобно. И, отыскав более или менее свободную аллею, мы, транзитники, прохаживались по ней. И куда бы мы ни пошли, куда бы ни свернули, нас везде провожал залах горелого угля, каким паровозы насытили здесь деревья, кусты, траву. Дорожки посыпаны угольным шлаком, и он хрустит под ногами. Сами железнодорожники, как мне кажется, не обращают на это внимания. Потому ли, что они привыкли к этому, потому ли, что недолго осталось ждать, пока чистые, сверкающие электровозы совсем не вытеснят дымные локомотивы.

Как удалось Хасклу и Йонтлу найти меня в этом людском потоке, объяснить невозможно.

— Ну?

Понимаю, Йонтл хотел услышать, подвел ли он меня, уверяя, что за один-единственный вечер в железнодорожном парке я «заготовлю» столько материала, что мне хватит на годы, — только садись и пиши. Вместо меня отвечает Йонтлу Хаскл:

— Что «ну», чего «ну»? Вот когда он побывает в нашем Пушкинском садике, вот тогда можно будет сказать, что он побывал в Казатине.

— Послушайте, — говорю я им, — скажите мне заранее, где еще я должен здесь побывать, чтобы я был уверен, что побывал в Казатине. Я вижу, это история, не имеющая конца.

— Как, сказали вы, зовут начальника печорского вокзала?

После этого намека мне спрашивать больше нечего, и я покорно иду за ними, хотя вижу, что дорога, по которой мы идем, ведет не в город, а обратно на станцию.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я вышел из поезда? Когда вокзал успел так преобразиться? А может, он уже был украшен раньше, но я не заметил этого? Раньше не горели лампочки, не вспыхивали и не гасли под крышей и на стенах; платформы и рельсы еще не были залиты серебристой пылью прожекторов; из высоких больших окон вокзального ресторана на перрон еще не доносились звуки музыки, приглашающие то на вальс, то на кадриль, то на фрейлехс. Народ, который шел теперь с нами, совсем не похож на тех, кого я видел здесь днем, когда приехал. С нами шли празднично наряженные люди, в то время как те, к которым я отношусь, томятся у вокзальных касс. В городе нет почти ни одной семьи, где не нашлось бы человека, собирающегося ехать летом к морю. Неудивительно поэтому, что возле касс невозможно сейчас протолкнуться. Завернуть в кассовый зал мои провожатые не дали мне.

— Я вижу, что наш винницкий Вайнштейн вас в Печоре сильно напугал. Вы же собираетесь ехать послезавтра, а заботитесь о билете сегодня. Боитесь, что не закомпостируем вам билет? В крайнем случае мы устроим с Хасклом симпозиум и посадим вас на электровоз.

— Йонтл, хватит тебе на сегодня симпозиумов. Скажи мне лучше, кто стоит сегодня у двери?

— Кто в такой день может там стоять, кроме Зиши-Адмиралтейства?

— Ты в этом уверен? Если там кто другой, то придется пойти к начальству и взять для гостя пригласительный билет,

— Может быть, скажете наконец, куда вы меня собираетесь вести?

— Разве мы не сказали? — удивленно спрашивает Йонтл, поглаживая при этом длинные, свисающие усы. — Мы вас ведем в ресторан. Управление дороги устроило для нас банкет. С праздником, реб Зиша!

У высокой застекленной ресторанной двери стоял пожилой человек, одетый в отутюженные черные брюки с широкими золотыми лампасами, в черную форменную куртку с золотыми нашивками на рукавах и воротнике, в черной фуражке, тоже расшитой золотом. Он стоял у входа с таким видом, словно в руки ему сегодня передана неограниченная власть, что, в общем, соответствовало истине: после семи-восьми часов вечера власть над ресторанами действительно находится в руках тех, кто стоит на страже у дверей. Но казатинский страж у дверей, кроме всего, производил впечатление человека, озабоченного главным образом тем, чтоб не смять свою форму: он ни на минуту не присаживался и не выпускал из рук одежную щетку. Почему казатинцы называют его «Адмиралтейство», нетрудно догадаться. Наверно, во время войны он служил на флоте. Удивительно другое — почему человек, давший ему это прозвище, не преподнес Зише кортик или ножны от кортика. А может быть, и преподнес. Такой человек, как Йонтл, мог это сделать.

И вот к человеку, в руках которого находилась неограниченная власть над входом в ресторан, Йонтл подошел так просто, что удивил, как мне показалось, даже Хаскла.

— Ты видишь этого товарища? — спросил Йонтл Зишу, показав на меня, и тем самым дал ему невольно понять, что спрашивать у меня приглашения на банкет не надо. — Он приехал описывать Казатин. И если ты хочешь, чтоб он тебя описал, то закомпостируй ему на послезавтра билет на приличный поезд.

— Это что, на самом деле?

Пришлось вступить в разговор Хасклу. Йонтл, очевидно, не пользовался особым доверием.

— Точно, Зиша, точно.

— А на когда? На послезавтра? Сделаем. А куда товарищ поедет?

— В Жмеринку.

— Куда? — переспросил Зиша упавшим голосом и потерял, кажется, весь интерес к поручению. — С такой мелочью, — сказал он Хасклу, — обращаться к Зише? К Зише идут за билетом в Одессу, в Сочи, в Евпаторию, но не в Жмеринку. Ну ладно, вы поедете утренним поездом? — обратился он ко мне. — Заодно уже опишете начальника поезда Аркадия Вайса. О нем есть что написать. — И Зиша широко раскрыл перед нами дверь ресторана, забыв при этом или сделав вид, что забил, спросить у меня пригласительный билет.

Сервированные столы и столики в большом ресторанном зале с яркой хрустальной люстрой под высоким потолком были почти все уже заняты. Среди празднично одетых людей, произносивших тосты и в честь которых произносились тосты, были и такие, которые имели прямое отношение к спасению евреев. С них, рисковавших собственной жизнью, но спасших от верной смерти немало казатинских евреев, мне следует, наказал Хаскл, приступить к описанию Казатина.

— Поговорите в оркестре с пекарем Борисом или с самим капельмейстером Соломоном. Целых три года прятал его у себя русский рабочий из депо.

Пойди поговори с Соломоном, когда тот весь ушел в игру. Его руки бегают по клавишам — глазами их не уловить. А когда он входит в экстаз, пальцы его перебегают на крышку пианино и так начинают выстукивать мотив, что тебя поднимает с места.

— Вы хотите что-нибудь заказать у нас? — спросил Соломон и смерил меня своими чуть выпученными глазами.

— А что у вас можно заказать? — спросил я.

— Симха, ты слышишь?! — крикнул он барабанщику. — Послушай только, о чем человек спрашивает.

Симха-барабанщик, который, даже не играя, подпрыгивает на стуле, растерянно оглядывается, словно он сбился неожиданно с ритма.

— Что ты скажешь, Симха?! Разве есть такая вещь, которую мы с тобой не играли? — И чтобы доказать мне это, Соломон начинает наигрывать и напевать песни, от которых в памяти у меня сохранились только первые строчки. А вот он, Соломон, за прошедшие тридцать-сорок лет не забыл ни одного слова из таких песен, как «Бублики», «Джанкой», «Кирпичики», «Когда луна была выходная»…

— А это вы помните? «Утро красит нежным светом…»

Он уже не отпускает меня, напевает одну песенку за другой. Не знаю, как долго продолжалось бы так, если бы не подошел Йонтл и не заказал бы фрейлехс, танец, давно уже вышедший за пределы еврейских свадеб и вечеринок.

— Посмотрите только, как разошелся Яшка Горн! — Передо мной стоит во всем своем блеске Зиша-Адмиралтейство и указывает на невысокого молодого человека, который ведет за собой хоровод танцующих. — Вы должны были бы посмотреть на Яшу, когда он проезжает мимо наших местечек. Он однажды взял меня к себе на локомотив. Никогда этого не забуду. Когда мы подъехали к одному из местечек, сметенному с лица земли оккупантами, Яшка включил сирену. Это был салют, и от этого салюта камни могли заплакать. До конца своей жизни не забуду я этого гудка! Если вы будете писать про наш Казатин, напишите и об этом. Я мог бы вам многое рассказать, но, конечно, не сейчас. Я расскажу вам такое… Где же мы с вами встретимся?

— Как где? В Пушкинском садике. — И Йонтл, который неожиданно появился возле нас, взял меня и Зишу за руки и повел к хороводу, кружившемуся в празднично освещенном зале.

…Знакомиться с местечком, в котором я никогда еще не был, лучше всего в субботу или в воскресенье, а если в будничный день, то только в конце его. Так мне когда-то давно советовали, не помню уже кто, то ли погребищенский мельник Шая, то ли деражнинский переплетчик Зевин. Но не всегда у тебя есть выбор, у поездов и автобусов свои расписания. И все-таки я стараюсь приехать в новое местечко под вечер.

В Казатин я приехал в воскресенье, как мне и советовали. И надо же так случиться, что на пешеходном мосту через железную дорогу я встречу таких, как Йонтл и Хаскл, и они сделают так, что дорога с вокзала в город, которая отнимает обычно не больше чем полчаса, займет у меня несколько часов и я попаду в Казатин поздно ночью. Даже в деревянной одноэтажной гостинице, куда Йонтл и Хаскл привели меня, ни одно окно уже не светилось.

Походить как следует утром по выспавшимся улочкам и улицам Казатина, дабы вспомнить, что советовали мне погребищенский Шая Ходорковский и деражнинский Зевин, мне не пришлось. И вообще я уже в подобных советах не очень нуждаюсь. За последнее время я побывал в стольких местечках, что сам могу давать советы. Но если бы Йонтл и Хаскл не подготовили меня к тому, что мне предстоит здесь увидеть и услышать, я, наверное, решил бы, что, кроме крылечек и полузастекленных дверей, кроме ставней, привязанных к стенам, здесь ничего не осталось от того, что некогда называлось еврейским местечком. Я с утра брожу по большому, заросшему Казатину и почти не встречаю людей на улицах. А встретится кто-нибудь, так времени у него хватает только на то, чтобы поздороваться. Спрашивать, куда человек спешит, даже если он уже дедушка, мне не надо. Знаю: сейчас в местечке давно уже нет людей, слоняющихся без дела по улице в разгар рабочего дня. Не только потому, что не хватает времени, — это просто сейчас неприлично.

Так стало с тех пор, как колхозные села окрепли и начали забрасывать местечки таким количеством заказов, что ателье и промкомбинаты выполнять их в короткие сроки не могут и держат заказ неделями. Тогда села вспомнили о ремесленниках, давно ушедших на пенсию. И в некий день портной снова стал портным, сапожник — сапожником, шапочник — шапочником. Что касается столяров, бондарей, скорняков, то здесь вообще не о чем говорить. Они теперь нарасхват. Что же касается закона, предусматривающего, что пенсионер имеет право работать только два месяца в году, ибо, если он работает остальные десять, он лишается пенсии, полностью или частично, то на это пенсионеры мне не раз отвечали: во-первых, это касается тех, кто получает высокие пенсии, а сколько таких в местечке найдется? Во-вторых, пенсионеры-ремесленники обычно работают дома, а дома ты сам себе хозяин. Где сказано, что надо работать пять дней в неделю по восемь часов в день? Можно же работать пять часов или четыре часа, скажем, три дня в неделю? Посчитайте, и увидите, что получится в общем — шесть или семь рабочих месяцев в год.

На сколько времени казатинские пенсионеры растянули свои два льготных месяца, никто мне, наверное, не ответит, но о том, что здесь, как и в других местечках, льготные месяцы растягивают, говорят пустые скамейки в знаменитом Пушкинском садике. Тем более в такое жаркое утро. Чем знаменит этот садик, пока не знаю. А ведь, согласно утверждениям Хаскла и Йонтла и согласно мнению Зиши-Адмиралтейства, получается так: не побываешь в Пушкинском садике — значит, ты не был в Казатине. А садик самый обычный. И пушкинский бюст, стоящий на каменном постаменте, тоже не принадлежит к особенно заметным. Может быть, садик знаменит тем, что находится в самом центре Казатина и в обычный будничный день приходят сюда посидеть в тени, после того как оттуда уходит солнце? Не знаю, так ли это, но мне уже кажется, что на меня косо смотрят из окна соседнего дома. И верно: как можно в середине рабочего дня прохлаждаться в тени на скамейке! И я ухожу из садика и снова иду по главной улице, на этот раз широким деловым шагом, чтобы никто не подумал, будто я здесь верчусь просто так.

С большой и широкой главной улицы с одноэтажными и двухэтажными деревянными и кирпичными домами я поворачиваю в боковые переулки и улочки, которые снова выводят меня на главную улицу, и лицом к лицу сталкиваюсь с улыбающимися мне молодыми людьми, нарисованными на вывесках у входа в ателье.

— Вижу человека возле витрины. Ага, думаю, наверно, он хочет себе что-нибудь сшить.

Не успел я повернуть голову, как высокий, немного сутулый человек одну руку протягивает мне, другой кому-то машет:

— Двойра, ну что я вам говорил?! Конечно, это еврей.

Чтобы я долго не гадал, с кем он разговаривает, он тут же рассказал мне, о чем говорил со своей соседкой, когда увидел меня здесь, на улице.

— Если вы хотите здесь что-нибудь сшить, то я могу вам составить протекцию к лучшему закройщику. Подступиться к хорошему портному в наше время непросто, труднее, чем когда-то к профессору. Что вы морщите лоб? Может, вы сами портной? Если так, то вас здесь примут с распростертыми объятиями. Протекции и рекомендации не потребуются. Но если хотите, я с вами зайду. Со мной здесь пока что считаются. Вы не найдете в Казатине и во всех соседних местечках, даже в Виннице, человека, который не знал бы Абрама Пекера.

По правде сказать, не ожидал, что встречу здесь человека, которому мне придется докладывать, кто я и что я. Много ли надо времени, чтобы по местечку разнеслась новость? Тем более если ее уже знает Йонтл. Но если такой человек, как Абрам, которого знают не только в Казатине, но и в Виннице и во всех соседних местечках, обо мне еще не прослышал, значит, Йонтл, и Хаскл, и Зиша пошли на работу, когда местечко еще спало. И новость разнесут вечером. Так зачем мне лишать Йонтла удовольствия прийти сегодня в садик с новостью, тем более что мой новый знакомый Абрам Пекер уже подобрал мне специальность. Я не говорю ему ни да, ни нет, благодарю за предложенную мне протекцию и спрашиваю:

— Но как это вы во время рабочего дня сами разгуливаете по улице?

Он останавливается, лукаво смотрит на меня:

— А сколько вы примерно дадите мне лет? Не гадайте напрасно, вы все равно ошибетесь. Нынешней зимой исполнится восемь лет, как я вышел из игры. Да, да, восьмой год живу на иждивении собеса.

Я оправдываюсь:

— Я ничего плохого не думал, я просто спросил, потому что в других местечках, как мне известно…

— Пенсионеры немного подрабатывают, вы хотите сказать? Но у меня сезонная работа. Я конферансье на свадьбах.

И в одно мгновение я увидел перед собой другого человека: глаза Абрама Пекера закрыты, седая голова откинута назад, руки распростерты — вот-вот он улетит далеко-далеко, и строки, которые он нараспев читает, доходят ко мне, как через микрофон, растянуто и хрипло:

Невеста-душенька, не плачь,

Не надо больше слезы лить!

Лучше будем веселиться,

Петь, плясать, в литавры бить.

Чтобы люди в мире жили,

Чтоб не знали больше горя.

А враги наши в могиле

Чтоб червей кормили.

Он открыл глаза, словно с далеких небес снова вернулся на грешную землю, и сказал своим давно отслужившим канторским голосом:

— Я могу вас засыпать рифмами с ног до головы, думать мне долго не надо:

Налей, сватья, невесте милой,

Золотистого бульона!

Да будет благословенно

Ее материнское лоно!

Рука моя сама собой потянулась в карман за записной книжкой. Хорошо, что «конферансье» не заметил этого, иначе нить разговора прервалась бы. Абрам Пекер ушел бы в одну сторону, я в другую, как со мной уже не раз случалось, когда я доставал из кармана блокнот. А сейчас разговор продолжается. Мы идем рядом. Я не спрашиваю, куда ему нужно, он не спрашивает, куда мне нужно. Мы просто прогуливаемся. А если я вставляю время от времени в разговор слово, то не потому, что в нем нуждается мой спутник, как пловец в глотке свежего воздуха, — словом или вопросом я просто помогаю моему собеседнику перейти с одной темы на другую, иначе он каждый свой рассказ растянул бы на целый день, особенно повествуя о свадьбах. Он так живописно рисует женихов и невест, родственников и гостей, что мне все время кажется, будто я сам там был.

Пока мы с ним бродили по улицам, мы побывали по меньшей мере на десяти свадьбах в Казатине и в окрестностях Казатина, в Виннице и в окрестностях Винницы. Потому что на всю округу здесь он один свадебный «конферансье». Выясняется, что открыла в Абраме Пекере этот талант капелла, которая вчера играла на банкете у железнодорожников. Однажды на какой-то свадьбе музыканты случайно услышали, как Пекер сыпал рифмами, и уговорили его работать у них «конферансье». И где бы ни справлялись свадьбы, не только еврейские, музыканты его брали с собой. Он может рифмовать и по-украински.

— А як же!

Летний день не стоит, но я не спешу расстаться со своим спутником, который начал мне рассказывать о местном народе, — рассказывает о нем так, что каждого вижу, и мне кажется, что вечером в Пушкинском садике мне не придется ничего спрашивать — я всех узнаю.

Непонятно только, почему Йонтл и Хаскл послали меня «штудировать» Казатин в Пушкинский садик, а не направили к Абраму Пекеру. Познакомившись с ним, я с полным основанием смогу сказать, что побывал в Казатине и что знаю Казатин!

Все свои истории Абрам заканчивает одной и той же фразой: «Назло врагам, пошли они к чертям, в Казатине и сейчас живет немало евреев».

— Сколько же семейств живет теперь здесь?

— Не в этом дело.

— А в чем же?

Ответ его подтвердил то, что мне вчера сказали Йонтл и Хаскл:

— Чтобы понять это, вы должны побыть в Пушкинском садике. Лишь там, понимаете, можно это почувствовать. Но раньше пяти-шести часов вечера нечего туда идти.

Улочка, на которую мы забрели, была вся разрыта — меняли водопроводные трубы. Пройдя по дощатому мостику через глубокую канаву с водой, возле которой стоял бульдозер, мы стали щепкой счищать глину с ботинок.

— Здравствуйте, реб Абрам! Что это вас в последнее время не видно? Наверно, большой урожай на свадьбы в нашем районе?

В открытой калитке возле редкого заборчика стояла невысокая женщина, махала нам рукой и приглашала вернуться на ту сторону мостика.

— Посмотрите только, как здесь разрыли землю! Когда такой вот бульдозер начинает реветь, можно просто оглохнуть. Подождите немного. Что вы скоблите ботинки щепкой? Я вам вынесу нож.

— Послушайте, — сказал мне Абрам, когда женщина скрылась в низеньком домике с узкими окошками, — не хотите ли вы заказать себе пару сапог, таких, чтобы блестели как зеркало, или пару современных туфель? Они могут пойти на экспорт. Такого сапожника, как Берл Лудин, вы больше нигде не найдете.

— Вот вам нож.

— Фейга, милая, Берл дома?

— А где ему быть, в кино? Конечно, дома.

— И наверно, как всегда, завален работой?

— А что? Вы привели клиента? Пожалуйста, заходите. Не разбейте только лоб, у нас низкие косяки. Сами мы к этому привыкли.

— Не мешало бы, дорогая Фейга, перебраться вам из халупы с таким входом в кооперативную квартиру с балконом.

— У вас, дорогой реб Абрам, все, не сглазить бы, получается складно. Берл, к нам гости!

— Пожалуйста, пожалуйста. Одну минуточку.

Берл Лудин, сидевший у окошка и строчивший на машине, повернулся к нам вместе с табуреткой, словно он был к ней привинчен. И я сразу заметил, что у него не все в порядке с ногами.

На первый взгляд он показался мне ровесником Пекера, но скоро я понял, что ошибся, — светловолосые люди обычно выглядят моложе своих лет.

— Что слышно, Абрам, на свете?

Близорукие глаза Берла за толстыми выпуклыми стеклами то приближались ко мне, то от меня удалялись, и в зависимости от расстояния явно менялся их цвет. Он то и дело поглядывал на мои ноги, и нетрудно было понять: он уверен в том, что Абрам привел к нему заказчика.

В соседней комнате, откуда только что доносились звуки скрипки, теперь играло пианино. Наверно, кто-то там переключил приемник.

Прислушиваясь к музыке, я пропустил, о чем говорил Абрам с хозяином дома. Но когда Берл, снова взглянув на мои ноги, спросил: «Кто наш гость?», я невольно был вынужден вступить в разговор, и, как обычно в подобных случаях, вопросом:

— Как живется?

— Вы спрашиваете об этом у меня? — Морщинок у глаз Берла стало как будто больше, и я уже собирался услышать еще одну страницу из летописи мученичества и гибели, но услышал я только последние строки этой летописи. — После того как мы выбрались целыми из такого огня, грешно жаловаться. И на что, собственно, жаловаться? Капиталов в наше время наживать не надо. На жизнь зарабатываешь. Работа тебя ищет самого.

— Ой, чуть не забыла! — Фейга вскочила с места. — Вы знаете, реб Абрам, кого я на той неделе видела на станции? Вашу любовь, партизанку, с которой вы подожгли в деревне колбасную.

— Марию Тарасовну?

— Ну да.

Я чуть не ахнул: целое утро ходил и разговаривал с человеком, и вдруг выясняется, что не знаю, кто он такой. Если б мы не забрели с ним сюда, я не сомневался бы в том, что мой казатинский гид просто местечковый бадхен[15], чудом здесь уцелевший. Увидев мое удивление, Абрам не спеша стал рассказывать, как он с Марией однажды ночью поджег немецкий склад, где лежала колбаса, которую немцы собирались отправить «нах хаузе».

— Ах, если б вы знали, что это за Мария — до ста двадцати ей прожить! На колбасной фабрике, где я работал тогда, нашелся тип, который догадался, что я еврей, и хотел меня выдать. Так Мария собственными руками отправила его на тот свет. Это было еще до того, как она меня сделала партизаном.

Из соседней комнаты вышла девочка с двумя светлыми косичками. И распахнутая дверь в комнату открыла мне свой секрет: в комнате стояло пианино, а на стене над пианино висела скрипка.

— Ну, Асенька, иди-ка сюда, — Абрам подозвал к себе девочку. — Скажи мне, пташечка моя, когда ты дашь нам концерт?

— Когда закончу музыкальный техникум.

— И долго нам, Асенька, придется ждать? Только два года? Значит, через два года, Берл, мы будем иметь у себя собственного Ойстраха и Гилельса? Молодчина! Знаешь что, Асенька, когда ты закончишь свой техникум, я устрою тебе протекцию в нашу капеллу.

— Ну да! — прибежала из кухни Фейга. — Только для этого мы послали ее учиться в Одессу, чтобы она играла в капелле Соломона. Больше вы ничего не придумали? Она у нас пойдет в консерваторию!

— Сколько же вашей внучке лет, если она уже на третьем курсе?

Все, и Асенька, странно переглянулись.

Не было, пожалуй, местечка, где я не встретил бы старика, которого совсем юное дитя не называло бы папой. Сколько я их уже встречал, этих седых стариков, которые задолго до того, как они снова, в добрый час, стали отцами, были уже дедушками, потерявшими в годы войны своих детей и внуков, и все же я всегда, удивленный, смотрел на них, как смотрят на старое дерево, опять одетое в листья.

— Что это за жизнь без детей? — прерывает молчание Лудин и крепко прижимает к себе свою двенадцатилетнюю дочку с двумя светлыми косичками.

Объяснять смысл сказанных семидесятилетним Берлом Лудиным слов о том, что значит для человека оставить после себя наследника, конечно, излишне, но я не перебиваю Абрама Пекера, который провожает меня до гостиницы.

Наконец наступил благодатный вечерний час, когда, как утверждали Хаскл и Йонтл, а сегодня и Пекер, мне следовало войти в Пушкинский садик, чтобы почувствовать, что Казатин остался Казатином. Вхожу, но пока не вижу никаких особых признаков, чтобы я мог это почувствовать. Может быть, этими признаками должны являться рифмованные приветствия, которыми Абрам встречает чуть ли не каждого входящего в садик? Или шум возле бюста Пушкина, где спорят между собой болельщики футбола, с азартом и страстью защищая честь своих команд? Если это и есть особые признаки Казатина, то чем он отличается от других местечек? Направляясь в Пушкинский садик, я думал, что он будет переполнен людьми, а здесь оказалось довольно много свободных скамеек.

— Послушайте, — обращаюсь я к Абраму, — вы же мне говорили…

Не успеваю напомнить ему то, что он мне сказал, как в садик хлынул народ, совсем как в клуб после третьего звонка. И скамейки сразу заполнились.

Спрашивать Абрама, что вдруг случилось, я не стал. Я просто выпустил из виду, что садик начинается не возле входа в него, а намного раньше, возможно даже не на главной улице, где, направляясь сюда, я видел группы оживленно беседующих людей, а в каком-нибудь дальнем переулке.

И еще одно я, очевидно, проглядел: прежде чем как следует не наговорятся на улице, словно годами не виделись, люди в садик не войдут. Так было когда-то возле входов в местечковые клубы. То же самое происходит сейчас у входа в Пушкинский садик.

Что будет, если я вдруг встречу здесь кого-нибудь из железнодорожников, с которыми меня вчера познакомили Хаскл и Йонтл? Не все же они машинисты, кочегары, проводники, контролеры — люди, у которых дни часто превращаются в ночи, а ночи превращаются в дни, как у Йонтла и Хаскла, — оба, наверно, где-то в дороге. А может быть, железнодорожники, которых я ожидаю сейчас, давно уже здесь, я их просто не узнаю, потому что сюда, вероятно, пришли они без форменных фуражек и френчей и ничем не отличаются от остального народа. Но Зишу я бы сразу узнал, и он узнал бы меня. Где же он? Скоро шесть, а встретиться мы условились в пять.

Так или иначе, мне придется оправдаться перед Абрамом. Не лучше ли сделать это сейчас? Боюсь, что после такого признания Абрам меня тут же оставит, а без него, без его бесконечных рассказов садик потеряет для меня весь свой интерес. Кроме всего прочего, Абрам Пекер так увлекся своими рифмами, которыми всех развлекает, что все равно не стал бы меня слушать. Даже о днях войны, суровых и грозных, о том, что с ним происходило, когда он стал партизаном, Пекер рассказывает стихами. Это вошло, наверное, у него в привычку. А может быть, на него нашло сегодня вдохновение. Не каждый день встречается ему человек, который готов выслушать его рифмованные строки. Пекер неисчерпаем. У него хватит рассказов на тысячи таких встреч. Трудно человеку столько в себе нести. Надо же высказаться.

Сейчас у него пошла серия рассказов о партизанах, о людях, спасенных от смерти. Он рассказывает о них в присутствии людей, сидящих с нами на скамейке. Иначе трудно было бы поверить в то, что подобные чудеса действительно совершались, хотя подобное бывало чуть ли не в каждом местечке. Правда, в других местах спасались один, два, три еврея, а здесь, в Казатине, чудом спаслись многие. Для того чтобы спасти одного человека, нередко рисковали жизнью несколько русских и украинских семей. Так спрашивается: сколько же русских, украинцев рисковали жизнью, чтоб в Казатине, в день, когда пришли сюда наши, вновь слышалась еврейская речь?

— Тихо! Шат! — прервав вдруг свой рассказ, крикнул нараспев, по-канторски, Абрам Пекер. — Зятек Ицик Пидметик пришел дать своему хозяину, тестю Моисею Эрдману, мат!

Таким приветствием Абрам Пекер встретил вышедшую из боковой аллеи пару: впереди твердым, решительным шагом шел Мойше Эрдман, молодой человек, здоровяк, кровь с молоком, которого Абрам назвал двойной кличкой «хозяин» и «тесть». За ним мелкими шагами семенил «зятек» Ицик Пидметик, малорослый седой человечек с шелковым мешочком в руке, в котором лежало домино. Не рассказал бы Пекер о содержимом мешочка, можно было подумать, что там тфилин[16].

Ицик не спеша развязал свой мешочек, высыпал оттуда на стол черные с белыми крапинками кости, пересчитал их, перемешал и, положив на них руки, вопросительно посмотрел на присутствующих, что означало: «Ну, с кем мы сегодня сразимся?»

Присматриваясь к тому, как после каждой партии противники Моисея и Ицика выбывают из игры, можно было подумать, что никто их здесь не одолел. Обычно ведется так: проигравшие выходят из игры и их заменяют другие. Оказывается, Моисей и Ицик, которых прозвали «тесть» и «зять», никому не уступали места. Они хозяева домино, они и должны распоряжаться.

Не прошло и четверти часа, как столик, где шла игра, тесно обступили болельщики и начали со стороны подсказывать сражающимся в домино, как сделать ход.

Кто выигрывает, а кто проигрывает, можно было сразу узнать по тому, каким «угощением» потчевали друг друга «зятек» и «тесть». Были здесь и такие болельщики, которые помогали подливать масла в огонь, напоминали Моисею и Ицику об ошибках, допущенных ими в игре неделю и две назад.

Однако, едва возникала опасность, что между «зятем» и «тестем» пробежит черная кошка, возникнет ссора и они перестанут разговаривать, как в дело вступал Абрам Пекер и начинал так искусно блеять и мычать, что все в садике оглядывались, не забрела ли сюда коза или телка. Даже Моисей Эрдман, которого Пекер дразнил мычанием, оглядывался, притворяясь, будто ищет по соседству теленка. И этой своей наигранной туповатостыо Моисей выбивал из рук Абрама козыри, которые тот пустил бы, конечно, в ход, если бы заметил, что Моисей сердится на него.

По ходу дела Абрам объясняет мне, почему тридцатилетнего Моисея Эрдмана, агента «Заготскота», прозвали здесь «хозяин» и «тесть», а бывшего гробовщика, семидесятилетнего Ицика Пидметика, «зять». Моисей ведет себя как хозяин: стоит ему только моргнуть, как Ицик подхватывает под мышку мешочек с костяшками и идет за ним, как денщик за генералом. Правда, и Моисей готов всегда уважить старика. Когда тот приходит в гости, он не посылает его на бойню за хорошим куском свежины или в магазин за бутылкой сорокаградусной, а сам туда идет. И так как Ицик частый гость у Моисея, а деньги для того, чтобы немного развеселить себя и немного забыться, имел только один из них, то этому «одному» и дали прозвище «тесть», а другому — «зятек».

Абрам Пекер, видимо, немного недолюбливает Моисея, и при случае не поддеть его он просто не может. Это выше его сил. Не находится рифма, так он говорит без рифмы.

— Реб Ицик! — говорит он Пидметику. — Что вы хотите от вашего «тестя»? Как он может спокойно играть, если в голове у него только овцы и козы? — Но рифма все-таки вкрадывается в его прозаическую речь:

Ваш «хозяин» и во сне

Побежал бы к свежине!

— Авремцл, — отвечает ему и за себя, и за Моисея Ицик Пидметик, — смотрите не растеряйте свои последние рифмы, ибо без рифмы свадебный шут как без огнива трут. Как дым без огня. Оставьте в покое меня.

— Послушайте только этого талмудиста! Откуда v вас такие глубокие познания, уважаемый реб Ицик, в рифмах?

Но Ицик уже не слышит его, он снова углубился в игру. И чем дальше, тем больше мне кажется, что здешняя игра в домино не совсем обычная, что дело не в выигрыше, а в той веселой словесной перепалке, которая вызывает у всех бодрую улыбку. И вот эту улыбку, очевидно, имели в виду и Хаскл, и Йонтл, и Зиша, и Абрам Пекер, уверявшие меня, что Казатин остался Казатином и что почувствовать это можно именно здесь, в вечернем Пушкинском садике.

— Хона, это ты только что из магазина? — спрашивает подошедшего молодого человека с бритой головой седой старик, сидящий без пиджака на соседней скамейке: большие пальцы обеих рук, как при танце, засунуты у него под подтяжки.

— Я уже закрывал магазин, когда привезли товар. Как же не просмотреть его? Я пришел вам сказать, что в новой партии книг, которые я просмотрел, есть несколько еврейских. То есть несколько экземпляров одной и той же книги. Но какая это книга, если бы вы знали! Я только забыл, как она называется.

— А кто автор? — спрашивает высокий мужчина с золотым зубом.

— Я же говорю вам, что я забыл. Но книга-то что надо, и недорогая. Всего шестьдесят три копейки.

— Откуда ты знаешь, что это за книга, — пытается остудить восторженного книжника Хону человек с золотым зубом, — если ты ее не читал?

— Что значит не читал? — оправдывается продавец из книжного магазина. — Ну конечно, не всю, но просмотрел. А мне много ли надо. Я сразу вижу, с чем имею дело. Короче говоря, оставить вам по экземпляру или не оставить? А вы, Абрам, возьмете?

— Она с рифмами?

— Вот этого я вам не скажу. А если с рифмами, так забронировать вам экземпляр?

— Ладно, забронируй экземпляр.

Так как Абрам знакомил меня чуть ли не с каждым присутствующим и о каждом что-то рассказывал, то рассказал мне и о молодом человеке из книжного магазина. Славный и начитанный молодой человек. Даже слишком, говорят, начитанный. А вот тот, с подтяжками, из железнодорожников. Прежде чем стать контролером, он много лет был на вокзале носильщиком. А вот тот, с золотым зубом, Пиня-дантист, тоже интеллигентный человек…

— Москвича здесь не было? — спросила влетевшая в садик женщина в шелковой косынке.

— Что за москвич? — остановил ее Хона из книжного магазина.

— Вы разве не знаете? Ну, тот, что будет описывать Казатин. Он договорился здесь встретиться с моим Зишей.

— Клара, дорогая, кого он здесь собирается описывать? — спросил, оторвавшись от домино, Моисей-заготовитель.

— Тебя! Я попрошу его, чтоб он описал тебя с твоим «Заготскотом» и с твоим «зятьком» Ициком… Так никто его здесь не видел? В гостинице его тоже нет. Что же мне делать? Они договорились встретиться именно здесь. А Зиша сегодня занят. Как же ему передать, что муж мой будет ждать его завтра на перроне с билетом?

Значит, Зишу мне дожидаться нечего. Йонтл и Хаскл, наверно, тоже уже не придут. Раз уж так случилось, никто не догадался, что я тот самый, которого искала здесь жена Зиши-Адмиралтейства, то пусть это так и останется. Разве так важно, от кого и когда Абрам Пекер узнает, кто я, — от меня или завтра от Зиши?

Ничего не сказав Пекеру, я пожелал ему спокойной ночи и оставил садик в самый разгар игры.

В девять утра, за полчаса до прихода жмеринского поезда, я был уже на вокзале, где Зиша ожидал меня с закомпостированным билетом.

— Моя старуха, наверное, сказала вам, почему я не мог прийти. У нас вчера в ресторане снова был банкет. Техникум отмечал юбилей. Служба у меня такая. Без команды с поста не уйдешь. Но я ж вам хочу рассказать тивровскую историю. Не знаю только, как это сделать? Сейчас я занят. Мне надо помочь убрать ресторан. А куда вы поедете из Жмеринки?

— Пока еще не знаю.

