Любавский Матвей Кузьмич

Русская история с древних времен до конца XVIII века

Матвей Кузьмич Любавский

Русская история с древних времен до конца XVIII века

Русская история с древних времен до конца XVI века

Глава первая

Доисторическое население Восточной Европы и его культура

Ледниковый период в Восточной Европе и первые следы человека

Территория Восточной Европы, на которой родился и вырос русский народ, является давнишним жилищем людей. Наши предки — славяне — расселялись по земле, содержащей в недрах своих человеческие останки и предметы быта многих тысячелетий.

Древнейшие следы пребывания человека в Восточной Европе найдены в так называемых диллювиальных пластах, образовавшихся в отдаленную от нашего времени и современных климатических условий геологическую эпоху. В эту эпоху громадные ледники покрывали Среднюю и Восточную Европу и, двигаясь к морям, отрывали и перетирали залегавшие под ними каменные породы и, подтаивая, образовывали мощные потоки, которые сносили к морям и перемывали продукты разрушения камней — лёсс, глину, песок, валуны и т. д. Глубокие и широкие речные долины нынешней Европейской России — следы этих мощных потоков, устремлявшихся к морям. Человек жил в это время к югу от ледников, в окружении исчезнувших теперь и отчасти существующих животных, на которых он охотился, — мамонтов, носорогов, пещерных медведей, львов, гиен, волков-собак, северных оленей. Кости этих животных вместе с костями человека, грубо обтесанными каменными орудиями, костяными поделками и кусочками угля найдены в некоторых местностях Южной России. Эти местонахождения считаются археологами стоянками первобытных людей. Самая замечательная из них Кирилловская стоянка в Киеве. Она залегает под толстым наносом лёсса, в слое песка, на глубине 13–20 метров под поверхностью и является древнейшим свидетельством человеческой жизни в Восточной Европе. Остатки человеческой жизни занимают здесь значительное пространство (около десятины) и содержатся в большом количестве; видно, что они накапливались здесь в течение продолжительного времени. Моложе этой стоянки по времени — Мизинская стоянка (около села Мизин) над Десной в Черниговской губернии[1]. Она открыта была под довольно толстым слоем лёсса, но не таким все-таки, как Кирилловская стоянка, в слое выветрившегося ледникового щебня, который лежит над слоем лёсса толщиной метр. Такое местонахождение указывает на значительно позднейшее ее происхождение, по сравнению с Кирилловской стоянкой. На это указывает также и нахождение здесь наряду с останками мамонта и носорога костей лося и северного оленя. Еще более молодой является стоянка Гонецкая, близ села Гонцов на реке Удай в Полтавской губернии. Эта стоянка расположена выше слоя лёсса, следовательно, относится уже к послеледниковому периоду. Кроме указанных трех стоянок, подобные же следы первобытного человека найдены и в других местах Южной России — в Киевской, Черниговской, Волынской, Подольской, Екатеринославской (близ Кривого Рога) губерниях, в пещерах Крыма, на Висле близ Пулав (Новая Александрия), в селе Костенки Воронежской губернии, близ села Карачарова на реке Оке в Муромском уезде. Вероятно, с течением времени найдены будут и другие такие же стоянки.

Культура палеолитической эпохи

Предметы, найденные в этих стоянках: грубо обтесанные каменные орудия — скребки, ножи, наконечники, молоты, и костяные поделки (орнаментированные бивни мамонта) — имеют большое сходство с такими же вещами первобытного человека, найденными в той же обстановке и в Западной Европе. Значит, эпоха первобытной культуры была когда-то общая для всей Европы. Эпоху эту по преобладанию грубо обтесанных каменных орудий принято называть палеолитической, или древнекаменной. Археологами она делится на несколько периодов, на несколько последовательных культур, причем восточноевропейская палеолитическая культура относится к культурам типа солютре и мадлен, то есть средней и поздней палеолитической эпохи.

По находимым бытовым предметам человека в эту эпоху можно заключать, что он был зверолов и рыболов. Небольших животных он поражал кремневым копьем или стрелой и молотом; на крупных — мамонтов, носорогов, оленей — устраивал, вероятно, облаву, старался загнать их в яму, болото, озеро и там убивал. Домашних животных, если не считать волка-собаки, у первобытного человека рассматриваемой эпохи еще не было. Пищей для него служило мясо убиваемых на охоте животных и рыба. Мясо он потреблял в сыром виде, соскабливая его с костей скребками и разрезая каменными резцами. Впрочем, попадающиеся обожженные кости свидетельствуют, что первобытный человек палеолитической эпохи умел уже пользоваться и огнем — этим великим культурным приобретением человечества. Одеждой человеку в это время служили, по всей вероятности, шкуры убиваемых им животных. Кроме того, от холода и непогоды он укрывался в естественных углублениях и пещерах, где они были, например в Поднестровье и Крыму. В некоторых из них найдены были очаги, каменные орудия, расколотые кости — весь аксессуар палеолитической культуры. Каменные орудия приготовлялись из кремня, который при своей крепости и прочности легко поддавался обработке при помощи ряда ловких ударов. Но в общем орудия эти еще очень примитивны, сделаны при помощи простого отбивания, несколькими ударами, без мелкой обивки, без сверленых отверстий. При помощи этих орудий палеолитический человек обрабатывал дерево и кости, и в раскопках на Десне и Удае найдены костяные стрелы и шила. Глиняной посуды в эту эпоху человек еще не умел делать. При всей дикости человеку палеолитической эпохи присуще было, однако, чувство изящного, стремление к украшению своего тела и обстановки.

Для целей украшения служили привески из просверленных зубов пещерных медведей, костяные бусы в виде столбиков и т. п. Больших сравнительно успехов достиг палеолитический человек в резьбе по кости. В Кирилловской стоянке найден большой бивень мамонта, украшенный линейным рисунком, впрочем очень грубым; в Мизинской стоянке найдено много предметов, вырезанных из мамонтовой кости и орнаментированных. Некоторые изображения, особенно животных, поражают своей художественностью. Но при наличии эстетического чувства у первобытного человека не заметно еще чувства и сознания религиозного. Нет никаких признаков того, чтобы в палеолитическую эпоху были какие-либо погребальные обряды: умершего человека, по-видимому, постигала та же самая участь, что и умершее животное.

Культура неолитической эпохи

Наряду с описанными древнейшими остатками человеческой жизни на территории Европейской России, частью в диллювиальных слоях, а частью в аллювиальных, найдены были остатки, характеризующие дальнейшее развитие этой жизни, — переход к более совершенным формам быта. В 1876 году профессором Антоновичем были открыты в лёссе около Кирилловского монастыря и затем в других местах по течению Днепра вниз от Киева искусственные пещеры, представляющие собой длинные, сводообразные коридоры метр шириной и два метра высотой. На дне этих пещер были найдены остатки пищи в виде раковин речных улиток и костей животных и рыб. Животные эти были уже те самые, которые ныне являются домашними: лошади, коровы, свиньи. Прогресс быта обнаруживается и в найденных здесь каменных орудиях, которые по отделке являются более совершенными, чем палеолиты, и в осколках глиняной посуды, правда сделанной от руки и плохо обожженной. В 1878–1882 годах при устройстве Сясьского канала на побережье Ладожского озера профессором Иностранцевым обнаружены были также следы человека, характеризующие переход от палеолитической культуры к новой, более совершенной. В торфяном слое были найдены кости человека и животных — тюленя, северного оленя, лося, кабана, зубра, медведя и домашней собаки, и каменные орудия — скребки, наконечники стрел, долота, рубила, точила частью отбивные, а частью уже отшлифованные, найдено также громадное количество костяных и роговых изделий — кости с различными заострениями с одной или обеих сторон, ножи, скребки, иглы, шила, дротики, гарпуны, крючки для ловли рыбы, лопаты и т. п.; затем — осколки больших глиняных сосудов, плохо обожженных, украшенных точечным орнаментом. Шлифованные каменные орудия приготовлены из более мягких, чем кремень, пород (большей частью из сланцев), сверление в них слабо развито, и отверстия сделаны путем долбления кремнем; заметны следы пиления камней. На некоторых костяных предметах видны изображения тюленя и собаки.

Культура, вырисовывающаяся по этим находкам, является преддверием к более высокой культуре так называемой неолитической эпохи, характеризующейся преобладанием шлифованных каменных орудий. Следы этой культуры сохранились в остатках поселений, мастерских и могильников, рассеянных уже по всей Европейской России, но более всего на юге. Раскопки показывают, что в эту эпоху человек перестал уже удовлетворяться естественными убежищами, а устраивал себе искусственные жилища — пещеры и землянки, или так называемые культурные ямы, крытые сверху. В этих ямах, по всей видимости, человек жил зимой, проживая летом в шалашах или хижинах. В настоящее время эти ямы, конечно, засыпаны землей, пеплом и завалены кухонными отбросами; иногда в них попадаются человеческие кости и даже целые скелеты. В некоторых местах были открыты группы таких жилищ, которые образовывали поселки неолитической эпохи, причем некоторые окружены валом из земли и камней, являясь, таким образом, остатками городов этой эпохи — городищами. Из городищ неолитической эпохи можно указать на Дьяковское близ подмосковного села Коломенского; наибольшее число городищ с остатками неолитической культуры сосредоточено в Южной Волыни. По находимым в этих жилищах костям животных видно, что прежние крупные животные палеолитической эпохи: мамонты, носороги, пещерные медведи, львы — исчезли и оставались только северные олени, зубры и туры. Видно затем, что охота за дикими животными все более и более заменялась скотоводством, разведением прирученных животных — собак, овец, коз, быков и свиней. Кости этих животных в большом количестве содержатся в кухонных остатках неолитической эпохи. Зернотерки, то есть углубленные камни с другим круглым камнем для растирания зерен, — прототипы ручных жерновов, находимые в неолитических поселениях Поднепровья и Поднестровья, свидетельствуют о начавшемся сборе и разведении хлебных зерен. По некоторым признакам можно заключать о начавшемся употреблении и, быть может, разведении волокнистых веществ. На некоторых глиняных сосудах орнаменты сделаны путем наложения на их сырые стенки нитей, плетений и тканей; среди каменных вещей находятся глиняные пряслица.

Великие успехи были достигнуты в эту эпоху в обработке камня, кости и глины. Отбитое хорошо рассчитанным ударом каменное орудие обтесывается затем легкими ударами, и ему придается уже более правильная и целесообразная форма. Некоторые орудия — молоты, топоры, долота, клинья — искусно полируются и получают изящную, иногда прямо художественную форму. В топорах, молотах, булавах для насаживания на ручку продалбливаются или просверливаются правильные отверстия. Некоторые орудия украшены особыми изваяниями. Сами орудия становятся более разнообразными; появляются новые их формы, которых не знала палеолитическая эпоха, — булавы, кинжалы, длинные копья, долота, мотыги, зернотерки. Большое и разнообразное применение находят также изделия из рога и кости — узкие и широкие полированные топоры, долота, спицы, шила и т. п. Что касается обработки глины, то здесь на первый план выдвигается производство глиняной посуды — корчаг, горшков, чаш, тарелок, кружек, бездонных сосудов и т. д. Вся эта посуда приготовлялась еще без гончарного станка, от руки, но в общем довольно искусно. Для нанесения орнамента служили нити, веревочки, тесьмы, рогожки, сетки, заостренные кости. Посуда обжигалась в особых горнах, выкопанных в земле, обтыканных палочками и обмазанных глиной. Кроме сосудов из глины, приготовлялись пряслица и ткацкие грузики, свистки и различные статуэтки людей и животных, указывающие на начало ваяния.

Раскопки обнаружили возникновение в неолитическую эпоху погребального обряда, что, в свою очередь, указывает на зачатки верований, на проблески религиозного сознания. Древнейшим обрядом является погребение покойника в яме с поджатыми ногами и с прижатыми к лицу руками; впрочем, нередки случаи похорон покойника и в выпрямленном положении. Яма иногда имеет следы деревянного сруба или выложена камнями; следовательно, для покойника готовили своего рода дом. В яме встречаются каменные орудия и глиняная посуда; следовательно, покойник снабжался нужными предметами для загробной жизни. Над могилой насыпался курган, иногда довольно высокий. В Галиции и Волыни открыты были погребения в каменных ящиках (кистах), сложенных из тщательно притесанных каменных плит; вместе с костяками в этих кистах найдена была глиняная посуда и каменные орудия. В некоторых каменных ящиках вместо костяков найдены урны с пеплом и полированные каменные топоры; значит, появился уже обряд сожжения покойников. Найдены были и другие вариации погребения. Так, близ села Волосова Муромского уезда граф Уваров раскопал пять человеческих скелетов, положенных в направлении с севера на юг, с рукой, подложенной под голову. Над головами скелетов в слое угля найдены сосуды с пеплом, костями зверей и кремневым наконечником изящной отделки. Наконец, в курганах степной полосы найдены были костяки, выкрашенные красной краской (охрой). По-видимому, трупы при положении их в могилу посыпались или обмазывались красной краской, которая потом с распадением тела оседала на костях. Интересно, что такие же окрашенные костяки встречаются и в других странах — в Италии, Северной Африке, Америке и Океании. Встречается и такой вариант погребений: покойника клали на дно могилы, подсыпая ему под голову свежей глины; сделанные из этой же глины валики клались на труп; кроме того, с покойником закапывали каменные орудия и глиняные сосуды.

Трипольская культура

Высшего развития своего культура неолитической эпохи достигла в культуре глиняных мазанок и раскрашенной посуды, открытой впервые В.В. Хвойко в бассейне рек Стугны и Красной, в окрестностях села Триполья и названной поэтому трипольской культурой. Культура эта имела обширное распространение. Следы ее находят в области Десны в Черниговской губернии, в области Днепра в Киевской и в смежных частях Херсонской губернии, в Подольской, в Галиции, Бессарабии, Румынии и далее в славянских землях Балканского полуострова. Раскопки свидетельствуют, что в это время люди жили в землянках, надстроенных сверху деревом, от 3 до 5 метров длиной и шириной. Стены этих жилищ устраивались из плетня или частокола и обмазывались глиной с примесью соломы или зерновой шелухи. В середине землянок находилась яма, в которой устраивался очаг. Эти ямы кроме золы наполнены теперь остатками пищи в виде растворчатых раковин, костей оленя, дикой козы, свиньи, коровы, овцы, лошади, рыб и птиц, обуглившихся зерен пшеницы, проса, ячменя и конопли, а также черепками битой посуды и обломками орудий из камня, кости и рога. Рядом с этими землянками открываются сооружения особого рода — глиняные площадки. Они так же, как и землянки, обведены были стенками из кольев, бревен и прутьев, обмазанными глиной и иногда окрашенными. Но здесь нет центральных ям и очагов, нет и кухонных остатков. На полу, обмазанном глиной, стоят пирамидально сложенные камни, глиняные столбы в виде усеченного конуса, чашеобразные каменные плиты и огромное количество сосудов, наполненных пережженными человеческими костями: черепа и скелеты лежат и прямо на полу. По-видимому, таким образом, эти глиняные площадки не что иное, как дома мертвых. Находимые в них сосуды самой разнообразной формы: двойные биноклеобразные, украшенные бороздчатым орнаментом, шарообразные, плошкообразные, покрытые коричневой краской, грушевидные с небольшим отверстием наверху, украшенные спиральным орнаментом. Оригинальной особенностью трипольской культуры являются глиняные статуэтки, свидетельствующие о больших успехах художественного вкуса и техники. Одна из этих статуэток из темно-красной глины изображает, например, женщину с лицом очень похожим на совиное, другая, покрытая коричневой краской, — женщину в сидячем положении с вытянутыми горизонтально ногами и сложенными руками и т. д. Интересны глиняные площадки, открытые профессором фон Штерном в местечке Петрены, Бессарабской губернии. Здесь кроме урн с человеческими костями находились маленькие сосуды с золой, костями животных или просом; вокруг на земле попадались каменные молотки и топоры, ножи, пилы из кремня и другие предметы. Среди найденных здесь сосудов большая часть расписана красной, черной или фиолетово-коричневой краской, реже — двумя красками — черной и красной. На некоторых сосудах на местах, оставшихся свободными от геометрического орнамента, изображены люди (не вполне удачно) и животные — лошади, ослы, козы, собаки. Наряду с памятниками живописи здесь находятся и памятники глиняной пластики в виде человеческих фигур и быков с длинными расходящимися рогами. Судя по большому совершенству изделий, найденных в Петренах, археологи склонны видеть в петренской культуре более поздний фазис развития той же самой трипольской культуры.

По вопросу о происхождении этой трипольской культуры высказывалось мнение, что в ней следует видеть отражение микенской культуры, распространенной на берегах и островах Эгейского моря и предшествовавшей эллинской культуре. Эта культура, распространившись среди варваров, населявших Восточную Европу, понизилась качественно, подобно тому как произошло это впоследствии с эллинской культурой, распространившейся среди скифов и сарматов. Однако то обстоятельство, что население, строившее вышеописанные землянки и площадки, не знало еще бронзы, известной носителям и творцам микенской культуры, и все орудия приготовляли из камня и кости, заставляет видеть в трипольской культуре самостоятельную культуру, предшествовавшую эгейской. По мнению профессора фон Штерна, индоевропейское население, создавшее трипольскую культуру, добровольно или под напором других племен покинуло свое первоначальное местожительство, подалось на юг и заселило берега Малой Азии, Эгейских островов и Греции. Здесь оно продолжало развивать свою культуру, которая и достигла пышного расцвета в критско-микенской (эгейской) культуре. Этим переселением объясняется тот факт, что в переходную от каменных орудий к металлическим эпоху в нашей стране художественная керамика не существовала в бронзовом веке и вновь возродилась уже на греческой почве нашего юга, куда она перешла вместе с населением, ее создававшим.

К неолитической эпохе относятся еще так называемые мегалитические сооружения, хорошо известные в Западной Европе под именем менгиров, кромлехов и дольменов. Менгиры — это большие глыбы камней, водруженные в виде обелисков в вертикальном положении. Сооружения из камней, расположенных в виде круга, называются кромлехами. Дольмены представляют собой искусственные камеры из грубо обтесанных каменных плит. Менгиры находятся в Волынской, Подольской и Херсонской губерниях; дольмены — на Кавказе, в Крыму и кое-где в Польше. По-видимому, это гигантские вариации тех же глиняных столбов и сосудов, которые находятся на глиняных площадках.

Начатки металлической культуры; медь и бронза

Неолитическая культура в Восточной Европе так же, как и в Западной, исподволь перешла в металлическую. На это указывает нахождение в обстановке неолитической культуры изделий из чистой меди и бронзы. Так, в некоторых глиняных мазанках в окрестностях Триполья найдены при урнах медные топорики; в курганах Воронежской и Подольской губерний рядом с каменными фигурируют также и медные предметы; то же самое встречается и в курганах с окрашенными скелетами в Харьковской губернии. Самой формой эти медные предметы сильно напоминают каменные орудия. Медные изделия явились раньше всех других металлических, потому что медь самый доступный, самый легкий для примитивной обработки металл. Возможно, что начало этой обработки положено было на стороне, например на Урале. Медные вещи, грубо сделанные, — боевые и рабочие топоры, кирки, мотыги, долота, серпы, наконечники стрел и копий — во множестве найдены в так называемых «чудских» курганах Приуралья и Западной Сибири. Медь для них добывалась в «чудских» копях Южного Урала и Алтая и тут же превращалась в изделия, о чем свидетельствует нахождение в этих копях глиняных форм, плавильных горшков для отливки предметов. Но впоследствии медь разрабатывалась и в Европейской России. Следы древней разработки и плавления меди найдены также в Бахмутском и Славяносербском уездах Екатеринославской губернии. Что касается бронзовых изделий, то они, несомненно, стали приготовляться и вошли в употребление гораздо позднее медных, ибо для выработки их необходимо знакомство уже с двумя металлами — медью и оловом — и их свойствами. Бронзовые изделия найдены в курганах Прикарпатья, Херсонской и Екатеринославской губерний, на Подонье, в Вятской губернии (Ананьевский могильник близ Елабуги) и на Северном Кавказе (Кобанский могильник), в общем — в незначительном, впрочем, количестве. Эти бронзовые изделия — кельты, наконечники копий и стрел, серпы, ножи, кинжалы, мечи, топоры, фибулы и разные другие украшения имеют более совершенные, более изящные формы, чем медные. Топоры, рукоятки мечей украшены геометрическим орнаментом или изображениями оленей, лошадей, барсов, рыб и т. п. Фибулы, или застежки, имеют форму лука с натянутой тетивой и также обычно украшены геометрическим орнаментом. Нахождение форм для отлития бронзовых вещей и кусков бронзового сплава указывает на то, что бронзовые изделия готовились и в нашей стране. Но есть признаки, указывающие и на привоз этих вещей со стороны: некоторые из них носят на себе заметные следы греческого влияния. Медные и бронзовые изделия не заменяли собой полностью изделий из камня и кости. Эти последние сохраняли свое значение в житейском обиходе долгое время после появления медных и бронзовых изделий, а в некоторых местах каменные орудия дождались железных. Такое явление наблюдается в курганах сел Гатное и Янкович около Киева, где железные изделия оказались при покойниках наряду с каменными орудиями и примитивной посудой.

Железная культура

Последняя стадия доисторической культуры в нашей стране характеризуется железными изделиями, найденными при раскопках полей погребения на юге России. Поля погребения — это обширные могильники без насыпей, расположенные на возвышенных плато или на склонах. На них на известной глубине находятся костяки или урны с пережженными костями, а вокруг разбросаны стеклянные бусы, подвески из морских раковин с продетыми бронзовыми кольцами бронзовые фибулы, пряжки, пластинки, шила, кольца, железные ножи и серпы, глиняные, а иногда и стеклянные сосуды, серебряные и золотые украшения. По своему типу эти вещи напоминают иногда вещи ранней железной культуры Запада (так называемой гальштатской). Но наряду с этим много находок этой культуры, относящихся к более поздним историческим временам, которые подлежат изучению на основании письменных памятников. Железная культура соединяет, таким образом, доисторические времена с историческими.

Вопрос об этнографической принадлежности доисторических культур Восточной Европы

Итак, в нашей стране, как и в других странах, происходила в доисторические времена последовательная смена культур. Естественно возникает вопрос: была ли эта смена результатом эволюции жизни одного и того же населения, или же она связана со сменой самого населения? Антропологи указали, что палеолитическая и неолитическая культуры принадлежат населению преимущественно длинноголовому, тогда как погребения, относящиеся ко времени металлической культуры, открывают перед нами существование в нашей стране нового короткоголового типа наряду с прежним длинноголовым. На этом основании ученые сначала склонны были предполагать, что каменная культура принадлежала особой, теперь исчезнувшей первобытной расе, тогда как металлическая культура принадлежала короткоголовым арийцам, прибывшим позднее в Восточную Европу и оттеснившим прежнюю первобытную расу. Но в настоящее время против этого предположения выдвинуты разные соображения. Во-первых, короткоголовость не является устойчивым антропологическим признаком арийцев. Народы индоевропейской семьи имеют смешанный тип, и это смешение встречается у одного и того же народа; так, например, северные германцы — длинноголовые; южные — короткоголовые; южные итальянцы — длинноголовые, северные — короткоголовые; такие же различия наблюдаются и среди славян. Ученые думают поэтому, что индоевропейские народы еще перед расселением на своей прародине не представляли чистого типа, однородной антропологической расы, что этнический тип индоевропейца уже до расселения мог быть результатом смешения, метизации рас. С другой стороны, и теория переселения в Европу арийцев из Азии в настоящее время уже не встречает признания со стороны ученых, а, наоборот, все более и более выдвигается теория, помещающая индоевропейскую прародину именно в Европе. Точно так же не встречает признания и мнение, что индоевропейцы расселялись в Европе с уже развитой металлической культурой. Новейшие исследователи, опираясь на данные сравнительного языкознания и археологии, считают возможным утверждать, что индоевропейцы до расселения знакомы были лишь с медью, но употребляли ее мало, так что во времена своего расселения они находились собственно на стадии неолитической культуры и уже после расселения переходили к металлической культуре. Затем до расселения своего индоевропейцы были народом преимущественно пастушеским, кочевым, и хотя и были знакомы с начатками земледелия, но все же преимущественное значение оно получило в их быту уже после их расселения. Все эти соображения, разрушая прежние аргументы о смене культур в зависимости от смены населения, однако, не дают возможности установить, что смена культур Восточной Европы была только эволюцией жизни одного и того же населения. Дело в том, что, как только проясняется мрак времен, доисторические времена сменяются историческими, Восточная Европа оказывается населенной народами все-таки разных рас. При таких условиях приходится пока отказываться от этнографических приурочений доисторических культур, от установления последовательной связи между доисторическими культурами и позднейшими историческими. В рамки исторического изложения пока еще нельзя вдвинуть и расположить на своих местах те данные, которые получены доисторической археологией. Историческое изложение приходится все-таки начинать с определенных свидетельств о народностях, населявших Восточную Европу.

Глава вторая

Скифы и сарматы. Вопрос об их народности

Греческие колонии

Задолго до нашей эры ионийцы из Милета, дорийцы из Гераклеи Понтийской и некоторые другие греки, увлекаемые торговой предприимчивостью, основали целый ряд колоний по северным берегам Понта Эвксинского и Меотиды, то есть Черного и Азовского морей. Наиболее значительными из этих колоний были Тира на Днестровском лимане, где ныне Аккерман, Оливия на лимане Гинаписа, то есть Буга, Херсонес на южном берегу Таврического полуострова, Пантикапея (ныне Керчь) на западном берегу Босфора Киммерийского, Танаис на низовьях Дона, Фанагория (позднее византийская Таматарха, русская Тмутаракань) на восточном берегу Босфора Киммерийского. Поселившиеся в этих колониях греки завязали оживленную торговлю с соседними степными варварами, покупая у них скот, кожу, шерсть, хлеб, меха, воск, мед и рабов и сбывая им ткани, вино, оливковое масло и различные предметы искусства и роскоши (между прочим, раскрашенную глиняную посуду) из Греции и Эгейских островов. Кроме торговли, ловля рыбы и заготовление ее впрок разными способами составляли один из важнейших промыслов этих греков. Торговые сношения сблизили греков с варварами, которые не только временно приезжали в греческие города, но даже оставались здесь на житье, обучались греческому языку и усваивали греческие обычаи. Вследствие всего этого греки должны были хорошо знать этих варваров и их быт. В V веке до н. э. одну из греческих черноморских колоний, именно Ольвию, посетил «отец истории» Геродот, прожил в ней довольно долгое время и, наслышавшись здесь рассказов о варварах, припомнив то, что писалось раньше его об этих краях (например, поэтом VII века Аристеем), составил этнографическое описание нашей страны, помещенное им в IV книге «Истории».

Известия Геродота о Скифии

Все пространство земель к северу от Понта Эвксинского от Истра (Дуная) и до Танаиса (Дона) и на двадцать дней пути к северу Геродот называет страной скифов. Страна эта прежде была занята киммерийцами, которые оставили свои следы в названиях Босфора Киммерийского, Киммерийских бродов, Киммерийских стен, Киммерийской могилы на Тирасе (Днестре). Скифы, жившие ранее в Азии, теснимые массагетами, перешли Аксарт (Сырдарью), вторглись в землю киммерийцев, которые ушли в Малую Азию. «Земля скифов, — говорит Геродот, — представляя собой равнину, изобилует травой и хорошо орошена; на ней протекают реки: пятиустный Истр (Дунай), за ним Тирас (Днестр), Гипанис (Буг); Борисфен (Днепр), Пантикап, Ипакирь, Герр, Танаис (Дон). Река Борисфен самая прибыльная: доставляет стадам прекраснейшие и очень питательные пастбища, превосходные луга, рыбу в огромном количестве; вода ее очень приятна на вкус и отличается чистотой среди мутных рек Скифии; вдоль ее тянется превосходная пахотная земля или растет очень высокая трава, там, где почва не засевается; в устье ее сама собой залегает соль; в ней ловятся для соления большие рыбы без позвоночника, называемые осетрами…» Страна скифов производит, по словам Геродота, хлеб, чечевицу, лук, чеснок, лен и коноплю; из животных водятся в ней лошади, быки, ослы, кабаны, олени, зайцы, козы, а также пчелы. В общем, таким образом, Геродотова Скифия охватывала степную и отчасти лесостепную область бассейнов Днестра, Буга, Днепра и Дона. «Численности скифов, — пишет Геродот, — я не мог узнать с точностью, но слышал два разных суждения: по одному, их очень много, по другому, скифов собственно мало, а кроме них живут и другие народы». Сообразно с этим Геродот называет скифами то все племена, живущие в Скифии, то один только народ, который господствовал над всеми другими. И характеристика образа жизни скифов выходит у Геродота разная. С одной стороны, он говорит о бедности и бездомовности скифов, о том, что у них нет ни городов, ни укреплений, что они со своими семействами передвигаются на телегах, что все они — конные стрелки из лука и пропитание получают от скотоводства, а не от землепашества. Но, с другой стороны, он же говорит о скифах-пахарях, которые живут плодами своего земледелия и торгуют хлебом. В частности, Геродот сообщает о населении Скифии следующее.