— Вы все равно разъезжаете по местечкам. Так почему бы вам не побывать в Красном? Красное и Тивров совсем недалеко от Жмеринки. В Тивров вам ехать нечего. Это теперь деревня. Красное теперь тоже считается деревней, но все-таки это местечко. О пьесе «Ѓадибук», которую когда-то играли, вы, наверно, слыхали? Эта история, говорят, не выдуманная, она случилась когда-то в Красном. И история с парнем из Тиврова тоже случилась там. Когда вы там побываете, в Красном, вам ее расскажут. Но истории историями, вы завтракали? Я попрошу повариху, и она приготовит вам рубленую печеночку и пельмени, но не те пельмени, которые продаются в коробках, а такие, что когда-то наши мамы мастерили в местечках. Помните? Они назывались «креплах». А если вы уже завтракали, то подождите меня немного. Я сейчас вернусь.

Какую ему здесь оказывают честь, жмеринскому поезду: он стоит у главного перрона.

— Где же Аркадий Вайс? А, вот и он. Пойдемте.

Зиша подводит меня к вагону, возле которого стоит черноволосый, среднего роста человек лет тридцати с рожком на груди.

— Аркадий, вот человек, о котором я тебе говорил. Возьми его к себе в купе и в целости и сохранности привези в свою благословенную Жмеринку.

Я сразу почувствовал, что с Аркадием Вайсом не так легко завести разговор, что он из тех людей, которые отвечают на вопросы, но сами мало говорят. С такими людьми надо все время поддерживать беседу, иначе она остановится, как перегруженный вагон, и уже с места не стронешь. И разговор с Аркадием Вайсом я не останавливаю, подталкиваю его вопросами — то одним, то другим. Не скажу, что время, проведенное с Аркадием, прошло незаметно, как прошло бы оно у меня, например, с Йонтлом или Абрамом Пекером, но зато, когда я вышел на оживленный жмеринский перрон, мне ни у кого уже не надо было спрашивать, с чего следует начать знакомство с городом и где здесь находилось гетто: я с первой минуты почувствовал, что нахожусь в Жмеринке и что такое Жмеринка.

Но стоило мне немного задержаться на перроне, как я возле себя услыхал:

— Сюда, сюда! — И как подхватывают под руку растерявшегося человека, который начал переходить улицу при желтом свете светофора, точно так кто-то подвел меня к пешеходному туннелю. — Сюда, сюда!

Этим человеком оказался светловолосый мужчина лет сорока, а может быть, и старше — блондины, как уже сказано, выглядят моложе своих лет; к тому же человек этот был в светлом клетчатом нарядном костюме, нейлоновой рубашке, с ярким галстуком. Кожаная сумка, которую он держал в руке, распространяла запах парфюмерии.

— Я случайно подслушал ваш разговор с начальником поезда, я сидел в соседнем купе… Осторожно, здесь не хватает ступеньки… У вас тут есть кто-нибудь или вы приехали сюда в командировку?

— В командировку.

— Вы у нас впервые или уже бывали здесь? Это уже не та Жмеринка, но что-то от старой осталось. Мы, жмеринцы, трижды в день должны благодарить судьбу, как говорит портной Шая Бернзон. Истинное чудо случилось со Жмеринкой и с несколькими соседними местечками, захваченными румынами. Нас не гнали ко рвам, но и сладко нам тоже не было. Поговорите с Шаей. Это не Аркадий. Из него слова выжимать не надо. Знаете что? Сейчас половина двенадцатого. У меня есть немного свободного времени. Я работаю во вторую смену. Сейчас я еду из Винницы. Наша парикмахерская послала меня туда за одеколоном и кремами, у нас их не всегда хватает. Такие пошли времена: «Тройной» и «Шипр» вышли уже из моды. Я провожу вас к Шае. Он живет недалеко. А сколько, думаете вы, Шае лет? Ему не хватает четырнадцати, чтобы дожить до ста двадцати.

На выходе из темного туннеля нас встретила своим шумом и рокотом главная торговая улица Жмеринки, залитая ярким летним солнцем.

В пятницу вечером

Нет, не думал я сегодня оказаться в Крыжополе, ведь я совсем уже было собрался в Томашполь, даже взял туда письмо от вапнярского колхозника Янкеля, гостем которого был несколько дней, к его томашпольскому родственнику, чтобы в случае надобности я мог там остановиться.

Из-за этого письма, которое колхозник Янкель сел писать перед самым моим отъездом, я и опоздал на автобус. Опоздал я, правда, всего на три минуты, но мне это будет наукой: не слишком полагаться на моих местечковых советчиков, которые на свой манер переделывают расписание — пятнадцать минут больше, пятнадцать минут меньше. Какое это имеет значение? Стоит ли возиться с минутами, без них проще. Янкель, возможно, прибавил четверть часа потому, что томашпольский автобус обычно опаздывает. И разве вина Янкеля, что сегодня, как нарочно, томашпольский автобус вдруг решил строго придерживаться расписания?

Так или иначе, но пока мне предстоит довольно долго томиться на автобусной станции; кажется, пойди я в Томашполь пешком, дошел бы туда быстрее. Конечно, можно было вернуться к Янкелю, на квартиру, где я останавливался. Но хозяин давно в пути. Когда он прощался со мной, его уже ждала во дворе запряженная в телегу лошадка. А его проворная жена тоже не сидит сложа руки, и ее, наверно, также нет дома: когда муж уезжает в колхозный карьер за мелом или куда-нибудь еще, она заменяет его в колхозной лавчонке на рынке. А просто так слоняться по местечку тем более не стоит. Вапнярка, которая так славится своим вокзалом и железнодорожным узлом, состоит всего из одной улицы, а за несколько дней, здесь прожитых, я столько по ней ходил, что взялся бы, кажется, сказать, сколько моих шагов она в себя вмещает. Да и вообще мне сейчас нечего там делать. Простой расчет: если Янкеля, человека за семьдесят, не застать в эти дневные часы дома, то что тогда говорить о молодых людях. Жаловаться не приходится, в Вапнярке есть молодежь. Ее удержали здесь железнодорожные мастерские. А то, что Вапнярка, как и Жмеринка, находится возле самой станции, тоже имеет значение: сойдешь с поезда, и ты уже в местечке. Правда, сегодня выходной день, суббота, но железная дорога не придерживается ни суббот, ни воскресений.

Даже кантора, который вчера, в пятницу вечером, бегал по местечку в поисках двух человек, девятого и десятого, недостающих ему для предсубботней коллективной молитвы, — даже его я не встретил бы сейчас на улице.

Как он, бедняга, вчера набегался! Возможно, кто-нибудь из собравшихся на улице в кружок людей и сжалился бы над кантором, который был, как говорят, в армии ротным запевалой. Тем более что все знают — молитва для него предлог, чтоб похвастаться своим голосом, который в его пятьдесят с лишним лет еще довольно хорошо сохранился. Но кто оставит кружок, где один рассказ как раз сменился другим — о необыкновенной силе Зелика-шофера и Пейсаха-истопника. Стоит им надеть красные повязки дружинников, и пьяниц и хулиганов на улице не будет. Услышав, о чем здесь толкуют, кантор, наверно, забыл, зачем он сюда явился. Он стоял на цыпочках и не пропускал ни слова.

— Ну а что говорится дальше в «псалме о мужестве», который ты нам прочел? — спросил бывший ротный запевала у рассказчика, лично видевшего, как Пейсах-истопник недавно так обхватил хулигана, что тот не мог шелохнуться.

— Тише, вот идет еще один гвардеец, Исэрка. С этим вообще лучше не связываться. Я сам видел, как он одной рукой поднял мешок муки, подбросил его в воздух и поймал на лету, как мячик. А ну, штангист, иди сюда!

«Штангист» внешне совсем не похож на человека, способного одной рукой поднять мешок муки и играть с ним, как с мячиком. Он скорее похож на паренька, целиком ушедшего в учебу. По самым скромным подсчетам, хозяин, у которого я здесь останавливался, должен был помнить не только те времена, когда с пятницы на субботу на той же улице собирались соседи и хвастались друг перед другом пятерками, которые дети их получали на экзаменах, но и то далекое время, когда в пятницу вечером вот в таких же кружках похвалялись тем, что их девяти-десятилетние мальчики знают наизусть целые страницы Талмуда. И я ожидал услышать от Янкеля: «А сейчас, когда собираются в кружок, больше всего слышим о силе и храбрости…»

Я мог бы поклясться, что молодой человек с железнодорожными знаками на темно-синей тужурке, которого я увидел в вокзальном ресторанчике у шумного столика, вчера вечером на улице тоже находился в кружке и рассказывал чудеса о своем дедушке-портном, который славился на всю губернию. Помещики, многое повидавшие на белом свете, наслышанные о знаменитых парижских портных, все же отдавали ему предпочтение. За ним посылали кареты, отводили ему в дворцах самые лучшие комнаты. Шутка сказать, его величество Симха-портной! Все он мог, его дедушка, одного лишь не мог он — справлять субботнюю трапезу. На это ему всегда не хватало, как он говорил, ниток. А теперь самый захудалый портной живет в полном достатке. Профессии бывших местечковых ремесленников теперь в большом почете.

— Так почему же ты не пошел по стопам деда и завернул в депо? — спросил у него запевала.

— Тоже мне вопрос! Разве дело только в заработке!

Человек в железнодорожной форме меня, очевидно, тоже сразу узнал: я не успел оглянуться, как он был уже возле меня и пригласил за столик, за которым сидели еще два молодых человека в спецовках и пили пиво.

— Если я не ошибаюсь, — сказал он мне, — вы сегодня собирались ехать в Томашполь?

— На Томашпольском сахарозаводе работает бухгалтер Кисель, — тут же заметил один из двух молодых людей. — Очень начитанный человек этот Кисель. Он знает Томашполь как никто!

— А я, думаешь, мало что мог бы рассказать о Томашполе? Конечно, я был тогда ребенком, но три года, проведенные в томашпольском гетто, никогда не забуду. Вапнярка и Томашполь, — обратился уже ко мне внук знаменитого портного, — должен вам сказать… Наше местечко, как видите, находится у железной дороги, и к тому же это узловая станция. А если еврейское местечко лежит у самой станции, то какая же банда, проезжая мимо, не устраивала там погрома? Не было в годы Гражданской войны, как рассказывают, ни одной на Украине банды, которая не побывала бы в Вапнярке. Едва приближалась банда, как люди всё оставляли и бежали в Томашполь. Там тоже бывали погромы, но сравнить их с нашими нельзя. В Томашполе нет железной дороги… А во время последней войны мы пробыли там целых три года. Кто не удрал из Вапнярки, погиб.

— Но Вапнярка, кажется, тоже входила в так называемую Транснистрию. Зачем же было отсюда бежать?

— Бежали от немцев, которые хозяйничали на станции. Но не думайте, что румыны были святые, — вмешался в разговор третий, до сих пор молчавший. — Как я понимаю, вы еще не были в Печере?

— Нет, был и даже написал о ней. Но какое отношение имеет Печора к тому, что вы рассказываете? Она, как вам известно, находится далеко на Севере.

— Нам это, конечно, известно, мы ведь железнодорожники. Но вы говорите о Печоре, а мы о Печере, которая находится недалеко отсюда: маленькое местечко по дороге из Рахни в Немиров. Там был большой лагерь, где содержались евреи, изгнанные из окрестных местечек, как раз оккупированных румынами. Что там творилось! Люди дохли как мухи. Немногие спаслись из этого страшного лагеря смерти. У нас в Крыжополе живет женщина, которая там сидела. Ее зовут Двосей. Послушайте меня, зачем вам тащиться в Томашполь? Поезжайте лучше в Крыжополь к Двосе и поведайте миру о печерском аде. Сейчас придет одесский поезд, и через полчаса вы будете там. Я много лет работаю в вапнярском депо, но все равно считаю себя крыжопольцем. Вы увидите, какое это местечко! Куда до него Томашполю!

И я его послушал.

День свадьбы

Буржуйская улочка

Крыжополь расположен тоже у самой станции. Едва я оставил небольшой вокзальчик, как оказался в самом местечке и сразу же мог убедиться, что по сравнению с Вапняркой это почти город. Кроме главной улицы, которой не видно конца, есть и другие улицы и улочки. К тому же Крыжополю придают городской вид дома районных учреждений — универсального магазина, гостиницы, средней школы…

Дежурная в гостинице, высокая худощавая женщина, встретила меня с улыбкой:

— Мазл тов! Желаю вам счастья! Поздравляю!

— И вам мазл тов, — ответил я. — А с чем вы меня поздравляете?

— Вы разве не из сватов?

— Из каких сватов?

Отступать мне было поздно. Дежурная, которая уже протянула мне ключ от номера, повесила его на доску и развела руками:

— Ни одного свободного места нет. Все комнаты заняты.

— Не может быть. Сегодня суббота, выходной день.

— Именно потому, что суббота. Когда же справлять свадьбу, если не с субботы на воскресенье?

— А у кого здесь сегодня свадьба?

— У дочери токаря Ейны, на Буржуйской улочке. Жених не из наших, он из Бессарабии, он, говорят, техник.

— Так и называется эта улица — Буржуйская?

— Сказать вам правду, я сама не знаю, как она называется. Она имела сто названий. Когда-то она называлась Нищенской. Потом переделали на Пролетарскую. А теперь ее почему-то называют Буржуйской. А что вы думаете? Самый большой богач в прошлом не устраивал такой свадьбы, как сегодня Ейне. Пригласили двести человек, кроме приезжих. Понятия не имею, где мы здесь всех устроим, разве только в коридоре. Но что мне делать с вами? Зайдите все-таки вечером. Может быть, кто-нибудь из этих бессарабцев не приедет или поезд опоздает. В крайнем случае, вы тоже переночуете в коридоре. Не страшно.

Я ее поблагодарил и сказал, что не возражал бы, если бы во всех местечках меня в гостиницах встречали такими известиями. Заодно спросил, не знает ли она, где здесь живет Двося из Печеры.

— Двося-трикотажница? Третья улочка справа, где хлебный магазин. Квартира у нее — дай бог всем. Она вам кем-нибудь приходится? Тогда вам не придется мучиться у нас в коридоре. Если б вы знали, что Двося и Ханка, дочка ее, пережили в Печерском лагере, — об этом не расскажешь. Нам здесь тоже было несладко. Сидели запертые в гетто. На той самой улочке, где сегодня свадьба. Тогда она так и называлась Геттовской. Но как нам ни было здесь тяжело и горько, все же по сравнению с Печерским лагерем…

После разговора с крыжопольским железнодорожником на вапнярском вокзале, а теперь с дежурной гостиницы я уже не нуждался в проводнике — столько знал о местечке, что мог, кажется, сойти за крыжопольца. Когда я спросил человека в запыленных тапочках, подметавшего палые листья, как мне пройти на Буржуйскую улицу, он долго меня разглядывал и, зажмурив глаза, сказал:

— Раз вы знаете, как мы называем соседнюю улочку, значит, вы здесь когда-то жили. Кто вы, простите, будете?

Неожиданно между мной и человеком в тапочках вырос третий человек, немолодой, обутый в тяжелые солдатские ботинки, в серо-зеленом плаще. Протянув мне твердую, сильную руку и чуть подпрыгивая, он словно пропел:

— Поздравляю, поздравляю!

Объяснять мне ничего уже не надо было: всякого незнакомого человека здесь сегодня, должно быть, принимали за родственника молодых, и я, как принято, ответил:

— Поздравляю и вас!

— Видимо, там, в вашей Бессарабии, урожай, чтоб не сглазить, на сватов. Приезжают и приезжают. На здоровье, конечно! — Он приподнял полу своего плаща и достал из кармана брюк коробочку спичек. — Шие, вы можете произнести благословение! — Он поднес к собранным в кучку листьям зажженную спичку и так громко скомандовал: «Огонь!», что с соседних дворов сбежались люди.

— Тьфу! — налетела на него женщина с недочищенной морковкой в руке. — Я подумала, не дай бог, пожар.

— У него, видите ли, два выходных дня, вот он себе и ищет работу! Нашел чем забавляться, огнем! Ничего более умного он придумать не мог! Ах, Ноях, Ноях! — журила его другая женщина.

А Нояха это словно не касалось — он стоял и любовался огнем, никого к себе не подпускавшим, — костер сыпал искрами и густо дымил.

— Не понимаю, — спросил Нояха Шие, подметавший листья. — Что вы так наслаждаетесь дымом?

— А вы, сват, — обратился Ноях ко мне, — вы тоже ничего не чувствуете?

— А что я, собственно, должен чувствовать?

— Вы разве не чувствуете в запахе дыма аромат свадебных блюд? Скажем, фаршированной рыбы, рубленой печеночки со шкварками, жареных уток…

Он так долго перечислял свадебные блюда, что я невольно почувствовал в дыме разгоревшихся золотых листьев запахи этих яств. А может быть, ветерок принес все эти вкусные запахи с соседней улочки.

Возле загса

Даже если бы рядом со мной не было Нояха, мне тоже не пришлось бы расспрашивать, где здесь находится загс. Сама улица привела бы меня туда. Почти возле каждого дома толпились люди и спрашивали у впереди стоящих, не видно ли жениха и невесты. Даже старики, еле передвигавшие ноги, тоже вышли встретить молодых. Кто сидел на крыльце, кто стоял в раскрытых дверях дома. И всем проходившим мимо желали счастья.

— А у вас в Бессарабии…

Мне просто повезло: путешествуя по местечкам, я побывал и в Молдавии и смог рассказать о ней Нояху. Молдавия так его занимала, точно он собирался туда переехать, и, наверно, замучил бы меня вопросами, если бы нашей беседе не мешала длинная улица с веселым, праздничным шумом, не желавшая будничных разговоров. И вообще, как могут беседовать два человека, если один идет впереди, другой сзади и надо еще все время проталкиваться в толпе, пробивать себе дорогу. Тротуары забиты, а по мостовой никто не идет, только музыканты и фотограф могут пока пользоваться проезжей частью, отведенной для жениха и невесты. Музыканты стоят возле загса, готовые в любую минуту возвестить местечку, что народилась, в добрый час, новая семья и можно начать празднество. В музыке недостатка не будет!

Больше других, кажется, ожидают появления жениха и невесты птицы, которые слетелись из соседних садов и снуют возле музыкантов. Очевидно, музыканты здесь частые гости и птицы свыклись с ними. А может, и птицы прибыли сюда из Жмеринки и из Шаргорода: летят за музыкантами из местечка в местечко и своим пением разносят радостную весть о рождении новой семьи. Они сидят на празднично прибранной мостовой, как посыльные, и ждут…

Солнце тоже не опоздало, оно пробило себе дорогу в облаках и пришло сюда вовремя. Теперь оно остановилось и ждет, и самое малое облачко не смеет к нему приблизиться, проплывает стороной.

— Почему это так долго тянется, ты не знаешь, Зайвель? — спросил Ноях фотографа, моложавого светловолосого человека, занявшего с фотоаппаратом самое выгодное место.

Зайвель даже не посмотрел в сторону Нояха: в любой момент может открыться дверь загса…

— У вас в Бессарабии тоже столько молодежи в местечках, а, сват?

Определив меня в сваты, Ноях невольно заставил меня вести себя как сват, которого кроме свадьбы ничего больше здесь не занимает.

Вот стоит возле нас у невысокого заборчика женщина и пересказывает людям всякие небылицы, которыми прославился в свое время сорокинский сапожник Хона не меньше, чем Гершеле Острополер с его похождениями. Коль скоро Ноях представил меня как бессарабца, я мог бы вмешаться и сказать, что звали того совсем не Хона, а Шолом-Ханахес, и был он не сапожником, а портным, и что прославился он не в Сороке, а в Рашкове, это во-первых. А во-вторых, Шолом-Ханахес небылиц не сочинял. Он выдумывал чудесные фантастические истории, и поведал об этом миру его земляк, писатель из Молдавии Ихиль Шрайбман. Я мог бы также сказать этой женщине, что к историям Ханахеса, которые она пересказывает, она приплела совсем другие истории, тоже, кстати, искаженные ею, как, скажем, историю с варшавским евреем, который в самом центре Ташкента слез с осла и стал молиться. На самом деле подобная история произошла с кутненским евреем. Или, скажем, история с попугаем, которого будто бы жабокриченский часовщик, единственный в местечке еврей, купил в Каменце на базаре и научил разговаривать на родном языке, в то время как эта история пришла сюда из стихотворения поэта Аврама Гонтаря и к жабокриченскому часовщику не имеет никакого отношения. Я не вмешался даже тогда, когда женщина начала рассказывать, как один пенсионер, продававший на одесском пляже лотерейные билеты, доверил на честное слово совершенно незнакомому человеку двести билетов, хотя к этой истории я имел прямое отношение. А впрочем, какая разница? Допустим, что история эта случилась в Одессе, а не в Москве, как написано в моем рассказе «Случай в метро». И то, что тридцать билетов из рассказа превратились у нее в двести, тоже не столь уж важно.

— Фейга, дорогая, откуда вы знаете столько историй? — спросил у нее кто-то из собравшихся. — Я, кажется, тоже из Крыжополя, но ни разу их не слыхал.

— Ну что ты спрашиваешь, — вместо Фейги ответил Ноях. — Был бы ты портнихой и имел бы дело с заказчицами, ты бы тоже кое-что знал. Не так ли, дорогая Фейга? Посмотрите, кто идет? Шадаровский!

— Невеста была его ученицей.

— Пятерками, надо думать, он Ейну не засыпал.

— У Натана Давидовича заработать по математике четверку, говорит мой сын, тоже большое дело.

— Могли бы вы, товарищ Ноях, взять с него пример. Вы знаете, сколько лет нашему Шадаровскому? Далеко за восемьдесят. И, как видите, он еще преподает. А вы, Ноях, как только вам стукнуло шестьдесят, сразу ушли на пенсию. Я вообще не понимаю, как это человек берет и оставляет такую курортную работу — сидеть на крыше и постукивать молоточком!

— О чем здесь так горячо дискутируют? — спросил Натан Давидович, остановившись возле нашего кружка, своевременно занявшего лучшее место на тротуаре, как раз напротив загса.

— Мы говорим о вашей бывшей ученице, о невесте, о приданом, которое за ней дают.

— Приданое? — учитель с удивлением посмотрел на молодого человека с пышными кудрявыми бакенбардами. — У Ейны?

— Ну как же — тройки, которые она у вас получала по математике.

Ноях отозвал меня в сторону:

— У вас в Бессарабии… — И, словно доверяя мне секрет, тихо говорит, что Натан Давидович Шадаровский еще знает уйму языков…

Не так уж часто встречаются люди, по внешнему виду которых можно определить, чем они занимаются. Но в этого высокого человека с седой головой, с теплыми глубокими глазами и светлым лицом и всматриваться особенно не надо, чтобы узнать в нем доброго и строгого учителя. В его присутствии становишься лучше. О его преклонном возрасте говорит, пожалуй, только слишком теплое для такой мягкой погоды пальто, да еще вышедшее давно из моды. Тем не менее пальто сидит на нем как на человеке, который не забывает каждое утро делать гимнастику.

Пока разговор шел по-русски, к учителю обращались по имени и отчеству, но, когда перешли на еврейский, стали называть его по фамилии — хавер[17] Шадаровский. Так уж, видимо, принято повсюду в местечках: как только переходят с русского на еврейский, тут же перестают употреблять в обращении отчество. Это, конечно, привычка. По-еврейски привыкли называть друг друга по имени, добавляя уважительное «реб», как по-польски, скажем, «пан» или по-английски «мистер». Слово «реб» давно заменили на «хавер». Со временем и в местечке привыкнут к именам и отчествам, но пока это еще не вошло у всех в обиход.

Музыканты наконец дождались своего и показали, на что они способны. Худощавый низкорослый Сендер в малиновом берете так ударил в свой барабан, что заглушил не только звон двух бокалов, разбитых на счастье о ступеньки крыльца новобрачными, вышедшими из загса, но также и грохот разлетевшейся вдребезги бутылки шампанского, которую с криком «Ура!» швырнул на мостовую высокий, статный молодой человек, удивительно похожий на невесту. Капелла так заиграла, что казалось, даже дома сейчас закружатся в танце. А молодежь и сваты, ожидавшие на тротуаре, вообще не могли устоять на месте и только ждали, чтобы жених и невеста сошли с крыльца загса…

Но Зайвель, светловолосый фотограф, не отпускал их. Он носился взад и вперед — видно, боялся упустить что-либо из того, что происходило на крыльце. Однако, кроме поцелуев и объятий, ничего там не происходило. Никто не подносил к глазам носового платка. Какие могут быть слезы, когда Зайвель не переставая командовал: «Улыбнитесь!» И все улыбались.

То ли Зайвель все отснял, то ли у него кончилась пленка, но он отпустил наконец молодых, и люди снесли их на руках с крыльца, а заодно и их родителей, и все пустились танцевать.

— Сват, что вы стоите?! — толкнул меня в бок Ноях. — Посмотрите только, что тут делается. Сколько народу, не сглазить бы, сегодня здесь собралось! А молодых-то, молодых, чтоб не сглазить! И все рабочий народ! Посмотрите, что вытворяет тетушка Шейндл!

Тетушка Шейндл

Женщина в длинном черном платье и светлой шали, сползавшей с седой головы, никому не позволяла оставаться на тротуаре. Она приглашала всех на мостовую, чуть ли не с каждым танцевала, и как танцевала! В движении рук ее что-то было от раненой птицы, рвущейся в небеса.

Музыканты, как видно, устали. Они уже не играли с прежним жаром и рвением. А может быть, они нарочно замедлили темп, пожалев тетушку Шейндл, которая, как им казалось, вот-вот свалится. Если музыканты действительно так думали, они глубоко ошибались. Даже тогда, когда капелла, выйдя на главную улицу, сделала небольшой перерыв, тетушка Шейндл не угомонилась и продолжала плясать. Она еще шире раскрыла руки и еще громче призывала собравшихся:

— Детки мои! Танцуйте, детки мои! — Казалось, именно в этих восклицаниях она черпает новые силы.

Но что вдруг произошло? Почему люди остановились и музыканты замолчали? Тетушка Шейндл что-то

хочет сказать жениху и невесте? Нет, пока, кроме «Детки мои! Танцуйте, детки мои!», ничего другого не слышно. Но это она говорила и раньше. Что же произошло там, что женщины вдруг тихо заплакали, а пожилые мужчины опустили головы и тайком вытирали глаза? Тетушка Шейндл ничем не дала понять, ничем не напомнила танцующим, что на свадьбе без слез не обходятся. И вообще, кто это оплакивает невесту после регистрации в загсе, и где — посередине улицы? Если уж плакать, то во время хупы[18], если б такая состоялась… И опять же: Ноях, как мне известно, не родственник ни со стороны невесты, ни со стороны жениха, почему же он тоже моргает глазами?

— Если б загс перебрался отсюда на другой конец местечка, тетушка Шейндл все равно привела бы сюда народ и станцевала бы здесь свадебный танец. — Ноях ни к кому не обращался. Он сказал это самому себе. — Сколько женихов и невест могло быть среди пятидесяти шести тысяч человек, которых перед гибелью прогнали по этой улице из ближних и дальних местечек?

Он говорил тихо, боясь омрачить празднество. Но Шадаровский, стоявший возле Нояха, не пропустил ни одного его слова, так как тут же заметил ему, что счет далеко не полный.

— Вы не включили тех, что должны были родиться у молодых пар, безвременно пошедших на смерть. А эти родившиеся, в свою очередь, теперь сами стали бы родителями. Тетушка Шейндл исполняет свадебный танец не только за своих погибших детей, но и за неродившихся внуков и правнуков, которых тоже провожала бы в загс как женихов и невест…

— Разве тетушка Шейндл не сватья со стороны невесты? — спрашиваю я у портнихи Фейги, но тихо, чтобы Ноях не слышал, иначе… И действительно, как это я, кого он все время принимал за свата, не знаю, кто такая тетя Шейндл и кем она приходится молодым? Но Фейга отвечает громко, во весь голос:

— Тетушка Шейндл? Она первая и самая главная сватья на всех наших свадьбах. Откуда у нее только силы берутся! Она не остановится, пока не станцует свадебный танец за всех погибших невест, которых гнали по этой улице. Я тогда сама здесь жила и своими глазами все это видела. Бабушка моя, светлая ей память, не выдержала, выбежала на улицу и начала умолять палачей, чтоб ей отдали младенца, которого женщина держала на руках, или взяли ее вместо младенца в колонну. «Какая вам разница? — умоляла она фашистов. — Я ведь тоже еврейка». Ничего не помогло, не позволяли даже подать голодным, измученным детям кусочек хлеба. Наставят на тебя автомат, и все!

— Хоть убейте меня, не могу никак понять, почему Жабокрич, Тульчин и другие городки и местечки больше провинились, чем наш Крыжополь. Там ведь тоже, как и здесь, хозяйничали солдаты Антонеску.

— А мало мы от них натерпелись?

— Грешно жаловаться, Фейга…

— Разве я что-нибудь говорю? Конечно, нам повезло, что здесь были румыны, а не немцы. Но заступаться за них, искать человечности у головорезов Антонеску, союзника Гитлера… Судьбой бессарабских евреев распоряжались те же румыны. Вы послушайте, что рассказывают о румынской резне приехавшие из Бессарабии сваты. Фашисты остаются фашистами, кем бы они ни были. Постойте, вы ведь тоже, как я слышала, бессарабец, — обратилась Фейга ко мне.

Но тут громкий девичий голос объявил, что тетушка Шейндл повела молодых от памятника.

От памятника Неизвестному солдату? Вот почему люди здесь остановились и смолкла музыка. Оказывается, тетушка Шейндл привела новобрачных в скверик к памятнику, чтобы жених и невеста были рядом с ней, когда она, тетушка Шейндл, единственная оставшаяся в живых из тех пятидесяти шести тысяч, кого гнали по этой улице, поминает возле вечного огня погибших. Так здесь, наверно, принято: в день свадьбы почтить павших минутой молчания…

Но едва мы вышли на главную улицу и музыканты снова принялись за работу, тетушка Шейндл опять пошла танцевать, чуть не опрокидывая табуретки с хлебом и тазами с водой, которые соседи выставили возле своих домов в честь молодых.

В чисто прибранном переулке с большим брезентовым шатром посередине, где уже накрывали столы, всем теперь верховодила не столько тетушка Шейндл, сколько бабушка Гита. Она вышла из шатра с высокой медовой коврижкой на серебряном подносе и еще издали заказала музыкантам веселый мотив. За ней мелкими шажками семенил высокий старик, которого вели под руки двое молодых людей. Они радовались старику, как малому ребенку, делающему первые шаги. В этом старом худом человеке с чисто выбритыми румяными щеками, с приоткрытым улыбающимся ртом и удивленными светлыми глазами действительно было что-то детское.

— Как он сияет сегодня, реб Мейлах, дай ему бог здоровья!

— Если после такой войны, после стольких мук и страданий суждено выдать правнучку замуж, то действительно надо танцевать на улицах. Танцуйте, реб Мейлах! Танцуйте, дедуся!

Дедуся, возможно, пошел бы танцевать, он уже расстегнул пиджак, но к нему подбежали правнучка Ейна со своим суженым Гришей, и оба начали его целовать, словно целую вечность не виделись. А едва они отошли от дедушки, как его подхватил кто-то из сватов. И улыбающийся старик попадал из одних объятий в другие.

Кто знает, сколько времени все это длилось бы, если б не примчался фотограф Зайвель, которому сейчас помогал пожилой человек в очках и жилетке, из которой он давно уже вырос. Она облегала его, как туго зашнурованный корсет, придавая ему юношескую стройность.

— Не понимаю, зачем такому человеку, как Зайвель, заниматься фотографией. Такой человек, как Зайвель, мог себе подыскать более подходящую работу. Неужели он равняется на своего помощника Хаскла? Но Хаскл никогда не был матросом и подковы рукой не гнул. Такой человек, как Зайвель, должен был бы, по крайней мере, работать в механических мастерских, в лесхозе, на элеваторе, в кузнице. Разве не так? Любопытно, что скажет об этом Мейлах?.. Посмотрите, как кошка забралась на заборчик возле колодца, точно как в «Суламифи», которую в прежние годы играли у нас в театре. Нет, я непременно должен спросить реб Мейлаха.

— Именно сейчас? Другого времени вы не нашли? — остановила Нояха портниха. — Скажите мне лучше, не сглазить бы, сколько ему приблизительно лет?

— Прадедушке Мейлаху? Зачем приблизительно, когда могу вам точно сказать. Ему, по моим подсчетам, должно уже быть девяносто, а возможно, с гаком. Сапожное ремесло, которым он занимался всю жизнь, его, конечно, не молодило. Он выглядит так молодо потому, что его берегли дети. При таком почете он до ста двадцати лет сохранит румяные щеки… Посмотрите только на Зайвеля, что он вытворяет со своим аппаратом. Был бы у него этот фотоаппарат, когда он, Зайвель, был немцем… Это же надо уметь — выдавать себя немцам за немца!

Шадаровский, который стоял в толпе и любовался дедушкой Мейлахом, бабушкой Гитой и тетушкой Шейндл — они так же, как он, не поддавались старости, — подошел к Нояху.

— А за кого же должен был Зайвель себя выдавать, когда он попал к ним в плен тяжело раненный? Они уже собирались бросить его в яму к расстрелянным матросам. За еврея ему надо было себя выдавать, что ли? За комсорга десантного судна? Ему повезло, что он блондин и что в школе он относился внимательно к немецкому языку, так же как и к математике. Один только Гомер мог бы описать все, что он, Зайвель, пережил на войне!

— А то, что мы здесь пережили, поддается описанию? — отозвался человек с тихим хрипловатым голосом и грустными глазами. — Почти три года мы жили под топором. Если бы под Сталинградом им не дали по голове, то кровавая собака Эйхман, будь проклята память его, добился бы у румын согласия на полное истребление евреев, как во всех остальных оккупированных городах и местечках, захваченных гитлеровцами. Но после Сталинграда румыны немного задумались и кое-что поняли. Только поэтому мы остались в живых. За три года, проведенные здесь, мы столько перетерпели, что это действительно, как вы говорите, товарищ Шадаровский, не поддается описанию.

— Но писать об этом нужно. Ничто не должно быть забыто. Будь я немного моложе и имей я свободное время, я бы ездил из местечка в местечко и записывал бы на магнитофон все, что рассказывают о войне, чтобы наши внуки и правнуки помнили об этом и в праздники. Ничто не должно быть забыто! Да и как забыть одиссею нашего крыжопольского Зайвеля?.. Высадиться с десантного судна в тылу врага и драться до последнего патрона — само по себе одиссея. А если такие отважные люди, как десантники, выбирают Зайвеля комсоргом, — это тоже о чем-то говорит. А выдавать себя за немца и пробыть в фашистской Германии почти два года — это что? Смерть от него там ни на минуту не отступала. Даже во сне подстерегала и его. Если крыжопольскому молодому человеку что-нибудь снится, то, конечно, разговаривать во сне он будет не по-немецки. И Зайвель в конце концов попался. Ну а то, как он вырвался из этого ада, добрался до передовой, перешел линию фронта и снова воевал — разве это не одиссея? Он насквозь продырявленный, у него рана на ране. И после этого вы хотите, чтобы он работал молотобойцем?

— Ноях шутит. Разве вы его не знаете?

— Почему это я шучу? Вот дайте Зайвелю в руки подкову для интереса, и вы увидите, во что он превратит ее. Он силач. Самсон. Нет, товарищ Шадаровский, для такого человека фотография не работа. Давайте послушаем, что скажет реб Мейлах. Дедушка!..

Учитель Шадаровский

Пока Ноях пробирался к Мейлаху, окруженному сыновьями, дочерьми, внуками и правнуками, пока он добился у старика ответа на интересовавший его вопрос, я успел представиться Шадаровскому и признаться ему, что я не тот, за кого меня выдает здесь жестянщик. Заодно обращаюсь к нему с просьбой: свадьба, на которую он, конечно, приглашен, начнется, как я слышал, не раньше чем через несколько часов, так не будет ли он настолько добр познакомить меня с местечком, чтобы я мог потом рассказать о нем читателям. Думаю, мне не нужно объяснять Натану Давидовичу, что читатели наши желают знать, как сейчас выглядят и что собой представляют современные местечки, тем более такие, как Крыжополь, о котором жмеринский портной Шие, которому до ста двадцати лет не хватает самую малость, сказал: «В таких вот местечках надо трижды в день благодарить судьбу и молиться за Красную армию, что отвела от нас беду».

— Ваш жмеринский портной, безусловно, прав, — отозвался Натан Давидович, когда мы выбрались с ним с шумной свадебной улочки на тихую главную улицу. — Если б не смертельные удары, полученные врагом под Москвой и Сталинградом, то и наши так называемые транснистровские местечки не отделались бы только гетто, побоями и контрибуцией…

Шадаровский неожиданно остановился, как на росстани, и несколько минут молчал. Но он непохож был на человека, не знающего, куда ему идти. Так он, наверно, задумывается перед входом в класс, на урок, отстраняясь от всего постороннего, лишнего, что может хоть чем-то умалить в глазах учеников высокое звание учителя, которое он, Шадаровский, носит уже шестьдесят лет. А то, что среди пожилых людей на улице встречались нередко его бывшие ученики и ученицы, до сих пор смотревшие на него как на своего учителя, было видно по взглядам, какими его встречали и провожали. На меня Натан Давидович смотрел из-под густых, низко опущенных бровей, как на ученика, которому надо помочь разобраться в тяжелой задаче.

— Как я понимаю, — сказал он, — вы ждете от меня, чтобы я познакомил вас не так с прошлым нашего местечка, как с его настоящим. Рад служить вам. Пожалуйста, спрашивайте, а я буду отвечать. Сомневаюсь только, будут ли у вас после таких провожатых, как жестянщик Ноях и портниха Фейга, еще вопросы.

После такого вступления я действительно не знал, с чего начать.

Шадаровский не подгонял меня, терпеливо ожидал моих вопросов, как опытный учитель ждет медлительного ученика. И кажется, он догадался, что меня смущало. Потому что первый вопрос, который я должен был задать ему, он сам мне подсказал. Но полностью ответить на него он не успел. В разговор наш вмешался тихий беспокойный шелест вечного огня. Возле памятника лежал букет цветов, тот самый, который невеста, выйдя из загса, прижимала к груди…

В тихом беспокойном шелесте вечного огня, который расплавил золото заходящего солнца, я снова услышал голос тетушки Шейндл: «Детки мои…»

Я закрыл глаза и в наступившей темноте увидел тетушку Шейндл, протягивающую руки к солдату на постаменте, увидел жениха и невесту, низко опустивших головы. «Детки мои! — слышалось мне. — Что бы с нами со всеми было, если б не Красная армия. Все бы мы в яме лежали, в той самой яме, из которой я, окровавленная, выползла глубокой ночью… Если бы не Красная армия, не было бы в Крыжополе кому вести молодых в загс. И кого вести в загс, тоже не было бы. Смотрите же — никогда не забывайте об этом! Не забывайте сами и не давайте это забыть вашим детям, внукам и правнукам!»

— У нас здесь есть еще одна женщина, спасшаяся от смерти. Двосей ее зовут. Она сидела в Печерском лагере.

Шадаровский догадался, о чем я думал, стоя с закрытыми глазами у вечного огня? А возможно, я сам подсказал ему вслух слова, послышавшиеся мне так отчетливо, как если б тетушка Шейндл произнесла их в эту минуту.

— Вы, надеюсь, побываете у Двоси, и она сама вам все расскажет. Она живет вон на той улочке, где хлебный магазин. Третий или четвертый дом от угла. Она живет с замужней дочерью Ханой. Дочь ее тоже была в лагере, но она не заперлась в четырех стенах и не носит всю свою жизнь траур, как ее мать. Хана больше похожа на тетушку Шейндл… Вы, конечно, будете на свадьбе?..

— Меня пока что никто туда не пригласил.

— Ну, это я возьму на себя. Хотя, честно говоря, я до сих пор не слыхал, что сватов на свадьбу надо еще приглашать. Странный человек этот Ноях! Что ему вдруг взбрело в голову, что вы сват?

И все-таки я прошу Натана Давидовича не опровергать предположения Нояха, будто я сват, и никому не подсказывать, кто я.

— Не хотите, — Шадаровский поднял густые брови, — не надо. Но должен вас предупредить: до утра вас оттуда не выпустят. У нас не город, где боятся посидеть лишнюю минуту, чтоб не опоздать на трамвай или на троллейбус. Нам это пока не грозит, хотя Крыжополь, как видите, не такое уж маленькое местечко. А если дальше так пойдет, то через несколько лет оно так разрастется, что мы не сможем обойтись без троллейбуса. Думаете, я преувеличиваю?

Нет, не думаю, что он преувеличивает. Для улицы, по которой мы идем, уже сейчас нужен был бы автобус: идем по ней, наверно, целый час, а ей не видно конца. Они словно породнились, местечковая и деревенская улицы, слились в одну бесконечно длинную улицу, и нет особых примет, по которым бы можно было узнать, где кончается одна и начинается вторая.

— Если вы уже были, как вы говорите, в Шаргороде, в маленьких Черновицах, в Жмеринке, в Барышевке и в других местечках, где во время войны хозяйничали румыны, то вам не должно быть в новинку то, что я рассказываю вам о нашем Крыжополе, — продолжал Шадаровский, остановившись ненадолго возле здания двухэтажной средней школы. — Вероятно, и там, в местечках, где были немецкие фашисты, живут теперь неплохо, как и у нас. О заработке в нынешнее время вообще никто не говорит. Я не раз уже слышал не только у нас в Крыжополе, что было бы хорошо, если б на какое-то время не работа искала человека, а человек искал работу. Ведь некоторым и слова нельзя сказать. Попробуй скажи, сразу начнет пугать тебя, что уйдет с работы. И ничего на этом не потеряет — работы хоть отбавляй, и он тут же поступит на другую. А было бы наоборот… Вполне понятно, что подобного у нас нет и, к счастью, не будет, никогда не будет. Самое главное для счастья — чтобы работа искала человека. Насколько я догадываюсь, вы читали Менделе и Шолом-Алейхема не меньше меня, и я не должен вам рассказывать, как жили когда-то в местечках. Кому могло тогда присниться, что наступит время, когда не надо будет думать о заработке, думать со страхом о завтрашнем дне?

Шадаровский снова смотрит на меня, как на ученика, вызванного к доске, и словно ждет, чтобы я ему сказал, кому это могло присниться.

— Снилось ли сапожнику Мейлаху, что на свадьбе его правнучки будет столько гостей и что музыкантов выпишут аж из самого Шаргорода? — продолжал Натан Давидович, так и не дождавшись моего ответа. — Одного только не сможет сделать Мейлах в прежнем смысле слова — совершить благочестивое дело. В старые времена перед свадьбой обычно устраивали обед для бедных людей, раздавали милостыню. А теперь попробуй раздай — раздавать некому! Я слышал, что это так называемое доброе дело в больших городах еще можно сделать, что в дни осенних праздников, Нового года, Судного дня возле синагог появляются как из-под земли попрошайки. Я охотно поговорил бы с теперешним еврейским нищим. Одно из двух: или он горький пьяница, или он хочет помочь желающему сделать доброе дело. Не смейтесь, попрошайничество тоже привычка, а от привычки не так легко отказаться. Вот, например, я знаю одного образованного человека, он не верит ни в ад, ни в рай, но, если у него, когда он стрижет ногти, упадет хоть один ноготок, он, ползая на четвереньках, не успокоится до тех пор, пока не найдет этот срезанный ноготь и не сожжет его. Мы и сами порой не знаем, какая скрывается сила в человеческой привычке. Раздавать милостыню тоже пережиток прошлого, и на это находятся охотники. Только в современных местечках некому ее раздавать. Некому!

Он широко развел руками, словно приглашал местечко в свидетели, что ничего не преувеличил и ничего не скрыл, что все, что он мог рассказать о современном местечке, он мне рассказал и что это не теорема, требующая доказательства, а аксиома, то есть истина, доказательств не требующая.

— Как это там говорит у любимого дедушки Менделе Веньямин Третий, когда увидел вдруг перед собой Тунеядовку: «Земля, Сендерл, очевидно, круглая…» Вот мы с вами ходили и ходили по Крыжополю и вернулись обратно туда, откуда пошли: мы снова стоим у загса. А вот и мой дом.

Читающие и слушающие

Сказать, что жестянщик Ноях сильно преувеличивал, утверждая, что Натан Давидович Шадаровский знает много языков, я не могу, и вот почему: комнатка, куда Натан Давидович привел меня, была не так велика, чтобы держать на этажерке книги на тех языках, которых он не знает. Почему здесь журналы и книги по математике стоят в беспорядке и довольно сильно потрепаны — это я понимал: они постоянно в работе. Но почему еврейские книги, даже те, которые недавно вышли из печати, так зачитаны здесь?

Натан Давидович заметил, видно, мой удивленный взгляд, так как, стоя еще в пальто, сказал:

— Странное дело, уже много лет, как украинский язык стал моим разговорным языком. А как же иначе? Я ведь столько лет преподаю математику на украинском языке. Но сны, видите ли, снятся мне на еврейском. — Скинув пальто, Натан Давидович подошел к этажерке, около которой я стоял, как перед витриной с иностранными книгами, и продолжал: — На последней переписи я, пожалуй, мог бы назвать своим родным языком немало европейских языков, которыми владею не хуже, чем еврейским, русским, украинским. Но своим родным языком я назвал еврейский. Не только потому, что закончил еврейский вуз и много лет был директором и учителем в еврейской школе. К стыду своему, я частенько вынужден заглядывать в еврейский словарь, даже чаще, сказал бы я, чем в украинский. Ведь язык, которым почти не пользуются, будь он даже твоим родным языком, понемногу забывается. Пусть это вас не удивляет. Хоть я живу в еврейском местечке, мне редко приходится говорить по-еврейски. Так почему, спросите вы, я все же назвал еврейский своим родным языком? Да просто потому, что с самим собой я беседую по-еврейски, как со мной говорила мать. И когда мне что-то снится, происходит точно так же. На старости особенно тоскуешь по детским годам, даже в том случае, когда детство, как у меня, было тяжелым. То же самое и с языком. Он оставляет в душе на всю жизнь странную тоску по себе. Вот посмотрите…

Я не заметил, как он сел на стул. Даже сидя за столом, он казался мне слишком высоким для этой маленькой комнаты. Кивнув на этажерку, Шадаровский снова обратился ко мне. Его мягкие, добрые глаза светились из-под густых нависших бровей.

— Как видите, я выписываю кроме разных математических журналов и сборников немало литературных журналов, в том числе и еврейский журнал. И когда он прибывает, я все откладываю в сторону и сразу берусь за него, прочитываю, как говорится, от корки до корки. Почему же, спросите вы, я проявляю к нему такой интерес? Да потому, что в нем я всегда нахожу то, чего в других журналах нет. Если бы вы приехали сюда в конце месяца, когда почтальон разносит журнал, вы бы поняли, как его дожидаются.

Свежий осенний ветерок, заглянувший сюда в садик, вертелся теперь под открытым окном, словно собираясь разнести по местечку все, что говорит учитель.

— Вас, я видел, удивило, что портниха Фейга, пересказывая напечатанные в еврейском журнале произведения, так их переиначивала. Но вы должны помнить, что устная литература всегда отличалась от письменной. Я не могу точно сказать, почему тот или иной человек не выписывает у нас еврейский журнал. А вот что в нем пишут, знать у нас хотят все. И получилось так: те, которые не умеют читать по-еврейски, но понимают и разговаривают, насели на тех, кто еще умеет читать, чтобы они пересказывали людям, что те прочли в журнале. И как насели: десять на одного, двадцать на одного, и попробуйте после этого отказаться.

Ветерок еще шире раскрыл окно.

— Фейга, которую вы видели, не моя клиентка, ей я журнал не читаю. Так что отвечать за ее пересказы я не могу. Хотя возможно, что та или иная история дошла до нее от моего слушателя из вторых рук. Достаточно, чтобы кто-нибудь из подписчиков пересказал прочитанное тому или другому, чтобы все местечко считало, что оно «прочло» журнал. А пересказ, сами понимаете, отличается от оригинала. Каждый что-нибудь добавит и что-нибудь упустит по своему усмотрению, как это делает Фейга. Рассказать вам нечто интересное? — Он вынул из внутреннего кармана пальто «Советскую Родину» и положил на стол. — Знаете, сколько человек прочли этот номер журнала? Не угадаете. Почти все учителя в нашей школе. Как это началось, я точно вам не скажу. Возможно, с того, что на большой перемене я пересказал в учительской моим коллегам историю, которая тогда меня сильно увлекла. Не помню уже, кто автор и как эта вещь называется. Там рассказывалось о еврейском парне, попавшем к немцам в плен и спасенном русскими товарищами. Парень этот потом убежал к партизанам и был там начальником штаба или командиром.

— Рассказ называется «Если б не друзья мои…», автор его Миша Лев.

— Возможно. Рассказ этот был напечатан давно. Но с тех пор я должен моим коллегам пересказывать журнал, конечно по-украински. Так в нашем местечке к еврейским читателям журнала прибавились и украинские.

— А на каком языке пересказывают молодежи? Ведь нынешняя еврейская молодежь не знает родного языка.

— А представьте себе, что им пересказывают на родном языке, на идише. Откуда, спросите вы, знают они идиш, раз учатся в украинской школе? В Крыжополе, видите ли, родители разговаривают между собой по-еврейски, а не так, как это водится в некоторых городских семьях, где по-еврейски родители говорят только тогда, когда хотят, чтобы дети не поняли, о чем речь. Тут, наоборот, хотят, чтобы дети понимали. Не знаю, как дальше будет, но пока еще есть кому читать и кому слушать… Итак, отсюда вы не на свадьбу идете, а к Двосе из Печеры? Сегодня, пожалуй, не очень подходящий день для этого. А впрочем, может, именно потому, что сегодня свадьба в местечке, то и день этот самый подходящий…

Из скорбной повести «Печерский лагерь смерти»

Как найти этот дом с застекленной террасой, объяснила мне дежурная в гостинице, едва я приехал сюда. Послушал бы я ее и сразу сюда пошел, так не отнял бы столько времени у Натана Давидовича. Наша беседа с ним началась бы сразу с того, о чем мы заговорили лишь потом, стоя возле этажерки. Заводить разговор о нынешнем состоянии местечка, после того как я побывал у Двоси, то же самое, что стоять в солнечный день на улице и спрашивать, светит ли солнце. Зачем спрашивать: «Как вы живете?», если, едва я переступил порог большой, светлой комнаты, куда ввел меня молодой человек, представившийся зятем Двоси, мне на это ответили бокалы и рюмки в серванте, ковер на стене, сверкающий крашеный пол, отражающий, как зеркало, люстру… Не понимаю только, как все это вяжется с тем, что говорил мне о Двосе Натан Давидович, который представил ее как полную противоположность тетушке Шейндл. Правда, я еще здесь не во всех комнатах побывал. Возможно, что в этом просторном доме есть комнатка, отличающаяся от остальных, комнатка, где Двося из года в год поминает и оплакивает погибших в Печерском лагере. Но Двося ничем не напоминала мне человека, прячущегося от света божьего. А может быть, она только сегодня такая?.. Сегодня свадьба в местечке. Туда приглашены дочь ее и зять, и она не хочет омрачить им праздник.

Кажется, я не ошибся. Не успел я сказать, зачем пришел, как Двося спросила тихим, не по возрасту молодым голосом:

— А вы разве не идете на свадьбу? — Она чуть отодвинула от себя лежащий на столе пригласительный билет, словно желая напомнить мне, какой сегодня день.

— До свадьбы, бабушка, еще целый час, — сказала черноглазая смуглая девочка лет двенадцати, — сейчас начало седьмого.

— Десять минут седьмого, — уточнил я, словно действительно верил, будто Двося не расположена заводить разговор о Печерском лагере смерти исключительно из-за недостатка времени, и на всякий случай добавил: — Думаю, ничего не случится, если я на часок-другой опоздаю на свадьбу.

При этом я бросил взгляд на пригласительный билет и прочел в нем имя Двоси. Этого я уж никак не ожидал. Натан Давидович и жестянщик Ноях говорили ведь мне, что Двося — единственный человек в местечке, который не приходит встречать и провожать новобрачных из загса… В местечке к этому уже привыкли. Так зачем же ее приглашают на свадьбу? Просто из приличия или пытаются сблизить ее с тетушкой Шейндл, о которой учитель Шадаровский сказал, что еще неизвестно, кто больше напоминает людям о случившемся в мире — Двося, запершаяся со своей тоской в четырех стенах, или тетушка Шейндл с ее плясками и песнями на свадьбах?

Если бы я не боялся, что Двося может догадаться о том, что мне о ней уже рассказали и здесь, и в Вапнярке, я бы, наверно, присоединился к попыткам зятя уговорить ее пойти на свадьбу, хотя знал заранее, что мои уговоры тоже не помогли бы. Я вижу это по глазам ее внучки — стоит возле бабушки и молчит. Уговоры кончаются вопросом зятя:

— Ну а к нашей Рейзеле на свадьбу вы пойдете?

— Надо сначала, Зелик, дожить до этого. Ты же видишь, что делается на свете.

— А когда на свете было спокойно? Пока мир разделен на капиталистов и пролетариев, спокойно в мире быть не может. А вот и Ханочка идет с работы.

Зять и внучка Двоси вышли встречать Хану, и Двося мне шепнула:

— Дочка тоже была со мной в лагере.

Молодая красивая женщина вошла в комнату со словами, что опаздывает к Ейне на свадьбу, и в одно мгновение наделила всех работой: мужа послала на кухню включить утюг, дочь в спальню за вязаным темно-синим платьем с длинными рукавами — и, присев на минуту к столу, обратилась к матери:

— Зелик сказал, что товарищ просит рассказать ему о Печерском лагере. Он хочет об этом написать. Так почему же ты ему ничего не рассказываешь? И я кое-что смогу добавить к рассказу мамы. Неважно, что мне и пяти лет не было, когда нас выгнали из Тульчина. Я все запомнила. Вот, например, ты совсем забыла, мама, как я незаметно пробралась через ворота и как раз натолкнулась на претора[19] и двух полицаев.

— Я ничего не забыла, доченька. То, что мы с тобой пережили, забыть невозможно. Но сегодня не самый подходящий день для воспоминаний о Печерском лагере.

— Мама, возьми тетушку Шейндл. Разве кто-нибудь, взглянув на нее, скажет, что она уже лежала в яме? Ты бы только посмотрела, что она сегодня вытворяла! И чем больше веселилась, тем больше она этим самым напоминала… Ты уже, наверно, мама, забыла, как однажды в бараке сказала: «Ничего, доживем еще до праздников».

— Ну вот видишь, какой ясновидящей твоя мама оказалась? Нас было около ста тысяч. Из одного нашего Тульчина было восемнадцать тысяч человек, а сколько осталось?

Я не сразу заметил, когда к нам подсела Рейзеле, но, увидев ее за столом, подумал, что Двося согласилась рассказать о Печерском лагере не столько ради меня, сколько ради внучки, хоть она, очевидно, не раз об этом слыхала.

Я смотрел, как Рейзеле сидит за столом, подперев ручонками головку, и боится громко вздохнуть. И она мне невольно представилась вдруг пожилой женщиной в возрасте своей бабушки, я увидел, как она, окруженная внуками, повествует им о том, что случилось когда-то в местечке Печера на Буге с их прабабушкой. И так из поколения в поколение. И скорбная повесть эта будет начинаться, как ее начала Двоея:

— Моря чернил не хватит, чтоб описать пережитое нами в Печерском лагере перед тем, как отдать душу. Там, где компаньон Гитлера Антонеску собрал из оккупированных местечек и городов около ста тысяч человек, не чадили, как в Освенциме, крематории, там узников не раздевали и не расстреливали голыми, как в Бабьем Яре. В Печере все это делалось иначе. Зачем поднимать шум на весь мир, когда можно все сделать тихо, чтобы и птица не узнала. У фашистов Антонеску был свой расчет: они боялись расплаты, не хотели, чтоб их сравнивали с гитлеровцами. В румынском лагере людей косили не автоматы, а голод, холод, болезни, косили так, что не успевали мертвецов хоронить. Люди мерли как мухи, сотни в день! И все это у них означало, что люди умирают своей смертью. Печера была как будто предназначена под кладбище. Маленькое, заброшенное местечко, никуда из него не убежишь. С одной стороны Буг, с другой — высокая каменная стена, затянутая колючей проволокой. И охранники возле закрытых железных ворот…

…Почему Двося вдруг замолчала? Увидела, как зять ее поднес к глазам платок, или потому, что дочь ее, Хана, вышла из соседней комнаты, нарядная и сияющая, как раз тогда, когда Двося стала рассказывать:

— Лежу я так вот с Ханочкой в бараке на голом полу, и обе мы больные, обе в жару…

— Рассказывай, мама, рассказывай. Помнишь, что ты мне тогда сказала? «Я больше ничего не хочу, — сказала ты мне, — хочу только дожить до того дня, когда войдут наши…»

— Как ты все помнишь!

— О чем же ты, мама, хотела рассказать? О том, как мы с тобой, ни про кого не будь сказано, лежали больные тифом в холодном, нетопленом бараке, и голова пылала от жары, и ноги мерзли от холода, и который день ничего у нас не было во рту?..

…Я вижу перед собой этот барак с промерзшими стенами, вижу, как Двося поднимается с пола и, еле передвигая ноги, выходит на отгороженный заснеженный двор. Берет в руки ведро, перевязывается веревкой, и три женщины спускают Двосю на веревке с высокого скользкого берега к замерзшему Бугу и снова ее втаскивают наверх с неполным ведром воды…

И тут я слышу громкий стук по столу и Двосин рассерженный голос:

— Вы же собираетесь, дети, идти на свадьбу, так идите! Сегодня не день для поминальных молитв! И вообще… Вы, товарищ, по-моему, ошибаетесь, если думаете, что мир очень интересуется тем, что мы пережили. На той неделе я была в Виннице у доктора. И вижу возле киоска двух молодых людей, ссорящихся из-за пустяка. Подхожу к ним и говорю: «Дети, как вам не стыдно. После того, как мы столько пережили, столько вынесли…» Один из них тут же перебивает меня, и как раз старший, и говорит: «Тетенька, сейчас это никого не занимает. Это залежалый товар…» И вот являетесь вы и говорите, что мир об этом хочет знать. А тебе, мой зятек, я вижу, вообще нельзя ничего рассказывать. Не прячь носовой платок. Думаешь, я не видела? Не понимаю только, откуда это у тебя? И произошел ты от металлистов, и сам ты металлист. А металлисты, как говорил мой Айзик, закаленный народ.

— При чем тут это?! Да, я механик в гараже и происхожу из механиков, ну и что? Сердце, дорогая теща, остается сердцем.

— Мой муж, мир праху его, уходя на войну, успокаивал меня, что металлисты особый народ, что их не берут ни штык, ни пуля. И порой мне кажется…

Мать остается матерью! Вовремя выпроводила дочь и зятя на свадьбу, чтобы они не слушали дальнейших глав скорбной повести Печерского лагеря. Двося и меня пожалела. А может, не меня, а Рейзеле, свою внучку, и поэтому пропустила из скорбной повести «Печерский лагерь смерти» немало страниц. Но это все равно не спасло меня от гнетущих мыслей: после услышанного я забрался далеко за местечко и долго бродил там один по тихому вечернему полю.

Сколько времени я бродил, расстилая по тропинкам свою длинную тень, я не заметил. Знаю только: когда я приблизился к освещенной улочке, где стоял веселый шум, в высоком темно-синем небе было уже полно звезд.

У входа в ярко освещенный брезентовый шатер висит кумачовый транспарант, на котором большими буквами, напоминающими своей затейливостью буквы приветствия жениху и невесте на свадебном балдахине, написано: «Добро пожаловать, гости!» Но вместить все местечко шатер, конечно, не мог, несмотря на свои размеры. Так стоит ли обижаться? А усидеть дома, когда рядом играет оркестр и молодежь под открытым небом танцует, не в состоянии даже старики. И народ все прибывает.

Вдруг кто-то сзади схватил меня за руку и начал громко отчитывать:

— Сват! Как можно так опаздывать! Уже подают к столу золотой куриный бульон. Что вы меня рассматриваете? Вы меня не узнали?

Действительно, я не сразу узнал Нояха. Без плаща он выглядел выше, стройнее и даже моложе. Моложавый вид ему придавала светлая шляпа с плавно загнутыми краями, по последней моде. Не выпуская моей руки, Ноях попросил:

— Скажите там жмеринскому сапожнику Сендеру, чтоб он так не гремел в барабан. И шаргородскому физкультурнику тоже не мешает тише играть на своем аккордеоне. Я не слышу из-за них скрипку. Ах, скрипка, скрипочка! Вы еще не слышали историю со скрипкой, которая случилась когда-то у нас? Нехемье, иди-ка сюда! Ты можешь это тоже послушать, если даже слышал уже.

Нехемье, которого Ноях подозвал к нам, был такого роста, что макушкой своей мог бы достать чуть ли не до крыш с антеннами, напоминавшими при смешанном свете луны и уличных фонарей зажженные канделябры.

— Только в прежние времена могло такое случиться, и случилось это не с кем-нибудь, а с богачом, с самым большим богачом в местечке. Послушайте только! В тот самый момент, когда собирались было вести жениха и невесту в загс, то есть под хупу, пришла депеша, что жмеринская капелла не может приехать, ее пригласили на бал к харишовскому помещику. А в прежние времена — если за тобой посылает помещик, так попробуй откажись. Вы не можете себе представить, что в тот день творилось в местечке! Гром и молния! Хоть бери и откладывай свадьбу. Конец света! Слушайте же дальше. Прошел час или два, и вдруг в местечке появляется мальчик лет девяти-десяти со скрипочкой под мышкой и с письмецом к богачу от жмеринского капельмейстера: так, мол, и так, ввиду того что капелла не может приехать, а отложить свадьбу тоже, как видно, нельзя, то пусть играет мальчик, которого он прислал. Нашего богача это совсем вывело из себя. Мало того что его подвели, что ему испортили свадьбу, над ним еще насмехаются. Он чуть не отослал мальчика обратно в Жмеринку. И отослал бы, если бы мальчик в ту же минуту не взял скрипку в руки и не сыграл свадебную мелодию, но так сыграл, что с тех пор, как существует Крыжополь, здесь игры такой не слышали. И клянусь, не услышат больше! Из-за этого мальчика свадьбу играли три дня — три дня Крыжополь ходил ходуном.

— А как мальчика звали? — спросил я Нояха.

— Нехемье, ты не помнишь, как его звали?

— Га? Кого? — Нехемье словно только что проснулся.

— Нате вам! Ты разве не слышал, что я рассказывал? Его звали… Сейчас я, сват, узнаю. Этот мальчик потом играл, рассказывали, в Императорском театре у Шаляпина.

— Где, говорите вы, случилась эта история? Именно здесь, в Крыжополе?

— Я же вам сказал. После этого ни одна свадьба в Красном, в Обидивке, в Песчанке, в Вапнярке и не знаю где еще не обходилась без этого жмеринского мальчика.

Вот так, наверно, и создается фольклор. Рассказанная история случилась в детстве с дирижером Львом Пульвером, и сам Пульвер описал ее в журнале. Но те, что сами журнал не читают, уже рассказывают ее как быль, случившуюся в Крыжополе.

Возможно, что, подозвав Нехемье, Ноях собирался рассказать другую историю о каком-нибудь богатыре, потому что самым большим успехом здесь пользуются произведения о мужестве, героизме. Интересно послушать, что рассказывает портниха Фейга, собравшая вокруг себя целый кружок, но Ноях меня не пустил к ней. Он силой меня не держал, но я чувствовал, как он подталкивает меня своим многозначительным взглядом к ярко освещенному брезентовому шатру. В конце концов он своим взглядом все же заставил меня войти туда.

Но как сесть за стол, не будучи приглашенным? А стоять в дверях, чтоб у тебя спросили, кто ты и что ты, тоже не дело. Хорошо, что за моей спиной стояли несколько человек, и я мог, как они, сойти за любопытного.

Стою вот так в растерянности и ищу глазами Натана Давидовича, на которого, собственно, я отчасти и рассчитывал, направляясь сюда. Внезапно слышу рядом с собой высокий мужской голос:

— Музыканты, заздравный туш! В честь свата со стороны жениха!

Кто может перекричать капеллу, собранную наполовину из жмеринских и шаргородских музыкантов, когда она играет туш? А сказать что-то я должен. Не могу же я так стоять у входа, когда вижу, как за столом, где сидят жених и невеста, все переглядываются, пожимают плечами.

Вот что значит — хватить через край, самого себя так подвести. Попробуй объясни, что во всем виноват Ноях, что это он сделал меня бессарабским сватом!

Музыканты еще доигрывали туш, когда возле меня как из-под земли вырос человек с маленькими черными усиками и стыдливо опущенными глазами, руки он глубоко засунул в косые карманы короткой нейлоновой куртки. Как только музыканты перестали играть, молодой человек, стоявший возле меня, как часовой, вынул из кармана правую руку, и тихие, стыдливо опущенные глаза как бы подгоняли меня скорее заплатить за туш. По тому, как он подмигнул мне и стыдливо спрятал глаза, незаметно сунув в карман полученную бумажку, я понял, что он остался доволен купюрой, полученной за туш, которым музыканты потчевали меня как свата со стороны бессарабского жениха. Пальцы молодого человека, очевидно, обладали зрением: они в темноте разбирались в купюрах, распиравших его карман.

С веселым криком: «Дядя Нисон! Идет Белла Израилевна!» — вбежала в шатер девочка с коротенькими косичками, которую, видимо, поставили на углу в переулке, чтобы она заблаговременно сообщала, кто идет на свадьбу, дабы музыканты встречали гостя тушем. Сообщив о тете Белле, девочка тут же вернулась на улицу.

По всем приметам дядя Нисон, средних лет мужчина, который встал из-за стола и приказал капелле сыграть военный марш, был, как видно, здесь главным распорядителем, и к нему, вероятно, я и должен был обратиться с просьбой предоставить мне слово для того, чтобы объяснить, что я не тот, за кого меня принимают. Но как подойти к дяде Нисону, если человек в нейлоновой куртке загородил мне дорогу? Впрочем, не так мне, как вошедшей Белле Израилевне, грудь которой украшали ордена и медали.

Человек с усиками, у которого я стоял на дороге, вежливо вытолкнул меня из узкого прохода на небольшое свободное пространство возле музыкантов, встретивших Беллу Израилевну таким оглушительным маршем, что устоять на месте было невозможно. Во всяком случае, сами музыканты вскочили и стали маршировать на месте.

— Что вы так смотрите на нас? Может, хотите предложить нам приличную работенку? — спросил, нагнувшись ко мне, барабанщик Сендер. — Но должен вас предупредить, что у нас на два месяца вперед законтрактованы все субботы и воскресенья.

Сендер не ошибся. Они действительно привлекли мое внимание. И как же не смотреть на них, если днем, у загса, они были одеты по-разному, кто во что горазд, теперь они все в черных костюмах, жестко накрахмаленных белых рубашках и с черными бабочками, совсем как музыканты симфонического оркестра. Вместо того чтобы сказать это Сендеру, я спросил у него, точно действительно собирался их нанимать:

— А если, скажем, в будний день?

— Можно, — ухватился за мое предложение Сендер. — Почему бы и нет? Вам придется только съездить в Шаргород и переговорить там с директором школы, чтобы он отпустил физкультурника, если хотите иметь аккордеон. А если вы хотите еще иметь в оркестре и скрипку, вам придется съездить в Жмеринку и нажать на директора меховой фабрики, но имейте в виду, это крепкий орешек. Ну а с заведующим сапожной мастерской, где я работаю, я как-нибудь сам договорюсь.

— А с кем я должен буду поговорить о молодом человеке, собирающем деньги?

— О нем вам беспокоиться нечего. Это мой зять. Он работает проводником, один день в дороге, два дня дома.

— Он у вас только собирает деньги? Винницкий оркестр, как мне известно, возит с собой конферансье, Абрама Пекера из Казатина. Вы слышали, наверно, о нем? Он был партизаном.

— Абрам Пекер? Какой он конферансье? Обычный бадхен. А вот мой зять флейтист что надо. Вот лежит его флейта. Я думаю, вы не обиделись, что мы вас приветствовали без флейты? Михка, иди сюда! Можешь снять спецовку и взяться за работу. Раз девочка с косичками села за стол, значит, больше туш играть не придется. Копл, — обратился он к скрипачу, — что мы будем сейчас играть? «Тумбу» или «Биробиджанскую веселую»? Что вы скажете о человеке с бородкой, который, не сглазить бы, так разговорился, что не может остановиться? Целый час проповедует.

— Тебе не мешало бы, Сендер, послушать, что он говорит, — сказал шаргородский физкультурник, очевидно дирижер капеллы.

— Что? Опять гетто и снова гетто? Сколько можно об этом рассказывать? И кому он рассказывает, мне? Я пробыл в жмеринском гетто не меньше, чем он в крыжопольском.

— Совсем не о гетто, а о местном заводе он говорит.

Человека с остроконечной бородкой — он стоял с рюмкой в руке — музыканты уже дважды перебили, один раз тушем в честь «свата со стороны жениха» и второй раз военным маршем в честь женщины с орденами и медалями. Но оратору это, видно, не мешало, наоборот, в перерывах он, вероятно, обдумывал продолжение своей речи.

Чем дольше человек говорил, тем становилось очевиднее, что за последнее время он побывал во многих здешних местечках. И о чем бы ни говорил, он тут же добавлял, что всюду теперь одинаково. Он говорил это и в связи с тем, что у них в Крыжополе нет недостатка в женихах и невестах и что среди молодежи в механических мастерских, где он работает, почти не встретишь ребят, которые не собираются учиться или уже не учатся, и когда вспоминал, что говорила тетушка Шейндл в скверике у вечного огня. Мне показалось, что человека с бородкой я уже видел. Не тот ли это, у которого Ноях поджег собранные в кучку листья?

То, что я задержался возле музыкантов, теперь уже вызвало удивление не только за столом, где сидели жених и невеста, но и за другими столами. Но когда дедушка подозвал к себе девочку с косичками и куда-то ее послал, а Нисон поднялся с места, собираясь что-то объявить, стало ясно: кого-то ждут еще и собираются встретить.

Наконец оратор закончил свой затянувшийся тост, и музыканты опять взялись за инструменты. Я тоже повернулся к выходу и неожиданно увидел в дверях удивленное лицо Нояха.

Теперь уже мне ничего не оставалось, как направиться к Нисону и попросить у него слова. Но до стола я не дошел. Меня остановила девочка с косичками и, протянув мне еврейскую книжку без заглавного листа, попросила у меня автограф. Почему она обратилась ко мне за автографом, спрашивать нечего. Странно только, что Хана и Зелик молчали, когда «свата со стороны жениха» угощали незаслуженным тушем.

Я присел к Нисону за стол и почувствовал на себе столько любопытных взглядов, что не мог отказаться поставить автограф, хотя эту книгу не я написал.

— Как я понимаю, вы что-нибудь нам скажете, — обратился ко мне Нисон и, не дожидаясь моего согласия, попросил музыкантов отдохнуть, а гостей наполнить рюмки.

Я встал и сказал по-еврейски:

— Мазл тов вам, жених и невеста!