Ближайшие к Ольвии местности по Гипанису (Бугу) занимали каллипиды, а севернее их алазоны — народы оседлые и земледельческие, в остальном сходные с другими скифами, а еще севернее до самого истока Гипаниса — скифы-пахари (άροτήρες). Каллипидов Геродот называет эллинами-скифами, отмечая этим культурное влияние греков на скифов и, быть может, этнографическое слияние (позже их звали — Μιξέλληυες). По берегам Борисфена, выше лесистой местности Гилей (на низовьях Борисфена), доходя до реки Пантикап на востоке, жили земледельцы (γεωργοί), которых греки называли борисфенитами. За рекой Пантикап начинались земли кочевых скифов-пастухов, не сеющих и не пашущих, на пространстве в 14 дней пути от запада к востоку до реки Герр. Далее за Герром жили царские скифы (βασιλείοι), храбрейший и многолюднейший из скифских народов, который считал всех прочих своими рабами. Их земля простиралась до Танаиса, за которым на востоке жили савроматы, и до Таврической земли. Савроматы занимали пространство на 16 дней пути к северу; во всей их земле нет ни диких, ни плодовых деревьев. Севернее же их живут будины, занимающие местность, сплошь покрытую разнородным лесом.

Все эти племена говорили на разных языках, вследствие чего для сношения с крайним восточным народом — агриппаями — скифы и эллины пользовались семью переводчиками и столькими же языками.

Таковы данные Геродота о населении Скифии. На основе этих данных создается впечатление, что имя Скифии уже во времена Геродота было чисто географическим термином и что Скифия была населена, в сущности, разными народами различной культуры, которые все назывались скифами, как обитатели Скифии. Это впечатление подтверждается разноречивыми данными о наружности скифов и их быте. Современник Геродота Гиппократ в своей книге «О воздухе, водах и местностях» говорит о скифах так, что в скифах можно видеть народ монгольской расы: «Скифы походят только на самих себя: цвет кожи их желтый; тело тучное и мясистое, они безбороды, что уподобляет их мужчин женщинам». Те же разноречия приходится встречать и в описании быта скифов. Геродот называет скифов единоженцами; Гиппократ говорит о полигамии скифов; по одним известиям, скифы употребляли такую пищу, какая свойственна кочевникам: мясо, кобылье молоко, масло, творог и особый напиток вроде кумыса; по другим сведениям, скифы питались растительной пищей и т. д. Очевидно, что все эти разноречия происходят оттого, что писатели получали сведения о различных народах разного происхождения, стоявших на разных степенях культур, но объединенных одним именем скифов.

Скифы и славяне. Иранские элементы в Скифии

Здесь сам собой возникает вопрос: не было ли среди этих народов наших предков — славян? На этот вопрос ряд русских ученых отвечал утвердительно, основываясь на толковании речных названий и личных имен Геродотовой Скифии и на чертах быта, как он описывается Геродотом. Так, по мнению Забелина, некоторые имена скифских рек звучат совершенно по-славянски. Таковы Борисфен (Днепр), Истр (Дунай), Тирас (Днестр), Пората (Прут). Борисфен, по догадке Забелина, искаженное греками имя Березины, как, вероятно, назывался в старину Днепр (теперь это название удержалось только за его верхним притоком, принимавшимся прежде за его верхнее течение); Тирас — очевидно, искаженное греками Старый, как и называется теперь один из верхних притоков Днестра; Истр и Пората — несомненно, славянские имена. Забелин усматривает славянство и в самоназвании скифов, приводимом Геродотом: сколоты — то же, что позднейшие склавы греко-римских писателей; саклаб, секалиб, сиклаб — арабов. Аналогия быта скифов с бытом позднейшего приднепровского славянства также склоняет Забелина к мысли о тождестве скифских племен со славянами: то же занятие земледелием в среднем Приднепровье, та же торговля с Грецией, те же морские набеги на берега Малой Азии. Легко видеть, как шатка вся эта аргументация, основанная на рискованных филологических сближениях имен, на аналогиях быта, которые могли проистекать вовсе и не из родства племен, а из одинаковых условий жизни нашего юга. Между прочим, в гипотезе Забелина не объясняется, почему же при постоянном славянском населении нашего юга исчезли старые якобы славянские имена рек Борисфен, Тирас, Истр и заменились новыми Днепр, Днестр и Дунай.

Д.Я. Самоквасов в своих «Исследованиях по истории русского права» пошел еще дальше Забелина и вообще признал тождество скифов со славянами. За это тождество, по его словам, говорит прежде всего литературная традиция греко-римских писателей, которые обычно называют нашу страну Скифией, а русских славян — скифами. Иорнанд, например, делит варварскую Европу на две части: Германию и Скифию, разделяемые рекой Вислой; в Скифии он помещает «давний и многолюдный народ Винидский, по различию племен и поселений называемый различными именами, но преимущественно склавинами и антами». Византийские писатели, говорящие о нападении руссов на Царьград, — патриарх Фотий, Георгий Амартол и др. — совсем даже не упоминают имени славян: определяя народность неприятеля, осадившего Царьград, они называют его россами, народом «скифского» происхождения. В то же время землеписец Равенский (около 886 года), перечисляя европейские страны, называет Скифию прародиной славян: Sexta ut hora noctis scytharum est patria, unde sclavinorum est prosapia. Лев Диакон в своем описании войны Святослава с болгарами и греческим царем Иоанном Цимисхием совсем не пользуется именами «славяне» и «анты». Русская земля называется у него Скифией; русские воины — скифами; лодки, одежда, вооружение и оружие руссов, русские верования и русский язык называются скифскими; сам Святослав Игоревич именуется скифом. Даже в нашей летописи, по словам Самоквасова, есть данные, свидетельствующие о тождестве славян и скифов. Начальная летопись, перечисляя славянские племена, жившие в Восточной Европе, говорит между прочим: «улучи, тиверци, седяху по Днестру, по Бугу и по Днепру оли до моря; суть грады их и до сего дне; да то ся зваху от грек Великая Скуф». Но что следует из всех приведенных данных? Только то, что имя Скифии в приложении к нашей стране в литературной, книжной традиции греков и римлян пережило бытие самого племени скифов в нашей стране, что скифами они называли по книжной традиции всех обывателей нашего юга, независимо от их происхождения и только. Что касается известия нашей летописи, то оно, очевидно, заимствовано у греков. Само по себе это свидетельство таково, что из него нельзя, в сущности, вывести заключение о тождестве славян и скифов. Здесь констатируется только то, что страна, занятая известными славянскими племенами, называлась раньше у греков Великой Скифией.

Не ограничиваясь приведенными доказательствами, Д.Я. Самоквасов пытался найти подтверждение своей гипотезы о тождестве скифов и славян в остатках скифского языка, сохранившихся в собственных именах скифов. Но уже Шафарик в своих «Славянских древностях» пришел к иному выводу относительно этих остатков скифского языка. «Удивительно, — говорит он, — что даже при поверхностном знании языков зендского, мидийского и персидского замечается ясное и разительное сходство скифских слов с языками зендским и мидийским». Шафарик указывал на окончание xais в приводимых Геродотом личных именах, которые равняются зендскому kšies, новоперсидскому šah, в греческой передаче ξης; на окончание πειτης в тех же именах, которое равняется зендскому paitis, и т. д. Позднейшие исследования К. Цейса, К. Мюлленгофа, В. Томашека и В.Ф. Миллера над именами скифских царей и божеств вполне подтвердили эти первоначальные наблюдения и приводят к выводу, что скифы, если не все, то по крайней мере господствующие племена, были иранского происхождения. С этими выводами филологов вполне совпадают и некоторые известия о родстве скифов с иранцами, идущие от древних писателей. Сам Геродот роднит скифов с савроматами, жившими за Доном, позднейшими сарматами. Но сарматов Диодор Сицилийский называет выходцами из Мидии; Плиний считает их также ветвью мидян. Аммиан Марцеллин самих скифов считает единоплеменниками персов. Так падают вышеизложенные аргументы Д.Я. Самоквасова о тождестве скифов и славян.

Но центр тяжести в аргументации Самоквасова покоится на сопоставлении быта скифов и славяноруссов. Геродотовы скифы, говорит он, и славяноруссы последних столетий язычества одинаково поклонялись огню, небу, земле, солнцу, луне и богам борьбы с природой и людьми. Скифы и славяноруссы не имели храмов, поклонялись своим богам только посредством жертвоприношений и особенно почитали бога войны, не имели специальных служителей богам — класса жрецов, но имели многочисленных гадателей, знахарей-волхвов, кудесников и т. д. И в разных подробностях верований и культа скифов и славян встречаем черты разительного сходства. Скифы, встречавшие труп царя, проделывали приблизительно то же самое, что и славяне на похоронах своих покойников, по туземным свидетельствам (житие Константина Муромского) и иноземным (Ибн-Даста) — отрезали себе часть уха, обрезали волосы, делали порезы на руках, царапали лоб и нос, прокалывали левую руку стрелами и т. д.; в могилу царя скифы клали одну из его жен, предварительно задушив ее, а также виночерпия, конюха, вестовщика, то есть делали то же самое, что позже делали русские, погребавшие вместе со своими государями их жен, рабов, рабынь и близких людей — секретаря, визиря, лекаря и любимца, как рассказывают арабы. Над могилой умершего царя скифы делали земляную насыпь, на которой по истечении года справляли поминки, принося в жертву 50 всадников, подобно тому как справляли тризну на могильном холме и родственники умершего у славян.

Но все это сходство верований и обрядов скифских и славянских вовсе еще не есть доказательство непременного тождества скифов и славян. Ведь с подобными же верованиями и обычаями, какие констатированы Геродотом у скифов, приходится встречаться и у других народов, а не у одних славян. Подобные же верования и обычаи можно констатировать и у германцев; отдельные черты можно заметить и в культе египтян и финнов и т. д. Очевидно, что в религиозной эволюции, через которую проходят разные народы, как в эволюции общечеловеческой психики встречаются сходные моменты.

То же самое, в сущности, приходится сказать и о сходстве юридических обычаев скифов и славян, на которые также ссылается Д.Я. Самоквасов в доказательство тождества славян и скифов. Скифские цари, по рассказу Геродота, вместе с преступником казнили и его детей мужского пола. Самоквасову этот обычай напоминает постановление Русской Правды, в силу которого разбойник осуждался на поток и разграбление с женой и детьми, и он не прочь видеть здесь одно из доказательств тождества скифов и славян. Но несомненно, что здесь проявляется не тождество племен, а общий всем первобытным народам инстинкт общественного самосохранения — желание уничтожить врагов общества со всем их отродьем. Точно так же у разных народов на известной ступени их политического развития существовал обычай решать свои тяжбы убийством и кровью — око за око, зуб за зуб, на что также указывает Самоквасов как на доказательство тождества скифов и славян.

Итак, в распоряжении исторической науки нет данных, которые бы давали право с уверенностью говорить не только о тождестве скифов и славян, но и нахождении среди скифов славян, о распространении первоначальной славянской оседлости в южных степях России. Лингвистические данные обнаруживают иранство скифов или, по меньшей мере, присутствие среди них иранских племен.

Сарматы в Скифии; их племена

Господство скифов в степных пространствах нашего юга заменилось с течением времени господством сарматов, вследствие чего и наша страна получила у греков и римлян имя Сарматия, которое держалось в книжной традиции столь же долго, как и имя Скифия.

Сарматы, во времена Геродота кочевавшие где-то за Доном, в IV веке до н. э., по свидетельству Скилакса, продвинулись на запад и жили уже по обеим сторонам Дона. В конце I века до н. э. и в начале I века н. э., в известиях Страбона, Овидия, Диона Хризостома, сарматы выступают уже как главная орда на всем протяжении от Меотиды (Азовского моря) до Истра, а Диодор Сицилийский поясняет, что «сарматы, выведенные скифами из Мидии, со временем размножились, опустошили и обратили в пустыню большую часть Скифии и прогнали ее население». Но как видно из показаний Страбона и других писателей того же времени, древнейшее «скифское» население наших степей не исчезло под сарматским натиском, но стало жить вперемежку с сарматами.

Новые племена, нахлынувшие в наши южные степи, по словам Страбона, в большинстве были кочевниками и только кое-где, около Истра и Меотиды, занимались земледелием. Они жили в войлочных кибитках, перевозимых на возах, и переходили со своими стадами с места на место. Народ этот был воинственный, славившийся умением вести войну на конях. Их всадники имели шлемы и панцири — кожаные и металлические; в битве употребляли копья, луки и мечи. Изображения сарматов-языгов на римских барельефах колонны Марка Аврелия и на керченских фресках вполне подтверждают эти сообщения: варварские всадники здесь имеют на себе или короткие кирасы, или длинные, ниже колен, халаты с нашитыми на них твердыми пластинками. По словам Павсания (II в. н. э.), сарматы, за недостатком железа, очень искусно выделывали свои панцири из пластинок, нарезанных из конских копыт (такие панцири действительно находятся в раскопках). Говоря о наружности сарматов, античные писатели отмечают, что сарматы отличались длинными рыжеватыми (flavus) волосами, вид имели суровый и дикий; одежда их имела полное сходство с персидской.

В половине I века н. э. господствовавшая на правом берегу Днепра сарматская орда языгов передвинулась далее на запад и заняла земли между Дунаем и Тисой. После ухода языгов господствующим племенем в наших степях стало другое сарматское племя — роксоланы, то есть белые аланы. Во II веке за кочевниками наших степей утверждается имя алан, которое вытесняет собой из употребления прежнее имя сарматов. В конце II и начале III века на Черноморье проникают с севера германские племена готов и герулов. Готы заняли земли по Днепру и далее на запад до Дуная и предгорий Карпат, разделившись на восточных — остроготов, иначе грейтунгов, и западных — визиготов, иначе тервингов; герулы расположились восточнее — над Меотидой и частью в Крыму, аланы оттеснены были в Придонские и Прикавказские степи. Кроме того, по-видимому, часть их была покорена готами и вошла в состав Готской державы.

К какой же ветви народов относили сарматов древние писатели? Плиний говорит, что, по слухам, сарматы родственны с мидянами.