Я не сразу понял, почему по столам прошел шепот и почему со всех сторон вдруг послышалось: «Горько! Горько!» Но когда человек с остроконечной бородкой за соседним столом сказал мне: «Ничего, товарищ, ничего! Продолжайте, как начали, по-еврейски. Для тех, кто не понимает, мы переведем», — я уже не нуждался в объяснении, почему вдруг пристали к жениху и невесте, чтоб они расцеловались. Я просто упустил из виду, что здесь не одни евреи. Но раз здесь такие переводчики, которые переводят «мазл тов» — «поздравляю» — на русское «горько», так лучше я сам переведу свой тост. А чтобы я продолжал его по-еврейски, на этом настояли уже русские гости. Если я ненароком что-нибудь пропускал в переводе, тут же вмешивалась тетушка Шейндл, прибавляя при этом что-нибудь от себя, и таким образом получился уже совместный тост, скорее ее, чем мой.

Когда тетушка Шейндл закончила говорить, возле нас стало так тесно, что не только присесть, но и стоять негде было. Одним или двумя вопросами никто не обходился.

Не вмешался бы вовремя Нисон, кое-кто вообще бы забыл, что гуляет на свадьбе. Но Нисон не забывал, что сваты невесты и жениха ему, младшему сыну Мейлаха и самому молодому дяде невесты, поручили главенствовать на свадьбе. Он-то и подал условный знак, и откуда-то сбоку одна за другой выплыли женщины с румяными медовыми коврижками и, танцуя, закружились возле столов. Вела их бабушка Гитл.

Самую большую и самую красивую коврижку поднесли дедушке Мейлаху. Он по-прежнему сидел возле жениха и невесты, улыбался, и светлые глаза его сияли еще ярче.

Если мамы и бабушки пустились в пляс, как тут усидеть за столом детям и внукам? Но молодежи здесь было тесно. И когда оркестр, игравший «Биробиджанскую веселую», начал, как это принято сейчас, сам себе подпевать: «Коль плясать, так плясать…», молодежь потянулась на улицу.

— Послушайте, — сказал Нисон, пытаясь перекричать помощника фотографа Хаскла, не перестававшего задавать вопросы и мучиться от тесного жилета, обхватившего его, как зашнурованный корсет. — Послушайте, давайте отложим наш разговор и посмотрим, что делается на улице. Папа, ты пойдешь с нами. Может, ты устал?

— От радости, сынок, не устают, — ответил дедушка Мейлах и поднялся из-за стола.

Ночной осенний ветерок так ощипал деревья, что луне негде было спрятаться, и она кружилась над улочкой вместе с танцующими парами, и свадебный шатер постепенно превратился в большой серебряный холм.

— Не вы сегодня спрашивали в гостинице место? Есть свободная комната.

Но воспользоваться комнатой мне не пришлось. Прозорливый Натан Давидович Шадаровский, предупреждавший меня, что раньше чем утром отсюда меня не отпустят, все же немного ошибся: меня не отпустили и на следующий день.

Крыжопольская свадьба, начавшаяся в субботу, продолжалась и в воскресенье и закончилась поздно ночью. Праздник перешел в будни новой трудовой недели.

После ливня

Оказывается, из-за того, что шаргородский автобус ушел из Ярошенко за два часа до того, как я приехал туда из Крыжополя кишиневским поездом, и мне не на чем было добраться до Красного, я оказался в выигрыше. Но в чем заключался мой выигрыш, я узнал немного позже, когда оставил тихую, дремлющую станцию, высокое солнце в небе и вошел в густой, темный лес.

А что еще оставалось мне делать, кроме того как отправиться пешком в Красное: автобусов сегодня больше не будет, а время не терпит. Ждать случайной машины — просидишь неизвестно сколько. Девять-десять километров — не такое уж большое расстояние, хотя троллейбусы, автобусы, такси отучили горожан от ходьбы.

Интересно, неужели местечковые жители тоже разучились ходить пешком, что никто из красненцев не приехал кишиневским поездом? Ведь больше двух, двух с половиной часов дорога не займет. Воз вещей, как в прежние годы, сейчас никто из города с собой не тащит. А окажется у кого-нибудь тяжелый чемодан, тоже не страшно… Нет теперь, кажется, станции, где бы не было автоматических камер хранения. Опустил в автомат монету, и ты свободен. Надо только запомнить выбранные тобой четыре цифры — без этого заклинания стальная дверца не откроется. Но и это не страшно. У автоматов есть хозяин, и они его слушаются. Придет механик. Назови ему две-три приметы, и он вернет тебе вещи. Но лучше не забывать номер — хлопот не оберешься. И так как я постоянно в дороге, еду из местечка в местечко и все время имею дело с автоматическими камерами хранения, я и выбрал для них четыре постоянные цифры: «2671», что, согласно еврейскому алфавиту, означает слово «Бузи» — имя моего любимого поэта, погибшего молодым на фронте, певца еврейских местечек Бузи Олевского. Имя его я никогда не забуду, так же как строки его стихотворения:

В лесу далеком тает солнца луч,

Звезды далекой новый луч родился… —

которыми я встретил густой Ярошенковский лес.

Как я ошибся, заранее рассчитав время в пути: трудно представить себе человека, который, войдя в Ярошенковский лес, не замедлил бы шаги! Промчаться через этот лес на автобусе, к тому же в такой погожий день, как сегодня, просто грех, большой грех! А приехал бы я другим поездом, успел бы я тогда на автобус и не отправился бы пешком.

Мне просто повезло, что шаргородский автобус, идущий в Винницу через Красное и Тивров, прошел станцию Ярошенко за два часа до прибытия кишиневского поезда.

Ярошенковский лес в начале осени…

Я искал слова, чтобы описать его в прозе, и нужных слов не нашел. Обратился я тогда к самому богатому кладу нашему, к языку поэзии, и тоже не нашел. От всех подобранных мною слов Ярошенковский лес отказывался, качал ветвями и кронами: «Нет, нет, нет…» И заставлял меня искать новые слова. И я опять их искал, упрямо искал, как золотоискатели, с которыми я бродил в юности, искали в енисейской тайге крупинки золота в промытом песке.

Сколько слов я уже перебрал, опускаясь в прохладные долы и поднимаясь на лесные пригорки, где вершины могучих деревьев касались синего неба, и искал слова, пока птицы пением своим не подсказали мне, что я с самого начала пошел по неверному пути, что величие и великолепие Ярошенковского леса во все времена года передать словами нельзя — красоту эту можно передать только пением. Временами мне казалось, что птицы поют здесь иначе, чем в Меджибожском и Ружинском лесах, красоту которых тоже не передать словами. Лишь тянувшееся в стороне асфальтированное шоссе, что поднималось вверх и опускалось вниз мимо могучих дубов, мешало мне вообразить, что до меня здесь не ступала нога человека, и забыть, что я здесь когда-то уже был. С тех пор прошло уже тридцать с лишним лет. И что можно столько лет спустя запомнить о лесе, через который мы тащились темной холодной ночью на скрипучей телеге? Но в Красном и в Тиврове я был тогда несколько дней, и мне кажется, что я там узнаю каждую улочку, каждое крылечко…

В Тиврове, которое после войны, как многие другие местечки, превратилось в деревню, я, наверно, не побываю. Тем более что история с тивровским парнем, из-за которого я, собственно, приехал сюда, случилась не там, а в Красном. Ее мне вкратце рассказал казатинский Зиша-Адмиралтейство. Сам не знаю по каким приметам, я, выйдя из леса, узнал красненское шоссе. Я обрадовался ему, как родному дому после долгих лет скитаний. Скорее всего, потому, что знаю: в Красном не встречу новых кладбищ — заросших травой рвов, как в других местечках.

Солнце, которое я оставил на той стороне леса, догнало меня на лугу: он примыкал к шоссе. Ивы, под которыми в летние вечера шептались влюбленные пары, сильно постарели, их склоненные ветки касались собственной тени. Вернувшись с луга опять на шоссе, я обрадовался рассыпанным соломинкам, оставленным проезжей телегой. Я шел и останавливался, все искал следы и приметы тихого, зеленого далекого местечка и то и дело ловил себя на том, что чувствую в воздухе знакомый издавна запах гречневых оладий, что пекли в канун субботы.

И вдруг я остановился. Не ошиблась ли дорога, выпустившая меня из леса, не вывела ли она меня на шоссе, ведущее совсем в другое местечко? Откуда взялась здесь широкая река, заманившая к себе заходящее солнце? В Красном, как я помню, была маленькая, узенькая речушка, и текла она не здесь, а в другой стороне, под деревянным мостком, где стояли кузницы. Нет ни мостка, ни кузницы, ни церквушки на горке, ни кирпичного домишка фотографа, да и сама горка здесь, кажется, другая: она меньше и ниже той, что была когда-то. Я еще стоял под горкой, а уже видел базар с его ларьками и столами и на базарной площади дома с красными ставнями и с низкими крылечками. Теперь я не сомневался, что нахожусь в Красном: узнаю домики — они тесно прижимаются, как прежде, друг к другу. Только возле самой базарной площади они стоят обособленно, словно поссорились, а ссориться в прежнее время им было из-за чего: три из пяти длинных домов были когда-то заезжими домами. Вон в том постоялом дворе, куда я когда-то заехал, рассохшиеся ворота сарая до сих пор, как мне показалось, сохранили свой цвет — они темно-зеленые. Интересно, что здесь теперь? Может быть, тоже заезжий дом, коммунальный конечно. Я постучал в завешенное окошко. Никто не отозвался. Заглянул во двор — никого там нет. На разбитой, без колес телеге лежали рассохшийся, потрескавшийся бочонок и полуистлевший хомут.

Я не был голоден, но не мог пройти мимо ресторанчика — он помещался в среднем на площади доме — и зашел туда. Тогда здесь столовались постояльцы заезжих дворов и обслуживала их дочка хозяина, девушка с глубокими темно-синими глазами.

— Вы не можете мне сказать, — обратился я к молодой женщине в коротком фартучке и в белом накрахмаленном кокошнике, принесшей мне еду, — остался ли кто-нибудь из тех, кто когда-то жил в этом доме?

— В этом доме никто никогда не жил.

— Как это никто никогда не жил! Я был здесь много раз! Неужели я что-то спутал? Мне помнится, что именно в этом среднем доме…

— А когда вы у нас были? — спросила официантка, присев к моему столику.

— Лет тридцать — тридцать пять тому назад.

— Только и всего! — рассмеялась она, пряча голые руки под фартук. — Теперь я понимаю, о ком вы спрашиваете. О Перцовских. У них была, говорят, очень красивая дочка. Что-то особенное! Неха звали ее. До сих пор люди вспоминают ее красоту. Действительно, их дом стоял на этом же месте. Но он сгорел. И с тех пор прошло уже много лет. Колхоз построил новый дом и открыл в нем ресторанчик.

— А что сталось с Нехой?

Женщина посмотрела на меня как на человека, который явился сюда искать свою прошедшую юность.

— Спросите об этом у стариков. Когда Перцовские отсюда уехали, меня еще и на свете не было.

Потому ли, что официантка уже успела кому-нибудь сказать, что приехал человек, прежде бывавший в местечке, и что он расспрашивает о Перцовских; потому ли, что наступили вечерние часы, когда дома никому не сидится и в местечке начинаются разговоры без конца и начала, но, выйдя на улицу, я застал на базарной площади, возле открытых дверей парикмахерской, кружок людей, что-то обсуждавших. Среди них были и две нарядно одетые женщины, которых я видел из окна колхозного ресторана. Наверно, официантка шепнула им обо мне. Не успел я сказать и полслова, как меня начали «экзаменовать», кого я здесь еще знаю, кроме Перцовских. Мне помогали вспомнить, называли то одного, то другого и смотрели при этом на меня как на человека, который хочет выдать себя за их земляка.

Особому «экзамену» я подвергся у Моисея-Арона, местного часовщика, как представился мне мужчина с быстро бегающими глазами: такие глаза все видят, все замечают и все им надо знать. Молчали только две нарядно одетые женщины. Но почему они так таинственно улыбаются?

— Послушайте, вот этого еврея вы должны знать, коль скоро вы говорите, что когда-то были у нас, — сказал мне Моисей-Арон, кивнув на маленького старого человечка с кнутом, заткнутым за пыльное голенище сапога. — Зовут его Калман. Он был когда-то главным балагулой в местечке, теперь он в колхозе самый главный пастух. Его вы должны знать, если вы у нас были!

Никак не пойму, что хочет Моисей-Арон мне сказать, постоянно повторяя: «Если вы у нас были…»? Кажется, после того, как я ему точно указал на площади место, где стоял когда-то ларек с нарисованными на стеклах пивными кружками, он должен был уже мне поверить. Наверно, он наказывает меня своим недоверием за то, что я сразу завернул в ресторанчик. Здешний человек так никогда не поступил бы. Он сразу направился бы сюда, к ним, на крылечко парикмахерской. Так или иначе, но задушевный разговор, как в других местечках, пока не получался. Дело поправил Калман:

— Как они могут меня помнить? Разве кроме меня не хватало в местечке извозчиков? Почему же они должны были ехать только со мной? Столько хороших лет всем нам, сколько раз со станции я возвращался пустой — ни одного пассажира! Да и вообще, прошла ведь целая вечность с тех пор, как они здесь были. Но Мейер Бабирер, весовщик, у которого этот человек когда-то останавливался, говорит, что помнит его. Я Мейера только что видел. Он сейчас придет сюда. Если приезжий расспрашивает о Перцовских, говорит, как говорят евреи в Литве, пишет еврейские книги, был в Биробиджане и в Крыму, то это точно он!

— Постойте, Калман, постойте! — У часовщика Моисея-Арона закрылся правый глаз, словно он смотрел в лупу. — Значит, вы тот самый, который когда-то приезжал к нам рассказывать о Биробиджане и крымской степи? Ах, если б мы вас тогда послушались и поехали в еврейскую автономию! Те, что поехали тогда на Херсонщину или, как я, в Крым, попали в ту же беду, что и тивровские евреи. «Кому жить, кому умирать», — как сказано в новогодней молитве.

— Кому жить. А что это была за жизнь взаперти, сидишь как в клетке день и ночь и видишь перед собой меч, — послышался голос из парикмахерской.

— Не говорите так, — ответил Моисей-Арон. — Как нам ни было тяжело и горько, мы остались все-таки жить, в то время как в Тиврове… Сколько от нас до Тиврова? Мы ходили туда пешком. Но там были немцы…

— Они были и здесь, но очень недолго. На мое счастье, я первый попал им под руку. И они приказали мне, чтобы я через час привел к ним еврейских девушек. — У человека, который сказал это, от стыда запылало лицо, вот, казалось, оно загорится вместе с его рыжей бородой. — Мы сняли с себя последнюю рубаху, отдали, что имели, только бы не опозорить наших дочерей!

— Не откупились бы мы тогда, наложили бы на себя руки, как наша Малкеле, — отозвалась одна из двух нарядно одетых женщин, которую из-за узкой короткой юбки я сначала принял за молодую, не знавшую, что творилось на земле лет двадцать пять назад. — Прямо из-под хупы Малка пошла на заклание.

— Если бы я была тогда здесь, — отозвалась вторая женщина, видно тоже не очень молодая, — я бы не допустила этого, ни за что бы не допустила!

— «Сильна, как смерть, любовь», — сказано в Песни Песней. А надо было сказать, что любовь сильнее, чем смерть! — нараспев произнес человек с широкой рыжей бородой. — Что б вы, к примеру, сделали? Не позволили б ей выходить замуж? Разлучили бы с женихом?

— Я и ее, и его отправила бы в лес. В Ярошенковском лесу есть такие места, куда птица не заберется.

— Да, но все местечко было в опасности. С ангелом смерти в жмурки не играют. Если бы жениха Малки не вернули точно в назначенный час обратно в Тивров, наше Красное перешло бы на несколько часов от румын к немцам. Что нам осталось делать?

На это ответил парикмахер, среднего роста смуглый мужчина с холеной бородкой, показавшийся в дверях. В белом халате он смахивал на местечкового фельдшера.

— Не надо было ждать ангела смерти. Надо было вовремя уйти всем вместе в лес. Целым местечком. Всем до единого.

— Надо было! Надо было! — напал Моисей-Арон на парикмахера. — Теперь все умные, все советчики, все теперь спрашивают: почему, как? Найди мне человека, который до этого несчастья поверил был, что такое может случиться. Мир на своем веку уже все видел, даже то, как людей жгут на кострах, но то, что гитлеровцы, да не будет им прощения во веки веков, сделали с миром, не укладывалось в человеческом сознании, и за это ой как дорого все заплатили! Море безвинной крови пролито. Разве мало людей, которые могли бы все-таки эвакуироваться, остались дома? Вот я, например. Легко сказать — бежать в лес. С младенцами на руках в лес не побежишь. Но побежали. И наткнулись кто на партизан, а кто на фашистов.

— Вы, кажется, сказали, — напомнил я Моисею-Арону, — что в свое время тоже перекочевали в крымскую степь?

Моисей-Арон снова прижмурил глаз, словно смотрел в лупу.

— Ну да, на восемьдесят девятом участке я жил, возле Курмана. Мне там было неплохо, совсем неплохо. Но в меня вселился злой дух, потянуло домой, да так, что я ничего не мог поделать. Бог свидетель, как я боролся с собой! А закончилось тем, что я все распродал и вернулся обратно сюда. Это было незадолго перед войной. Что там говорить! Вы нигде не найдете такого красивого местечка, как наше, хоть объездите целый свет. Один лес чего стоит! Ярошенковский лес! — Моисей-Арон обратился внезапно к пастуху: — Хотите сделать доброе дело?

Пастух поднял на Моисея-Арона свои маленькие веселые глазки.

— Кнут, я вижу, у вас с собой, не хватает только лошади и телеги. Ну так достаньте телегу и лошадь и прокатите гостя, как в прежние годы, в Ярошенковский лес. Председатель колхоза даст вам лошадку. Сделаете доброе дело, Бог вам его зачтет… Может разве человек что-нибудь увидеть из окна автобуса? Не успеешь оглянуться и пролетишь через лес!

Узнав, что я шел от станции пешком, Моисей-Арон больше не настаивал, чтобы Калман прокатил меня в лес. Но как сделать, чтобы Моисей-Арон сказал мне, кто тот высокий заросший человек, который молча стоит в стороне, словно странник, опершись на посох. Что означает его молчание? Не собирается ли он рассказать мне о невесте из Красного и тивровском ее женихе такое, что другие мне еще пока не рассказывали, и ждет, чтобы я к нему обратился? И я опять завел разговор об этой свадьбе накануне тивровской резни.

— Была действительно свадьба? — переспросил я, потому что подобную историю о женихе, пришедшем к невесте из немецкой зоны в соседнее местечко в румынской зоне, и о девушке, добровольно пошедшей со своим женихом на смерть — он должен был по требованию немцев вернуться в их зону, — я уже слышал в нескольких местечках. Не забрела ли история эта сюда из другого места и рассказывается как здешняя? Или, наоборот, отсюда пришла туда?

Мне ответил человек с рыжей бородой:

— Свадьба, спрашиваете вы? Не свадьба, это были похороны! От рыданий небеса разверзлись. Но они стояли под балдахином, и играла скрипка. В синагоге была эта свадьба, в той самой, где рабби когда-то выгонял гадибука — злого духа — из дочери богача, которая влюбилась в нищего ешиботника.

— Анский разве из Красного?

— Анский? Какой Анский? Калман, — подозвал Моисей-Арон пастуха, который водил кнутом по траве, — вы немного постарше меня и, вероятно, лучше меня помните, был у нас такой Анский?

Калман задумался.

— А чем занимался этот Анский?

— Писателем был. Пьесу «Гадибук» написал. Настоящая фамилия его Раппопорт, а подписывался он Ан-ский.

— Писателем, говорите? — спохватился парикмахер. — Так его же зовут Овсей, Овсей Дриз. Ну конечно, он наш, красненский. Кто его здесь не знает. И Арон Стреяьник, корректор, который не позволяет ошибкам забраться в еврейские книги, тоже из Красного. Пьесу «Колдунья» с московскими артистами вы видели? Так знаете, кто там играет Гоцмаха? Тоже из Красного. До войны, когда приезжал театр, хоть Красное уже и тогда не было таким местечком, как раньше, в клубе не хватало мест. А теперь, если приедут еврейские артисты, их слушать почти некому, вот почти все местечко, — и он показал на собравшихся у парикмахерской.

— Изя, зачем так прибедняться?

— Ну, так еще пять человек наберется, — уступил парикмахер.

— И все? — вмешалась в разговор одна из двух нарядных женщин. — Я работаю на почте и лучше вас знаю, кто здесь живет. Вы же, собственно, теперь скорее винницкий, а не красненский. Возьмите листок бумаги, и я вам точно всех перечислю. Начнем с нашей улочки…

— He спешите так, не успеваю писать.

— Меня запишите, меня, Калмана.

— Вы пропустили моего соседа, Пиню.

— Не забудьте записать Геню, которую у нас прозвали «Дай мне квартирную плату».

— Кто знает — Геня старше или моложе портного Шие? Шие, говорят, уже сто десять лет.

—  Если так, то Геня на год моложе его.

— А Шимона, комбайнера, считали?

Наверно, раз десять, не меньше, парикмахер подводил черту, и всякий раз кто-то вспоминал еще фамилию и еще фамилию. Увидев, что листка уже не хватает — собралось пятьдесят с чем-то семейств, Изя-парикмахер махнул рукой:

— Подумаешь, семьи! Два человека — у них семья!

— Даже один человек в наше время семья, — отозвался молчальник, он по-прежнему стоял в стороне, опираясь на свою толстую палку. — Один человек — это тоже семья, — повторил он и пошел вдоль пустых столиков и прилавков опустевшего базара.

Тут Моисей-Арон налетел на парикмахера:

— Я совсем не думал, что вы такой зловредный человек. Хорошо вам говорить — вы живете в Виннице, и у вас под боком институт, завод, театр — все, что молодому человеку нужно!

— А кто вам не дает переехать в город? Вы в таком уже возрасте, когда колхоз вас отпустит.

На выручку Моисею-Арону пришел Калман и тоже накинулся на парикмахера:

— А почему тебе совсем не переехать в город? Сидишь на двух стульях, одной ногой на двух ярмарках. Днем ты красненский, а вечером винницкий, а?

— Красное, дорогой мой Калман, и Ворошиловка, и Жмеринка, и даже Немиров стали, так сказать, пригородами Винницы, точно так же как Боярка, скажем, пригород Киева. Я меньше часа еду отсюда до Винницы.

— Но какой в этом смысл? — Калман не отступал от парикмахера. — Если, к примеру, кто-нибудь из Ворошиловки тащится каждый день в Винницу, так его можно понять. Он в Ворошиловке не находит себе работы. Но таскаться каждый день из Винницы сюда? Разве в Виннице тебе не хватает парикмахерских?

— Не хватает, дорогой Калман, не хватает. Как я там сделаю план, если городской человек не позволяет вылить на себя лишнюю каплю одеколона. Он не любит, видите ли, чтоб от него пахло. А здесь я играючи делаю план. А что мне мешает, если у меня в Красном есть домик, где летом живут мои дети? Разве мало горожан имеют дачи? А кроме того, честно скажу вам, я боюсь, что со мной может случиться в Виннице то же самое, что с Моисеем-Ароном в Крыму, — не смогу побороть в себе тоску по родному месту. Дорогой Калман, куда вы спешите? Вы уже давно не сидели у меня на троне. Пока придет рахниевский автобус, я вас лет на двадцать моложе сделаю.

Посадив пастуха на парикмахерский «трон», Изя сказал мне:

— Бумажку эту с фамилиями возьмите себе. Она вам может пригодиться. Вы, я слышал, ездите по свету? Вдруг встретится вам уроженец Красного, вот и сможете передать ему привет от земляков.

Обе нарядно одетые женщины, увидев, как я снова стою возле ресторана, наверно, подумали, что я действительно приехал сюда искать давно прошедшую юность. Но не могу не остановиться, хотя дом здесь стоит другой и женщина в белом коротком фартучке, подающая теперь к столу, совсем не похожа на чернобровую стройную Неху с глубокими темно-синими глазами, которая не шла, а плыла. Попробуй пересилить себя, когда вдруг охватывает тоска и память начинает листать страницу за страницей. Память моя обрадовалась, что нашлось наконец местечко, куда ей не нужно сопровождать меня, показывать и рассказывать, что находилось здесь и что находилось там, как она поступала со мной в разрушенных городках и местечках моего бездомного детства и скитальческой юности… Пусть это будет хоть некоторым утешением, если ничего лучшего нет, в той великой неотступной печали, которая будет переходить из поколения в поколение.

Если бы я целиком подчинился истосковавшейся памяти и слепо пошел бы за ней, я, наверно, спустился бы с горки на шоссе, где прежде вечерами гуляла молодежь, а не повернул бы сюда, в узкий переулок, где домишки заглядывают друг другу в окошки.

Посреди улочки меня остановило стрекотание швейной машины, сопровождаемое по-деревенски растянутым и по-местечковому замысловатым мотивом. Женщина, показавшаяся в раскрытом окне, спросила:

— Вы кого-нибудь ищете?

— Нет, я просто так. — И чтобы все же как-то оправдаться, почему так долго здесь стою, спросил у нее: — Нельзя ли у вас напиться?

— Пожалуйста, с большим удовольствием. Заходите.

Стрекотание машины и пение одновременно прервались.

Кроме мужчины в белоснежной рубашке, в черном галстуке и светлом костюме в комнате никого больше не было. И все же не верилось, что это он шил на машине. Может быть, потому не верилось, что прежде в будний день такой праздничный костюм носил, пожалуй, только доктор. Шапочник, вероятно, по-другому истолковал мое удивление, примерно так: зачем человеку, у которого стол в будний день застлан вышитой плюшевой скатертью, работать так поздно? И я не ошибся. Едва поздоровавшись, он тут же стал оправдываться:

— Я обещал одному нашему колхознику, что назавтра сделаю ему фуражку. И должен сделать. Слово есть слово. Я никого еще никогда не подвел.

— Вы давно занимаетесь этим ремеслом?

— С самого детства. А почему вы, простите, спрашиваете?

Я не стесняюсь и говорю ему в присутствии его жены, принесшей мне на блюдце стакан холодной воды, что он не похож на шапочника, что у него лоб ученого и лицо артиста.

Трудно было представить, что человек этот шапочник, еще и потому, что местечковые ремесленники запомнились мне как люди, на лице которых всегда лежала печать озабоченности. Единственное, что выдавало его принадлежность к потомственным местечковым ремесленникам, вновь вошедшим ныне в моду благодаря особому своему мастерству, была только длинная тягучая песня без слов, которую он пел за работой. Я говорю ему об этом, заметив, что в молодости у него был, наверно, хороший голос.

— Красное, — ответил он мне, — вообще считалось певчим местечком…

Мой взгляд остановился на больших фотографиях, смотревших на меня со стены: девушка и три парня в пилотках.

— Ваши? — спросил я шапочника.

— Наши, царство им небесное! — ответила мне хозяйка и заломила руки: девушка на стене была на нее похожа как две капли воды.

— Сима, — остановил ее муж.

— Я ведь все-таки мама, Пиня. Сердце…

— Сима! — Шапочник протянул руку к фотографиям на стене: — Вот все, что у нас осталось от наших детей. Сыновья погибли на фронте, дочка в винницком гетто.

Чем утешить мать и отца, у которых было три сына и дочь и остались от них лишь одни фотографии — четыре фотографии под стеклом, оправленные в рамки! Если я расскажу им о погребищенском пожилом человеке с орденской планкой на груди, который искал в регистрационных книгах загса хотя бы след от своих погибших детей — у него и фотографий не осталось, — разве шапочнику и его жене от этого станет легче?

— Сима, накрывай на стол… Нет, нет, вы так от нас не уйдете…

Человек этот не первый и не единственный, кто ищет забвения в работе. И совершенно не надо было ему объяснять, зачем он так поздно сидит за машиной. Когда я поднялся из-за стола, я понял, что шапочник из тех людей, которые даже в большом горе никому не омрачали праздника, находили в себе силы сказать: «Сегодня нельзя горевать!» Он, казалось мне, одевается в будни по-праздничному, чтобы можно было сказать другому то же самое, что говорит себе: «Мужайся!»

Парикмахерская уже была закрыта, когда я вернулся на базарную площадь. Небольшая улочка привела меня оттуда к огороженному двору с вывеской у ворот: «Колхозная механическая мастерская». Длинное строение с высокими окнами, окруженное тракторами и комбайнами, показалось мне знакомым.

— Теперь я вижу, что Мейер, наш колхозный весовщик, не ошибся, раз вы узнали бывший клуб! Помните, сколько людей сюда собиралось?

Я не сразу узнал Калмана, которого парикмахер сделал лет на двадцать моложе. Кроме того, он успел уже переодеться.

— Мейер Бабирер ищет вас. Он просил передать, что вы можете у него ночевать. Он живет в бывшем заезжем доме на базарной площади, где вы когда-то останавливались. Но если хотите, можете остановиться у меня. Я живу здесь, чуть ниже. Квартира у меня как выгон. Вы спросите, зачем я купил такой большой дом, если нас всего двое — я да старушка? Но я ничего не мог сделать! Жене захотелось простора. Правда, дом я купил по дешевке. Сейчас за эти деньги его бы мне не отдали. Как только колхоз стал платить за работу деньгами, дома поднялись в цене. Люди перестали отсюда уезжать.

— А где у вас теперь поселковый клуб? — спросил я пастуха.

— Зачем в Красном поселковый клуб, когда у нас есть колхозный. Когда вы шли со станции, должны были его видеть — хороший, просторный, светлый клуб. Вы, кажется, хотели посмотреть место, где произошла свадьба красненской девушки и тивровского молодого человека. Я тогда здесь не был, грузил лес на станции, но те, что были на свадьбе, рассказывают…

Когда я вышел из большого дома Калмана, просторного, как поле, и пахнущего полем, откуда хозяин и хозяйка меня не выпускали, пока не прочли мне письма внуков и внучек, что учатся в институтах, на улице была уже ночь. Тьма такая, что ее можно, кажется, руками потрогать. Ни одной звездочки на небе. Тускло освещенные окна еще больше помогают темноте скрывать дорогу.

Я несколько раз уже закрывал глаза, чтобы они привыкли к темноте. Где-то здесь должна быть старая, отжившая свой век синагога, которую Калман показал мне по дороге домой.

Но сейчас я не нахожу ее. И я возвращаюсь, останавливаясь возле каждого дома.

В темноте я почувствовал, как начал капать дождик, мелкий, тихий дождик. Неожиданно, когда он почти прекратился, хлынул ливень не поднять головы, сечет лицо, не дает идти. Я остановился, присматриваясь, куда бы мне спрятаться от дождя. И вдруг молния расколола небо надвое, выхватила из темноты улочку, и мне показалось, что в ослепительном свете я увидел свадебный балдахин кроваво-красный полог на четырех шестах. Под пологом стояли девушка с глубокими темно-синими глазами, одетая в белоснежное платье, и молодой человек, надевающий ей на палец колечко. Вокруг них вертелись в хороводе люди с зажженными свечами в руках… Гром, прокатившийся в небе, приглушил голос скрипки…

И снова молния осветила небо, молнии накинулись на тивровскую дорогу, по которой при восходе солнца отправились в последний путь красненская девушка и ее любимый из Тиврова…

Быстрая, бурлящая вода бежала с соседних улочек, заливала базарную площадь и отрезала мне подходы к заезжему дому, некогда приютившему меня и где меня сейчас ждал бывший его хозяин, колхозный весовщик Мейер Бабирер. Вернуться к Калману-пастуху тоже уже невозможно — ноги увязают в грязи. Дождь льет как из ведра. Не раздумывая, я постучал в домик, выглядывавший из соседнего двора тускло освещенным окошком.

Женщина с очками на лбу, открывшая дверь, растерянно отступила от порога и всплеснула руками:

— Бог ты мой! В такой дождь?!

— Гинда, дай человеку что-нибудь сухое. Спрашивать будешь потом. Дай ему мои домашние туфли, — послышался густой бас мужчины, сидевшего во главе стола. Он словно боялся подняться — упрется, не дай бог, в потолок. Рядом с ним сидел молодой человек, очевидно сын: квадратное, как у отца, лицо и широкие плечи носильщика. На столе стояла початая бутылка водки.

— Вы пришли как раз вовремя. Гинда, дай нам еще одну рюмочку. А может быть, вам тоже налить в стакан, чтобы вы согрелись? Ну так будем здоровы! — Хозяин выпил водку одним духом. — Ну а теперь послушаем, кто вы, и откуда, и как вы к нам забрели… Послушайте, почему же вы сразу не сказали, что вы именно тот человек, который сегодня приехал? Если так, дайте мне ваш наперсток, и мы его снова наполним.

— Аврам, может быть, тебе уже хватит? А ты, Соломон, учишься, я вижу, у отца?

— Мама, это же наперсток!

— Яблочко падает недалеко от яблони.

Аврам поднялся из-за стола, и мне показалось, что дуб из Ярошенковского леса тронулся с места.

— А чем тебе, Гиндочка моя, вдруг так не понравилась яблоня? Почему ты не хочешь, чтоб сын брал с нее пример? Если я не ошибаюсь, яблоня эта никогда не росла в садах богачей. Я с детства работал не покладая рук. А то, что зарабатывал только на хлеб и на воду, так время было такое.

И Аврам обратился ко мне:

— Должен вам сказать, что я был тем деревом, которое имело дело с землей еще задолго до того, как наши евреи начали переселяться в Крым, Херсон и в Биробиджан. Я уже тогда был колхозником в соседней деревне. Сейчас эта деревня слилась с Красным. Красное после войны, как все колхозы, разрослось.

— Красное разве уже не местечко, а колхоз?

— А вы как думали? Но можно сказать и так: деревенское местечко. Дай Бог здоровья моей жене. Это она, моя Гинда, уговорила меня когда-то бросить кустарничать — чинить капризные примусы, паять дырявые кастрюли и ведра — и поступить в колхоз. Поэтому мы и жить остались. Не послушай я ее, записался бы на Херсонщину или в Крым…

— Или в Биробиджан, — заметил сын.

— Туда, видишь ли, нет. Биробиджан казался мне тогда слишком далеким местом. Если бы знать заранее… Кто поехал в Крым или на Херсонщину, писали оттуда, что лучше и быть не может, но конец какой был… Если бы все тогда поехали в Биробиджан, не попали бы в лапы к Гитлеру.

— Ну что сейчас об этом говорить? — вмешалась Гинда, снимая со лба очки. — Конечно, если бы заранее знать…

— Да, если бы знать… — Аврам отодвинул от себя бутылку. — Пешком бы туда пошли, и я первый. То, что мы за три года войны здесь пережили… А нас еще считают счастливцами. И мы действительно счастливцы — вышли живыми из огня…

Дождь затихал, но темень за окном была все еще такая, что можно было ее руками потрогать.

— Все-таки Красное и теперь еще оживленное местечко, не так ли? — спросила Гинда. — Конечно, не такое, как раньше. Чувствуется, что теперь это деревенское местечко, правда ведь?

Аврам опередил меня, словно боялся, что я отвечу не так, как она бы того хотела:

— А что же, не чувствуется? Не знаю, соберется ли у нас сейчас с десяток ремесленников. Все остальные или пенсионеры со стажем, или колхозники. Этот тракторист, тот механик, кузнец или шорник. Работы хватает на всех, дай бог, чтобы дальше было не хуже. За трешкой по деревне не бегаешь.

— Как пишется у Шолом-Алейхема, — добавил сын, показав на открытую книгу, которую перед моим приходом Гинда, как видно, читала им вслух. Об этом говорили очки, положенные на книгу.