Диодор Сицилийский прямо утверждает, что сарматы были выведены скифами из Мидии. Как же можно отнестись к этим утверждениям древних писателей? «Трудно думать, — говорит В.Ф. Миллер, — что такое убеждение древних писателей о родстве сарматов с мидянами не имеет никакого основания. Мидяне и персы были хорошо известны грекам и римлянам, и едва ли без основательной причины могла какому-нибудь древнему географу явиться мысль сближать между собой по происхождению два таких друг от друга отдаленных народа, как сарматы и мидяне. Мы можем не придавать значения утверждению Диодора Сицилийского, что сарматы были выведены скифами из Мидии, но должны допустить, что это утверждение было вызвано желанием объяснить положительный факт, представлявшийся странным, именно этническую близость сарматов с мидянами, состоявшую, конечно, в том, что оба народа говорят близкими друг к другу простыми языками. Родство сарматского языка с мидо-персидским должно было быть известно грекам, из которых многие, вследствие известных отношений к персам, имели случай хорошо изучить персидский язык» («Осетинские этюды», ч. III).

Сарматы и славяне

Не все, однако, историки приходили к таким выводам. По мнению И.Е. Забелина, те народы, которые греко-римские писатели называют сарматами, были на самом деле не сарматы, а славяне. Сарматами греко-римские писатели называли наших славян ради высокого стиля, избегая простонародных имен и прибегая к книжным. Ранее таким книжным именем было имя скифов. Но после поражения скифов Митридатом Понтийским во II веке н. э. слава этого имени померкла, и греко-римские писатели взяли другое имя — сарматы. Имя сарматов прочно утвердилось у них за славянами, в отличие от германцев, а Сарматией римские писатели стали называть именно область славянских поселений.

Что так называемые сарматы были собственно славяне, это, по мнению Забелина, видно из их племенных имен, как они передаются у Страбона (умер в 45 г.) и Птолемея (II в. н. э.). Страбон около Днестра помещает тирегетов, а за ними далее на восток языгов, на север бастарнов, между Днепром и Доном роксолан, на низовьях Дуная певкинов, а на западном побережье Каспия — витиев. По Забелину, все эти племена не кто иные, как тиверцы нашей летописи, жившие по Днестру, языки, быстряне, русь, буковины, вятичи. Таким образом, здесь открываются не только исторически известные племена восточных славян, но и еще новые — языки, быстряне, буковины. Другие племена восточных славян Забелин открывает у Птолемея. В ставанах Птолемея он видит словен нашей летописи и путем разных догадок открывает их местожительство как раз около озера Ильмень; в саварах Птолемея — наших северян; в стурнах — обитателей бассейна Припяти, в которую-де впадает река Стырь, неподалеку от которой находится Тур-озеро, Туриск город, Турья река и Туров город; стурны — это туровцы нашей летописи; в идрах Птолемея Забелин усматривает дреговичей, а в хунах — кыян нашей летописи. Воображение Забелина уносится так далеко, что он открывает позднейшие русские города в городах, о которых упоминает Птолемей: Азагарион — это Чигирин (кстати сказать, построенный заведомо во второй половине XVI века), Лейнон — Волынь, Сарвакон — Червень и т. д. Так как ни у Страбона, ни у Птолемея нет собственно определенных показаний о местожительстве этих племен и расположении городов, Забелин свободно производит все свои сближения и толкования. Но при этом он наталкивается на одно серьезное препятствие: сарматы в известиях римских и греческих писателей являются кочевниками, между тем как славяне изображаются у них народом оседлым, земледельческим. Забелин старается обойти это препятствие таким образом. По его мнению, римские и греческие писатели изображали быт сарматов не по действительным наблюдениям, а по установившимся представлениям о Скифии и ее обитателях. Скифия по древним понятиям означала степь; кто жил в скифии, тот непременно был кочевником. Так поступил, между прочим, и Аммиан Марцеллин, давший наиболее подробное, но чисто фантастическое изображение быта этих мнимых сарматов.

Нельзя, однако, не видеть искусственности и натянутости этого последнего соображения. Трудно допустить, чтобы римляне хорошо не знали сарматов, с которыми у них было так много дел в I, II и III веках, и оседлых земледельцев представляли только по традиции кочевниками. С роксоланами они воевали в 69 году н. э. по случаю вторжения их в Мизию. Тацит, рассказывая об этом, изображает роксолан кочевниками: по его словам, они вовсе не способны к пешим сражениям; когда же поотрядно пускаются в бой на конях, то едва ли какая рать может устоять против них. Чтобы избавиться от их нападений, римляне должны были посылать им ежегодные подарки. При Марке Аврелии сарматские племена — языги, роксоланы, аланы и др. — воевали с римлянами в союзе с маркоманнами. Но особенно ожесточенную борьбу с сарматами империя вела в последние три десятилетия III века при императорах Аврелиане и Пробе, которые получили даже титул Сарматский. Борьба эта продолжалась и при их преемниках до Константина Великого включительно. Все это дает полное основание предполагать, что в римское общество должны были проникать более или менее верные сведения о сарматах. Поэтому нет основания не доверять известиям современных римских писателей, изображающих сарматов кочевниками. А если так, то нельзя видеть в них славян, о которых с самого начала греко-римские писатели говорят как об оседлом, земледельческом народе.

Народность сарматов

Что касается сближения имен, то оно является также натянутым и несостоятельным. Наблюдения новейших исследователей над остатками языка сарматов, сохранившимися в их собственных именах, приводят к заключению, что сарматы были иранцы, и таким образом вполне подтверждают заявления древних писателей о родстве сарматов с мидянами и персами. Покойный В.Ф. Миллер указывает, что имя царя языгов, приводимое Дионом Кассием, — Βαυάδασπος находит этимологическое объяснение в иранских корнях van — побеждать и aspa — конь (укротитель коней); другое имя Ζαντικός сводится к иранскому глагольному корню zan — рождать; воинственный сарматский крик marha, упоминаемый Аммианом Марцеллином, сопоставляется с авестийским marha — смерть, новоперсидским marg — смерть; имя одного из сарматских племен Ρωξολανοί объясняется из иранского корня rohs — светлый и значит «светлые аланы»; имя языгов объясняется из корня yazu — большой, высокий и т. д. Иранство сарматов Миллер доказывает и другими косвенными признаками. Одним из самых видных сарматских племен являются аланы. В Средние века имя «алан» асоциируется с кавказским народцем, именуемым у грузин ос, у нас в старину ясы, теперь осетины. Исследование же языка осетин совершенно определенно указывает на его принадлежность к иранской семье. По историческим свидетельствам и данным лингвистическим, нынешние осетины являются только остатками крупного племени, которое кочевало когда-то на равнинах Предкавказья до самого Дона и даже по Дону. Но роксоланы, кочевавшие от Днепра до Дона, были теми же аланами (светлые аланы). Значит, по всему протяжению наших степей до конца IV века господствовал иранский элемент. Этим объясняются названия крупнейших рек нашего юга — Дон, Днепр, Днестр, в которых слышатся корни, родственные осетинскому дон, что значит река. Этим же объясняется, вероятно, существование многих имен в греческих надписях Ольвии, Пантикапеи и особенно Танаиды, которые выводятся из иранских корней; этим же объясняются и иранские названия некоторых городов нашего юга, как, например, Ардабда (Феодосия), то есть семисторонний город, Сугдая (Судак) — святой, чистый.

Итак, на памяти истории степи нашего юга в течение продолжительного периода, почти в тысячу лет, были обиталищем преимущественно иранских племен. Как скифы, так и сарматы поддерживали деловые сношения, с одной стороны, с греческими колониями, раскиданными по берегам Черного и Азовского морей, с другой стороны, с восточными соплеменниками — иранцами, которые присылали их князькам оружие, драгоценные ткани и т. д. Таким образом, скифы и сарматы подвергались двойному влиянию эллинской и иранской культур, и под этим влиянием сложился у них своеобразный быт, своя собственная скифо-сарматская культура, памятники которой в огромном количестве остались на юге нашей страны и в настоящее время усердно изучаются нашими археологами.

Глава третья

Скифо-сарматская культура и ЕЕ значение в истории России; соседи скифов и сарматов

Скифо-сарматские курганы

Скифо-сарматские древности открываются в погребальных курганах. Во многих местах нашего степного пространства на гладких равнинах возвышаются насыпи значительной величины и правильной формы. Некоторые из них имеют вид земляных пирамид до 10 саженей высоты и до 150 саженей в окружности, обложенных у основания камнями. Их зовут обыкновенно толстыми могилами. Наряду с ними иногда поднимаются продолговатые насыпи меньшей величины, называемые долгими могилами. Эти насыпи издавна привлекали к себе внимание обитателей степей, которые догадывались, что эти насыпи — могилы знатных людей и царей прежних народов и могут содержать разные сокровища. Вследствие этого степные курганы издавна раскапывались людьми, искавшими клады и сокровища, и небезуспешно. Обратили на них внимание и ученые люди, археологи.

Припомнив, что рассказывает Геродот о погребении царей и знатных людей у скифов, археологи пришли к заключению, что эти курганы представляют собой скифские могилы. Содержание Геродотова рассказа об этом погребении должно было и ученых привлечь к раскопкам, ибо обещало богатую научную добычу. Геродот рассказывает, что всех царей скифы погребали с особыми почестями и особым образом. Тело умершего, вскрыв живот и вычистив, наполняли благовонными семенами и травами, обмазывали воском, укладывали на колесницу и везли по степи к ближайшему подвластному народу, оттуда к следующему и т. д., пока не объезжали все подвластные племена. «Кто привезенное тело примет, делает то, что и царские скифы: урезывают себе ухо, остригают волосы, порезывают кругом мышцы, царапают лоб и ноздри и прокалывают левую руку стрелами». Каждое племя, встретив останки царя, потом сопровождало их до места погребения. Народу, таким образом, скапливалось в шествии великое множество. Места погребения находились в стране, называемой Герра, как назывался и народ, там живший, в том месте, до которого можно было плыть по Борисфену (значит, около порогов). Здесь вырывали большую четырехугольную яму, а в ней устраивали отдельные пещеры, как бы особые комнаты, из которых в одной погребали царя на кровати, водрузив по сторонам копья и устроив на них крышу из брусьев и ивовых прутьев. В остальных пещерах, сначала удушив, погребали одну из царских жен, виночерпия, повара, конюшего, письмоводца, вестоносца и царских коней, вместе с золотыми чашами и со всякими драгоценностями из одежды и домашнего обихода, большей частью тоже золотыми. Совершив похороны, все присутствующие засыпали могилу землей, стараясь сделать насыпь как можно выше… Через год справлялись поминки, при чем погибало еще 50 человек, самых лучших служителей умершего царя, и 50 наилучших коней. Их убивали и мертвых всадников на мертвых лошадях ставили на столбах и кольях вокруг кургана. Таким образом, на основании Геродотова рассказа можно было надеяться найти в курганах-могилах предметы скифского быта, домашней обстановки. Эти ожидания вполне подтвердились. Курганы дали обильные коллекции предметов быта разного времени, и притом не одних только скифов, но, по-видимому, и соплеменников их — сарматов. Различить то, что принадлежит скифам и что сарматам, ввиду их родства и однородности культурных влияний, под которыми они находились, не представляется возможным. Полученные археологические данные приходится поэтому признавать как данные одной скифо-сарматской культуры.

Кульобская могила

Раньше других царских могил, в 1831 году, была раскопана и обследована могила куль-обская в 6 верстах от Керчи. Гробница ее имела квадратную форму с крышей и состояла из каменных плит. В ней стоял кипарисовый саркофаг царя, а рядом такой же другой саркофаг, очевидно царской супруги (он, впрочем, истлел, и от него сохранились только ручки и ножки). Саркофаг царя разделялся на две части: в одной было положено тело царя, а в другой его оружие; между прочим здесь найден был меч с рукоятью, обложенной золотом, с надписью. Царь был погребен с различными драгоценностями. На стенах гробницы висели дорогие платья, которые, конечно, истлели; от них остались только металлические украшения в виде золотых и электро-новых (из смеси золота и серебра) бляшек. На голове царя уцелела войлочная шапка в виде башлыка, унизанная различного рода драгоценностями. Среди других предметов здесь найдены были четыре амфоры греческого типа и знаменитая куль-обская ваза, хранящаяся ныне в Эрмитаже. В углу гробницы найден скелет коня, а рядом головой к нему лежал скелет, вероятно, раба-конюха. Посредине гробницы на земле найден скелет царицы. Царица имела на голове электроновую диадему, на шее золотое сканное монисто с привесками и золотую гривну, на руках золотые браслеты с изображением охоты грифов на оленей.

Чертомлыцкая могила

Вторая замечательная «скифская» могила — Чертомлыцкая (верстах в 20 от города Никополя Екатеринославской губернии) — была раскопана И.Е. Забелиным в 1862 году. Могила представляет обширный курган высотой до 26 саженей по откосу и до 165 саженей в окружности, обложенный при подошве сажен на 7 камнем. Когда этот курган был раскопан на 1,5–2,5 аршина сверху, стали попадаться черепки разбитых амфор и разные вещицы, составлявшие конский убор: железные удила, бронзовые баранчики, пуговицы, запоны разные в виде птичьей головы, бронзовые, золотые и серебряные бляхи разной величины и формы, колокольчики, соединенные с бляхами железной цепочкой, бронзовые стрелки и т. д. Под ними найдены были бронзовый прорезной шар с трубкой для надевания на древко, бронзовые изображения львов, драконов и птиц; также с трубками для надевания на древко. Когда в насыпи прорыт был известный участок до глиняного материка, обнаружилась продолговатая четырехугольная яма, засыпанная черноземом, и в стороне от нее еще пять ям, две небольшие овальной формы, а три побольше — квадратные. В одной могиле овальной формы был найден остов человека, лежавшего лицом к главной гробнице. На шее у него был серебряный, покрытый листовым золотом обруч, около правого уха золотая серьга греческой работы, на среднем пальце правой руки — золотое, свитое спиралью из проволоки кольцо; рядом со скелетом справа лежали железное копье и такая же стрела или дротик, причем древки их уже совершенно истлели; у тазовой кости — кучка бронзовых стрелок с ясными следами истлевшего кожаного колчана. В другой овальной могиле лежал в том же положении скелет, у которого на шее был золотой витой массивный обруч (около 0,5 фунта весом), у головы справа — кучка бронзовых стрел с остатками древец, которые были расписаны киноварью поясками; подле кисти левой руки найдено еще несколько таких же стрелок. В квадратных могилах было найдено 11 конских скелетов, из них 5 с серебряными уздечными нарядами, а 6 с золотыми уздечными и седельными. Уздечные наряды состояли из массивного наносника, изображавшего бюст какого-то животного, из 2 больших блях с изображением птиц, из 2 небольших массивных пуговиц, из 6 больших пуговиц или блях с ушками. Седельный наряд каждого коня заключал: 4 пластины, украшавшие седло, 4 большие пуговицы или бляхи с ушками, железную пряжку и серебряное кольцо, вероятно, от подпруги. На двух конях, кроме того, находились шейные бронзовые уборы из больших и малых блях в виде полумесяца с привешенными колокольчиками. Главная могила оказалась расхищенной; на дне ее, после того как вынут был чернозем, оказались отпечатки красок голубой и карминной, по-видимому от стенок гроба, остатки истлевшего дерева и тростника, железные скобы и гвозди. Это расхищение произведено было через особую подземную лазейку, выкопанную сбоку кургана. Но похититель не все успел вынести — лазейка обвалилась и засыпала его землей, а часть набранных им в могиле вещей оказалась в подземном коридоре и пещерках, выкопанных в виде ниш из этого коридора. Тут найдены: 2 большие медные вазы, одна с шестью ручками в виде козлов, бронзовый светильник о шести рожках, 5 колчанов бронзовых стрел, 7 ножей, меч с рукояткой, обложенной золотом, бронзовое ведерцо, куча золотых блях (около 700 штук) с множеством золотых пуговок, служивших украшением какой-либо одежды или покрывала, остатки которого лежали под этими вещами. На четырехугольных бляшках изображена в профиль сидящая женская фигура с зеркалом в левой руке, а перед ней стоящая фигура скифа, пьющая из рога; на других бляшках изображены женские головы, розетки, Медузина голова; больше всего бляшек треугольных горошчатых. Тут же были найдены 2 золотых перстня, один с резным изображением собаки, другой с изображением быка, золотое массивное кольцо, золотой наконечник от ножен меча, золотая чеканная доска, служившая покрышкой для лука, другая с ножен меча — обе с изображением сцен из греческой мифологии, 5 мечей с рукоятками, покрытыми чеканным золотом, причем на четырех изображены грифоны и олени, а на пятом превосходно вычеканено изображение охоты и вверху две бычьих головы без рогов, много пластинок от железных и бронзовых наборных поясов и т. д.