— Вот только одного не хватает, — сказал негромко Аврам, — скучаем по детям и внукам. Еле дождешься лета, когда они приезжают. На этой неделе я проводил в Свердловск дочку с тремя детьми. Начались занятия в школе. А это наш младший, живет недалеко, в Житомире. Ему и жене пока еще не дают на заводе отпуска. Он приехал за детьми — они у нас жили все лето. Летом в местечке полно детей. Должен вам сказать, на старости лет нет большей радости для человека и большего утешения, чем внуки и внучки. Наши внуки еще будут знать, что такое еврейское местечко. Но их дети и внуки об этом знать уже не будут.

— К тому времени, папа, таких местечек, как Красное, тоже уже не будет.

— А какие будут?

— Такие, как Житомир.

— Как Житомир? — переспросил я не без удивления, хотя слышал это не впервые.

— Да, такие, как Житомир, Хмельницкий, Винница, Могилев… Одним словом, города, окруженные местечками. Что такое теперешний Житомир? Это город, как бы составленный из нескольких местечек. Да-да. Скажем, улица, на которой я живу, состоит из небольшой части Чернихова, из части Ружина, из части Брацлава. В самом центре города вы до сих пор увидите улицу, на которой дома стоят, как в местечках, с открытыми дверями и окнами, завешенными марлей. В каждом доме газ, но варенье варят по-прежнему на треножнике во дворе. По вечерам собираются возле домов и вспоминают местечки. И с какой тоской вспоминают!

Так вот почему переплетчик из Деражни Сендер Зевин советовал мне побывать в Хмельницком, если я действительно хочу увидеть современное местечко! Но сейчас, когда я знаю, что настоящее современное местечко можно увидеть в Виннице, Житомире, Черкассах, Каменец-Подольске и во многих других городах, я наверняка могу уже сказать, что видел современное местечко. Впрочем, Красное для меня — тоже современное местечко, хотя оно уже наполовину деревенское.

— Кажется, дождь перестал. Завтра можно будет поднимать зябь.

Аврам открыл окно, и вместе с ночной прохладой ворвалось дыхание Ярошенковского леса, дыхание родных вспаханных полей…

Случай в метро

Пер. И. Гуревич

Разменяв в кассе метро десятикопеечную монету на два пятака, Эфроим Хигер вдруг хватился, что в ГУМе не дали ему сдачу. Эластичные носки стоят два рубля двадцать шесть копеек, а он подал в кассу трешницу. Кассирша ему не отдала семьдесят четыре копейки — ведь это же в переводе на старые деньги семь рублей сорок копеек. Семь рублей сорок копеек!

Эфроим Хигер был зол не столько на кассиршу, сколько на себя. Чтобы с ним случилось такое! Как мог он, простоявший в галантерейном ларьке на марьинорощинском рынке, кажется, не один год, упустить из виду, что, покупая дефицитный товар, забываешь все на свете, а кассирши только того и ждут. Сколько раз, например, случалось, что, покуда он, Эфроим, который был в ларьке и продавцом, и кассиром, доставал из выдвижного ящика прилавка сдачу, покупатель был уже от окошка далеко-далеко — ни окликнуть, ни догнать. Когда его, Хигера, снимали с работы, ему припомнили и это. И хотя уже прошло немало лет, как он отошел от торговли, но как перепадает лишняя копейка, он еще помнит.

Обида, которую Эфроим Хигер носил все эти годы в душе, была не столько на тех, кто снял его с работы и посоветовал идти на завод, сколько на тех, кто нуждался в том же лечении еще больше, может быть, чем он, и тем не менее почти все остались на своих местах. С какой стати он должен был оказаться козлом отпущения? Если уж снимать, так всех, потому что все они из одного теста. Никакой разницы нет между теми, кто работает в ларьке на рынке, и теми, кто работает в ГУМе или ЦУМе. Достаточно было один раз забыться, чтобы ему это обошлось в семь рублей сорок копеек наличными.

Неожиданно Эфроим нащупал в кармане пальто какой-то твердый предмет. Еще не успел он как следует развернуть оберточную бумагу и увидеть купленный нож для чистки картофеля, как темное облачко набежало на его свежевыбритое, в синеватых жилках лицо с остроконечной седой бородкой, и поблескивавший передний золотой зуб во рту утратил всю свою праздничность.

— Ну и что? — доказывал он себе, отойдя к окну. — А четыре рубля двадцать копеек не деньги? Ножик ведь стоит тридцать две копейки, то есть три рубля двадцать копеек.

Нет, Эфроим Хигер не из тех, кто трясется над копейкой. Когда нужно было, он мог выбросить тысчонку-две, и ни одна жилка не вздрагивала на его лице. Но тот же Хигер, увидев на земле копейку, нагибался и поднимал ее с тем же трепетом, с каким его набожный отец, светлой памяти, поднимал, бывало, валяющуюся страницу священной книги, и, когда при подсчете дневной выручки, случалось, не сходился итог — пусть даже на рубль, не ленился сызнова приняться за подсчет. Почему же теперь махнуть рукой, допустить, что ошибся, мол, взял с собой из дому меньше денег? Ну а уговорить себя, что он эти четыре рубля двадцать копеек потерял или у него их выкрали, — просто смешно.

Как человек, обрадовавшийся, что нашлась потеря, Эфроим обрадовался, что не сходится расчет, и он снова может, разгладив каждый волосок праздничной седой остроконечной бородки, произнести нараспев:

— Ну?

Неподалеку от себя Хигер увидел озиравшегося молодого человека — тот, по всем приметам, искал, куда бы укрыться, чтобы незаметно съесть зажатый в промасленном клочке бумаги пирожок. Человек как-то странно взглянул на него, словно упрекнул, что, подсчитывая израсходованные деньги, он, Эфроим, забыл про пять копеек, истраченные им у выхода из ГУМа на такой же пирожок. Но для него уже вообще не имело значения, сколько ему недодали, важно было общее правило, а правило таково: где только удается, стараются недодать сдачи. Все из одного теста.

Опустив в автомат пятикопеечную монету, Эфроим ступил на эскалатор. Передний золотой зуб снова празднично поблескивал у него во рту.

В длинном коридоре и в вестибюле он останавливался у столиков распространителей лотерейных билетов, напоминавших прохожим, что послезавтра тираж и за тридцать копеек можно выиграть «Москвич».

С тех пор как ввели лотереи, не было, кажется, случая, чтобы Эфроим, спустившись в метро, не прошел мимо наставленных столиков замедленным, сдержанным шагом, внимательно присматриваясь к распространителям. Присматривался главным образом к более старшим среди них, особенно к тем, кого в летние дни заставал здесь, бывало, в черных или синих костюмах, в жестко накрахмаленных сорочках с вязаными галстуками, а зимой — подбитых мехом шубах с облезлыми каракулевыми воротниками и высоких котиковых шапках. Их бритые лица словно предлагали: «А ну-ка, угадайте, сколько же нам лет?» Пенсне на вспотевших носах, обручальные кольца на руках и вся манера держаться не оставляли у него сомнений насчет того, кто они и что они.

Эфроим был уверен, что до выхода на пенсию они были людьми прилавка. И взялся бы даже сказать, кто на каком товаре сидел. Разница только та, что в ларьках и лавчонках они всегда были озабоченны, суетливы, а здесь — необычайно спокойны, беспечны: один заглядывает в газету, другой — в книгу, третий целиком отдался стоящей на столе «Спидоле», ловя какой-то матч или концерт. Больше всего Эфроима Хигера удивляло их спокойствие и беспечность. Не так уж много лет, кажется, они на пенсии, чтобы все и вся позабыть. Как можно стоять на деле и предаваться посторонним занятиям — ни с того ни с сего слушать музыку? Правда, на марьинорощинском рынке, где он в те, недоброй памяти, времена стоял в ларьке химикатов, неподалеку от него в галантерейной лавчонке стоял некто Йосл Зильбер. Так этот Йосл не обходился без напева, даже когда мерил тесьму. Но тот, рассказывают, был когда-то певчим у кантора!

Как ни уверен был Эфроим, что распространители лотерейных билетов действительно таковы, какими он представляет их себе, ни с одним из них все же не завел разговора о том, какая нужда привела его, чтобы целый день торчать под землей в страшной сутолоке, вместо того чтобы сидеть где-нибудь в сквере, на свежем воздухе, играть в домино. Не завел он такого разговора, возможно, потому, что при всей своей уверенности все же опасался — вдруг выяснится, что именно те, о ком он так думал, никогда не имели отношения к торговле и привело их сюда только желание быть при деле. Так или иначе, но его давно уже разбирала охота спуститься в метро на два, на три дня и показать им, как надо торговать. Придумали вращающиеся продолговатые ящики, куда покупатель может засунуть руку и сам выбрать себе билет. Тасуют пачку билетов, как карточную колоду, и потом предлагают покупателю — пусть сам вытянет! Все это очень слабые способы привлечь покупателя. Даже лотерейными билетами надо торговать умеючи. И когда Эфроим Хигер, войдя в вестибюль, увидел, что у одного из столиков люди столпились так, словно там торговали дефицитным товаром, он тоже кинулся туда.

Высокий, слегка сутулый человек с живыми глазами, стоявший у столика, одним дыханием и нараспев перечисляя наизусть чуть ли не все, что можно выиграть за тридцать копеек, шагнул навстречу Эфроиму, как к старому знакомому, и с громким приветствием сунул ему в руку пачку лотерейных билетов.

— Здесь у вас тридцать штук. Тридцать, умноженное на тридцать, — девять рублей. Из этих тридцати двадцать выиграют — у меня счастливая рука! Еще не было случая, надо вам знать, чтобы у меня купили билет и не выиграли.

Собравшиеся весело поглядывали, что будет дальше. Тут Эфроим заметил, что во всей толпе он, кажется, единственный, кто не держит руки в карманах, и по этой, видимо, причине тот кинулся именно к нему.

— Но мне не нужно билетов, я уже обеспечен ими более чем достаточно, — говорил Эфроим, пытаясь освободить руку, чтобы как можно скорее засунуть ее в карман — единственное, видимо, средство спасти себя от настойчивости этого странного человека.

Распространитель, однако, не отступал:

— Я могу взять их у вас обратно, но как бы вам потом не раскаяться — у меня счастливая рука! Двадцать наверняка выиграют! Запомните мои слова!

— Но, право же, ни к чему все уговоры, у меня все равно нет денег. Издержался до копейки!

— А я вам доверяю! Отдадите завтра, а если послезавтра, тоже не подам на вас в суд! Здесь мое постоянное место, — и сунул пачку Эфроиму в карман.

Эфроим вынул билеты из кармана, но не спешил положить их назад на столик. С ним вдруг произошло такое, чего никак не ожидал, — он начал, кажется, верить, что у стоявшего перед ним рослого человека с живыми глазами действительно счастливая рука. Если бы собравшиеся так внимательно не смотрели на него, на Эфроима, он, возможно, стал бы шарить у себя по карманам, а потом сделал вид, будто совершенно забыл о деньгах в заднем кармане брюк. Но в присутствии стольких глаз просто неудобно было так поступить, а положить билеты назад на столик не поднималась рука. Из тридцати лотерейных билетов один ведь наверняка выиграет, и, может, на него таки падет счастливый выигрыш. Как же можно такое выпустить из рук! Черт его знает, чем этот человек так околдовал его, Эфроима.

А между тем тот как бы совершенно забыл об Эфроиме. Он уже наседал на другого, не знавшего, подобно Эфроиму, что перед тем, как приблизиться сюда, нужно прежде всего позаботиться о своих руках — упрятать их в карманы.

— Ну а если я несостоятельный плательщик? — спросил Эфроим, не выпуская из рук билетов. — Откуда вам известно, кто я, что я? Вдруг я не здешний… Может, я приезжий?

— Бог мой, что вы так беспокоитесь? Раз я спокоен, что же вам тревожиться? Всего наилучшего!

И распространитель снова принялся громко и одним дыханием нараспев перечислять все, что можно выиграть за тридцать копеек, и каждому вновь подошедшему, не догадавшемуся спрятать руки в карманы, преподносил, как и Хигеру, пачку билетов, из которых «двадцать наверняка выиграют».

«Он, видимо, малость не в своем уме, — думал Эфроим Хигер, сидя в вагоне метро. — И в самом деле… Ведь это же в переводе на старые деньги девяносто рублей! Как же человек вдруг дает незнакомому девяносто рублей и не спрашивает у того ни имени, ни адреса, ну ничего! У него уже полный коммунизм, что ли? Не мешало бы такого проучить». И он, Эфроим, его таки проучит. Пусть немного подосадует, не вредно…

Жене своей, Шифре, Эфроим ни словом не обмолвился обо всей истории, и, когда она на следующее утро спросила, куда его несет в такую рань, он не знал, что ответить. Фотоателье на Сретенке, где Эфроим вот уже несколько лет работает ретушером, открывается в одиннадцать часов, а теперь только начало девятого. Странно. Он ведь лег спать с намерением проучить распространителя билетов! Что же с ним, с Эфроимом, вдруг случилось, что он спешит в метро? Всю ночь у него было такое чувство, будто кто-то вчера шел за ним следом, записал его адрес, а теперь стоит возле дома и ждет… Хочет, значит, увидеть, куда он, Эфроим, отсюда направится…

У столика в большом и шумном вестибюле метро, где Хигер вчера потерпел ущерб на целых девяносто рублей, он застал тучного мужчину средних лет с большими очками на мясистом носу. Эфроим протиснулся сквозь напиравший со всех сторон человеческий поток и, вспотевший, уставший, добрался до длинного коридора. Обойдя и там все столики, он снова спустился на эскалаторе в нижний вестибюль и обратился к тучному человеку в очках:

— Не можете ли вы сказать мне, где тот, что вчера сидел здесь, на этом самом месте?

— Оптовик, что продает по тридцать билетов сразу?

— Да, да, именно!

— Распродал, вероятно, вчера весь товар и устроил себе сегодня выходной, хе-хе. Любопытный тип. А на что он вам, интересно, так понадобился?

— Я остался ему должен за билеты, — невольно вырвалось у Эфроима.

— Что?! — тот слегка приподнялся с места, как бы не расслышав. — Продает, значит, билеты в кредит? А почем считал вам штуку?

— Так вы не знаете, где он? — резко перебил его Эфроим.

— Это же Москва! Человек здесь что иголка в стоге сена. Вчера сидел здесь, а сегодня, может, сидит где-то на станции «Черемушки» или «Сокол»… Мало, что ли, в Москве станций метро? И может как раз случиться, что торгует где-то в сквере или на вокзале. Ведь сегодня последний день. — И, спрятав улыбку за толстыми стеклами очков, добавил: — Но раз он раздал свой товар в кредит, то непременно придет. Будьте спокойны — он сам вас отыщет.

Первый день обошелся Хигеру в два с половиной рубля старыми деньгами — пять раз спустился он в метро! Даже проехал несколько станций, везде справлялся о своем кредиторе, давал его приметы, описывал, как выглядит, во что одет, подробно рассказывал, почему разыскивает его. Распространители лотерейных билетов выслушивали Эфроима, пожимали плечами, разводили руками, что должно было, по-видимому, означать: «Вы оба, по всем признакам, малость не того…» Единственное, что ему посоветовали, — искать на станции «Арбат». Завтра-послезавтра начнется продажа нового выпуска лотерейных билетов, и там Эфроим его определенно найдет.

— Ну да, мне таки больше делать нечего, как таскаться по станциям метро. Вот свалилась на меня напасть!

Эта «напасть» уже стоила Эфроиму больше десятки на старые деньги: почти не проходило дня, чтобы он не спускался в метро. А тот как в воду канул, нет его — и все тут.

«Это он, видимо, рассчитывается со мной за то, что я сказал, будто нет у меня при себе денег. Но напрасно он думает, что получит с меня девять рублей. Поймать бы его только! Вычту до копейки все, что потратил на метро. А время, что я потерял? Ничего, на все предъявлю ему счет».

Прошел месяц, второй, третий. Уже и новый тираж состоялся, но те тридцать лотерейных билетов Эфроим сохранил до единого. Даже не пошел получить два рубля — выигрыши, павшие на два билета из всей пачки.

В конце концов он махнул рукой на всю эту историю, тем более что золотые горы, которые тот ему сулил, оказались мыльным пузырем. Даже путной бутылки вина не купить на выигранные деньги.

Но время от времени Эфроим все же спускался на станцию «Арбат». Не спеша проходил мимо всех столиков и, вычтя после каждого посещения метро израсходованный пятак, заново всякий раз подсчитывал, сколько остался тому должен.

Его жена Шифра вначале держалась того мнения, что только тот, кредитор, не в своем уме, теперь же она не сомневалась, что и ее Эфроим выжил из ума.

— Нет, вы только послушайте — метро у него стало чем-то вроде, не будь рядом помянута, синагоги. Не пропускает ни утренней молитвы, ни вечерней, одно слово — спятил! Походил два-три раза, и хватит! Сколько можно носиться по станциям метро и разыскивать вчерашний день?

Был тихий летний вечер. Большой Измайловский парк уже заполняли густые тени, но Эфроим с Шифрой все еще не собирались домой. Лежали на разостланной плащ-палатке, привезенной Хигером с войны, и любовались на желто-красную крону высокой сосны. Но вот заходящее солнце перепрыгнуло на другое дерево, и сосна, под которой они лежали, и высокая трава вокруг снова приобрели свой темно-зеленый цвет.

— Знаешь, что я скажу тебе, Шифра, — обратился Эфроны к жене, не спуская глаз с бледного ломтя луны, терпеливо дожидавшегося, чтобы солнце убралось из парка, — я начинаю, кажется, им верить…

— Кому им?

— Бюро погоды. Вот уже третий понедельник, как оно нас не подводит. Что за день выдался сегодня, а? Когда проводишь такой день на вольном воздухе, не замечаешь потом, как неделя проходит. Умница, слышишь, был тот, кто ввел, чтобы ремонтные мастерские и ателье отдыхали в понедельник. Ты представляешь себе, что здесь творится по воскресеньям? Столпотворение! А в будний день, как нынешний, например, можешь выбрать себе, какую сосну захочешь. Счастливые люди те, что живут вблизи парка. Когда я, Бог даст, перейду на пенсию, нам с тобой надо будет подумать об обмене квартиры поближе к парку. Что скажешь, Шифра?

— Тебе таки необходим немедленный ответ или дело немного потерпит?.. У меня уже в горле пересохло, так хочется пить…

— Ты же раньше могла сказать, здесь недалеко есть киоск, торгующий водой. — Он стал обуваться.

— Нечего торопиться, — сказала Шифра, — отряхни плащ-палатку, и пойдем домой.

Когда они выбрались на стежку, ведущую к центральной аллее, луна уже налилась светом.

— Доброй вам недели, — пожелал Эфроим жене, деревьям и, довольный, забрал в руку свою седую праздничную бородку.

Подойдя к киоску, Хигер вдруг услышал знакомый голос.

— Ой, готов поклясться, что это он!

— Кто?

— Ну, тот самый, с билетами…

Но человек, стоявший у столика неподалеку от летнего театра, казался ниже ростом и более сутулым. К тому же на нем были очки, то и дело соскальзывавшие с острого длинного носа. Однако голос и манера одним дыханием перечислять почти все, что можно выиграть за тридцать копеек, все же напоминали Эфроиму о человеке в метро.

— Ну, Фроим, это таки он? Что ты уставился на него? Никогда, что ли, не видел, как продают билеты? — Шифра потянула мужа за рукав: — Ладно, пошли.

Но не успела Шифра сделать шаг, как распространитель билетов схватил со столика пачку и сунул ей в руку.

— Здесь у вас тридцать штук! Двадцать из них непременно выиграют — у меня счастливая рука!

— Тьфу! Черт бы вас побрал! — вскричал Эфроим. — Ведь вот уже полгода, как я вас разыскиваю.

— Меня? — продавец наклонился к Эфроиму. — Ах, добрый вечер!

— Разве так поступает купец? Всучить клиенту партию товара в кредит и исчезнуть! Где вы пропадали?

— В больнице. Поскользнулся и несколько месяцев, не про вас будь сказано, никому не доведись, пролежал в гипсе. Значит, вы мой должник?

— Нет! Теперь вы уже мой должник. Знаете, сколько я из-за вас потратил на метро? Первое время я же каждый день ездил разыскивать вас.

— А два раза в день он не бегал? — поддержала мужа Шифра, положив пачку с билетами назад на столик. — Что с этим человеком творилось!..

— Мне рассказывали. Не стоило, право, так утруждаться. Я, например, был совершенно спокоен. Вот же мы нашли друг друга.

— Ну да, вы бы хоть «спасибо» сказали бюро погоды… Как же нам быть, Шифра? — обратился Эфроим к жене, сверкнув веселым золотым зубом. — Вычесть расходы на метро или пусть мое пропадает?

Распространителя будто совершенно не интересовали деньги, — не пересчитав, положил он их в карман, схватил со стола ту же пачку и снова сунул в руку Шифре.

— У меня, надо вам знать, счастливая рука. У вас тут верных двадцать выигрышей.

— Ну да, — пожал плечами Эфроим, — из тех тридцати билетов выиграли два, и на них пали, конечно, самые крупные выигрыши — по рублю на билет.

— Но на сей раз ручаюсь выиграют все двадцать. Если у вас нет при себе денег, я вам поверю так…

— Э-э-э! — Эфроима аж подбросило. — Дважды не казнят! Это не по-купечески и не по-человечески…

И он обратился к жене:

— А может, у тебя счастливая рука, а? Испытаем?

Уплатив за пачку билетов, что тот всучил Шифре, Эфроим сказал:

— Когда будете в наших краях, на Сретенке, заскочите, пожалуйста, к нам в фотоателье. Я должен сфотографировать вас и вывесить портрет в витрине, чтобы ваши должники знали, где им искать человека, который торгует, как при полном коммунизме. Сказать вам секрет?

— Ну?

— Я же думал, что вы из тех, ну, из тех, что до перехода на пенсию стояли в ларьке…

— А откуда вы взяли, что я не из тех? — Очки соскользнули еще ниже, и Эфроим увидел те самые живые глаза, что так запомнились ему тогда на станции «Арбат». — Я таки стоял в ларьке…

— Вы бы хоть прибавили — «не довелись тому повториться», — вставила Шифра.

— А почему? — накинулся на нее Эфроим. — А если в ларьке, то что? Ну, в самом деле, что?

Шифра с удивлением уставилась на мужа — почему он вдруг вскипел? Боится, чтобы она, упаси бог, не проболталась, что и он, Эфроим, стоял в ларьке?

Но тут Шифра услышала такое, что не поверила собственным ушам. Ее Эфроим, который, кажется, от самого себя скрывал, что когда-то работал в ларьке, стал рассказывать совершенно чужому человеку, кем был, чем был и что он думал о людях прилавка. Говорил так, что Шифре начало казаться — ее Эфроим вот-вот попросит прощения у нового знакомого за все, что до сих пор говорил и думал о людях торговли. И вдруг перешел он к тому, как здесь, в Измайловском парке, учили его ползать по-пластунски, бросать деревянные гранаты, идти в атаку.

Вспоминая об этом, Эфроим вцепился в края своей солдатской плащ-палатки.

ПОВЕСТЬ

Переулок Балшема

Пер. М. Дубинский

Вместо предисловия

Изложенная здесь история, подобно историям, рассказываемым в цикле путевых картин о местечках, отнюдь не выдумана. Единственная вольность, которую автор разрешает себе, состоит в том, что он переносит все действие в другое местечко.

Но не ради своего оправдания перед теми, кто мог бы упрекнуть автора, так сказать, в «сочинительстве», в выдумывании фактов, поскольку таковые факты в Меджибоже не имели места, я пишу это предисловие. В конце концов, никто не может указать автору, где ему поселить своих героев — на Крайнем Севере или на жарком юге. Автор должен только помнить, что, скажем, на Крайнем Севере кипарисы не растут, а на юге Первое мая не встречают в шубе и в валенках. Начать свое повествование с предисловия меня побудило вот что. В повести «Переулок Балшема» читатель встретится с некоторыми персонажами и натолкнется на отдельные эпизоды из моих «Путевых картин», и кое-кто может воспринять это как некое повторение.

Меджибож, любезный читатель, в повести «Переулок Балшема» — не название определенного местечка, каким оно дано в «Путевых картинах». Здесь автор стремится дать обобщенный образ современного местечка, и, создавая такой образ, он не может не обогатить его и тем, что присуще также другим местечкам. Вот почему в действие вмешались некоторые персонажи и в сюжет вплелись некоторые эпизоды из «Путевых картин». Тем самым еще сильнее подчеркивается, что в настоящей повести тоже ничего не выдумано. А этого как раз и хотел автор, создавая обобщенный образ современного местечка.

Теперь, любезный читатель, поднимем занавес и дадим слово героям истории, имевшей место в недавнем прошлом.

1

На ступеньках крыльца выкрашенного в голубой цвет дома со стеклянной верандой, около которой выставлена старая мебель для продажи, сидит Ита, несколько полная пожилая женщина, и варит на треноге варенье. Между Итой и ее внуком Давидкой, укрывшимся с аккордеоном под тенью густо разросшейся вишни, все время идет как бы скрытая игра. Давидка то и дело пытается украдкой сыграть между этюдами, заданными ему учителем музыки, мелодию какой-нибудь песенки. Но бабушка его начеку и не спускает с внука глаз, дирижируя время от времени поварешкой и отбивая музыкальные такты: «И раз, и два, и три, и четыре… и раз, и два, и три…»

Долго считать ей не удается. Не проходит и минуты, как по всему переулку раздается укоризненный хрипловатый голос Иты:

— Давидка!..

А Давидка как ни в чем не бывало устремляет на бабушку удивленные глаза и невинно спрашивает:

— Что, бабушка?

— Опять? Ты опять принялся за свое? Кого, хотела б я знать, ты хочешь обмануть? Думаешь, подсунешь мне «Шагаю по Москве» или «У реки два берега», и я подумаю, что это этюд? Ошибаешься. Ты у меня будешь играть только по нотам, как наказал учитель Рефоэл. Еще раз услышу «Я шагаю по Москве», и ты у меня заново переиграешь все гаммы и этюды, все до одного.

Переиграть все гаммы и этюды Давидке на этот раз не пришлось. Спасла его высокая, худощавая соседка Йохевед, появившаяся в переулке с двумя ведрами воды в руках.

— Добрый день вам, Ита-сердце! — еще издали возвестила о себе Йохевед. — Как вам нравится наша веселенькая новость?

— Неужели правда? Моему Боруху не очень-то верится. Мой Борух говорит, что этого не может быть.

— То есть почему не может быть? Веревочник Йона сам видел, как этот бандит, пропади он пропадом, пешком тащился на рассвете по дороге к местечку, чтоб его на веревке тащили!

— Вот мой Борух и спрашивает: «Неужели этот разбойник не знает, что у нас в местечке снова живут евреи? И почему вдруг пешком?»

— А вы хотели, чтобы он к нам приехал барином в золотой карете? Боже мой, как только носит земля на себе такого злодея?

— Ну а реб Гилел знает уже?

Реб Гилела, кажется, нет дома, поехал со своей Шифрой в Летичев, чтобы договориться с тамошней капеллой. Шутка ли, в таком возрасте женить сына, да еще единственного к тому же.

— Если, не дай бог, правда, что этот ирод заявился сюда, то можно себе представить, что за свадьба будет. Реб Гилел, наверно, захочет ее отложить. Что вы скажете, Хевед?

— Как можно отложить свадьбу, если жених с невестой и сваты уже в пути? Сколько, по-вашему, отнимает дорога сюда из Ленинграда? Ой, чего я стою? Скоро прибудет ремонтная бригада, а я еще не приготовила раствор.

Схватив ведра, Йохевед исчезла в ближайшем дворе. Вскоре она появилась у обитой дранкой стены своего дома. Заткнув подол юбки выше колен, она ступила босыми ногами в раствор глины с кизяком и принялась старательно месить, напевая полуеврейскую-полуукраинскую песенку.

— Такая напасть на нашу голову! — заговорила Ита, ни к кому не обращаясь. — Откуда он взялся, чтоб его лютая смерть взяла, боже праведный! А ты, Давидка, вижу, опять принялся за свое? — неожиданно набросилась она на внука, который успел сыграть пока несколько песенок. — Ну что ты себе думаешь?

— Бабушка, я же этюд играю.

— С каких это пор, хотела бы я знать, «Пусть будет солнце и пусть буду я» стало этюдом? Забываешь, кажется, что твоя бабушка уже знает наизусть все гаммы и этюды не хуже, чем, прости господи, кантор знает молитвы.

Лишь теперь Ита заметила невысокого пожилого человека с кожаным чемоданчиком в руке, стоящего на углу переулка. Он улыбался, и его улыбка говорила о том, что человек этот стоит здесь уже довольно долго, наблюдая уловки Давидки, затеявшего свою игру с бабушкой.

— Скажите, пожалуйста, что мне делать с этим неслухом, — пожаловалась Ита незнакомцу. — Учитель музыки Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, тысячу раз наказал следить за этим сорванцом, чтобы он не играл на слух, так как игра на слух, говорит учитель, гибель для ребенка. Игра на слух точно алкоголь, говорит реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович. Сами видите, как он слушается. А кто, думаете, остается потом в ответе? Бабушка, конечно. В наше время во всем, слава богу, виновата бабушка.

— Сколько ему теперь, вашему молодому человеку? — спросил незнакомец, подойдя к вишне, под которой стоял Давидка.

— Десятый пошел, не сглазить бы. Казалось бы, с меня достаточно того, что на мне лежат все заботы по дому, по огороду и все остальное, так нет же, следи еще, чтобы дорогой внучек не пропустил, упаси боже, утреннюю физкультуру, как когда-то, прости господи, нельзя было пропустить утреннюю молитву, и помоги ему — смехота, да и только! — уроки делать. И к кому, думаете, бежит он со своими шарадами, загадками и пионерскими зорьками?..

— А родители где?

— Родители? Днем они на заводе, а вечером бегут на «самодеятельность». Не знаете современных пап и мам?

— Ну да, у меня примерно тоже так. Я ведь тоже, можно сказать, дедушка.

— Одним словом, работы у меня, слава богу, предостаточно. Казалось бы, с меня хватит. Так на тебе — новая напасть. Пошла мода записываться на пианино в кредит. Половина Меджибожа — да что я говорю! — не половина, а почти все местечко и многие колхозники стоят в очереди за пианино. А пока суд да дело, в магазине раскупили все аккордеоны, баяны, гармоники, и музыканты загребают денежки…

— Вот как! А много их, музыкантов, у вас в Меджибоже?

— Откуда сегодня возьмутся музыканты в местечках? Даже Липовец, Липовец знаменитого Столярского, остался, говорят, без капеллы. Я просто не знаю, что было бы, если бы реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, не бросил скорняжить и не взялся бы снова за музыку. Знаете, просто жаль человека — его же разрывают на части… Ах, разговорилась и даже забыла попросить вас присесть! Давидка, вынеси гостю стул!

— Спасибо, мне сидеть некогда. Скажите, пожалуйста, где здесь у вас живет Гилел Дубин?

— Портной реб Гилел? Вот тут у нас, в переулке Балшема, живет он, напротив слесарной, вон там, где точило стоит.

Незнакомец посмотрел в ту сторону, куда показала Ита, и увидел два домика-близнеца с высоким цоколем, красными ставнями и стеклянными дверьми. На двери ближайшего домика был нарисован сифон, а у крыльца соседнего стояло точило с прикрепленной к нему жестяной кружкой, куда бросали деньги за пользование им.

— Что вы так странно смотрите на меня? — спросил вдруг незнакомец.

— Кто, я? — спохватилась Ита. — Просто хотела спросить, зачем, собственно, вам нужен реб Гилел? Вы его родственник?.. Ваш выговор не очень-то похож на наш. У нас на Подольщине говорят немного иначе.

— А как говорят у вас на Подольщине?

— Что значит как? Вот так, как я говорю. Откуда же вы приехали?

— Из Москвы.

— Ой, из Москвы! Борух! Борух! Подойди сюда! Ой, чтоб вы были здоровы! Знаете, о чем я вас попрошу? Может, возьмете две-три баночки варенья для моего сына? У меня там сын, женатый, работает у Лихачева, на ЗИЛе… Брысь, злодейка! Она, кажется, уже нашкодила, эта воровка! — крикнула вдруг Ита и бросилась во двор за удирающей кошкой.

Приезжий обратился к Давидке:

— А ну, маэстро, покажи-ка, что ты умеешь. Не бойся, твой дирижер занят теперь кошкой.

Не успел Давидка прикоснуться к клавишам, как появилась Ита. В одной руке она держала зарезанную курицу, а в другой — небольшую разделочную доску.

— Еще секунда — и нечем было бы справлять субботу. — Она села на крылечко и принялась разделывать курицу. — Вы, я вижу, присматриваетесь к мебели. Если хотите купить, мы слишком торговаться не будем.

— Вы собираетесь выехать отсюда?

— Выехать? Мы за свою жизнь, благодарение Богу, достаточно наездились. Это наш московский сын, работающий у Лихачева, прислал нам новый гарнитур. Вот мы старую мебель и выставили для продажи.

— И вы здесь ждете покупателя? Не лучше ли отвезти мебель па базар?

— Ой, чтоб вы были здоровы! Вы думаете, здесь вам Москва? У нас в местечке, если надо продать какую-нибудь громоздкую вещь, ее выставляют на улицу перед домом. Дай боже так скоро избавиться от всех напастей, как скоро найдется покупатель!.. Борух! Борух! — снова крикнула она мужу. — Нашла на человека блажь корчевать, никак не оторвешь его. Так вы мне окажете добрую услугу и возьмете для моего сына варенье? Борух!

Наконец появился Борух с заступом в руке. Увидев незнакомого человека, он протянул ему руку и, обратившись к жене, спросил ее:

— Ита, ты меня звала?

— Разве его дозовешься?! Только и знает, что копаться в земле. Стоит ему увидеть свободный клочок земли, как он тут же принимается раскапывать его и засевать. Тебе что, мало своего огорода и садика, что ищешь себе новых поместий?

У Боруха тихий, мягкий голос, даже когда он сердится.

— Не люблю, когда говорят глупости. Я, что ли, ради наживы делаю это? Перед войной, — обратился он к незнакомцу, — у нас, как и во всех еврейских местечках, дом на доме стоял. Пришли гитлеровцы, будь они прокляты, и развалили все лучшие дома — золото искали…

— Чтоб их смерть искала!

— Чем же я виноват, что не могу равнодушно смотреть на осиротелую землю? Она, земля, как вам известно, не бесплодна. Даже если не засеешь ее, она все равно что-то родит. Но важно ведь, что именно. Если б я не развел кругом несколько садиков и огородов, тут вырос бы такой лес крапивы и бурьяна, что не видно было бы домов. Дай бог, чтобы сегодня же появился бульдозер и оставил меня без моих поместий.

— Боюсь только, что, пока бульдозер доберется до твоих поместий, они высосут из тебя все соки. Ты совсем забываешь, что уже вышел из игры, что ты уже пенсионер, дай бог тебе жить до ста двадцати лет! Ты так увлекся своими землями, что даже не спрашиваешь, откуда этот человек приехал. Они ведь из Москвы!

— В таком случае еще раз шолом алейхем вам. Мы с Москвой в довольно близком родстве.

— Я им уже рассказала.

— Так зайдемте, будьте добры, в дом. Какие бы вы хотели: три на четыре, четыре на шесть или, может, кабинетные вам сделать?

— Что ты морочишь человеку голову своей фотографией? Они спрашивают о портном Гилеле.

Борух несколько растерялся.

— Зачем вам, к примеру, нужен реб Гилел? Порадовать новостью? Его нет дома, уехал…

— Какой новостью?

— Не слыхали разве?

— Откуда мне слыхать, если я только что приехал? Что-нибудь случилось?

Борух помолчал, разглаживая густую, жесткую бороду, словно советуясь с ней: сказать или не сказать?

— Мы, собственно, еще сами не знаем точно. Мало ли что могло показаться нашему Йоне.

— Все же…

— Если это, не дай бог, правда… — начала было Ита, но Борух перебил ее:

— Как ты думаешь, если б Алешка остался жив, неужели он за все двадцать лет не дал бы о себе знать? У него ведь живет здесь родная сестра. А кроме того, как он не побоялся вернуться сюда? Нет, его наверняка давно уже нет на свете.

— Но Хевед говорит, что Йона сам видел его сегодня.

— Слепой видел, как хромой бежал! — Борух махнул рукой и спросил приезжего: — Так зачем же вам нужен реб Гилел? Хотите себе что-нибудь пошить?

Ита не дала гостю ответить:

— И взбредет же тебе такое на ум. Человек приехал из столицы, а ты его спрашиваешь, не собирается ли он у нас пошить себе что-то. В Москве что, уже перевелись портные?..

Давидка, все время прислушивавшийся к разговору, начал потихоньку наигрывать отрывки мелодий, попурри из разных песен. Никто, кроме приезжего, кажется, не заметил этого.

— Послушайте, чего вы стоите? За те же деньги можно и присесть! — воскликнул Борух, вынося из дому стул. — Гилел, наверно, еще так скоро не вернется. Летичевский автобус должен прибыть не раньше пяти вечера, к тому же может еще случиться, что он часика на два опоздает.

Присев, гость обратился к Боруху:

— Вы, кажется, сказали, что Гилел еще работает? Но, как я слыхал, ему уже за восемьдесят.

— Что же тут такого? Вот есть у нас бондарь Йосл… Ита, сколько ему лет?

— Кому? Бондарю Йослу? Около девяноста, не сглазить бы.

— И все же он каждое воскресенье выносит на базар бочоночек, а иногда даже два. На одну пенсию прожить пока трудновато, и почти все наши пенсионеры подрабатывают понемногу дома.

— А что говорит по этому поводу ваш фин?

— Фининспектор? Теперь, слава богу, другие времена, теперь не приходится завешивать окна и запирать двери. Фининспектор смотрит теперь на все это не так, как раньше. И действительно, какой вред, скажите, пожалуйста, государству от того, что я, Борух Гриц, сфотографирую за день двух-трех человек или, скажем, реб Гилел сошьет костюм кому-нибудь? Разве наше государство не хочет, чтобы людям лучше жилось? Фабрик и заводов, где такие пенсионеры, как я или как реб Гилел, могли бы поработать два месяца в году, как полагается по закону, во многих местечках пока еще нет. А жить, друг мой, надо.

— И на всех хватает работы?

Борух даже подскочил:

— Извините, вы таки живете в столице, но жизни, как я вижу, не знаете. Вам известно, как живется в наше время колхознику?

Тут в разговор вмешалась Ита, еще возившаяся с курицей:

— Я б желала всем нашим друзьям такую жизнь. Село никогда еще так хорошо не жило.

— А это уже давно известно, — продолжал Борух, — когда оживает село, оживает также и местечко. Кто, по-вашему, первый раскупает в магазинах нейлон, «болонью», джерси и тому подобное? И если брюки, не дай бог, шире на какой-нибудь сантиметр против моды или пиджак не так сидит, думаете, наденут? Боже упаси! И к кому идут с такой работенкой? Ателье у нас так загружено, что раньше чем за месяц вам не сделают. А реб Гилел или другой портной-пенсионер сделает за один день. То же могу сказать и о себе: кому срочно нужна фотокарточка, тот идет ко мне: я до пенсии тоже работал в ателье, и меня знают. Дорогу ко мне все находят, хотя, как видите, вывеска у меня не висит и витрины тоже нет.

— Борух, — отозвалась Ита, — а ну-ка сфотографируй их, интересно, что скажет Москва. Сделай им цветную.

— С удовольствием!

— Отложим, думаю, на другой раз. Я еще не уезжаю.

— А почему не сегодня? Денег я ведь у вас не требую. — И Борух направился в дом за фотоаппаратом.

Приезжий, наблюдавший все время за Давидкой, положил руку ему на плечо и спросил:

— Ну а еврейские песни умеешь играть?

— Что за вопрос! — вмешалась Ита. — Дайте ему волю играть на слух, и он вас угостит такими вещицами, которых теперь и не услышишь.

— А «Фрейлехс моей матери» ты умеешь играть?

Но тут из дома вышел Борух со своим древним, громоздким фотоаппаратом на штативе.

— Пейзаж, — заметил он, как бы извиняясь, — не совсем здесь подходящий: с одной стороны — таз с вареньем и выставленная мебель, с другой — разделанная курица…

— Дедушка, — отозвался Давидка, — сфотографируй их в садике под грушей.

— Неплохая мысль. Как говорится в наших священных книгах: «Нет ничего красивее дерева». Ита, идем тоже с нами.

— Смотри, Давидка, — наказала ему, уходя, Ита, — как бы кошка не вздумала полакомиться курятиной.

— Знаешь что, бабушка, я ее запру в доме. Кис-кис-кис…

Не успели Ита, Борух и приезжий скрыться в садике, а Давидка с кошкой войти в дом, как в переулке поднялся шум. Женщина в пестром платке, спустившемся ей на самые глаза, всеми силами вцепилась мужу в полу пиджака, умоляя его:

— Йона, не ходи, прошу тебя!

— Ципа…

Но Ципа не давала ему слова вымолвить и твердила свое:

— Не пущу! Пожалей хотя бы меня. Не надо с ним связываться. Это же разбойник, он может тебя и ножом пырнуть.

— Плевать я на него хотел. Связанного волка нечего бояться.

— Послушай меня, Йона, не ходи! Разве, кроме тебя, больше некому идти?

Йона рассердился:

— И ты можешь такое говорить! Иди домой! Я скоро вернусь. Пока реб Гилел в Летичеве, нужно, чтобы этот бандит убрался отсюда ко всем чертям.

— Так он тебя и послушает.

— Увидим.

— Один ты не пойдешь! Я позову людей.

— Прошу тебя, не шуми, иди домой! Ничего со мной не станется. Связанного волка бояться нечего.

Йона вырвался из рук жены и быстро зашагал огородами к речке.

— Ой, несчастье мое! — вскрикнула Ципа. — Тот еще, не дай бог, убьет его. Йона! Йона! — кинулась она за мужем. — Подожди, я тоже иду с тобой! Йона! Йона!..

Плотно прикрыв за собой дверь, Давидка уселся на крыльце и заиграл. Начал он с этюдов, заданных ему учителем, но, услышав жалобное мяуканье кошки, перешел на какую-то мелодию, напевая: «Колодец, колодец и кошка…»[20]

Из садика вернулись Ита, Борух и приезжий. Последний как бы оправдывался перед ними:

— Я разве скрывал от вас? Разве вы меня спрашивали, кто я, что я, а я вам не ответил?

— Что вы, реб Манус, никто вас не упрекает. Так вы, оказывается, музыкант?

— Тысячу раз извините меня, милая, я не просто музыкант, а оркестрант оперного театра

— Оркестрант, говорите? Пусть будет оркестрант.

— Ита, дай же слово сказать. Все-таки не понимаю, как это вяжется, — спросил Борух, — послали вас сюда, говорите вы, родители невесты? Но они ведь живут в Ленинграде, а вы живете, кажется, в Москве.

— Оркестранта Театра Станиславского и Немировича-Данченко знают также и в Ленинграде.

— Вы, я вижу, богач, не сглазить бы, точно как наш Йона, — сказал Борух, поглядывая на ордена и медали на груди у Мануса.

— Не жалуюсь. Этот орден я заслужил в театре, а вот звездочки и медали принес с фронта. Там я тоже играл, только не на скрипке и не на кларнете, а на гармате[21] я там играл, как сказано у одного нашего поэта.

При этих словах Мануса Давидка начал декламировать:

— «Играешь на барабане? — Нет, генерал! — Ну а на флейте? — Нет, генерал! — На чем же играешь, скажи, солдат! — На пушке играю, — ответил солдат».

— Парнишка ваш, вижу, знает еврейский!

— А почему ж ему не знать?

— Так вот, тридцать лет проработал я в театре. Теперь я уже на пенсии, но два месяца в году играю там. А остальные десять месяцев делаю почти то же, что и вы, — подрабатываю понемногу, имею, так сказать, собственную капеллу. Играем на свадьбах, на юбилеях, на всяких других торжествах. Я сам играю на четырех инструментах. Четвертый инструмент, скрипку, я оставил дома. Хотите знать, как я попал сюда? Отец невесты, Матвей Арнольдович, вызвал меня из Москвы в Ленинград, чтобы я со своей капеллой играл на свадьбе его дочки…

Ита удивленно глянула на Мануса:

— На чьей, вы сказали, свадьбе?

Манус, словно не заметив, как Борух с Итой переглянулись, продолжал:

— После свадьбы Матвей Арнольдович говорит мне: «Поезжайте к моему свату в Меджибож на несколько дней раньше и разучите с местными музыкантами несколько современных вещиц — скажем, „Семь сорок“, танго „Суббота“, „Билет в детство“, твист…» Одним словом, заказал целую программу для дубль-свадьбы…

— Ничего не понимаю, — перебила его Ита, — разве они уже справили свадьбу? И что это за дубль-свадьба?

— Ну, так говорится. Вот я и приехал.

— Послушайте, — схватил Борух Мануса за руку, — может, вы насовсем останетесь у нас? Вас тут озолотили бы.

— Так они и возьмут да бросят Москву и Ленинград ради переулка Балшема и Гершеле Острополера. Скажите мне лучше, каков этот сват. Он приличный человек?

— Матвей Арнольдович? Да, видимо, очень приличный человек. Говорят, он занимает в Гостином дворе довольно высокое положение.

Борух скривился:

— Не очень-то почтенное занятие. Не знаю, как у вас там, но у наших здесь торговля не в большом почете. Знал бы реб Гилел, чем занимается сват, навряд ли породнился бы с ним. Ох, сколько этот Гилел настрадался! Единственный во всем Меджибоже, которому чудом удалось спастись.

— Посмотрите только, как силен человек, — отозвалась Ита. — Реб Гилел перед войной был уже дедушкой. И вот пришли фашисты и убили всю его семью. Все, кто не успел эвакуироваться, лежат в земле. Каким же сильным должен быть человек, чтобы после такого несчастья, на седьмом десятке, пойти под хупу в надежде снова стать отцом и дедом! И реб Гилел, как видите, удостоился этого счастья. Посмотрели бы вы, какой у него наследник — рослый, красивый, крепкий!

— Реб Гилел не единственный у Всевышнего. Я недавно был в нескольких местечках и видел, что люди даже старше реб Гилела спешили заново создать семью, чтобы успеть оставить наследника. Очевидно, везде так. Речь ведь идет о жизни, о том, чтобы оставить кого-нибудь после себя.

— Борух, смотри-ка, — перебила Ита мужа, — могу поклясться, что это Ципа там стоит. Она, кажется, чем-то расстроена.

У одного из домиков-близнецов, куда направлялись люди с сифонами за сельтерской водой, — день, правда, был не очень-то жаркий, но шла суббота, — стояла высокая женщина в пестром крестьянском платке на голове и все время бормотала про себя:

— Как я его просила: Йона, не ходи, Йона, не ходи…

— Ципа, что там у вас случилось? — спросил Борух, приблизившись к ней.

От неожиданности Ципа вздрогнула:

— А? Ничего. — Увидев во дворе Боруха незнакомого человека, она кивнула на него: — Кто это у вас?

— Музыкант Манус, приехал на свадьбу.

— Да, нам теперь только музыкантов не хватает. Ох и заварилась у нас каша! Мой Йона, горе мне, ведь теперь у него…

— У кого?

— У злодея, чтоб он провалился!

— А что, он действительно вернулся? Раз так, я тоже пойду к нему.

— Не надо, вы только хуже сделаете. Мой Йона хочет уговорить его, чтобы он убрался отсюда еще до возвращения реб Гилела из Летичева. Мой Йона боится, что, если реб Гилел застанет здесь Алешку, он этого не перенесет.

— Кто еще пошел с вашим Йоной?

— Никто.

— Я возьму с собой алхимика, и мы тоже пойдем туда.

— Боже вас упаси! Йона взял с меня клятву, чтобы я никому не говорила. Этим можно только испортить. Ой, реб Борух, реб Борух, как я боюсь!

— Что вы, Ципа! Ваш Йона был, если не ошибаюсь, солдатом. А учить солдата, как себя вести, не надо. Как там сказано в наших священных книгах: зверя в клетке бояться нечего.

— Зверь все же остается зверем. Как я его просила: Йона, не ходи! Не ходи, Йона!

— Что там у нее случилось? — спросила Ита мужа, когда тот вернулся.

— Ничего.

— А все же?

— Я же тебе говорю, ничего.

Борух взял заступ, собираясь уйти, но Ита его задержала:

— Борух, пятак есть у тебя?

— А что?

— Так будь добр, наточи нож. Я уже не в силах мучиться с ним — тупой, ничего им не отрежешь.

— Бабушка, наточить нож стоит гривенник.

— Как вам нравится мой контролер? «Точило», Давидка, должен мне пятак. И по дороге заряди уже заодно у алхимика сифон.

Манус от удивления широко раскрыл глаза:

— У кого, сказали вы, зарядить сифон?

— Человек делает, можно сказать, из воды золото, вот его и прозвали алхимиком. Настоящее имя его Кива. — И Борух, захватив с собой нож и стеклянный сифон, направился к домикам-близнецам с высокими цоколями.

— Не забудьте запастись кассетами — ленинградцы, чтоб вы знали, любят фотографироваться! — крикнул ему вслед Манус и обратился к Давидке: — Так на чем мы с тобой остановились, маэстро?

— На «Фрейлехсе матери».

— Да, на «Фрейлехсе моей матери», — вздохнул Манус. — Кроме этой мелодии, которую мать мне часто пела в детстве, у меня больше ничего не осталось от нее. Даже яма, в которой фашисты ее расстреляли, не знаю, где находится. Я назвал эту мелодию «Фрейлехс моей матери» и играю ее на всех свадьбах, праздниках. Она для меня как бы поминальная молитва по погибшей. Теперь ее играют, кажется, везде и всюду. Как это случилось, что она до вас не дошла?

Манус вынул из чемоданчика кларнет и заиграл. Он играл, закрыв глаза, и, казалось, мысленно унесся отсюда куда-то далеко-далеко. Закончив играть, он предложил Давидке:

— Теперь, маэстро, попробуй сыграть это на своем аккордеоне. — Прослушав игру Давидки, Манус сказал Ите: — У мальчика, мадам, неплохой слух, из него выйдет толк… Ну а мне пора идти, время не ждет.

— К чему такая спешка? Реб Гилел так скоро не вернется, и жена его тоже уехала с ним.

— Тогда я пройдусь немного, посмотрю ваше местечко.

— У нас здесь есть что посмотреть. Сюда еще и теперь многие приезжают… Постойте, знаете что… — Она вдруг крикнула на весь переулок: — Хевед! Хевед!.. Вы видите вон ту женщину, которая месит глину? Это наш гид. Мы ее так и прозвали: гид Йохевед. Приедет кто-нибудь к нам, она его водит по местечку, показывает ему все достопримечательности. У нее вы можете узнать о Балшеме, о Виленском гаоне, о Наполеоне, о Гершеле Острополере и о многом другом. Давидка, возьми лукошко, — велела Ита внуку, — и пойди нарви черешни. Хе-евед!

Но прошло довольно много времени, пока Йохевед — подол юбки у нее по-прежнему был заткнут выше колен, босые ноги в растворе — явилась, давая о себе знать своим звучным голосом:

— Кто меня звал?

— Тысячу извинений, уважаемая, — выступил ей Манус навстречу, — это вы гид Йохевед?

— Да, я гид Йохевед. А в чем дело?

— Хотел бы попросить вас показать мне ваше местечко.

— Что, собственно, можно теперь показать? Такое же, точь-в-точь как и все нынешние местечки, где побывали фашисты. Но вы, наверное, хотели бы, насколько я понимаю, побывать на могилах Балшема и Гершеле Острополера. Так подождите минуточку, я сейчас переоденусь, и мы пойдем.

Подняв с земли щепку, Йохевед принялась счищать раствор с ног. Неожиданно она выпрямилась и зажмурила глаза:

— Знаете, ваше лицо мне очень знакомо. Вы, случайно, не из областного собеса? Мне кажется, я вас там видела.

— Возможно, вы меня и видели, только не в собесе. У Станиславского и Немировича-Данченко могли вы меня видеть.

— У кого, сказали вы? Значит, не из собеса? Жаль.

— А что?

— Да так. Будь вы из собеса, вы б могли замолвить за меня словечко. Откуда мне было знать, что надо хранить все бумажки. Вот у меня завалялась одна бумажка о том, что я была деклассированной. Но местные собесники говорят, что к трудовому стажу она отношения не имеет. Вот и приходится изворачиваться.

— Что значит, по-вашему, изворачиваться?

— Мне, например, ремонтируют сейчас дом — он коммунхозовский, мой домик немцы разрушили, — вот я и попросила, чтобы меня включили в ремонтную бригаду. Подумаешь, трудная работа — обить стены дранкой и приготовить из глины и кизяка раствор… Так с чего вы хотите начать? Со старого кладбища, с крепости, с Буга или отсюда, с переулка, где жил Балшем?

— Как хотите.

— Тогда начнем с соседней улочки, с Болотинки. Там, на этой Болотинке, жил, согласно преданию, наш Гершеле Острополер, прославившийся на весь мир. Кто не знает его проделок! — Гид Йохевед вдруг залилась долгим смехом: Я как раз вспомнила историю о том, как Гершеле привел к богачу гостя на субботу. Постойте, сколько времени вы собираетесь у нас пробыть?

— Наверно, до конца недели.

— В таком случае вы еще сможете побывать у нас и на еврейской свадьбе. Давно-давно здесь не было свадьбы. И откуда ей быть, если молодежь, окончив школу, сразу же уезжает на заводы, в институты. И когда дело доходит до свадьбы, ее справляют в городе. Сын реб Гилела, Либерка, после школы тоже поехал учиться, в Ленинград поехал. Но когда он задумал жениться, реб Гилел настоял на том, чтобы свадьбу справили непременно здесь, в Меджибоже.

— А вы хотели бы, чтобы человек в таких летах тащился в Ленинград?

— Мало, думаете, он ездил к сыну в гости? Реб Гилел имел в виду совсем другое — ему хотелось порадовать местечко. А радовать разбитые сердца у нас, в Меджибоже, — самое богоугодное дело. И вот уже целую неделю только и делают, что пекут, жарят и варят. Ради этой свадьбы наняли на субботний вечер большой зал пищевого комбината и сам Гилел поехал сегодня в Летичев договариваться с музыкантами.

Манус показал на себя:

— Музыканты уже здесь.

— Вот это новость! Что же вы молчали? Боюсь только, как бы свадьба не была омрачена. Вы, наверно, уже слыхали нашу веселенькую новость?

— Алешка?

— Смотрите не проговоритесь Гилелу, он все же старик, девятый десяток пошел, да и пережил немало. Лучше будет, когда узнает эту новость потом, после свадьбы. Веревочник Йона побежал к этому злодею, чтобы тот хотя бы на время свадьбы убрался из местечка. Значит, идем? Я только вот оденусь. Да, простите, забыла спросить, как вас зовут.

— Эммануил Данилович, а просто по-еврейски — Манус.

— А меня зовут и по-еврейски, и по-русски Хевед. Вот как!

Когда Йохевед вышла через несколько минут из дому в коротком платье и туфлях на высоких каблуках, Манус еле узнал ее.

2

Под вечер того же дня, когда солнце уже погружалось в тихий, прозрачный Буг, почти все местечко собралось на горе, в старинной крепости. Люди расселись на грудах разбросанного повсюду кирпича, у разрушенных башен и полуразвалившихся стен и терпеливо ждали, когда распахнутся широкие двери гаража и оттуда выедет во всем своем блеске красная пожарная машина, а из соседнего здания выступит четким шагом местная команда пожарных в полном снаряжении. Даже Гилел со своей молодой еще женой Шифрой пришел поглядеть на соревнования пожарных: кто из них скорее размотает шланг и взберется на самую верхнюю перекладину пожарной лестницы.

На эти соревнования — пожарные называли их учениями — население местечка собиралось как на театральное представление. Сегодня, как ожидают, будет особенно весело, так как в команду набрали несколько новичков. По этому случаю Борух даже прихватил с собой свой фотоаппарат на треноге. Он не отрывает глаз от дверей, из-за которых доносится напряженное, хриплое гудение машины, как если б она, попав всеми четырьмя колесами в трясину, никак не могла выбраться оттуда.

Кроме Гилела и Шифры, все как будто чем-то озабочены, и Борух пытается хоть немного развлечь собравшихся. Он залезает под черное покрывало, которым накрыт фотоаппарат, и оттуда довольно громко произносит:

— Ну и кашляет же она, бедняжка, ну и хрипит, аж страшно становится…

— О ком это вы, Борух? — спрашивает его кто-то.

— Разве вы не слышите, как пожарная машина, бедняга, выбивается из сил?

— Ну что, — спрашивает Ципа Давидку, взобравшегося на крепостную стену и всматривающегося в даль, — моего Йоны еще не видно?

— Нет, тетушка Ципа.

— Горе мне! Как я его просила: Йона, не ходи!..

Борух высовывает голову из-под покрывала и начинает подавать Ципе знаки, чтобы она замолчала. Но Гилел заметил это и спрашивает:

— Ципа, что там у вас случилось?

— Ничего, реб Гилел, ничего.

— Мы же условились с вами, Ципа, — сердито шепчет ей Борух. — Уверяю вас, он придет целым и невредимым.

Заведующий рынком, пожилой коренастый Шая, начинает сердито стучать в двери гаража:

— Эй, пожарные, не тяните душу! Уже четверть седьмого…

— Чего ты так спешишь, Шая? Ты рынок еще не закрыл, что ли?

— Я человек военный, реб Гилел, дисциплинированный, никаких «диалем» не признаю. Сказали — в шесть, так будьте добры начать в шесть. Не так ли?

— Конечно, так, — поддерживает его Борух. — Я только хотел бы знать, Шая, в каком уставе сказано, что заведующий рынком — военная должность?

Давидка, прохаживавшийся по стене, начал вдруг напевать:

Спешите, люди добрые, на рынок, на базар,

Купите, покупатели, дешевый наш товар…

— Я тебе сейчас покажу такой базар, сорванец эдакий, что ты у меня забудешь, в каком классе учишься! — крикнул Шая. — Тоже мне пионер! Это вы, Борух, научили его такой песенке! Думаете, и о вас нельзя подобрать песенку, да еще какую песенку? Но что с вами дебатировать! Если б вы были военным…

— Мне кажется, что я такой же военный, как и вы, Шая. Мы с вами, если не ошибаюсь, вместе пошли на войну.

— Тоже сравнили! Во-первых, я был артиллеристом, а это, надо полагать, кое-что значит. А во-вторых, я узнал, что такое дисциплина, еще тогда, когда вы понятия не имели, с чем это едят. Вы, реб Гилел, наверно, помните, как райком настаивал, чтобы я стал председателем приместечкового колхоза?

— Как же не помнить, помню!

— А теперь? Разве я хотел стать заведующим рынком? В самом деле, какое я имею отношение к торговле, если по профессии я кузнец? Ненавижу торговлю, это у меня, видимо, наследственное. Отец мой и дедушка, как вы знаете, тоже были кузнецами и тоже ненавидели торговлю. Но раз надо, никакие «диалемы» не помогут — выполняй, будь добр! Вот что такое настоящая дисциплина, товарищ Борух!

Тут как ветер влетели Йохевед с Манусом.

— Люди, пожар уже был или еще не был? Уф, напрасно я бежала сломя голову… Итак, Эммануил Данилович, мы с вами находимся, как видите, в крепости, построенной еще до времен Хмельницкого. Борух, уберите вашу «зенитку», я вам все равно не заплачу за фотографию. Говорят — я при этом, конечно, не была, — что Балшем, блаженной памяти, и Гершеле Острополер часто бывали здесь. А уже в мое время здесь стоял драгунский полк. Теперь тут пасутся козы, и пенсионеры приходят сюда развлекаться. Каждую пятницу все бросают свои домашние дела и бегут сюда поглазеть, как пожарные учатся тушить пожар. Настоящий театр!.. Добрый вечер, реб Гилел, добрый вечер, Шифра-сердце! Я вас совсем не заметила. Вы уже давно вернулись? Я привела вам гостя.

Манус подал Гилелу руку и поклонился:

— Шолом алейхем, реб Гилел! Оркестрант Театра Станиславского и Немировича-Данченко Эммануил Данилович Каганов, или просто по-еврейски Манус. Матвей Арнольдович, наверно, вам писал обо мне.

— Так это вы тот самый Каганов, которого наш сват прислал позаниматься с летичевскими музыкантами? Присаживайтесь.

— Мне, по правде говоря, не совсем понятно, почему нельзя было справить свадьбу в Ленинграде. Я думал, что вы, как бы сказать, в таком возрасте, что… ну и так далее. Но вы, я вижу, не сглазить бы, еще в силах, как говорится, побарабанить. А о супруге вашей и говорить не приходится. Если б свадьба была в Ленинграде…

— В Ленинграде, дорогой мой, — перебил его Гилел, — хватит свадеб и без этого. А у нас, кажется, уже не помнят, когда вели молодых в загс. А вы хотите, чтобы я отнял у местечка такую радость — повеселиться на свадьбе молодых?

— Вы уже давно с поезда? — спросила Шифра. — Наверно, проголодались. Идемте, перекусите пока.

— Премного благодарен, дорогая, я уже перекусил.

— Представляю, сколькими историями о Гершеле Острополере напичкала гостя гид наш Йохевед, — вмешался в разговор Шая. — Одного этого достаточно, чтобы человек был сыт целый год. Что же она вам тут показала? У могилы Балшема вы уже были?

Ципа все же не могла себе места найти, беспрестанно спрашивала Давидку, не видно ли Йону, и при этом так вздыхала, что все оглядывались.

— Ципа, мы ведь с вами договорились, — безуспешно пытался Борух успокоить ее.

— А ну, мальчик, подойди-ка сюда, — поманил Манус рукой Давидку.

Проворнее кошки спустился Давидка со стены и подскочил к Манусу.

— Вот этого парнишку, реб Гилел, я также думаю взять в капеллу, — сказал Манус. — Я его сегодня прослушал — из него может выйти неплохой музыкант.

Стараясь отвлечь внимание Гилела и Шифры от Ципы, выбежавшей неожиданно из крепости, Шая с притворной веселостью сказал Манусу:

— Смотрите, чтоб ваш будущий музыкант не угостил меня своей песенкой «Спешите на базар».

— Гилел, как, по-твоему, лучше, — спросила Шифра мужа, — музыкантам приехать сразу сюда или Эммануилу Даниловичу отправиться на эти несколько дней до свадьбы к ним в Летичев? Понимаете, — повернулась она к Манусу, — летичевские музыканты еще и портняжничают, работают в местном ателье…

— А что им остается делать? — заступилась за них Ита. — Театров и ресторанов в местечках пока еще нет, да и свадьбы здесь тоже редко справляют. Так что, если где еще завалялся какой-нибудь музыкант, ему приходится подрабатывать — кто портняжит, кто скорняжит, как, например, наш реб Рефоэл, то есть Рафаил Натанович, а кто идет в парикмахеры.

— А раз человек на службе, — добавил Гилел, — он, конечно, не может надолго отлучиться из дому. Вам, собственно, сейчас ведь все равно, где быть — тут или там. Летичев недалеко отсюда. На автобусе не успеете оглянуться, как будете там.

Пока говорил Гилел, Шая еще молчал. Но Йохевед он тут же перебил:

— Скажите мне лучше, Хевед, что вы показали нашему гостю.

— Рынок вы хотя бы ему показали? — подхватил Борух.

— А болотинские поместья вы видели? — ухмыльнулся Шая.

— Что вы так смеетесь над болотинскими поместьями? — заступилась за своего мужа Ита. — Кабы не мой Борух, Болотинка давно заросла бы крапивой и бурьяном.

— Не надо ссориться, — попросил Гилел. — Пусть будет мир.

Ита отозвала Боруха в сторону и тихо шепнула ему:

— Может, подойдешь туда и посмотришь, что там происходит? Йоны что-то долго нет… Это ведь не шутка. Только один не ходи, возьми с собой кого-нибудь. А может, сразу заявить в милицию?

— Пока еще не надо. Ты только присмотри за аппаратом. Хочу сегодня запечатлеть на фото наших новых пожарных. Я скоро вернусь.

Выслушав всех, Манус согласился съездить в Летичев.

— Ах, Летичев, Летичев! Какое это было еврейское местечко когда-то! Настоящий город, можно сказать, — вздохнул Шая. — А теперь там евреев даже меньше, чем здесь. Ох уж это еврейское упование на промысел Божий! — Шая замолчал.

— Что вы хотите сказать этим? — спросил его Манус.

— Ничего. Хочу только сказать, что если б не уповали на провидение, если б не внушили себе, что можно будет откупиться, то не было бы столько жертв.

— Кто мог знать, что они окажутся такими извергами? — отозвался Гилел. — И кто мог подумать, что у такого порядочного, почтенного человека, как Петр Денисович, вырастет сын-полицай Алешка, чтоб его земля поглотила, если он еще жив!

— Значит, в Летичеве, который, по вашим словам, был когда-то чуть ли не городом, теперь живет еще меньше евреев, чем тут? — опять спросил Манус Шаю. — Что же, по-вашему, получается, конец еврейскому местечку — было, и нет его?

— Почему же конец ему? Кто знает, что время еще покажет. Запомните мои слова: в местечках еще будут справлять свадьбы, и много свадеб.

— Откуда, например, Шая, посыплются свадьбы? — спросил его кто-то.

— От пятилеток. Да-да, от пятилеток! Надо чаще заглядывать в газеты. Там точно указано, сколько заводов и фабрик будет построено в ближайшие пятилетки. А раз будут заводы и фабрики, то непременно будут и женихи и невесты. А раз будут женихи и невесты, то будут и свадьбы. Да и само местечко станет совсем другим. Это ведь ясная «диалема».

В эту минуту Ита увидела возвращающуюся Ципу и бросилась к ней:

— Ципа, я послала туда моего Боруха.

— Ой, дорогая, боюсь, как бы не было уже поздно.

— Чтоб вы были здоровы! Вы же слыхали, что Йона говорит: связанного волка нечего бояться. Давидка, подойди сюда! Полезай на стену и, как только увидишь дядю Йону или дедушку Боруха, немедленно дай нам знать, но так, чтобы никто не заметил. Понял?

Давидка мигом взобрался на стену и зашагал туда и обратно, старательно вглядываясь в окрестность.

Наконец двери гаража распахнулись и показались несколько пожарных в брезентовых робах, медных касках и при полной амуниции. Они толкали перед собой красную пожарную машину. Впереди, трубя в горн, выступал алхимик Кива.

— Хватит тебе дуть в рог, Кива, пора взяться за работу! — крикнул Шая.

— Сто-ро-нись!

— Ша, не шуми! — отозвалась Ита. — Люди уже посторонились без твоей команды. Ой, он мне еще опрокинет мою «зенитку»! — вскрикнула она. — Помогите кто-нибудь перенести фотоаппарат!

— Что это у вас случилось? — подозвал Гилел Киву. — Что было бы, если б, не дай бог, на самом деле случился пожар? Вы же опоздали на целый час.

— На то они пожарные, чтобы опаздывать. К себе в алхимическую лабораторию он не опоздает, — съязвил Шая.

— Еще неизвестно, кто из нас алхимик, — парировал Кива.

— Только не ссорьтесь, прошу вас. Пусть будет мир, — попросил Гилел.

— Ну, слава богу, Кива уже вытащил наконец секундомер. Шая, вы не помните, сколько времени это у него продолжалось прошлый раз?

— Ровно три с половиной минуты. Он тогда занял второе место.

— Третье место! — крикнул со своего наблюдательного пункта Давидка. — Второе место занял мой папа.

— Может, дедушка? Ита, куда делся Борух? Он, кажется, собирался сфотографировать пожарных.

— Он скоро вернется.

— Давидка!

— Нет, тетя Ципа, никого еще не видно.

— Горе мне!

— Что с вами, Ципа? У вас, упаси боже, что-то случилось? — снова спросил Гилел.

— Ничего не случилось, — ответила за нее Ита. — Ой, кажется, начинают! Ну да…

Над машиной поднялась длиннющая лестница. Высокий пожарный в очках вытащил из гаража длинный шланг и начал быстро разматывать его. Прикрепив один конец шланга к насосу, он с другим концом в руке проворно взобрался на самый верх лестницы.

Кива, глядя на секундомер, объявил, словно приговор:

— Четыре минуты девятнадцать секунд. Много! Слезай!

После того как еще несколько пожарных повторили это упражнение, Кива обратился к Гилелу:

— Реб Гилел, вот вам секундомер, и, когда я крикну вам: «Есть!», вы, пожалуйста, скажите, сколько это у меня продолжалось. Раз, два, три… Начали!

— Ровно пять минут! — крикнул Шая.

— Шая, не забивай мне голову! Из-за тебя я забыл остановить секундомер. Мне кажется, что прошло ровно четыре минуты.

— Я же должен точно знать, — сказал Кива.

— Ну что же, еще раз полезешь на небо. Скажи лучше, что ты там видишь. Ты ведь торчишь в самом космосе.

— Твой базар я вижу, Шая. Боже, как красив наш Меджибож! Во всем мире нет ничего красивее. Шая, заберись ко мне на лестницу, увидишь хотя бы мир, в котором живешь.

— Я уже достаточно нагляделся на мир, дошел почти до Берлина.

— Какой там Берлин! Где ты в Берлине увидишь такое небо, такие луга, такой Буг!

— Смотрите, алхимик, как бы вы наш Буг не превратили в золото! — крикнула Ита.

— Объясните, пожалуйста, зачем нужна такая длинная лестница, если самый высокий дом у вас здесь — полтора этажа? — спросил Манус.

— Не беспокойтесь, товарищ Манус, у нас будут также и пятиэтажные дома, да еще с лоджиями. Кива, вы еще не видите там бульдозеров и экскаваторов? Попомните мои слова…

— Бабушка, вон дедушка идет! Тетя Ципа!..

Все уставились на Йону и Боруха, показавшихся в воротах. Гилел поднялся и сказал жене:

— Шифра, от нас что-то скрывают…

— Ой, горе мне! — заломила Шифра руки. — С детьми, должно быть, случилось несчастье.

— Шифра-сердце, не волнуйтесь, — успокоила ее Ита, — ничего с вашими детьми не случилось.

— А что же?

Гилел шагнул к Йоне:

— Йона…

— Не спрашивайте, реб Гилел.

— Скажи ты ему, Борух, — шепнула Ита мужу.

— Вернулся злодей Алешка.

Гилел словно окаменел:

— Алешка?!

Кива спрыгнул с лестницы, отозвал Йону в сторону.

— Что он ответил?

— Я, сказал он, свое отсидел и теперь могу жить где хочу. Тут, сказал он, я родился и тут буду жить! Чтоб он провалился!..

— Даже на эти несколько дней, когда будут справлять свадьбу, он не хочет уехать?

— Нет!

Гилел резко выпрямился:

— Алешка?

— Успокойся, прошу тебя!

— Идем, Шифра!

Борух загородил Гилелу дорогу:

— Вы не пойдете к нему. Этот злодей…

— Идем, Шифра!

Никто больше не задерживал Гилела.