Но хищники, к счастью, не попали в побочные четыре гробницы, которые выкопаны были по углам главной гробницы на два аршина ниже ее уровня и сообщались с ней покатыми спусками. В этих могилах найдены мужские скелеты и женский, по-видимому царицы. Мужские скелеты имели бронзовые или золотые обручи на шее, с изображениями львов на концах, на руках золотые браслеты, на пальцах золотые кольца, у пояса, с левой стороны, ножи с костяным черенком и мечи с рукоятью, покрытой золотом с грубыми изображениями грифонов и оленей, на чреслах пояса, состоявшие из бронзовых пластинок, подле — колчаны с бронзовыми стрелками, копья и стрелы с железными наконечниками; у одного остова в головах лежала бронзовая чашка с серебряными ручками и серебряный кувшинчик, у других лежали глиняные амфоры. У женского остова на шее был найден золотой массивный гладкий обруч около 1 фунта весом с изображением по концам львов; около ушей две серьги, состоящие из колец с семью подвесками каждое; на лбу золотой чеканный травами венчик с бляшками в виде цветков и розеток; около головы и всего корпуса лежали рядом 57 четырехугольных бляшек с изображением прямо сидящей женщины и стоящего справа от нее мальчика — с зеркалом в руке (бляшки эти служили каймой какого-либо покрова); на кистях рук были широкие гладкие золотые браслеты и стеклянные бусы, на девяти пальцах гладкие золотые перстни, а на одном с изображением летящей степной птицы вроде драхвы и т. д. Кроме скелетов и украшений, с которыми были положены в могилы трупы, в одном из этих подземелий найдена была целая куча золотых украшений в виде пластинок с изображениями драконов, львов, оленей, трав, цветов, плодов; драконов, терзающих оленей; драконов, борющихся со сфинксами; в виде бляшек круглых, четырехугольных, треугольных с изображениями Медузиной головы, Геркулеса со львом, льва, терзающего оленя, грифа, зайца, тельца и пр.; в виде пуговиц разной величины и формы, бус, украшенных сканью, запон в виде сфинксов и т. п. Всего найдено около 2500 предметов. По-видимому, все эти украшения нанизаны были на одежды, которые повешены были в этом подземелье и затем истлели (остались крючки, на которых они висели, и перетлевшие ткани). В другом подземелье найдена была знаменитая серебряная ваза вышиной в аршин и в диаметре до девяти вершков с изображениями сцен из скифской жизни; подле нее — большая плоская чаша на поддоне, украшенная желобками и травным узором, с двумя ручками, под коими изображены рельефно женские фигуры; на ней — большая серебряная ложка с рукоятью, украшенной в конце кабаньей головой. Наконец, в этих же подземельях найдено было несколько глиняных амфор греческой работы.

Быт скифов и сарматов

Подобные же вещи найдены были и в других могилах того же типа в Екатеринославской, Таврической, Киевской, Полтавской и Харьковской губерниях и в области Кубанской. Все эти предметы, найденные археологами, подтверждают и дополняют те известия о быте скифов и сарматов, которые мы имеем от древних писателей.

Мы видели, что Геродот восточных скифов называет не сеющими и не пашущими. Современник Геродота Гиппократ дает яркое изображение этого быта. «Называются они кочевниками, — пишет он, — потому что у них нет домов, а живут они в кибитках, из которых наименьшие бывают четырехколесные, а другие шестиколесные; они кругом закрыты войлоками и устроены подобно домам, одни с двумя, другие с тремя отделениями. Они непроницаемы ни для воды, ни для снега, ни для ветров. В эти повозки запрягают по две и по три пары безрогих волов. В таких кибитках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях; за ними следуют их стада овец и коров и табуны лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватит, переходят в другую местность. Сами они едят мясо, пьют кобылье молоко и едят иппаку (сыр из кобыльего молока)». С этим описанием сходны и описания быта сарматов, даваемые Страбоном и другими греко-римскими писателями. Археология вполне подтверждает эти данные. Почти все изображения, найденные в могилах Скифии и Сарматии, рисуют нам быт степных кочевников: на Чертомлыцкой вазе изображены сцены приручения коней; на бляшках мы видим скифов, охотящихся в степях за зайцами; в другом месте 3 всадника преследуют оленей и т. д. Конь является лучшим товарищем и другом скифа, и скиф не расстается с ним и по смерти, кладя его с собой в могилу, иногда в богатом золотом и серебряном уборе. Изображения скифов на вазах и бляшках и найденные в могилах вещи дают возможность восстановить одежду скифов: это одежда лихих наездников. Скифы носили рубахи, не доходившие до колен, с узкими рукавами и кожаные узкие или матерчатые широкие штаны. Поверх надевали или безрукавки, или короткие кафтаны с узкими рукавами и косыми полами, более длинными спереди, чем сзади; некоторые были опушены мехом. Существенной частью скифской одежды был кожаный пояс с прорезами и пряжкой, на котором они носили колчан со стрелами, лук и меч. Обувью у скифов служили кожаные полусапожки, перевязанные двумя ремнями. На голове скифы носили башлыки из кожи или верблюжьей шерсти, состоявшие из нескольких кусков, причем один из них закрывал затылок и спускался на спину. Цари носили повязки (диадемы) и дорогие шапки из материи, кожи и металла, опушенные мехом. Женщины носили длинные одежды с длинными узкими рукавами и головной убор вроде кокошника. Как мужская, так и женская одежда украшалась нашитыми на нее бляшками круглой, овальной, четырехугольной формы, количество которых, а равно и материал зависели от знатности лица. На одежде куль-обского царя было повешено 266 золотых бляшек весом до 2,5 фунта в общей сложности, а на платье царицы золотых бляшек было на 3,5 фунта (474 штуки). Кроме бляшек, украшением одежды служили металлические и стеклянные бусы, трубочки с каемками, пуговки, привески и бубенчики. Скифы носили также украшение в ушах в виде серег (мужчины в одном правом ухе), шейные обручи, кольца и браслеты на руках. Вооружение скифов, по данным археологических раскопок, состояло из копий, мечей, топоров, луков со стрелами, щитов и лат, железных или бронзовых.

Греческое влияние на быт скифов и сарматов

Украшения, находимые в скифо-сарматских могилах, и различные предметы быта свидетельствуют о значительном греческом влиянии на быт наших степных варваров. Греки, очевидно, работали на варваров, сбывали им продукты своего производства. Среди глиняных сосудов в могилах попадается очень много расписных ваз с греческим клеймом; попадаются бронзовые, иногда позолоченные зеркала, костяные пластинки с изображениями сцен из эллинской жизни и мифологии (бег колесницы, суд Париса). Особенно замечательна золотая пластинка из Чертомлыцкого кургана с рельефными изображениями национальной греческой жизни. Эта пластинка изображает как бы два этажа. В нижнем этаже на левой стороне группа женщин сидит внутри дома и прислушивается к тому, что происходит в соседнем помещении, которое представляет уже открытый дворик. Здесь группа из трех беседующих мужчин. Средняя из женщин изображена с сильным волнением на лице, между тем как изображение крайнего мужчины полно равнодушия и спокойствия. Впереди мужчин изображена женщина с ребенком, лицо ее печально. В верхнем этаже пластинки на правой стороне три фигуры, из которых одна изображает юношу в греческом одеянии, который с кинжалом в руке бросается на женщину, от него убегающую, а две другие фигуры удерживают юношу от покушения. На левой стороне изображен мужчина, который обучает натягивать лук маленького мальчика.

Греки делали для варваров вещи и с изображениями их собственной варварской жизни или же сцен столкновения варваров и греков. Сцены из варварского быта изображены на Чертомлыцкой и Кульобской вазах. Чертомлыцкая серебряная ваза имеет форму амфоры и была предназначена, вероятно, для вина: внутри ее шейки приделано мелкое ситечко, а в нижней части три носика; один в виде окрыленной лошадиной головки, а два в виде львиных головок. Подножие, шейка, ручки и все украшения густо вызолочены. Корпус вазы покрыт условными, стилизованными изображениями травянистой растительности вперемежку с совершенно реальными изображениями диких голубей и журавлей. Фриз занят сценами степной жизни. На первом плане изображены две спокойно пасущиеся лошади. Направо молодой скиф, припав на одно колено, арканом старается удержать бегущую от него лошадь; налево то же самое делает пожилой скиф, откинувшись назад и присев на корточки. В верхней части фриза два скифа спереди и один сзади обуздывают коня; рядом справа спокойно стоящий скиф вынимает что-то из мешка; за ним скиф стреноживает усталого коня; на левой стороне скиф, держа за узду коня одной рукой, другой поднимает ему ногу для осмотра. Над этими сценами изображены два грифона, терзающие оленя. Все фигуры — из литого серебра, прикреплены к полю фриза (в настоящее время не сохранились нити, изображавшие арканы и уздечки); изображение сделаны художественно, вычерчены отчетливо все детали. На Кульобской вазе (II–I вв. до н. э.) изображены сцены из военной жизни. Царь в золотой диадеме с усталым лицом, опершись на копье, сидит на возвышении и выслушивает вестника, стоящего пред ним на коленях, опершись на щит; рядом сидящий скиф натягивает на лук соскочившую тетиву; затем изображен скиф, который запустил другому в рот пальцы и исследует челюсть, причиняя больному большие страдания; далее один скиф перевязывает другому узкой тесьмой раненую ногу. Сцены из борьбы скифов и греков изображены на золотой пластинке ножен меча из Чертомлыцкого кургана. Предводитель греков зовет вперед своих отставших воинов; в это время предводитель скифов пытается нанести греку удар мечом. Следующая сцена — скиф хочет проткнуть копьем раненого молодого грека, которого пытается унести другой грек. В следующей группе грек мечом поражает уже раненого скифа, который отбивается от него топором; на помощь скифу несется всадник с копьем, но лошадь его споткнулась. За этой группой изображена сцена перевязки ноги у раненого грека, на лице которого изображено большое страдание. В конце изображена убегающая лошадь, сбросившая с себя воина, который лежит ничком на земле. Украшая вещи реальными сценами из скифского быта, греческие художники наряду с этим угождали вкусу варваров и условными орнаментами, вроде, например, вышеупомянутых грифонов, растений и т. п. Этот орнамент, имеющий много общего с искусством Средней Азии, по-видимому, приходил к скифам с востока от их единоплеменников, с которыми они имели сношения. Восточный вкус сказался также и в пестрой орнаментации золотых и бронзовых изделий драгоценными камнями и цветными стеклами.

Есть данные думать, что не все вещи, находимые в скифо-сарматских могилах, были привозного происхождения. На одной металлической пластинке с изображением льва и пяти других животных стоит греческая надпись Ποράχο. По-видимому, это имя мастера, который делал пластинку, и хотя оно изображено греческими буквами, но несомненно варварское (аналогично Фарнак). На одном сосуде прямо подписано по-гречески: ξηβανοχονταρούλας έπίει, то есть Ксебанокутарулас сработал. Имя это также варварское, а не греческое. Очевидно, скифы и сарматы, проживая в греческих колониях, научались там мастерствам разного рода. Возможно, что у них были и свои собственные технические знания, развившиеся в общении с восточными соплеменниками. К туземным скифским произведениям относятся, по-видимому, бронзовые и медные сосуды на довольно высоких ножках, иногда украшенные сверху рельефными фигурами барана, овцы, а иногда просто орнаментом. Это, быть может, были те самые котлы, в которых, по сообщению Геродота, скифы варили мясо жертвенных животных.

Обратное влияние скифов и сарматов на быт греческих колоний

Скифы и сарматы не только воспринимали культурное влияние греков, но и, в свою очередь, оказывали известное влияние на уклад греческой жизни на берегах Понта Эвксинского. Культурный синкретизм можно заметить не только в жизни скифов и сарматов, но и в жизни самих греков. Этот синкретизм происходил от племенного сближения греков и варваров. Уже Геродот отмечал это племенное сближение, указывая на эллинов-скифов, обитавших вблизи Ольвии, на дворец скифского царя в Ольвии. Но явственнее всего этот факт проявлялся в так называемом Боспорском царстве.