3

Окно закрыто, но опущенная занавеска колышется, словно дрожит от гневных слов Наталии Петровны. Алексей молчит. Он лежит на кушетке в углу комнаты, курит папиросу за папиросой и следит за сестрой, шагающей по комнате и ежеминутно готовой броситься на него с кулаками.

— Господи боже, за что такое наказание? Почему гром не разразил тебя прежде, чем ты вырос? Боже праведный, прибрал бы он тебя!

— Ругай, ругай, сестрица, ты еще доругаешься у меня.

Наталия кинулась к нему:

— Сестрицей он меня зовет! Какая я тебе сестрица? Знал бы батька, что станешь прислужником фашистов, он бы тебя еще маленьким задушил собственными руками. Из-за тебя, пес, маманя сошла в могилу раньше времени. Господи, как только носит тебя земля! Откуда ты взялся на нашу голову? Я думала, давно уж подох как собака…

— Говори, говори, ты у меня сегодня договоришься.

— Ты, может, и меня тоже, как внука Гиляровича… Как ты смел вернуться сюда?

— А куда я мог вернуться оттуда?

— Тебе уже мир тесен? Не мог осесть где-нибудь в другом месте, где никто тебя не знает, и гнить там, пока не сдохнешь. И надо же до такого додуматься — вернуться сюда!

Алексей вытащил из бокового кармана свой новенький паспорт и помахал им:

— У меня такой же паспорт, как у тебя, как у Йоны, который пришел меня стращать, грозить мне, напоминать о том, что было двадцать лет тому назад. Я за все расплатился, честно отсидел, как говорят у нас, от звонка до звонка. Так чего хотят от меня? Никуда отсюда я не уеду. Тут мой дом, тут я родился, тут…

— Истязал людей, — перебила его сестра.

— Наталка, чтоб я больше не слышал от тебя этого! Запомни, Наталка, я из родного дома не уйду. Он такой же мой, как и твой.

— Я тебе выплачу твою долю, сколько скажешь, но убирайся отсюда. Лучше уходи отсюда по-хорошему.

— Это они, твои евреи, научили тебя пугать меня?

— Пугают обычно зверя, а ты в тысячу раз хуже зверя. Выйди на улицу и послушай, что люди говорят о тебе.

— Кто говорит? Твои евреи?

— Изверг! Кто из евреев здесь остался? Они ведь лежат все в яме. А мало православных ты замучил? Не оскверняй память нашего отца, погибшего на фронте. Убирайся отсюда! Боже праведный, почему его еще в детстве не поразил гром?

— Наталка, не выводи меня из терпения! Если тебе не нравится жить со мной под одной крышей, можешь сегодня же выбраться отсюда. Я по тебе скучать не буду. А им передай, что я не собираюсь помешать их свадьбе. Я это время пересижу дома. Но уехать отсюда — дудки! Этого они не дождутся. — Он опять помахал паспортом и закричал: — Я свое отбыл, за все расплатился! Теперь у меня такие же права, как у всех. Тут мой дом! Я никуда отсюда не уеду! Никуда!.. — Голос его оборвался — в дверях показался Гилел.

…Третий день после резни. Третий день, как Гилел, единственный оставшийся в живых еврей в местечке, справляет траур по загубленным. Он сидит на низеньком стульчике, в ермолке, в носках, и шьет полицейский френч. Одинокий луч предвечернего осеннего солнца, прокравшись сквозь завешенное окно в комнату, скользит по голой стене, забирается на незастланный стол, на деревянную кровать, на швейную машину и, не найдя там ничего, снова скользит по стене, где медленно гаснет.

Гилел шьет и, кажется, не замечает, что делает, он не слышит собственного голоса, повторяющего все время одно и то же, одно и то же:

— Бог дал, Бог взял… Он дал, Он взял… Бог дал… взял… Он взял и Он… — Запутавшись, Гилел бормочет, словно в забытьи: — Ты избрал нас между всеми народами… между всеми народами… — Вдруг, будто лишь теперь осознав все, что произошло, он вскакивает, швыряет в сторону френч и кричит придушенным голосом, воздев руки горе́: — Ты избрал нас между всеми… избрал нас… Чем, чем, Господи, я заслужил милость Твою, что Ты из всей общины избрал меня? Ты оставил меня в живых, дабы я совершил богоугодное дело: справлял траур и читал заупокойную молитву по убиенным? — И Гилел начинает как бы в замешательстве напевать: — Исгадал веискадаш шмей рабо… Да будет возвеличено и благословенно имя Твое за великую милость, которую оказал Ты Фейге моей, детям и внукам моим и всем евреям местечка, забрав их к Себе с грешной земли… Тебе, видно, не хватало там невинных душ… — Сгорбленный Гилел с каждым словом все больше выпрямляется, становится как-то выше, его надломленный голос наливается силой. — На суд! Ты слышишь? На суд вызываю Тебя, чтобы Ты наконец сказал, чего Ты хочешь. Каешься, что создал человека по образу Своему? Так ты уже раз пожалел об этом и ниспослал потоп. Кто просил Тебя тогда посадить в ковчег Ноя? Боялся, что Тебе будет скучно? Ты же мог вместо Ноя посадить в ковчег лишнюю пару тигров. Ибо что такое тигр по сравнению с человеком? Невинный голубь. И сколько раз Ты уже жалел после потопа, что сотворил человека? Доколе Ты будешь каяться? — Гилел опускается на стул, но тут же вскакивает: — А! Может, тот самый, что позавчера вырезал все местечко, может, он и есть образ Божий? Почему, когда праотец Авраам занес нож над сыном Исааком, Ты послал ангела, чтобы тот остановил руку Авраама, а когда они… Чем, я Тебя спрашиваю, малютки в колыбельках грешнее Исаака, что Ты дал их вырезать?! Удивительно еще, как Ты меня не выдал, что я спрятал внучка Ехилку в корзине, когда начальник полиции, гнавший нас к яме, приказал мне, как единственному портному, вернуться домой.

Заперев на задвижку дверь, Гилел подходит к кровати и вытаскивает из-под матраца кошечку, сшитую им для внучка, спрятанного в погребе.

Уже третий день лежит он там в далеком углу под кучей тряпья и все время просится к маме и бабушке. Скорее бы наступила ночь, чтобы он, Гилел, мог спуститься в погреб и взять Ехилку к себе. А под утро он отнесет его обратно в погреб. Но как долго это может тянуться? К кому же отнести ребенка, если за укрытие еврея грозит расстрел, виселица…

— Что делать?! — кричит Гилел. — Скажи, Создатель, что делать? Может, положить Ехилку в корзину и пустить по Бугу, как некогда пустили корзину с пророком Моисеем по Нилу? Что толку в том, что ангел выхватил Моисееву ручку из горшка с золотом и опустил ее в горшок с огнем? Все равно вопят, что мы поклоняемся золотому тельцу. — Гилел чуть приподнимает оконную занавеску. — Видишь, как разваливают дома? Золото ищут! Не помог горшок с огнем.

Опустив занавеску, Гилел долго прислушивается к гнетущей тишине:

— Бедный ребенок! Еще трех годиков нет, а уже понимает, что нельзя жаловаться, нельзя плакать. Он только все спрашивает, где мама, где бабушка… У Него спроси, у Него! — поднимает Гилел кулак. — У этого кающегося грешника! Ты опять жалеешь, что сотворил человека? Так ниспошли новый потоп, чтобы все и вся смыть с лица земли! Преврати опять в прах, в ничто!

Сильный удар в дверь наполняет дом страхом. Гилел хватает френч и, прикрываясь им, как щитом, направляется к двери.

— Кто там? — испуганно спрашивает он.

— Чего запираешься средь бела дня?

«Вот он, созданный по образу Божьему», — думает Гилел, отпирая дверь полицаю Алексею.

— От кого ты прячешься, Гилька? — Алексей панибратски хлопает Гилела по плечу. — Не бойся, я не за тобой пришел. — Он внимательно оглядывается вокруг, словно ища кого-то.

От страха у Гилела выпадает френч из рук, но он успевает подхватить его, прежде чем Алексей это замечает.

— Ты, Гилька, счастливец. Всех твоих мы отправили к вашему Богу, а тебе начальник наш подарил жизнь. Кому ты шьешь этот френч?

— Вашему начальнику.

— А мне когда сошьешь?

— Когда скажешь, Алешка.

Алексей со всего размаха ударяет Гилела в лицо так, что у того слетает ермолка с головы.

— Я тебе задам такого Алешку, что забудешь, как тебя зовут.

— Извините, ваше благородие.

— Признайся, Гилька, тебе когда-нибудь снилось, что будешь меня называть ваше благородие? А что я могу поставить тебя к стенке, тебе снилось? Завтра, Гилька, я принесу тебе сукно. Помни, если не сошьешь мне к сроку… — Он уже собирается идти, как вдруг замечает на столе кошечку. — Кому ты это шьешь кошечек?

— Кому же я могу шить, ваше благородие? — растерянно лепечет Гилел. — Вы же знаете, что в местечке остался только я один. Это кто-то из моих внучков забыл ее взять с собой в могилу.

Но тут Алексей замечает на другом конце стола блюдечко с манной кашкой и чуть не подскакивает от радости:

— Манная кашка? Это тоже забыл кто-то из твоих внуков? Вот почему ты заперся средь бела дня! Скажи, кого ты прячешь?

— Кого могу я прятать, если всех моих убили? Это я себе сварил кашу.

— Меня ты хочешь обмануть? Полицию, Гилька, не проведешь. Смотри, Гилька, если я кого-нибудь найду у тебя… — И Алексей принимается тщательно шарить по комнате, перетряхивать кровать, выстукивать стены. Ничего не обнаружив, он переходит в кухню.

— Боже милостивый, — шепчет Гилел про себя, — сверши чудо, ниспошли ангела, как Ты это сделал с праотцем Исааком! Господи, покажи, что Ты есть, покажи Свою мощь, спаси невинного ребенка…

Неожиданно Гилела как громом поражает голос Алексея из кухни:

— А что там у тебя в погребе?

Гилел бросается в кухню, умоляюще протянув руки:

— Алексей Петрович, ваше благородие…

Но Алексей уже в погребе, и скоро из глубины доносится отчаянный голосок Ехилки:

— Де-душ-ка! Де-душ-ка!..

— Ваше благородие, не отнимайте у меня внучка… Отдайте мне ребенка…

— Вон!

А Ехилка заливается плачем:

— Дедушка, не отдавай меня! Хочу к маме! Де-душ-ка!

— Я не отдам тебя, дитя мое, — успокаивает Гилел внука. — Алексей Петрович, сжальтесь! Не забирайте у меня ребенка… Куда вы его несете?

— К его матери.

— Возьми и меня тоже…

— Де-душ-ка, де-душ-ка! — кричит не своим голосом ребенок.

— Я тут, Ехилка, я иду с тобой, мой голубок…

— Марш назад, слышишь?

Пораженный тяжелым ударом в голову, Гилел замертво падает наземь.

Те несколько мгновений, когда Гилел и Алексей безмолвно стояли друг против друга, видя перед собой тот осенний день, закончились тем, что Алексей первый прервал молчание:

— Я за все расплатился, с меня за все взыскали, я никому ничего не должен…

— Ты еще говоришь, — подскочила сестра к Алексею. — Ты еще смеешь оправдываться!

Гилел, все еще стоя на пороге, повернул голову к приоткрытой двери и кивнул стоявшей на улице Шифре:

— Подойди сюда, Шифра, ближе!

…За столом, на котором чадит маленькая керосиновая лампа, сидят пожилой, болезненный крестьянин Митрофан, его жена Олена, дочь Соломия и ужинают. Вдруг с улицы доносится автоматная очередь.

— Господи, — крестится Олена, — опять стреляют. Что это делается на белом свете, Господи!

— Немцы, наверно, проводят с полицаями учения на полигоне, — замечает Митрофан. — А может, они стреляют просто так, чтобы отпугнуть партизан. Эх, кабы не мои болячки!

— Тише!

Снова раздается автоматная очередь. Соломия припадает лицом к столу:

— Ой, мама, ой, мамонька!

— Что случилось? — испуганно спрашивает Олена.

— Ой, мамонька, это, наверно, расстреливают летичевскую бригаду.

— Не может быть, — говорит Митрофан. — Совхоз и так нуждается в рабочих руках, как же немцы станут расстреливать бригаду молодых, здоровых людей, которых они сами отобрали? Не может этого быть!

— Ой, что вы знаете! Вы не видали, как фашисты и полицаи измывались над ними. Ох и бандит же этот Алешка!

— Господи, когда наконец их постигнет Твоя кара!

Давясь слезами, Соломия рассказывает:

— Сегодня утром в совхоз пришли несколько полицаев с Алешкой во главе и, вместо того чтобы вывести летичевскую бригаду в поле на работу, ее заперли в сарае, поставили охрану и никого близко не допускали. Ой, мамонька!

Олена вздрогнула:

— Кажется, стучат.

— Да, стучат, — подтверждает Митрофан и, прихрамывая, направляется к двери.

— Ой, немцы!

— Немцы, мама, не так стучат.

Через минуту Митрофан возвращается с молодой девушкой. Замерзшая, в одной рубашке, волосы растрепаны, она останавливается на пороге, растерянно оглядываясь.

— Шифра! — вскрикивает потрясенная Соломия.

— Где я? — голос Шифры еле слышен.

Олена подходит к ней, берет ее за руку:

— Зайди, не бойся.

— Шифра, ты меня не узнаешь? Я же Соломия Казаченко, доярка на ферме.

— Соломия Казаченко? — Шифра хочет вспомнить, но не может и все повторяет: — Казаченко? Соломия?

— Откуда ты идешь?

— Из ямы…

— Господи, — крестится Олена и тихо спрашивает Шифру: — Тебя никто не видел?

— Не знаю. Где я?

— Среди людей. Полезай на печь!.. Соломия, — обращается Митрофан к дочери, — дай ей во что одеться и накрой ее моим тулупом. Смотри, как она продрогла.

— А что с вашей бригадой, Шифра? — спрашивает Соломия.

— В яме… все в яме.

— Митрофан, как ты думаешь, спрашивает Олена мужа после того, как Соломия помогла Шифре взобраться на печь и укрыла ее отцовским тулупом, — никто ее не видел? Может, перевести ее в сарайчик или спрятать на чердаке?

— Пусть раньше согреется немного. Не видишь разве, что с ней творится? Она словно не в себе, из могилы вылезла.

— Господи, — вздыхает Олена, ломая руки, — как Ты можешь терпеть такое?

Проходит несколько минут, и снова раздается стук в наружную дверь, теперь гораздо более сильный и уверенный.

Соломия спрыгивает с лежанки:

— Немцы!

— Что делать, Митрофан? Мы пропали!

Стук в дверь становится все сильнее, кажется, ее вот-вот выломают.

— Что будет, то будет. Надо открыть.

— Стой, папа! Скорее карты сюда! — Соломия хватает лампу со стола, прикручивает фитиль и вешает на гвоздь возле печи. — Папа, возьмите карты и лезьте с мамой на печь. Живее!

Когда Олена и Митрофан сидели уже на печи, прикрывая собой Шифру, и начали играть в карты, Соломия громко крикнула:

— Сейчас, сейчас, я одеваюсь, подождите минутку!

Взбешенный, пьяный Алексей врывается в дом с револьвером в руке:

— Почему сразу не открыли дверь?

— Я одевалась.

— Где эта юде?

— Какая юде?

— Не морочь мне голову, Соломия! Думаешь, я не видел, как она бежала сюда? Где она? Ну!

— Добрый вечер, Алексей Петрович! Кого ты спрашиваешь?

— Сиди себе там, старый хрыч, и молчи! Весь дом перерою — я видел, как она бежала сюда. Я приведу собаку, и запомните, если она окажется здесь, я вас всех собственной рукой… Всех…

И ей, Шифре, стоявшей в дверях возле Гилела, Алексей также сказал:

— Я за все расплатился. Я и за это расплатился. С меня там за все взыскали. Я теперь ни перед кем не в долгу. Вот, — он протянул свой паспорт, — у меня чистый паспорт. Такой паспорт выдают только тем, кто искупил свою вину.

Гилел шагнул к нему:

— А разве можно искупить такую вину, как убийство невинного младенца, охота за юным созданием, чудом выбравшимся из могилы, истязания ни в чем не повинных людей? Есть ли на свете достойная кара за такие злодеяния? Назови мне эту кару!

— Чего вы пришли ко мне? Что вы от меня хотите?

— Назови мне эту кару! — цедил сквозь зубы Гилел. — Как ты мог после всего, что совершил, вернуться сюда? Скажи, как?

— Тут мой дом!

— Зверь не имеет дома! — вскричала Наталия.

— Зверь, сказали вы? Что зверь по сравнению с ним?

— Хватит, я отсюда никуда не уеду, и все!

Наталия Петровна подошла к Алексею и сурово сказала:

— Ты уедешь.

— А если не уберешься отсюда, — гневно продолжал Гилел, — мы предадим тебя херему[22]. Знаешь, что такое херем? Я спрашиваю тебя в последний раз: ты уберешься отсюда?

— Убирайтесь вы отсюда!

Медленно, мерным шагом Гилел отошел к двери и, дрожа от гнева, начал:

— Да будет проклята жизнь твоя! Будь проклят ночью во сне и будь проклят днем в бодрствовании! Да разверзнется земля под стопами твоими и небо над головой твоей! Чтоб ты молил о смерти, а смерть к тебе не придет! Пусть проклятие мое всегда и всюду следует за тобой!

— И мое проклятие! — воскликнула Наталия.

Гилел продолжал:

— Предупреждаю тут всех и всякого, и пусть мое предупреждение передадут из уст в уста: каждый, кто узнает, что мы тут предали этого злодея херему, и все же будет с ним общаться, также будет проклят. Идем, Шифра, отсюда! Тут все проклято.

— Я тоже иду с вами! — крикнула им вслед Наталия. — Пока он здесь, моя нога не переступит порог этой комнаты…

Оставляя дом, Наталия Петровна со стуком захлопнула дверь.

4

От узкого прохода в невысокой каменной стене, огораживающей старое еврейское кладбище, к двум большим надгробиям Балшема и Гершеле Острополера, напоминающим два простых четырехугольных стола и окруженным наполовину вросшими в землю покосившимися надгробиями, ведет узенькая, заросшая тропинка. А по ту сторону кладбища тянутся луга и поля до самого горизонта, опирающегося на крылья заброшенных ветряных мельниц.

Гид Йохевед привела сюда Гилелева свата Матуша, плотного мужчину с продолговатым, вытянутым лицом, и не отпускает его от себя ни на шаг, выкладывая перед ним свои познания.

— Хотите знать, когда все, что я вам рассказываю, произошло? — обратилась она к Матушу, хотя тот ее об этом не спрашивал. — Сейчас подсчитаем. Блаженной памяти Балшем, то есть реб Исроэл, жил в одно время с Виленским гаоном, а Виленский гаон был близок с самим Наполеоном Бонапартом. Одним словом, считай не считай, этому будет, пожалуй, уже лет двести, а может быть, еще и с хвостиком. Ну а он, наш Гершеле Острополер… — Тут она залилась долгим смехом, как всегда закончившимся у нее звучным кашлем. — Ну и шутник же был этот Гершеле!

— Разве Гершеле Острополер тоже из Меджибожа?

— Что за вопрос? Вот же его могила. Первое надгробие на могиле Балшема, а второе — на могиле Гершеле. Видите, какую честь оказали ему! Похоронили почти рядом с Балшемом и поставили почти такое же надгробие. Ах, какой это был Гершеле! — Она опять залилась смехом. — Историю о серебряном бокале, родившем маленький бокальчик, вы слыхали?

— Разумеется.

— А историю о субботнем госте? А о мешке с овсом вы тоже слыхали? Ну а как Гершеле…

— Разумеется, — брякнул Матуш.

— Что разумеется? — переспросила Йохевед.

Матуш начал оправдываться:

— Хочу спросить, откуда известно, что это могила Балшема? Ведь на надгробии не видно никакой надписи.

— Вот тебе и на! Должно быть, думаете, что вы у меня первый, кому я показываю Меджибож. Желаю себе, и вам, и всем нашим близким столько лет хорошей жизни, сколько экскурсантов и туристов со всех концов света проходит через мои руки. Так вот, как вы думаете, знаю я толк во всем этом? Может, показать вам документ? — Она достала из-под надгробия Балшема запыленную бумажку и протянула Матушу.

— Что это? — удивленно спросил Матуш.

— Читайте, тогда узнаете.

Матуш надел очки и принялся вслух читать, с трудом разбирая размытые, поблекшие буквы:

— Сара, дочь Леи, Файтл, сын Розалии, Хайка, дочь Гитл…

Йохевед тем временем подобрала еще несколько бумажек и подала Матушу:

— Нате вам еще пачку.

Разложив и разгладив помятые бумажки па надгробии Балшема, Матуш продолжал читать вслух:

— Я, Исер, сын Любы, и моя жена, дочь Фейги, и все наши дорогие и близкие, просим тебя, святой ребе, заступись за нас перед Святым престолом и вымоли у Всевышнего, чтобы мы были здоровы, не знали никаких бед и чтобы наступили мир и братство во всем мире. Аминь!

— Аминь! — подхватила Йохевед. — Нате, вот вам еще пачка записок. Постойте, а это что? Псалмы или молитвенник? Посмотрите, пожалуйста!

Матуш взял у нее книжечку и начал читать, не понимая ни слова:

— Авуэси ани эл кивройсейхем…

Йохевед его перебила:

— А, знаю уже. Это молитва, которую читают над могилой цадика. Интуристы, видно, оставили. Они иногда оставляют даже свечи.

— А зачем свечи?

— Сразу видно, что вы не хасид. Хасид никогда не спросит, зачем зажигают свечи на могиле Балшема и при этом молятся.

— Мои дочки Мая, Муся и зять Овсей, сын благочестивой… — начал дальше читать записки Матуш.

Но Йохевед снова перебила его:

— Бросьте, прошу вас, эти бумажки и послушайте лучше, какую штуку сыграл Гершеле Острополер с нашим цадиком реб Борехлом. Наш цадик реб Борехл, царство ему небесное, как-то вышел на минутку по надобности во двор, а Гершеле тем временем уселся в его кресле. Вдруг с воплем врывается бесплодная женщина: «Ребе, помогите!»

— Я эту историю уже…

— Разумеется, скажете?

— Да, разумеется. — И Матуш снова взялся за чтение: — Я, Сэм, сын Гертруды, и моя жена…

— Ах, господи, — всплеснула Йохевед руками, оставьте наконец эти бумажки! Ну и урожай в нынешнем году на такие записочки. Комбайн еще не вышел в поле, а уже пишут записочки. Вы знаете, сколько еще осталось до элула[23], когда приезжают сюда на могилы предков? — Неожиданно Йохевед снова залилась смехом: — Ах, какой это был Гершеле! Вот у кого была критика и самокритика. Он и сегодня не сидел бы сложа руки. Думаю, что и у вас там, в Ленинграде, он тоже знал бы, что делать. Или, может, у вас там все уже стали праведниками? Реб Матвей Арнольдович, солнце на месте не стоит, а нам еще нужно ходить и ходить. Я должна еще показать вам крепость и наш Буг. Жаль только, что сегодня наши пожарные не будут карабкаться на лестницу. А парк и переулок, где был когда-то двор цадика, вы же тоже еще не видели.

Но Матуш хотел уже отделаться от нее:

— Экскурсию, думаю, мы можем отложить на другой раз. Я же еще завтра не уезжаю.

Увидев, что Матуш вынимает из кармана бумажник, Йохевед замахала руками:

— Что вы, что вы, бог с вами! Я таки пенсию не получаю, и, не скрою, если экскурсанты и туристы, приезжающие сюда со всех концов света, предлагают мне за труд вознаграждение, я не отказываюсь. Но вы же не экскурсант и не турист. Это во-первых. А во-вторых, какое значение имеет этот мой труд по сравнению с тем богоугодным делом, которое вы совершаете ради местечка!

— О каком, собственно, богоугодном деле идет речь?

— Шутка ли, повеселиться в нынешнее время в местечке на свадьбе молодой пары! У нас это теперь большая редкость. А вот там, в местечках, где хозяйничали румыны, как, например, в Жмеринке или в Бершади, справляют, говорят, свадьбы чуть ли не каждую неделю. И что касается старых обычаев, то эти местечки, говорят, соблюдают их еще больше прежнего. Это, очевидно, потому, что румыны во время войны согнали туда своих евреев, а румынские евреи совсем не такие, как наши. Они еще крепко держатся старины. Говорят, они принесли с собой прежнюю субботу, старые праздники. Можно там даже встретить еще, как у нас когда-то, коз, лежащих на крылечках и жующих свою жвачку. Все это пустяки, конечно. Но в одном мы им действительно завидуем: их девушки в невестах не засиживаются. Хотя наш заведующий рынком — он встречается с видными людьми — утверждает, что скоро мы тоже будем справлять много свадеб. Пусть только, говорит он, начнется строительство завода и в переулке Балшема появится бульдозер. Так что же мы решили? Откладываем экскурсию на после свадьбы? А когда свадьба? В эту субботу или… Я слыхала…

— Что вы слыхали?

— Ну, что ваш сват, реб Гилел, собирается отложить…

— Что отложить? Свадьбу? На когда отложить?

— Откуда мне знать? Наверно, после того, как прогонят эту собаку.

— Какую собаку? Вы можете мне ясно сказать, в чем дело? — вскипел Матуш.

— Разве ваш сват не рассказал вам о бумаге, о подписях, которые собирают? Тогда я вообще ничего не понимаю. Когда вы приехали?

— Сегодня утром.

— И Гилел ничего не рассказал вам?

— Послушайте, женщина, вы наконец скажете мне, что тут у вас происходит?!

— Гид Йохевед, дорогой мой экскурсант, приносит только радостные вести, а неприятные вести — этим Йохевед не занимается, — сердито сказала она и удалилась, оставив Матуша в растерянности.

«Эта женщина никак тронутая, — подумал Матуш. — Что значит откладывают свадьбу? И что это за бумага с подписями?» Случись что-нибудь, сват, без сомнения, рассказал бы ему. Странный человек этот его сват. Заупрямился, чтобы свадьбу справляли только здесь, в Меджибоже, и никаких. Он, Матуш, думал, что сват слабый, больной человек — ему как-никак уже больше восьмидесяти, а до Ленинграда не так уж близко. Оказывается, что Гилел еще довольно крепкий старик, а о сватье и говорить нечего — она вдвое моложе Гилела и могла бы быть его дочерью. Ладно, пусть свадьба стоит еще несколько сотен рублей. Это ведь не Ленинград, где один только зал обошелся бы в бо́льшую сумму, чем здесь обойдется вся эта церемония. Нет, Йохевед не такая уж сумасшедшая. Тут что-то кроется. Он ведь сразу заметил, что сват чем-то расстроен. Может, тот узнал, что свадьба уже состоялась и сюда приехали справлять, как говорит Эммануил Данилович, дубль-свадьбу? Неужели сам музыкант разболтал? Но ничего, как-нибудь обойдется. И Матуш снова углубился в чтение записок, думая при этом: «А может, и мне оставить на могиле Балшема записку?»

Од вынул авторучку и на одной из записок дописал, чтобы Балшем заступился перед Всевышним за него, Матуша, за его жену Бэлу, за дочку Эстер и за зятя Либера. Написав это, он вспомнил, что надо также, как говорила Йохевед, зажечь свечи и прочитать молитву. Но где сейчас взять свечи? А вот молитву он прочитает. Матуш взял забытый или нарочно оставленный здесь туристами молитвенничек и так углубился в чтение молитвы, что не заметил Алексея, остановившегося у кладбищенской ограды.

Алексей, еле переводя дух, словно за ним гнались, боязливо оглядывался вокруг, не заметил ли его кто. Три дня осталось до свадьбы, три дня он еще должен прятаться, не показываться людям на глаза. Но зачем ему прятаться, если все равно собирают подписи, чтобы милиция его не прописала? Иди знай, что этот Гилел еще дышит. Ему, Алексею, собственно, бояться нечего — свидетелей все равно нет… А кто это молится там? Не Гилька ли? Много он им помог, их Балшем. А они все же молятся ему…

Алексей уже хотел было уйти, как вдруг замер на месте.

— Батя, ты?! — радостно бросился он к побледневшему Матушу. — Здорово, Френкель! Что смотришь на меня так? Не узнал?

Матуш в испуге отступил назад и прерывающимся голосом пробормотал:

— Откуда ты взялся здесь?

— Я ведь местный. Но как ты сюда попал? Вот так встреча! Сколько, батя, мы с тобой не виделись?

— Тише, — умоляюще зашептал Матуш, — не говори так громко.

— Чего ты так боишься? Разве у тебя паспорт не чистый? Когда тебя освободили?

— Давно уже.

— А меня лишь на этих днях. Отсидел весь срок, от звонка до звонка. Так как же ты попал сюда? Живешь теперь здесь?

— Нет, живу в Ленинграде.

— Постой, постой, не твоя ли дочка выходит замуж за сына Гильки?..

Матуш схватил Алексея за руку:

— Прошу тебя, никому не говори, что мы знаем друг друга. Здесь никто не должен этого знать, прошу тебя.

— Хорошо, батя, так и быть, буду молчать. — Алексей приободрился. — Помнишь, батя, молдаванина из нашей бригады, знавшего весь Талмуд наизусть, как настоящий раввин? Помнишь, как он говорил: «Око за око!»? Так вот что, батя, никто не будет знать, кто ты и что ты, но ты должен поговорить со своим сватом, пусть оставит меня в покое. Он, понимаешь ли, собирается подать в милицию, чтобы меня не прописали, собирает подписи.

— Хорошо, переговорю с ним, только ты уйди отсюда.

— Не думай, батя, что тебе удастся обмануть меня. Око за око!

— Око за око, око за око, — со злобой передразнил его Матуш. — Что ты меня пугаешь? Мой сват знает, что я сидел.

— А за что ты сидел, он тоже знает?

— Никто теперь не спрашивает, за что человек сидел. Люди сами знают.

— Говоришь, люди сами знают? А что ты был начальником еврейской полиции в гетто и помогал нам загонять евреев в вагоны…

— Я не знал, куда их вывозят.

— А куда девают детей, ты тоже не знал? Может, напомнить тебе, как ты ходил со мной по гетто и помогал искать спрятанных детей? Или, может, хочешь, чтобы я тебе напомнил…

Алексей запнулся: он увидел приближающегося Гилела и, весь съежившись, втянув голову в плечи, быстро удалился.

— Что тут делал этот злодей, будь он проклят? — спросил Гилел Матуша.

— О ком вы спрашиваете?

— Об Алешке.

— О ком?

— Об Алешке спрашиваю.

— Алешка? Какой Алешка? Ах, тот, что здесь стоял? А бог его знает. Попросил у меня закурить.

— И вы ему дали?

— Я не курю.

— Он проклят, и на каждого, кто знает это и все же общается с ним, также падет проклятие.

— Почему же вы меня сразу не предупредили? Ваша гид Йохевед начала было мне что-то рассказывать, но так невнятно, что я ничего не понял. Говорила о какой-то бумаге, подписях, милиции. Теперь я уже понимаю: это на него вы собираетесь подать бумагу, чтобы его не прописали? А как у него обстоит дело с паспортом, то есть какой у него паспорт?

— В том-то и дело, что паспорт у него такой же, как и у нас, чистый.

— Раз так, милиция ничем вам не поможет. Нет такого закона, чтобы его не прописали. Напрасен ваш труд. И если он такой злодей, как вы говорите, то лучше вообще не связываться с ним. Послушайте меня, лучше молчите.

Матуш незаметно сгреб бумажки с надгробия, приводя все новые доказательства, чтобы убедить Гилела, что бумага с подписями ничего не даст, что, согласно закону, Алешку должны прописать.

— Тогда пусть издают закон, что злодеи не имеют права вернуться в те места, где они грабили и убивали. Если здесь ничего не поможет, мы эту бумагу с подписями пошлем в Москву. Мы не успокоимся, пока не добьемся своего.

— Это, видите ли, совсем другое дело, — вздохнул Матуш с облегчением. — Я на вашем месте не пошел бы в местную милицию. Я бы сразу отослал бумагу прямо в Москву, так как здесь, уверяю вас, это ничего не даст. Послушайте меня!

Выйдя со сватом с кладбища, Матуш спросил:

— А где теперь дети?

— Прогуливаются. Ведь ваша Эстерка еще никогда не была в местечке. Да, вот что: Манус вернулся из Летичева. Вы ему очень нужны. Вот почему я вас искал.

— Начинается!

— Что начинается?

— Не понимаете? Летичевские музыкантишки, наверно, просят уже надбавки.

— Ошибаетесь, сват. Наш народ здесь такой: они могут долго торговаться, но, раз сторговавшись, они держат слово. Реб Манус приехал совсем по другому поводу — ему нужен Давидка.

— Какой Давидка?

— Внук фотографа Боруха. Без Давидки, говорит ваш Манус, он не может обойтись. В наше время, говорит он, свадьба без аккордеона то же самое, что в былые времена свадьба без скрипки.

— Эммануил Данилович знает, что говорит. Поверьте, сват, привезти его сюда влетело мне в копеечку. Так идемте, сват, возьмем Мануса и отправимся к вашему фотографу. Как его зовут?

— Борух зовут его. Сомневаюсь только, отпустит ли он Давидку в Летичев. Ребенок ведь еще.

— Не отпустит? Тогда пусть ваши летичевцы приедут сюда. Так и быть, столько потратили, потратим еще толику.

…Когда Либер усталую Эстерку после утомительного хождения в жару по местечку вывел крутой улочкой к лугу и она увидела широко разлившийся Буг и далекие мельницы в пламени закатного солнца, ее усталости как не бывало.

— Скажи, Эстер, — спросил Либер, целуя ее в светло-голубые глаза, — ты довольна, что сюда приехала?

— Очень. Я же никогда не была в местечке. Смотри, Милан, как красиво заходит солнце. Небо сейчас такое, что кажется, будто смотришь на него в цветное стекло. Я бы так вечно стояла и все смотрела, смотрела. Здесь так красиво… И лес какой! Мы будем приезжать сюда каждое лето, да, Милан?

— Да, Эстер, каждое лето. Мои родители будут очень рады.

— Чем это твой отец так озабочен?

— Тебе это кажется. Он просто устал от предсвадебных хлопот. Ведь пригласили чуть ли не все местечко, да еще многих из колхоза…

— Зачем?

— Так у нас тут заведено. Представляешь, как отец замотался? А он ведь не молодой. Знаешь, я так люблю своих родителей.

— Аменя?

— Тебя? — Либер порывисто обнял Эстер и, крепко сжимая ее в своих объятиях, зашептал: — Вот так, вот так я тебя люблю.

— Милан, ты же меня сейчас задушишь!

— Моя милая Эстер!

— Мой любимый Либер! — Эстер громко рассмеялась, повторяя: — Мой любимый Либер! Мой любимый Либер!

— Не понимаю, чему ты смеешься.

Но Эстер не унималась:

— Ты прислушайся только: любимый Либер! Слышишь, как смешно звучит?[24] А вот любимый Милан звучит. Твои не обижаются, что я тебя зову Милан? Да, почему твоему отцу захотелось, чтобы ты повел меня к могиле Балшема?

— Когда-то, давно-давно, рассказывает папа, жених и невеста перед свадьбой…

— Но ведь у нас уже была свадьба.

Либер оглянулся и тихо сказал:

— Никто здесь не должен пока знать об этом.

— Я вижу, твои родители очень старомодны.

— Но они хорошие люди. Я их очень люблю. Ты их тоже полюбишь.

— И я их буду звать папа, мама. А почему ты моих родителей называешь по имени и отчеству? Я хочу, чтобы и ты их тоже называл папа, мама.