Ядром этого царства была греческая колония Пантикапея. К ней еще в V веке присоединился город Нимфея, входивший в состав Делосского союза, а в IV веке Феодосия, вследствие чего архонты Пантикапеи превратились в архонтов Боспора и Феодосии. Эти архонты покорили целый ряд варварских племен, живших по соседству, и сделались таким путем архонтами и царями. Вследствие объединения под одной властью греков (к комплексу Пантикапея, Нимфея и Феодосия присоединились еще Фанагория и Горгиппия, ныне Анапа) и варваров изменился совершенно внутренний жизненный строй в Боспоре Киммерийском. Вместо обычной греческой городской республики здесь установилась с течением времени монархия восточного типа. Вещественные памятники Боспорского царства обнаруживают сильную варварскую стихию в его жизни. В керченских катакомбах римской эпохи мы видим изображение не греков-горожан, а степных помещиков-коневодов и землевладельцев, отстаивающих свое достояние своими войсками, дружинами и отрядами. Эти люди не чистые греки. Анализ имен, сохранившихся на некоторых надгробных плитах, свидетельствует об их иранском, то есть скифо-сарматском, происхождении. Уборы богатых покойников, находимые в катакомбах; все эти шапки, диадемы, обилие золотых украшений говорят также о варварстве обитателей Пантикапеи. Греков и варваров сблизило не столько подчинение одной власти, сколько общая экономическая деятельность. Боспорское царство было крупным производителем и экспортером хлеба и рыбы. Ежегодно вывозилось отсюда в Афины около 400 тысяч медимнов хлеба. Хлеб этот производился окрестными варварами — таврами, скифами и сарматами, покупался и перепродавался греками. Это экономическое общение тесно сближало греков и варваров и приводило к их племенному слиянию. Племенной и культурный синкретизм открывается и в других греческих колониях нашего юга. В этом отношении особенно поучительным является рассказ Диона Хризостома, посетившего Ольвию в 100 году. По его словам, жители Ольвии уже нечисто говорили по-гречески, живя среди варваров, хотя и не утратили племенного чувства и знали почти всю Илиаду наизусть, боготворя ее героев, больше всего Ахилла. Одевались они уже по-скифски, нося шаровары и плащи черного цвета. Непрерывно вели они борьбу с варварами, которые затопляли и разоряли их города, но вместе с тем приезжали к ним торговать и т. д. Таким образом, на юге нашей страны совершался тот же самый процесс эллинизации варваров и варваризации эллинов, который происходил и в странах Передней Азии и Египта, особенно со времен походов Александра Великого и широкого рассеяния греков в пределах бывшего Персидского царства. На юге нашей страны вырабатывалась особая разновидность так называемой эллинистической культуры.

Эта культура, несмотря на то что была сметена приливом в наши степи новых варваров тюркского племени, не осталась без значения и влияния и для жизни русского народа. Ее семена от обитателей наших степей заносились далеко на север, в лесные области, к тем племенам, которые поглотила впоследствии русская народность. Таким путем эллино-скифо-сарматский мир принимал известное участие в культурной доисторической подготовке нашей народности.

Северные соседи скифов и сарматов

Какие же племена жили к северу от скифов и сарматов? Геродот называет невров, живших на севере от верховьев Днепра, андрофагов, живущих по среднему Днепру, меланхленов (черноризцев) — на восток от андрофагов, будинов, живущих на север от савроматов. Но что это были за племена и в каком отношении стоят они к позднейшему населению наших лесных пространств, на этот вопрос мы не можем отвечать по состоянию исторических сведений. Первые определенные свидетельства о населении наших лесных пространств имеются от римских и греческих писателей I и II веков. По словам Плиния Старшего, возле Вислы, которая была границей Сарматии, жили венеды. Тацит говорит, что венеды были рассеяны на огромном пространстве к востоку от Вислы, между певкинами, обитавшими у устья Дуная, и финнами. Александрийский географ и астроном Птолемей помещает венедов среди великих народов Сарматии, то есть Восточной Европы, вокруг Венедского залива (то есть Балтийского моря). Под именем венедов выступают впоследствии западные, преимущественно прибалтийские, славяне. Но несомненно, что это имя некогда было общим для всех славян: у эстонской чуди земля славянская и теперь называется vano, a славянин väne. Имя «анты», которым обозначаются черноморские славяне у писателей VI века, по-видимому, есть не что иное, как вариация того же самого имени «венедов». Кроме венедов, Птолемей обозначает обитателями Балтийского побережья судинов и галиндов, в которых исследователи видят литовцев (впоследствии такие имена носят ветви пруссов).

Итак, три группы племен, кроме уже перечисленных нами греков, скифов и сарматов, выдвигаются древнейшими историческими свидетельствами в Восточной Европе — славяне, литовцы и финны. Как же далеко распространялись в скифо-сарматскую эпоху эти племена в Восточной Европе?

Славянская прародина

Ученые, определяя по данным географической номенклатуры и могильным раскопкам, по данным сравнительного языковедения исконное местожительство славян в Европе, склонны в настоящее время думать, что эта «славянская прародина» захватывала бассейн Вислы, Карпатскую горную страну, бассейн Припяти, среднего Днепра с низовьями Березины и Десны включительно и верховья Днестра и Южного Буга. На севере славянские поселения смыкались и мешались с поселениями литвы, на востоке с поселениями литвы и финнов, а на юге оканчивались приблизительно на границе леса и степи.

В самое последнее время некоторыми филологами (академиком Шахматовым) выдвинуто мнение, что славяне передвинулись в очерченную территорию с бассейна нижнего Немана и Западной Двины, поменявшись местами с жившими южнее их финнами и литовцами. Но это мнение, опирающееся главным образом на филологические соображения, пока еще остается в стадии гипотезы, нуждающейся в дальнейших разъяснениях.

Местожительство литвы

Что касается литовской народности, то в XI–XIII веках областью ее распространения является бассейн Немана. Но есть основания думать, что первоначальная территория Литвы была шире, захватывала левые притоки Припяти, течение Березины, бассейн Западной Двины, верхнего Днепра и отчасти верхнеокский бассейн. Исследователями обращено было внимание на тот факт, что реки, протекающие на территории наших дреговичей, кривичей и частью вятичей, имеют большей частью неславянские названия, данные им, очевидно, прежними насельниками. Анализируя эти названия, исследователи открывают во многих из них литовские корни; между прочим, имя Упы прямо выводится из литовского нарицательного имени ире, что значит река. Но так как на этой же территории находятся реки с финскими названиями с окончанием на — ва, — га, — за, — ма, — ра, — са, — ша (например, Зельва, Русса — системы Немана, Дрисса и Обша — системы Западной Двины, Вязьма — системы Днепра), отсюда вытекает предположение, что литовцы жили в этих местностях вперемежку с финнами. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что в языке финнов не только западной группы (эстонцев и финнов), но и восточной (мордвы) существует немало слов, заимствованных из литовского языка. Значит, было время, когда и восточные финны были в общении с литвой. Часть литовцев, быть может, продвинулась и дальше на восток. В бассейне Цны, близ Тамбова, найден могильник с такими же вещами, которые находятся в могильниках области латышей.

Область распространения финнов. Иранское влияние

Эта область была также гораздо шире в скифо-сарматскую эпоху, чем впоследствии. Если финны были известны римлянам и грекам, надо думать, что они не были тогда заброшены в северных областях, но жили гораздо южнее, соприкасаясь с населением степей. Финское имя Волги — Ра у Птолемея — говорит в пользу этого предположения. К тому же самому ведет и современная гидрографическая номенклатура Восточной Европы.

В лесной области Европейской России мы находим множество рек с окончаниями на — ва, — га, — за, — ма, — ра, — са, — ша. Имена всех этих рек звучат не по-славянски и не могли быть даны славянами. Славяне, очевидно, получили их уже в готовности от народов, которые здесь жили до и во время расселения славян. Какие же это могли быть народы? Уже географы сделали наблюдение, что реки с названиями на вышеприведенные окончания распространены преимущественно в областях, занятых финнами. Филологи (Шегрен, Веске и др.) указали, что такие названия могли быть даны финнами. Но реки с подобными названиями мы встречаем и в тех областях, где застаем славянские племена радимичей, северян и вятичей. Таковы: Вехра (приток Сожа), Нерусса с Севой (притоки Сейма) — системы Днепра; Крома, Зуша, Угра, Жиздра — системы Оки и т. д. Самая Ока значит по-фински река (Йоки). Все это указывает, что финны до расселения славян жили гораздо южнее, чем позже, в начальные времена нашей истории. При этом, несомненно, они соприкасались непосредственно с иранскими народностями, жившими во время оно на юге нашей страны. Этим и объясняется тот факт, что в финских языках встречаются корни и даже целые слова иранского происхождения. По этим заимствованным словам исследователи заключают о сильном иранском влиянии на быт и культуру финнов. При посредстве иранцев финны ознакомились с металлами — прежде всего медью, а затем золотом (зарни), серебром (вотяцкое — взвесь, зырянское — езис; венгерское — ezüst, осетинское — äзвист) и др. Иранцы ознакомили финнов с начатками земледелия и домашними животными — коровами и овцами. Заимствованный термин для обозначения владыки — князя, хозяина (öksej) дает основание думать, что, по крайней мере, часть финнов пережила период некоторой зависимости от иранцев. Если так, то возможно, что и в том конгломерате народностей, который Геродот обозначал одним именем «скифы», были также и финские племена.

Итак, рассмотренные нами исторические свидетельства и лингвистические аргументы приводят к утверждению, что до конца IV века славян не было в южных степных областях нынешней Европейской России, что они держались в западной части лесной области, занимая бассейны Вислы, верхнего Днестра и правых притоков Припяти, нижней Березины и Десны, на пограничье, вероятно, мешаясь с соседями: на севере и востоке с литвой и финнами, на юге — с сарматами и частью с германцами (готами), стремясь, вероятно, расширить на их счет свою оседлость. Великие народные передвижения, происходившие в конце IV, V и VI веках, дали простор этому стремлению, и территория славянской оседлости в Восточной Европе за это время и непосредственно за тем, в VII–IX веках, увеличилась до громадных размеров.

Глава четвертая

Великое переселение народов в Восточной Европе и славянское расселение

Нашествие гуннов и вытеснение населения степей

В последней четверти IV века в наши степи нахлынул с востока новый народный поток — пришли гунны. Китайцам эти гунны известны были задолго до нашей эры как кочевые обитатели Монголии. Постоянные нападения этих Hiungnu и заставили китайское правительство создать те исполинские укрепления, которые все в совокупности составили известную великую стену. В последующие века часть этих гуннов передвигалась на запад. По известию одного географа II века (Дионисия Периэгета), гунны уже пребывали на западном берегу Каспийского моря; армянские писатели знают их под именем унк; знал их, по-видимому, и Птолемей. Затем они появляются уже недалеко от Дона, к северо-востоку и востоку от него. Около 370 года гунны разгромили аланов, живших около Меотиды и на левом берегу Дона, массу их перебили, остальных увлекли за собой и с увеличенными силами набросились на остготов, живших в Приднепровье.

По словам готского историка Иорнанда, подвластные готам роксаланы отделились от них при приближении гуннов и соединились с этими варварами. Остготы сами попали под власть гуннов, хотя сохранили своих королей, но до самой смерти Аттилы (453 г.) должны были ходить в гуннских полчищах даже против своих соплеменников вестготов. Последние, преследуемые гуннами, которые истребляли их со страшной жестокостью, в количестве 200 тысяч человек переправились на южный берег реки Дунай и выпросили у императора Валента позволение поселиться в Фракии (в 376 г.). Позже и остготы передвинулись из черноморских степей в придунайские области. На Черноморье удержались только небольшие остатки готов — в Крыму и около Керченского пролива (готы-тетракситы). За готами передвинулись в среднедунайские степи и гунны, увлекая за собой аланов и другие племена, ранее обитавшие в наших южных степях. В V веке уже застаем гуннскую орду на территории между Дунаем и Тисой, где перед этим жили языги.

Известия современников о наружности и быте гуннов

Гунны сделались, таким образом, соседями Восточной Римской империи. Римляне поспешили войти с ними в дружественные отношения и пользовались их помощью против других варваров и во внутренних усобицах. Римляне и греки имели, таким образом, возможность хорошо ознакомиться с этими варварами, и потому сведения, сообщаемые о гуннах римскими и греческими писателями, являются особенно ценными. Больше других сообщает о гуннах Аммиан Марцеллин. «Когда родятся у них дети мужеского пола, — пишет он, — они изрезывают им щеки, чтобы уничтожить всякий зародыш волос. Поэтому все гунны растут и стареют безбородыми, отвратительные и безобразные на вид, как евнухи. Однако у всех них коренастый стан, члены сильные, шея толстая, голова огромная; спина так сутуловата, что придает строению их тела что-то сверхъестественное. Я сказал бы скорее, что это двуногие животные, а не люди, или каменные столбы, грубо вытесанные в образ человека, которые выставляются на мостах. Этой отвратительной внешности соответствуют их повадки, свойственные скоту: пищу они едят не вареную и ничем не приправленную; взамен обыкновенных съестных припасов они довольствуются дикими кореньями и мясом первого попавшегося животного, которое кладут себе под сиденье на лошади и так размягчают. У них нет домов, хотя бы тростниковых шалашей, и никакая кровля их не укрывает. Они живут, кочуя среди лесов и гор, закаленные от холода и голода. Они носят одежду наподобие туники из холста или меха и, раз продевши в нее голову, не спускают ее с плеч, пока сама не свалится лохмотьями. Голову покрывают меховыми шапками с опушкой и свои волосатые ноги обертывают козлиной шкурой. Такая обувь, конечно, затрудняет ходьбу, от чего они вообще неспособны сражаться на ногах пешими. Зато к своим лошадям, нескладным, но крепким, они точно прикованы; и справляют на их спинах всякого рода дела, иногда сидя по-женски. День и ночь они живут на лошади, на ней продают и покупают; так и спят, прилегши только к сухопарой шее своего коня, и грезят там преспокойно. На лошадях же они рассуждают сообща о всяких своих делах. Царской власти они не знают, но подчиняются избранным вождям». Рассказав о стремительности их нападения, о меткости их стрельбы и о ловкости в накидывании арканов, Аммиан Марцеллин продолжает: «Хлебопашеством гунны не занимаются, и никто из них не дотрагивается до плуга. Все они, без крова, без отчизны, без всякой привычки к оседлому быту, блуждают в пространстве, как будто все бегут дальше, перевозя за собой свои повозки, где их жены работают им одежду, родят и воспитывают их детей… Непостоянные и вероломные в договорах, гунны тотчас же переменяют свой образ действий, как скоро почуют, где прибыль: они не больше зверей понимают, что честно и что бесчестно. Самый разговор они ведут двусмысленно и загадочно. Никакая религия не связывает их ничем. Они ни во что не верят и поклоняются только одному золоту. Нравы их так непостоянны и сварливы, что в один и тот же день они без всякого повода и ссорятся, и мирятся».

Аттила и его стан

Римляне платили им ежегодную дань, чтобы они не нападали на пределы империи. Но это, однако, не всегда гарантировало от нападений варваров. Нападения эти участились в особенности с той поры, когда вождем гуннов стал Аттила. Он несколько раз из-за Дуная навещал со своими полчищами области Восточной империи и страшно опустошал их. Между прочим грозил он этим областям войной и в 448 году. Чтобы предотвратить беду, византийский двор снарядил к Аттиле посольство с богатыми дарами и с просьбой о мире. В составе этого посольства был Приск, который и составил чрезвычайно любопытное описание своего путешествия в стан Аттилы и сообщил некоторые данные о гуннах.

Аттила встретил посольство недалеко от Дуная, на левом берегу его. Послы последовали за ним далее на север в его резиденцию. На пути им пришлось переправляться через несколько значительных рек. Их перевозили береговые жители на лодках-однодеревках и на плотах. В селениях отпускали им в пищу вместо пшеницы просо, вместо вина так называемый у туземцев медос. Служители послов получали то же просо и питье, добываемое из ячменя, которое варвары называют камос. «Переехав через некоторые реки, — продолжает Приск, — мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Этот дворец, как уверяли нас, был великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесен деревянной оградой, более служащей к украшению, нежели к защите… Внутри ограды было много домов; одни выстроены из досок, красиво соединенных, с резной работой, другие из тесаных и выровненных бревен, вставленных в брусья, образующие круг». «Аттила, — по словам Приска, — был мал ростом, грудь у него была широкая, голова большая, глазки маленькие, борода редкая, волосы с проседью; был он черен и курнос, как и вся его порода».

Распадение державы Аттилы; болгары и авары в южных степях Восточной Европы

Аттила после посещения Приска прожил только пять лет. Иорнанд рассказывает, что по смерти Аттилы на его могиле, по обычаю гуннов, был великий пир, называемый по-местному страва. Гунны воспевали славу и подвиги умершего и много пили. Они предавались попеременно противоположным чувствам и в печальный обряд вмешивали разгул общего пиршества. Со смертью Аттилы гуннская орда распалась, ибо между его сыновьями начались распри и усобицы. Подвластные гуннам народы восстали против них и выбили гуннскую орду из Паннонии. Часть гуннов поселилась на правом берегу Дуная в так называемой Малой Скифии (Добрудже) и в римских провинциях, под римским владычеством. Часть ушла за Дунай, обратно в черноморские степи. Иорнанд говорит, что они заняли те части Скифии, через которые проходит течение реки Днепра, называемой гуннами на их языке Вар.

Вслед за гуннской ордой в наших степях выступает в конце V века орда болгарская. Современники (например, писатель VI века Прокопий) считали болгар теми же самыми гуннами. Может быть, это и не были гунны из орды Аттилы, но весьма вероятно, что это было родственное гуннам племя и что гунны Аттилы слились с этой новой ордой. Остатки языка дунайских болгар (особенно личные имена и титулы), а также известия об их быте свидетельствуют о том, что это была тюркская орда или, по крайней мере, стоявшая под очень сильными влияниями тюркской культуры. В VI веке болгары делились уже на две ветви — кутургуров, живших на запад от Дона, и утургуров, живших за Доном около Меотиды. С самого конца V века болгары почти непрерывно нападали на византийские земли, причем в этих нападениях участвовали и славяне. В половине VI века Византия платила болгарам-кутургурам ежегодную значительную дань, но все же они постоянно опустошали придунайские земли.

В середине VI века продвинулись через наши степи в соседство с Восточной империей авары (обры нашей летописи). Аварская орда была, бесспорно, тюркского происхождения. Это были близкие родичи и земляки гуннов. Они и называются в источниках аваро-гуннами: вар-гунны, вар-хониты. Такое племя омонголившихся тюрков — уаргунны — до сих пор известно в Западной Монголии. В 60-х годах VI века авары завязали сношения с Византией и стали требовать и себе таких же подарков, какие получали от Византии болгары. Этот «союз» был принят византийцами, и авары наняты были для борьбы с врагами Византии. От современного историка Менандра мы узнаем, что авары воевали после того с какими-то савирами и утургурами и затем со славянами-антами. По приглашению императора Юстина они воевали с франками, затем принимали участие в борьбе лангобардов с гепидами на среднем Дунае (567 г.). Истребив гепидов, авары по договору с лангобардами поселились на их месте, вместе со своими союзниками болгарами-кутургурами. Так как вскоре же, в 568 году, лангобарды двинулись в Италию, авары остались господами всей среднедунайской низменности. Вторжение аваров не прошло бесследно для болгарских орд нашего юга. Авары раздробили восточную их ветвь. Часть их отступила на север — осела на средней Волге и нижней Каме и, спаявшись здесь с финнами, основала Болгарское царство, выступающее потом в известиях IX и X веков. Часть отодвинулась на юг и расположилась на восточном побережье Меотиды (позднейшие черные болгары), где была покорена хазарами (в конце VI в.). Западные орды частью ушли с аварами в Паннонию, а частью расположились в так называемом Углу (Ογγλος), между Днестром и Дунаем, «в безопасном и неприступном со всех сторон месте», защищенном болотами и реками. Некоторое время эти болгары находились в зависимости от аваров, но в 630 году они освободились от нее и вступили в союзные отношения с Византией. Но эти мирные отношения продолжались недолго. Болгары стали нападать на византийские земли, а затем около 670 года, под предводительством Аспаруха, перешли Дунай и поселились в Мизии. Подчинив здесь семь племен славянских, они основали Дунайское Болгарское царство, в котором болгарская орда через несколько поколений совершенно растворилась в массе славянских поселенцев.

Начало расселения славян

Описанные передвижения тюркских племен, происходившие в южных степях России, имели важные последствия и для славянского племени. Прежде всего, они выбили часть славянства, вероятно, ту самую, которая наиболее выдвинулась на юг в соседство с сарматами, из его местожительства и увлекли на запад. Рассказ Приска дает полное основание думать, что Паннония в V веке была наводнена не только гуннами, но и славянами (а также и готами). Перевозчики, угощавшие византийских послов медом и просом, были, несомненно, славяне. По-видимому, славяне же и построили деревянные хоромы для царя кочевников Аттилы. Но самое главное — передвижения тюркских орд смели то оседлое и полуоседлое население, которое к тому времени так или иначе успело распространиться по степям нашего юга. Оседлое население в наших степях перед этим составляли германские племена готов, а также, по-видимому, и некоторые иранские племена. Готы, как уже сказано, ушли на запад, частью были истреблены, частью ушли на юг. Сарматские племена также отчасти были истреблены, отчасти спаслись на запад и на Балканский полуостров; кроме того, остатки алан удержались на Дону и в Предкавказье (ясы нашей летописи, позднее — осетины). С исчезновением оседлого населения и главных масс кочевников из южнорусских степей двинулись в них славяне, потревоженные, всколыхнутые в своем старом местопребывании проходившими мимо них народными потоками. Славянская колонизация направилась двумя путями: на юг — к Черному морю и Дунаю, и на восток, обходя ближайшие побережья Азовского моря и низовья Дона, где владычествовали кочевники. Об успехах этой колонизации в половине VI века дают сведения современные историки: готский Иорнанд и византийский Прокопий. Иорнанд сообщает: «К Дунаю прилегает Дакия, как венцом огражденная высокими горами, по левой стороне которых и от верховья реки Вислы на неизмеримом пространстве обитает великий народ винидов. Хотя имя их и меняется теперь в зависимости от племен и мест, но главные названия их — склавины и анты. Склавины живут от города Новиодунского и так называемого озера Мурсийского до Днестра и на север до Вислы; анты же, храбрейшие между ними, — над излучиной Черного моря, от Днестра до Днепра». Это известие вполне подтверждает и Прокопий. По его словам, склавины и анты говорят одним языком и занимают великое пространство земли; большая часть земель по ту сторону Истра принадлежит им; область на север от Понта Эвксинского занимают бесчисленные народы анты. В известиях Прокопия славяне являются уже обитателями и Донского бассейна. Описывая народы, жившие по обе стороны Меотиды, Прокопий говорит, что далее на север живут бесчисленные народы антов.

Итак, начальная славянская колонизация степных пространств нашего юга имела место в V и первой половине VI века. Против этого положения стоят мнения ученых, отождествляющих славян с теми народностями, которые сменялись в наших степях до того времени, как выступили на них славяне под своим собственным именем. Мы уже имели случай касаться мнений, отождествляющих славян со скифами и сарматами. Остановимся теперь на мнении, отождествляющем гуннов и славян, и посмотрим, насколько оно убедительно.

Вопрос о народности гуннов; мнение Д.И. Иловайского

Славян в гуннах склонен был видеть И.Е. Забелин, но подробно и обстоятельно это мнение развито было Д.И. Иловайским в его «Разысканиях о начале Руси».

Гуннов Иловайский считает давними обитателями степей нашего юга, указывая между прочим на «хунов» в географии Птолемея. Так как, по известиям современников, гунны прибыли из-за Меотийских болот, то Иловайский приурочивает их коренное местожительство к области Кубани и нижней Волги. Отсюда они и двинулись на сарматов, своих западных единоплеменников (сарматов Иловайский считает также славянами). Чтобы помирить сообщения Аммиана Марцеллина о кочевом образе жизни гуннов с известиями Тацита и позднейших писателей об оседлом земледельческом быте славян, Иловайский считает винидов, то есть склавинов и антов, западной ветвью славянства, а гуннов — восточной, которая не успела еще перейти в такой степени к оседлому быту, как западная. Гуннов Иловайский не считает чистыми кочевниками-скотоводами и думает, что они занимались и земледелием, подобно позднейшим татарам. Переходя к наружности гуннов, как она описана у Аммиана Марцеллина, Иловайский не находит в ней характерных черт монгольской расы: Аммиан Марцеллин не говорит ни об узких глазах, ни о широких скулах, ни об остром подбородке. Отсутствие волос на лице, по мнению Иловайского, могло происходить или оттого, что гунны брились, или оттого, что порезами щек уничтожали луковицы волос, как сообщает и Аммиан Марцеллин. Другой современный писатель (V в.), Аполлинарий Сидоний, объяснял уродливый нос гуннов тем, что гунны нарочно сдавливали его у младенцев, чтобы он не слишком выдавался между щеками и не мешал надевать шлем. Иловайский не только принимает это известие, но и полагает, что и сдавленный череп гуннов, вероятно, происходил от уродования.

Кроме того, он указывает на преувеличение безобразия гуннов у Аммиана Марцеллина, который не видел их лично, а писал по рассказам напуганных ими людей.

Славянство гуннов, по мнению Иловайского, доказывается и данными их языка, именами их царей (Баян, Борис, Валамир и т. д.) и названиями напитков (мед, камос), похоронного пиршества (страва), которые переданы Иорнандом со слов Приска, ездившего в стан к Аттиле.

Большое значение в разрешении вопроса о народности гуннов Иловайский (как и Забелин) придает сближениям славян и гуннов, которые попадаются в источниках. Прокопий говорит, что склавины и анты соблюдают гуннские обычаи; Кедрен прямо говорит: гунны или склавины. Из западных или латинских летописцев Беда Достопочтенный называет гуннами западных славян; Саксон Грамматик говорит о войне датчан с гуннским царем, причем под гуннами разумеет западных славян, и т. д.

Последний аргумент, выдвигаемый Иловайским в пользу тождества гуннов со славянами, строится на исторической судьбе гуннов. «Если, — говорит он, — не признать в гуннах славян, то как же объяснить исчезновение гуннов, куда они в конце концов девались? Не могло же такое многочисленное племя затеряться в толпе народов, да и при том: какие это могли быть народы? Если гунны были ордой монгольского племени, то единственно подходящим народом, в котором могли вместиться гунны, являются венгры. Но венгры явились в припонтийские и придунайские степи только в конце IX века, следовательно, приблизительно 400 лет спустя. Где же все это время были гунны, и что они делали, если их не разуметь под именами болгар, уличей, северян и волынян? Да и по численности мадьяры были ничтожны сравнительно с гуннами».

Разбор мнения Д.И. Иловайского

Доводы Д.И. Иловайского имели огромное значение в разработке вопроса. Они заставили его противников внимательно пересмотреть данные источников, поискать новых доказательств и таким образом способствовали разъяснению дела. Но это их значение было именно косвенное, а не прямое. В своем положительном содержании доводы эти не могут быть приняты в настоящее время.

Во-первых, нельзя игнорировать тех свидетельств, которые идут из китайских источников и которые именем Hiung-nu, Хунь-ну, обозначают тюркские народы на их прародине, затем указывают и на дальнейшее передвижение их на запад. Во-вторых, нельзя так относиться к сообщениям о наружности гуннов, как это видим у Д.И. Иловайского. О наружности гуннов сообщает не один только Аммиан Марцеллин, кстати сказать, служивший в римском войске и имевший возможность лично видеть гуннов. Припомним, что пишет Иорнанд со слов Приска о наружности Аттилы, которого он считает типическим представителем своего племени: узкие глаза, редкая борода, курносый, смуглый. «У них лицо, — пишет про гуннов Иорнанд, — ужасающей черноты и похоже более, если так можно выразиться, на безобразный кусок мяса с двумя дырами вместо глаз. Они малы ростом, но ловки в движениях и проворны на коне, широкоплечи, вооружены луком и стрелами; с толстым затылком, всегда гордо поднятым вверх». Аполлинарий Сидоний в стихотворном панегирике, писанном императору Антемию в 60-х годах V века, говорит о гуннах: «Голова сдавленная. Подо лбом в двух впадинах, как бы лишенных глаз, виднеются взоры… Через малое отверстие они видят обширные пространства и недостаток красоты возмещают тем, что различают малейшие предметы на дне колодца». Возражавший Д.И. Иловайскому на диспуте по гуннскому вопросу, происходившем 30 декабря 1881 года на заседании Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и географии Д.Н. Анучин, сопоставив все черты гуннского типа, рассеянные в сообщениях писателей: невысокий рост; коренастое, плечистое сложение; коротконогость; толстую, короткую шею; широкий, плоский, приподнятый кверху затылок; большую голову; плоское широкое лицо, как у грубо изваянных статуй; узкие глаза; приплюснутый нос; безбородость или редкую бороду, смуглый цвет кожи, пришел к такому выводу: «Черты эти, взятые в совокупности, едва ли могут оставлять сомнение, что характеризуемый ими народ представлял по своему типу значительно большое сходство с типом современных монгольских и урало-алтайских племен, чем так называемых кавказских и, в частности, арийских». Д.Н. Анучин указал на невозможность с естественно-научной точки зрения объяснять безбородость гуннов надрезами щек в младенчестве, так как зачатки волос являются позднее, в период полового созревания, и щеки, изрезанные в младенчестве, все равно обрастают потом волосами.