— Хорошо, Эстер. Знаешь, мне так жаль, что твоя мама не приехала.

— А как она могла приехать после такого сердечного приступа? Скажи мне, Миланчик, Балшем — это фамилия?

— Нет, его так прозвали. Балшемтов означает «человек, оставивший по себе хорошую память». Его настоящее имя Исроэл. Знаешь, сколько прошло со дня его смерти? Лет двести, если не больше, а его не забыли.

— А чем он это заслужил?

— Своей добротой, говорит папа, своей любовью к людям. Рассказывают, что еще до того, как он поселился у нас в Меджибоже, он ходил по селам и местечкам и лечил больных травами, добрым словом, заслужив этим свое прозвище Балшемтов не только у евреев.

— Но он ведь был религиозным.

— Он, конечно, был религиозен. Но не забудь, что это было двести лет тому назад. Он даже был хасидом.

— А что такое хасид?

— Хасид означает «благочестивый, набожный человек». Но Балшем был какой-то особенный. Спросишь моего отца — он может рассказать тебе много интересных историй о Балшеме и знает много мелодий его.

— Мелодий? — удивилась Эстер.

— Жил бы Балшем в наше время, он, возможно, был бы композитором. У него очень задушевные мелодии.

— А ты их знаешь?

— Знаю только те, которые папа поет за работой.

Тихая, полная тоски мелодия показалась Эстерке почему-то очень знакомой, и она даже начала потихоньку подтягивать Либеру. Но вспомнить, где и когда она ее слышала, Эстерка никак не могла.

5

Наталия Петровна нашла Гилела на опушке дремучего бора. Он сидел на низеньком пне около серого памятника, возвышавшегося на огороженном холме. Глаза его были напряженно устремлены вдаль, казалось, он кого-то ожидал. Наталия молча остановилась перед ним, как посланец, ожидающий, чтобы его заметили и позволили начать свой рассказ. А у нее было что ему рассказать: не только местечко, но и весь колхоз подписался под заявлением, которое она сегодня утром отнесла в милицию. Может, Гилел уже знает об этом, но что дальше произошло, ему, конечно, неизвестно. Вот ради этого она и пришла сюда.

— Ваша Шифра сказала мне, что я вас тут застану, — сказала Наталия Петровна, присаживаясь на соседний пень. — Я иду как раз из милиции.

Гилел повернулся к ней, давая понять, что он ее слушает, и Наталия Петровна начала рассказывать:

— Бумагу я подала самому начальнику милиции, Ярославу Николаевичу. Прочел он ее и молчит. Хотела я подняться и уйти, но он не отпускает. Вдруг он поднимается, выводит меня из помещения, сажает к себе в машину, и мы приезжаем сюда, к памятнику. Наверно, целый час стоял он здесь, у памятника, словно на карауле, стоял и молчал. На обратном пути он мне говорит: «Меджибож — не Москва, не Ленинград, не Киев. В Меджибоже мы прописываем всех. У вашего брата, как указано в заявлении, чистый паспорт, а с таким паспортом мы обязаны прописать человека. Обязаны, но мы этого не сделаем, мы его не пропишем. Я, может, не имею права на это, но беру ответственность на себя. Передайте вашему брату, чтобы он немедля явился в милицию». Ох и трус же он, Алешка! Видно, все подлецы — трусы, жалкие трусы. Вы бы посмотрели на него, когда он вернулся из милиции. Совсем не тот Алешка. Там, надо думать, он не размахивал паспортом и не кричал: «Никто не может мне указывать, где селиться! Где захочу, там буду жить!» Начальник дал ему сроку сорок восемь часов. Послезавтра в это время его духу здесь не будет, и вы сможете спокойно справлять свадьбу.

Гилел поднялся:

— Свадьбы не будет, Наталия Петровна.

— Бог с вами, Гилярович! Вы верите тому, что этот выродок наплел на вашего свата? Он просто хотел омрачить вам праздник, поэтому и выдумал, будто ваш сват был начальником полиции в гетто, за что его после войны судили и он отбывал наказание там же, где Алешка. Нашли кому верить. Сами не понимаете, что он все выдумал, чтобы отомстить вам за наше заявление в милицию. Он грозится и со мной рассчитаться. Нашли кому верить.

— А если это все же правда? А если все, что Алешка рассказал о нем, правда? — Голос Гилела задрожал. — Тогда и смерти мало для него! Алешка рассказывает, что Матуш помогал немцам искать в гетто спрятанных детей.

— И вы верите? Разве такое возможно? Он ведь тоже еврей!

— Ну и что же, что он еврей?! — вскричал Гилел. — Это далеко еще не все. Люди разные бывают, Наталия Петровна. Я тоже был в гетто и знаю, что такое юденрат, еврейская полиция, тем более начальник полиции. Знаю, вы мне скажете, что не все, мол, были одинаковы, находились среди них и порядочные люди. Да, верно, но ведь были и такие, что ничем не смогут искупить своих злодеяний, будь они прокляты во веки веков! Нет в мире достойной кары для них!

— Но я слыхала, что ваш сват был во время войны партизаном и сидел он за что-то другое.

— Нет, пока не узнаю правду, я с ним не породнюсь. Если то, что рассказывает ваш брат, правда, то я сам напишу начальнику ленинградской милиции, чтобы он выгнал Матуша из города. Чем он тогда, скажите, пожалуйста, лучше Алешки? Если хотите знать, он даже хуже его, да, хуже!

— Как вы, Гилярович, можете такое говорить? Пусть он даже служил в еврейской полиции. Может, у него другого выхода не было, может, немцы его принудили к этому?

— А почему гитлеровцы выбрали именно его, а не кого-либо другого? Не беспокойтесь, они знали, кого назначить старостой, кого председателем юденрата, начальником полиции.

— А разве среди старост не было таких, которые ничего плохого не сделали, даже наоборот, помогали людям?

— Так, может, ради, скажем, нескольких порядочных старост следует простить Алешку? Или, может, ради семидесяти праведников, нескольких порядочных юденратлеров и полицаев, простить преступникам зло, причиненное ими своим братьям в гетто?

— Но ведь еврейских полицаев постигло то же, что и их братьев.

— Поэтому им надо простить зло, совершенное ими при жизни? — гневно спросил Гилел. — А если б Алешку приговорили к смерти, это искупило бы его вину? Нет еще достойной кары для таких, как Алешка и Матуш. Суд над ними еще не кончился и никогда не кончится! Никогда!

— Боже, как можно все-таки равнять Матуша с Алешкой?

— А что таких, как Матуш, сами евреи приговаривали к смерти и сами же приводили приговор в исполнение, вы знаете?

Наталия Петровна задумалась, потом не совсем уверенно сказала:

— Алешка все утро хотел идти к вам, не знаю зачем. Но я его не пустила.

— Может, он хочет, чтобы я снял с него проклятие… Постойте! — крикнул вдруг Гилел. — Сейчас должен подойти мой сват, так, может… — Он задумался на секунду и обратился к Наталии: — Хорошо, пусть придет сюда. Скажите ему, чтобы он спрятался здесь где-нибудь за деревом и ждал, пока его не позовут.

— Сюда, Гилярович, он не придет.

— Если не придет, значит, все, что он рассказал, сплошная ложь. Так и скажите ему.

— А что, разве это не ложь? Наверняка ложь, вот увидите.

После ухода Наталии Петровны Гилелу начало казаться, что он, поддавшись словам этой тихой, озабоченной женщины, хотел бы, как и она, найти что-либо смягчающее вину человека, с которым он, Гилел, породнился бы, если б не Алешка. Нет, пока он не узнает правду, свадьбе не бывать. Он, Гилел, не допустит этого.

Увидев Йону с полным мешочком для талеса[25] под мышкой, которого он все время ожидал, Гилел поднялся и пошел ему навстречу.

— Вы все захватили с собой?

— Кажется, все, — ответил Йона, развязывая мешочек. — Сейчас все придут, и ваша Шифра тоже.

— Я же вас просил, чтобы это пока осталось в тайне.

— Помилуйте, реб Гилел, никому я не разболтал! Человека, побывавшего на войне, не нужно, кажется, учить сохранению тайны.

— Откуда же узнала Шифра?

— Ничего она не узнала. Когда я зашел к вам и принялся укладывать в мешочек талес, подсвечник, свечи, мне же надо было сказать ей, куда я все это забираю.

— Так выдумали бы что-нибудь.

— Ох, реб Гилел, чтоб вы были здоровы! Конечно, выдумал. Я ей сказал то же, что и свату вашему, так, мол, и так: у нас в Меджибоже будто издавна повелось за два дня до свадьбы благословлять молодых у могилы Балшема. Тогда ваша Шифра говорит: «Ну а я где? Что я, не мать своему Либерке?»

— Ну, так и быть. А он что сказал?

— Ваш сват? Он настоящий сухарь — ему все равно, что благословлять, что не благословлять. Одно только его удивляет, говорит он, зачем на кладбище, где лежат расстрелянные. Я ему ответил, что таково ваше желание и что старому человеку надо уступить. Вы же, говорю ему, раз уступили, приехали из Ленинграда сюда, чтобы справить свадьбу.

Гилел оглянулся и сказал Йоне:

— Тот тоже скоро здесь будет.

— Кто? — не понял Йона.

— Тот самый, будь проклято имя его!

— Алешка?

— Он здесь будет скрываться за каким-нибудь деревом, пока мы его не позовем. Когда надо будет, я вам подам знак, и вы его позовете.

— А вы уверены, что он придет?

Послышались приближающиеся голоса. Шифра, первой подошедшая к памятнику, припала к нему и заголосила:

— Ой, папенька, маменька, родные мои… сестрички милые, дорогие…

Эстер положила у подножия памятника букет полевых цветов, обняла Шифру и, глотая слезы, принялась ее успокаивать:

— Не надо, мама, не надо!

— Дайте ей выплакаться, — обратился Гилел к Эстер. — У нее есть кого тут оплакивать…

Воздев руки горе́, Шифра причитала:

— За что, Отец Небесный, за что?

— Его, сватья, спрашивать нечего, — Матуш поднял Шифру с земли. — Вы своим плачем их не воскресите, вы у него не единственная.

— Горе многих — половина утешения в собственной беде, хотите вы сказать? — Гилел приблизился к Матушу. — Нет, Матвей Арнольдович, нет. Оттого что в этой могиле лежит почти все местечко, а Шифра, как и я, осталась одна из всей семьи, ей… Нет, страдания других никогда никому не приносят облегчения.

— Я этого не сказал. Но что можно было сделать? Такова Божья воля. Человек не властен над своей судьбой. Бог дал…

— Знаю, знаю, — перебил его Гилел. — Бог дал, Бог взял. Он, значит, дает нам жизнь, Он же ее и забирает. На Него, значит, вы возлагаете всю вину за случившееся. На Него! Ну а человек, он что, ни за что не отвечает? Он, созданный по образу Божию, ни в чем не виноват? Праведник он? Человек только выполняет волю Господню? Раз так, убивай, режь, насилуй, бросай живых детей в яму, не забывай только сказать при этом: Бог дал, Бог взял — и утешать живых страданиями многих.

— Что с вами сегодня, сват?

— Ничего. Реб Йона, дайте мне, пожалуйста, подсвечник со свечами.

— Папа, зачем зажигают свечи? — спросила Эстер, видя, как Гилел ставит у памятника подсвечник с зажженными свечами.

— Наверно, обычай такой у них.

Гилел подозвал сына и подал ему ермолку:

— На, дитя мое, накрой голову и читай заупокойную молитву. У тебя, слава богу, есть по ком читать заупокойную молитву.

— Папа, я же не знаю, — растерянно ответил Либер.

— Говори за мной! — И Йона начал речитативом: — Исгадал вэискадаш шмей рабо…

— Постойте, реб Йона, — остановил его Гилел и обратился к сыну: — Знаю, сын мой, что ты молитвы этой не знаешь и не понимаешь ни одного слова ее. К тому же ты далек от всего этого…

— Папа!..

Но Гилела трудно было теперь остановить.

— Наш, блаженной памяти, Балшемтов говорил, что, если молитва не идет из глубины души, она никуда не доходит, она застревает в середине пути, как глас вопиющего в пустыне. Какой смысл в молитве, если ее не понимают да к тому же не верят в нее? Так прочитай, сын мой, свою собственную молитву, которую не придется разъяснять тебе, заупокойную молитву по твоим расстрелянным братьям и сестрам, по нашему замученному местечку, по всем истерзанным городам и местечкам, где хозяйничали злодеи.

— Вот тут, сын мой, была яма, — опять разразилась рыданиями Шифра. — Тут мы все стояли… Вопли, стенания, плач детей… Как не ослепло солнце, взирая на все это, как не разверзлись небеса, как не рухнул весь мир…

— Нашли время для заупокойных молитв, — заворчал Матуш. — У нас сегодня, кажется, свадьба, а не, упаси бог же, похороны.

Всегда тихий, спокойный Йона не выдержал, его голос задрожал:

— Как вы можете говорить такое? Разве у вас в Ленинграде на торжествах и праздниках не вспоминают погибших в годы войны? У вас в Ленинграде ведь тоже не найдется ни одной семьи, не потерявшей кого-нибудь из близких.

— Реб Йона, — попросил его Гилел, — будьте добры, дайте мне талес. К моей свадьбе тесть, мир праху его, заказал писцу Тору[26] и передал ее в молельню. Теперь на каждого прихожанина приходится, наверно, по нескольку свитков.

— Время теперь другое, реб Гилел.

— В мое время молельня Балшема была святая святых, а ныне святая святых — этот памятник.

Гилел накинул на себя талес, простер руки к огороженному холму и молитвенно произнес:

— Святые души замученных в яме, я, Гилел, сын Ошера, призываю вас в свидетели, что я ничем не прегрешил против вас, ни в чем не виноват перед вами, что руки мои чисты и не осквернены ни разбоем, ни насилием, не запятнаны кровью ближнего. Чистые, святые души, я, Гилел, сын Ошера, и моя жена Шифра, дочь Хайкл, приглашаем вас на свадьбу нашего единственного сына Либера. Подойди, сын мой, склони голову и прими мое благословение. Благословляю тебя, сын мой, и да сопутствует тебе на всех твоих стезях и во всех твоих деяниях удача и мое благословение. Чтобы ни ты, ни дети твои, ни дети детей твоих не знали больше никаких войн, никаких гитлеров, будь проклята их память, никаких гетто, никаких убийств! Да будет мир на земле, аминь!

— Мама, что такое аминь? — спросила Эстер Шифру.

— Аминь, дочка, означает, чтобы все добрые пожелания исполнились.

Гилел снял с себя талес и подал его Матушу, мигнув при этом Йоне, чтобы тот позвал сюда Алексея.

Накинув на себя талес, Матуш стал против памятника, на место Гилела и спросил:

— Реб Гилел, что я должен сказать?

— Вы же слышали?

— Да, слышал, но все же подсказывайте мне.

— Начните с того, с чего я начал, с клятвы.

Матуш, высунув голову из-под талеса, начал повторять вслед за Гилелом:

— Я, Матуш, сын Арона, призываю вас, святые души, в свидетели, что я ничем не прегрешил против вас, ни в чем перед вами не виноват…

— Что руки мои чисты и не осквернены…

— Что руки мои чисты и не осквернены…

— Ни разбоем… — подсказал ему вернувшийся Йона.

И Матуш за ним повторил:

— Ни разбоем…

— Ни насилием…

— Ни насилием…

— Не запятнаны кровью ближнего…

Между деревьями показался Алексей и остановился перед Матушем. Увидев его, Матуш съежился и спрятал голову под талес.

— Мои руки не запятнаны кровью ближнего… — громко повторил Йона.

Матуш молчал.

— Ой, злодей здесь! — вскрикнула Шифра. — Гилел, смотри, злодей здесь!

— Вижу, Шифра, вижу. — И Гилел, не двигаясь с места, словно врос в землю, сказал замолчавшему Матушу: — Вы же просили, чтобы вам подсказывали, так повторяйте: «Мои руки не запятнаны кровью ближнего…»

Но Матуш стоял, низко опустив голову, и по-прежнему молчал.

— Мама, это тот полицай, что гнался за тобой? — спросил Либер мать и бросился было к Алексею.

Но Гилел загородил сыну дорогу:

— Стой, сын мой! К нему нельзя приближаться — он отверженный.

— Так пусть немедленно уберется отсюда! — крикнула Шифра.

— Шифра, он не сам пришел, за ним прислали. — Йона указал на Гилела.

— Да, это я его вызвал сюда. — И, как судья, дающий последнее слово подсудимому, Гилел обратился к Матушу: — Вы молчите?! Значит, это правда? Я вас спрашиваю: это правда?

— Что правда? — Эстер испуганно посмотрела на Гилела.

— Его спроси, отца своего!

— Папа!

— Я не виновен, дочка, — пробормотал Матуш.

— Бедняга, возвели напраслину на человека…

— Кого это вы, реб Йона, называете человеком? — Гилел в гневе прищурил глаза. — Кого назвали вы человеком?

Тем временем Матуш несколько пришел в себя и накинулся на Гилела и на Йону:

— А вы на моем месте? Что сделали бы вы на моем месте? Теперь все стали судьями. Умирать никому не хочется, а надо мной уже занесли топор: или — или…

— Хотите сказать, что вас принудили? — перебил его Йона.

— А что же, по-вашему, я пошел по своей доброй воле?

— А разве не было таких, что шли на это по доброй воле? — продолжал Гилел, как судья, которому еще хорошо надо подумать, прежде чем вынести приговор. — Почему фашисты пристали именно к вам, а не к кому-либо другому?

Но Матуш не считал себя обвиняемым, обязанным все выслушивать и отвечать на все вопросы.

— Что вы спрашиваете меня? Немцы отчитывались передо мной, что ли? Приказали, и все! — Встретившись взглядом с Алексеем, Матуш, как бы желая вызвать к себе сочувствие, добавил упавшим голосом: — Что мне оставалось делать? Другого выхода не было…

— Кроме как злодействовать?! — вскричал Гилел.

— Ложь, клевета! Еврейская полиция не злодействовала и никого не…

— Истые праведники, — вставил свое слово Йона.

— Праведники не праведники, но наши руки не запятнаны кровью.

— Как вы сказали — не запятнаны кровью? — прогремел голос Гилела на весь лес. — Ну да, вы только вязали свои жертвы, а убивали их другие. Вы только помогали загонять жертвы в вагоны, а душили и сжигали их другие. Вы только помогали отнимать у матерей их малюток, а разбивали им головки другие. Вы только…

— Мы не знали, куда их высылают…

Алексей, молча стоявший между деревьев, приблизился к Матушу:

— Ты не знал? А кто помогал нам искать в гетто спрятанных детей? Не ты ли и твои полицаи?

— Боже мой, я этого не выдержу! Вы были полицаем?!

— Он был начальником полиции, Шифра.

— Папа, ты?! Ты был начальником полиции!

— А если б полиция в гетто не была еврейской, евреям было бы лучше? В тысячу раз хуже! Да, я был в гетто начальником полиции, но еврейской полиции, и гитлеровцы обошлись с ней, как со всеми евреями. Я случайно остался жив. Мне чудом удалось бежать.

— Ну и что? Может, в награду за то, что и вас гнали в могилу, простить вам ваши злодеяния?

— Я все же хотел бы знать, — вмешался Йона, — почему эти изверги выбрали именно вас, а не другого? Ну скажите, почему?

— Потому, что мой отец не был ни портным, ни веревочником. Вы удовлетворены?

— Что ваш отец не был ни портным, ни веревочником, можно себе вполне представить. Но кто вы были, — не унимался Йона, — что немцы выбрали именно вас? Не из тех ли вы, что сами спешили выслужиться перед ними?

— Кто вы такой, что допрашиваете меня, словно следователь какой-то?

— Мы судьи, — отозвался Гилел. — Мы судьи над вами!

— Меня никто не может судить. Они гнали меня на смерть наравне со всеми.

— И поэтому вы лучше полицая Алешки? Вы хуже его! Да, хуже. — Гилел сорвал с Матуша талес и передал его Йоне. — Смотрите, Йона, не кладите его среди священных книг — талес этот осквернен. — Гилел обернулся к Матушу с поднятыми кулаками: — Прочь со святой земли! Будь проклят! Будь проклят, как Алешка! Чтоб ты не ночевал там, где дневал, и не дневал там, где ночевал! Чтоб ты вечно скитался, не находя пристанища! Чтоб ты, как собака, стоял под дверью и тщетно молил о куске хлеба! Как жаждущий в пустыне…

— Меджибожские дикари! Пойдем, дочка, отсюда!

— Прочь с глаз моих! Я тебе больше не дочь! Одно только скажи: мама знала?

— Мама ничего не знала и не знает. И хватит! Новые судьи нашлись. Идем, Эстерка!

— Не смей подходить ко мне!

— Не ближе чем на четыре шага, — напомнил ему Алексей. — Вот так-то, батя. Послушай друга, мы вместе с тобой служили у гитлеровцев, вместе потом отбывали срок, нас обоих предали проклятию, так давай и дальше держаться вместе. Помнишь молдаванина из нашей бригады? Око за око! Вот так-то оно, батя.

— Не слушай его, дочка. Я не служил немцам. Я был полицаем, но еврейским полицаем, еврейским… — И Матуш поплелся, не оглядываясь, заросшей тропинкой, в сторону, противоположную той, куда направился Алексей.

— Пошел, наверно, к могиле Балшема помолиться, — заметил Йона. — Пошел каяться.

— Зачем замаливать грехи, если можно и так искупить их, и не очень дорогой ценой. У людей мягкое сердце и короткая память. Ну, что скажешь теперь, Шифра? Можем себя поздравить? Веселую свадьбу справили, нечего сказать. Иди передай музыкантам, что они могут ехать домой.

Закрыв лицо руками, Эстер с плачем побежала к лесу. Либер кинулся за ней. При виде этого Йона не выдержал:

— Все верно, реб Гилел, но дети, дети ведь не виноваты.

— Ты же сам слышал, — поддержала Шифра Йону, — что этот выродок сказал. Даже сватья ничего не знала и не знает…

— Какая она тебе сватья? Иди рассчитайся с музыкантами, и пусть едут себе домой.

— Бог с тобой, Гилел!

— Хочешь, чтобы наш сын женился на дочери злодея, предателя?

— Все верно, реб Гилел, но чем дети виноваты? Вы хотите, чтобы дети страдали за грехи родителей? Но тогда мир изошел бы кровью. Слишком много берете на себя, реб Гилел, слишком много.

Из леса выбежал Либер.

— Папа, — обратился он, запыхавшись, к отцу, — я пойду на почту, протелеграфирую Бэле Натановне, чтобы она вылетела сюда.

Гилел с недоумением глянул на сына:

— Какая Бэла Натановна?

— Мать Эстерки. Кто-то же из ее родных должен присутствовать на свадьбе.

— Какая Эстер, какая Бэла, какая свадьба? Тот, кто служил нашим смертельным врагам, не будет моим сватом, а его дочь моей невесткой, ее ребенок моим внуком.

— Папа, Эстер же не виновата в том, что ее отец был таким…

— То же самое и мы говорим ему.

— Папа, ведь мы с Эстер уже…

— Иди, Шифра, рассчитайся с музыкантами, говорят тебе!

— Реб Гилел, — сказал Йона, — расстроить свадьбу молодых людей — один из самых больших грехов.

— Беру этот грех на себя.

6

За ненакрытыми столами, расставленными в форме буквы П, во дворе местечкового пищевого комбината сидят Кива, Шая, Борух и еще несколько человек, и каждый на свой манер напевает под музыку летичевской капеллы, укрывшейся от полуденного солнца в глубине двора под развесистым каштаном. Манус тоже там. Он успевает одновременно и дирижировать, и играть на одном из трех инструментов, свисающих у него с шеи на серебряных цепочках. Глядя на Мануса, музыканты играют с огоньком, как если б играли уже на свадьбе.

Когда музыка затихла, Кива заметил:

— Нет, что ни говорите, но он знал толк в музыке. Ах, как он понимал…

— О ком это вы? — притворился Шая, будто не догадывается, о ком идет речь.

— Ну, он, конечно, Соломон Мудрый. Как там у него сказано, Борух?

— У царя Давида, хотели вы сказать, — поправил его Борух: — «Все мои кости поют во мне…»

— Вот-вот, это он сказал по поводу нас. Стоит меджибожцу услышать где-нибудь музыку, пение, и он прибежит даже в полночь. Музыкой, Эммануил Данилович, вы можете добиться у меджибожца чего угодно.

— Что-то не видно, чтобы у него чего-то добились.

— У кого, у реб Гилела? — спросил Кива. — Это, по-видимому, оттого, что вы, товарищ Эммануил Данилович, разучили с летичевской капеллой не те мелодии.

— Надо было разучить с ними кое-что из вещиц Балшема, — заметил Борух и вдохновенно затянул: — Ай-бом-бом, ай-бом-бом, ай-бири-бири-бом…

— Хватит вам айкать и бомкать, — перебил Шая Боруха и обратился к Манусу: — Вы, я вижу, были военным человеком, так давайте, пожалуйста, кое-что из военных вещей, скажем, «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат».

Во двор шумно вбежала, как всегда, озабоченная, запыхавшаяся Йохевед:

— Товарищи, я, упаси боже, не опоздала?

— А вы разве когда-нибудь опаздываете? — пожал Борух плечами.

— Нет, в самом деле. Слышу, музыка играет, вот я и прибежала. Вчера и позавчера, когда играла музыка, я знала, что капелла лишь готовится к свадьбе. Но почему вдруг сегодня музыка? Ведь жених с невестой еще вчера улетели.

— Мы справляем тут сегодня проводы, провожаем в Москву нашего дорогого гостя Эммануила Даниловича. Но ненадолго. Скоро мы его опять пригласим к нам. Не унывайте, Хевед, музыканты еще будут у нас играть, и много играть. Для меня это даже не «диалема», что у нас еще будут свадьбы, и много свадеб.

— Откуда, например, Шая?

— Да, откуда?

— От пятилеток, Борух, от пятилеток. Надо читать газеты. Скоро, ручаюсь вам, вы не найдете ни одного местечка, где не будет заводов и фабрик. А раз будут фабрики и заводы…

— «Жила на свете козочка…» — запел Кива. — Пророк реб Шая уже начал вещать.

В разгар спора о судьбе местечка, станет ли оно городом или селом, явилась озабоченная Ципа.

— Тут нет моего Йоны? — спросила она. — Значит, сидит еще у реб Гилела. Целый день он все толкует с ним, уговаривает его. В самом деле, чем виновата бедняжка Эстерка, что бог дал ей такого отца, будь он проклят вместе с Алешкой!

— А я, думаете, мало с ним говорил? Привел ему в качестве примера декабристов. Кто, скажем, были родители декабристов? Они ведь были…

— Опять взялся за свои вещания, Шая? — остановил его Кива. — Думаешь, никто, кроме тебя, газет не читает? Ципа, вот идет ваш Йона.

— Ты лишь теперь идешь от него? — встретила Ципа мужа. — Ну что?

Йона махнул рукой:

— Он даже слушать не хочет. Мечет громы и молнии. Пусть так, уступил я ему, может, действительно надо сильнее разжечь в себе пламя ненависти. И что касается детей, я тоже уступил ему, может, он прав, надо и в детях воспитать непримиримую ненависть ко всем, кто так или иначе сотрудничал с фашистами. Но требовать, чтобы дети расплачивались за грехи родителей…

— Не верится даже, чтобы Гилел говорил такое, — отозвался Борух. — Но на эту свадьбу он, по-моему, не согласится.

— Какое значение имеет, согласится он или не согласится? Скоро уже две недели, как свадьба состоялась. Тут, собственно, должна была состояться дубль-свадьба, — заметил Манус.

— Может, вы будете так добры и все же откроете нам секрет, что такое дубль-свадьба? — спросила Йохевед Мануса.

Так как Манус не ответил, Борух взялся разъяснить ей это:

— Дубль-свадьба — это, как я догадываюсь, то же, что Шуш Пурим, то есть день, следующий за праздником Пурим и считающийся как бы повторением этого праздника. Либер все же удивляет меня — как он мог жениться без согласия и благословения родителей…

— А что тут такого? В былые времена тоже случалось…

— Да, верно, — согласился Йона. — Но тут речь идет, дорогой Эммануил Данилович, не о приданом и не о родовитости. Тут речь идет совсем о другом — о человеке и звере в образе человека идет речь. Если б не Алешка, Гилел сидел бы сейчас за одним столом с Матушем.

— Представляю, что будет твориться в Ленинграде, когда там узнают.

— Кто узнает? — спросил Кива Боруха.

— А я вам не рассказывал? Реб Гилел еще на рассвете прибежал ко мне, чтобы я отдал ему все фотографии, которые Матуш заказал мне и не успел забрать. Гилел хочет отправить эти фотографии в милицию, чтобы знали, кто он такой. Звери, говорит Гилел, не должны жить среди людей, зверей надо держать подальше от людей.

— Теперь я уже не жалею, что съездил в Меджибож, — сказал как бы про себя Манус. — Теперь буду хотя бы знать, что представляет собой меджибожец. — Посмотрев на часы, он взялся на этот раз за кларнет. — Время не ждет, скоро надо будет собираться в путь.

— Сегодня, значит, уезжаете? — спросил Йона.

— Послушайте, — обратилась Ципа к Манусу, — может, вы бы все же остались у нас.

— А что он тут будет делать: латать брюки или карабкаться на пожарную лестницу алхимика Кивы?

— Не унывайте, Хевед! — Йона вдруг словно на голову выше стал. — Музыканты у нас не будут сидеть без дела, как говорит наш пророк Шая.

Шая немедленно отозвался:

— Придет время, и местечко станет городом, и у нас будут свадьбы, много свадеб…

— Аминь! — улыбнулся Кива.

— Можете смеяться, Кива, сколько угодно, но я уверен, что в скором времени местечко станет городом с фабриками и заводами. Вот увидите. Для меня это больше не «диалема».

При этих словах Шаи Манус вынул из бумажника какую-то бумажку и подал Шае.

— Что это? — удивленно спросил тот, разглядывая плотную, глянцевитую бумажку.

— Моя визитная карточка. Раз, по вашим словам, у вас тут посыплются свадьбы, то я оставляю вам свои координаты — адрес и телефон. Если надумаете связаться со мной по телефону, звоните, пожалуйста, после десяти утра, так как с восьми до десяти я в бассейне. Иду я туда даже в сильнейшие морозы.

— Вы идете, видно, туда, чтобы совершить омовение перед занятиями музыкой, подобно писцу, совершающему омовение перед тем, как приступить к писанию Торы.

— Играть на свадьбе после того, что мы перенесли, реб Борух, тоже богоугодное дело, — сказал Манус. — Давидка, играешь?

— Да, дядя Манус.

— А ты знаешь, сколько лет этой мелодии? Нет? Я тоже не знаю. Наверно, много, очень много лет. Может, ее пел мой дедушка, мой прадедушка, мой прапрадедушка. Поколение уходит, поколение приходит, и путь, проделываемый мелодией из поколения в поколение, подобен пути родника, который то исчезает, словно высох, то вдруг вновь возникает, часто даже там, где его и не ожидали. Так сыграй же мне, Давидка, на прощание мелодию, оставшуюся после моей замученной матери. На всех свадьбах и торжествах играй ее!

Манус уступил Давидке место, и Давидка заиграл в сопровождении капеллы «Фрейлехс моей матери». В это время незаметно появился во дворе Гилел.

— Еще раз, Давидка! — скомандовал Манус.

И Давидка снова заиграл, но уже иначе, чем играл эту мелодию Манус. Печаль во «Фрейлехсе моей матери» была иная, и радость была иная.

Самуил Гордон (1909–1998) был патриархом советской еврейской литературы, рассказавшим послевоенному читателю о жизни украинских местечек в 1960-х годах. Его непритязательные описания полны точных деталей и острых наблюдений, воссоздающих своеобразный симбиоз советской действительности и еврейских народных традиций. Сегодня Гордон остается едва ли не единственным свидетелем, зафиксировавшим с этнографической точностью характеры, быт и внешний облик местечек Подолии, переживших Холокост в условиях румынской оккупации и во многом сохранивших свой уклад в послевоенное время.

Примечания

1

Г. Эстрайх. Самуил Гордон, еврейский писатель в «океане русской литературы». Русско-еврейская культура: материалы научной конференции, декабрь 2005 г. // Международный исследовательский центр российского и восточноевропейского еврейства; Международная научная конференция «Русско-еврейская культура» (М., 2005) / Отв. ред. О. В. Будницкий, ред. О. В. Белова, В. В. Мочалова. М.: Росспэн, 2006. С. 36.

2

Там же.

3

Менделе Мойхер-Сфорим (Шолом-Яков Абрамович; 1836–1917) — классик еврейской литературы. — Здесь и далее примеч. ред.

4

Имеется в виду Каменец-Подольский — город в Хмельницкой области Украины.

5

Аврам Гольдфаден (Голденфодим; 1840–1908) — драматург, основоположник еврейского театра.

6

Нахман Брацлавер (р. Нахман из Брацлава; 1772–1810) — основатель брацлавского хасидизма, правнук Исраэля бен Элизера Бааль-Шем-Това, сказитель-импровизатор.

7

Гершеле Острополер (вторая половина XVIII века) — популярный в народе шутник.

8

Давид Бергельсон (1884–1952), Дер Нистер (Пинхас Каганович; 1884–1950), Давид Гофштейн (1889–1952) — классики еврейской советской литературы.

9

Шалом (шолом) — «мир» (ивр.), также мужское имя.

10

Имеется в виду стихотворение Самуила Галкина (1897–1960) «Глубокие ямы, красная глина».

11

Изкор (ивр.) — поминальная молитва, читается четыре раза в год в Великие праздники (Йом Кипур, Суккот, Песах, Шавуот).

12

Рош ѓа-Шона (Рош ѓа-Шана; ивр.) — Новый год по еврейскому календарю.

13

Ташлих (ивр.) — очистительный обряд в день Нового года, когда молящиеся, собравшись на берегу реки, читают покаянные молитвы и бросают в воду крошки хлеба для рыб — символическое очищение от грехов.

14

Миква (ивр.) — ритуальный бассейн у верующих евреев.

15

Бадхан (ивр.) — ведущий традиционной еврейской свадьбы.

16

Тфилин (ивр.) — молитвенные принадлежности: две кожаные коробочки с отрывками из Торы, надеваемые на голову и руку.

17

Хавер (ивр.) — товарищ.

18

Хупа (ивр.) — свадебный обряд в иудаизме, а также название балдахина, под которым жених и невеста стоят во время церемонии.

19

Претор — в Румынии глава административной единицы.

20

Песенка из оперетты «Суламифь» Аврама Гольдфадена.

21

Гармата — пушка (укр.).

22

Херем (ивр.) — отлучение, изгнание из общества, бойкот.

23

Элул — последний месяц года по еврейскому календарю, время осенних праздников.

24

«Либер» означает на идише «любимый», поэтому «любимый Либер» произносится как: «либер Либер».

25

Талес (талит; ивр.) — покрывало, надеваемое во время молитвы.

26

Тора — здесь: пергаментный свиток с текстом Пятикнижия, выполненным от руки специальными писцами.

Content

Самуил Гордон
В пятницу вечером

Самуил Гордон. «Кто знает о нем, кто слышал о нем — пусть отзовется!..»

НОВЕЛЛЫ

Ветка сирени

Касриловка-Воронково

РАССКАЗЫ

В разрушенной крепости

Ударная единица

Болотинка

Сержант с гитарой

Транзитный пассажир

В пятницу вечером

День свадьбы

После ливня

Случай в метро Пер. И. Гуревич

ПОВЕСТЬ

Переулок Балшема Пер. М. Дубинский

Примечания