На этом же самом диспуте попытка Д.И. Иловайского вывести сохранившиеся имена гуннских царей из славянского языка встретила решительные возражения со стороны филологов-специалистов В.Ф. Миллера и Ф.Е. Корша, которые в уцелевших именах гуннских царей усмотрели тюрко-татарские элементы. Некоторые из этих имен оканчиваются на gan; Zabergan Au-gan Ai-gan. Миллер указал на аналогию в тюркском кан или хан (например, у половцев Шарукан, Тугоркан и др.). Ойбарс, по Миллеру и Коршу, тюркское слово, аналогичное половецкому Багубарс, и значило, вероятно, тигр; Берих — тюркское берик — крепкий; Басых — тюркское басык — скромный; Баян, которое Иловайский считает несомненно славянским, есть чисто тюркское обозначение богатый; Борис равно Богорис, имя, встречающееся у несомненных тюрков-авар; Валамир или Баламир — тюркское дитя, мальчик и т. д. Остаются имена медос, камос, которые слышал Приск во время путешествия к Аттиле. Но сам же Приск сообщает, что гунны в Паннонии были сборищем разных народов, что среди них были в употреблении разные языки, между прочим гуннский, готский, латинский. Могли быть среди них и славяне, увлеченные общим народным потоком в Паннонии или же покоренные здесь гуннами. Приск не говорит, что название медос было гуннское: он говорит только, что напиток назывался по-местному медом (ό μέδος έπιχωρίως χαλŏνμενος). Название камос едва ли можно приравнивать славянскому квас. Римские писатели, как показал покойный академик Васильевский, констатируют существование этого напитка у иллирийцев еще в III веке по Р. Х. Что касается имени отрава, сообщаемого Иорнандом, то, если это только действительно славянское слово, оно могло быть услышано от какого-либо славянина, находившегося среди гуннов.

Что касается сближений гуннов и славян у древних писателей, то и эти сближения не доказывают их тождества. Прокопий, например, говорит, что славяне и анты по простоте нравов во многом походят на гуннов, живут гуннским обычаем. Но из этого прямо следует, что он, в сущности, различает гуннов и славян. Прокопий был современник гуннов, а все другие писатели, на которых ссылается Иловайский, жили 300, 400 и 500 лет спустя, следовательно, их заявления нельзя принимать за свидетельства тождества гуннов и славян. Эти заявления указывают только на то, что память о гуннах долгое время сохранялась в европейском обществе, что имя их стало литературным синонимом для обозначения восточных варваров, подобно тому, как некогда таким именем было название «скиф», что в разряд этих варваров западные народы склонны были относить и славян, с которыми они вели войны.

Остается еще один вопрос: куда девалось многочисленное племя гуннов? По этому поводу приходится прежде всего заметить, что не нужно чересчур преувеличивать численность гуннов. Гунны при своем движении на запад, несомненно, увлекли множество других племен сарматских, славянских и германских, и обратно на восток двигались уже не такие полчища, какие двигались на запад. Это во-первых. Во-вторых, по современным свидетельствам, в степях нашего юга после гуннов являются болгары — кутургуры и утургуры. Некоторые писатели, как, например, Прокопий, прямо считают их гуннами. Но если даже это и были отдельные от Аттиловой орды, весьма вероятно, что гунны Аттилы при своем отступлении на восток слились с этими ордами.

Итак, соображения Д.И. Иловайского, на наш взгляд, не отодвигают занятие славянами нашего степного юга на более раннее, чем V и первая половина VI века, время.

Хазары и подчинение им славян

В VII веке наступили особо благоприятные условия для упрочения и усиления славянской колонизации нашего юга. Западная болгарская орда перешла в 670 году на юг, за Дунай. На востоке господами положения сделались хазары, между прочим покорившие и подчинившие себе восточную орду черных болгар, кочевавшую в Предкавказье, где-то около Кубани, хазары были давнишними обитателями нашего степного юго-востока. Под именем акациров они выступают в известиях V века (Приска) где-то в области среднего Дона или Волги, по соседству с болгарами. При Аттиле они держались союза с Византией и воевали с Аттилой, но позже добровольно подчинились гуннам. Какого происхождения были хазары, сказать трудно; арабский писатель X века Истарки свидетельствует, что язык хазарский сходен с тюркским. И действительно, названия высших чинов у хазар — тюркские. В VII веке хазары представляли собой уже могущественную силу на нашем юго-востоке, которая вступила в ожесточенную борьбу с арабами. Арабы, овладев Персидским государством Сасанидов, стремились овладеть и Кавказом. В результате этой борьбы Закавказье осталось в руках арабов. Хазарское владычество на юге не простиралось далее Дербента, где еще Сасаниды построили стены для защиты от хазар. Но зато на север от Кавказских гор владычество хазар распространилось очень широко. В конце VII и начале VIII века хазары господствовали около Керченского пролива и во всем Крыму; даже в Корсуни сидел тогда их наместник — тудун. И позже, в VIII и IX веках, хазары, хазарские войска, по источникам, выступают в Крыму; Корсунь вернула себе Византия, но в восточной части Крыма хазары остались. Средоточием хазарского государства были прикаспийские области. Здесь, при устье Волги, находилась их столица Итиль; далее к югу, невдалеке от устья Терека, находился славившийся своими виноградниками Семендерь; тут же обитало и собственно хазарское население, по свидетельству Ибн Хаукаля, в плетенных из хвороста хижинах, обмазанных глиной.

Установление хазарского господства на нашем степном юго-востоке отразилось благоприятным образом на распространении славянской оседлости в наших степях. Хазары преградили доступ в них кочевым ордам, напиравшим с востока, а со славянами, двигавшимися в степь, установили мирные, дружественные отношения. Под защитой и покровительством хазар славяне распространили свою колонизацию в области, занятые хазарами, стали обитателями Хазарии, подвластными кагану Хазарскому. Арабский писатель Аль-Баладури, писавший в 60-х годах IX столетия, рассказывает о сирийском вожде Марване, что тот, вступив в Хазарию, вывел оттуда 20 тысяч оседлых славян. Хотя этот факт имел место в VIII столетии, но все ученые, изучавшие произведения Аль-Баладури, не сомневаются в достоверности его сообщения. Другой арабский писатель Табари, рассказывая о том же самом факте, говорит, что Марван в погоне за хаканом Хазарским, вступив в его земли, расположился на славянской реке и здесь напал на неверных, перебил их всех и разрушил 20 тысяч домов. Масуди, живший в первой половине X века, славянской рекой в Хазарии называет Дон. «Между большими и известными реками, — говорит он, — изливающимися в море Понтус, находится одна, называемая Танаис, которая приходит с севера. Берега ее обитаемы многочисленным народом славянским и другими народами, углубленными в северных краях». Славяне, по словам Масуди, жили даже в столице Хазарии и служили в войске и при дворе кагана: «руссы же и славяне, о которых мы сказали, что они язычники, составляют войско царя и его прислугу». Итак, в область славянских поселений в VIII–IX веках входил, несомненно, и бассейн реки Дон. Этим, по всей вероятности, объясняются и многочисленные славянские названия рек его системы: Уды, Сальница, Красная, Боромля, Ольховата, Лугань — притоки Донца; Красивая Меча, Быстрая Сосна с Трудами, Воронеж, Тихая Сосна, Черленый Яр, Осереда, Медведица, Иловля — притоки Дона. Эти названия попадаются и в летописях, и в других памятниках до XV века, то есть гораздо ранее позднейшей колонизации Дона, следовательно, надо думать, давнего происхождения. Известия арабских писателей подтверждаются и баварским географом IX века, который констатирует существование в Хазарии 100 городов. Развивавшаяся в Хазарии торговля с арабами и постоянная борьба хазар с восточными соседями мирно настраивали хазар по отношению к славянам нашего юга. Славяне высылали на хазарский рынок свое сырье для сбыта на Восток, причем каган брал десятину от всех товаров. Славяне же, как сказано, составляли и войско его. Хазары установили свою власть не только над славянами, расселившимися в непосредственном с ними соседстве, но и над всеми вообще славянскими племенами, расселившимися по южным областям. До начального русского летописца дошло предание, что дань хазарам платили поляне, радимичи, вятичи и северяне. Хазарский каган был первым государем у славян Приднепровья. Вот почему именем «каган» впоследствии пользовались для обозначения уже русского государя: первый митрополит из русских Иларион составил «похвалу» кагану Владимиру. По всем данным, славяне без борьбы подчинились хазарам именно потому, что хазары были для них оплотом, защитой от нападений с востока. Входя в состав Хазарской державы, славяне и расселились так широко по степным пространствам нашего юга.

Приводимые данные о заселении славянами степного юга не согласуются с той картиной славянской колонизации, которую рисует нам наша начальная летопись. Ввиду этого необходимо остановиться на этой картине и рассмотреть, в какой мере она верна и соответствует тому начальному моменту нашей истории, к которому она приурочивается.

Район славянской оседлости в Восточной Европе, по летописи

Рассказывая о расселении славян с Дуная в разные стороны, автор «Повести временных лет» говорит между прочим: «Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша межю Припятью и Двиною и нарекошася дреговичи; инии седоша на Двине и нарекошася полочане, речьки ради, яже втечет в Двину, имянем Полота… словене же седоша около озера Илмеря, и прозвашася своим имянем, и сделаша град и нарекоша и Новгород; а друзии седоша по Десне и по Семи и по Суле, и нарекошася север». Затем, перечисляя славянские племена, населявшие нашу страну, автор «Повести» называет кривичей, «иже седят на верх Волги и на верх Двины, и на верх Днепра», бужан, которые прозвались этим именем, «зане седоша по Бугу, после же велыняне», радимичей, которые сели на Сожу, вятичей, севших по Оке, хорватов, дулебов которые сидели по Бугу, «где ныне велыняне». «А улучи и тиверци, — говорит он, — седяху по Днестру, приседяху к Дунаеви, бе множество их, седяху бо по Днестру оли до моря, и суть гради их до сего дне, да то ся зваху от греков Великая Скуфь» (Лаврентьевская летопись, с. 5, 10, 12).

По этим общим контурам, набрасываемым первоначальной летописью, получается такая картина расселения славян по нашей стране: славяне расселились по бассейнам Днепра, Западного и Южного Буга. Днепра и его правых притоков и левых: Сожа, Десны и Суды, — верхней Волги и Оки, верхней и средней Западной Двины и озера Ильмень. Славянская колонизация не захватывает бассейна нижнего Днепра, бассейна Дона, нижней Оки, где, по словам «Повести временных лет», сидит мурома, «язык свой», бассейна средней Волги приблизительно от впадения Тверцы, ибо дальше, по словам «Повести», расположены «инии языцы» — весь, меря. Весь север не охвачен еще славянской колонизацией: «в странах полунощных» живут чудь, ямь, пермь, печера.

Итак, наша начальная летопись не знает славян в степях на восток от Днепра и южнее Сулы, расходясь в данном случае с показаниями арабских писателей. Такое разноречие вполне понятно. Составитель нашей начальной летописи жил лет на полтораста позднее, когда размещение славянского населения в нашей стране уже значительно изменилось по сравнению с IX веком. Составитель «Повести временных лет» знает уже половцев; он современник зависимости хазар от русских князей, а эта зависимость падает на время между 1036 годом, когда Ярослав наголову разбил печенегов и очистил от них Хазарию, и 1061 годом, когда половцы завладели страной хазар. К тому времени, как увидим ниже, радикально изменились условия жизни в наших южных степях, и славянское население должно было покинуть их и отступить частью на север, частью на запад. Естественно поэтому, что бассейн Дона должен был выпасть у нашего летописца из области расселения славян.

За этим исключением, картину расселения славян, начертанную нашим летописцем для конца IX века, можно считать в общем правильной. Она подтверждается и частными указаниями самой летописи, и современными иноземными свидетельствами. По летописи мы встречаемся с разными славянскими городами в той области, которая очерчена летописцем как область славянской оседлости. Таковы: Новгород, Псков, Полоцк, Смоленск, Любеч, Киев, Чернигов, Переяславль, Ростов, Муром. Эти города являются древнейшими, происхождение которых теряется во мраке времен. Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении империей», в известном рассказе о торговле руссов с Константинополем (гл. 9) перечисляет те же города: Киев (Κιοάβα), Новгород (Νεμογαρδάς), Смоленск (Μηλινίσχα), Любеч (Τελιούτσα), Чернигов (Τζερνιγώγα), Вышгород (Βονσεγραδέ) и отчасти те же племена: древлян (Βερβιάνοι), дреговичей (Δρονγονβιτοϊ), кривичей (Κριβιτςõι), северян (Ζερβίοι) и славян. Все эти данные относятся к первым десятилетиям X века. Но еще ранее того, от последних десятилетий IX века, имеем известия от анонимного географа, по местонахождению его рукописи называемого Баварским, известия, которые также во многом подтверждают нашего автора «Повести временных лет». Он говорит о бужанах (Busani), волынянах (Velunzani), северянах (Zuirenni), уличах (Unlici), неопределенно указывая на место их жительства к северу от Дуная и на количество их городов. Эти данные утверждают нас в мысли, что составитель «Повести временных лет» более или менее правильно обозначил племенной состав восточного славянства, а известия Константина Багрянородного в известной степени подтверждают и саму картину расселения, даваемую «Повестью временных лет».

Из этой картины обнаруживается, что к началу X века славянское население уже далеко раскидалось по нашей стране не только в южном, но и в северном направлении. Область первоначальной славянской оседлости сильно увеличилась, славяне заняли огромную территорию.

Глава пятая

Материальная и духовная культура славян в эпоху их расселения в Восточной Европе

Культурное развитие Восточной Европы, прерванное разрушительным вторжением диких азиатских орд в конце IV, в V и VI веках, возобновилось и пошло вперед с расселением в ее южных и северных областях славянских племен.

Материальный быт славян в эпоху их совместной жизни

Когда славяне стали расселяться в Восточной Европе, они уже далеко не были первобытными дикарями и прошли довольно значительную стадию культурного развития. Это был оседлый земледельческий народ, который знал и умел разводить полезные растения, водил домашних животных, промышлял охотой и рыбной ловлей, знал некоторые мастерства и ремесла. По данным лингвистики можно судить, что эту стадию культурного развития славяне проходили частью еще в то время, когда они не отделились от других индоевропейских народов, а частью уже в обособлении от них, но до своего разделения на восточных, западных и южных и в известном общении с соседними народами. Так, названия, касающиеся жилища и его частей и отчасти сходные с именами других индоевропейских народов, звучат более или менее одинаково во всех славянских языках: дом (греч. δόμος, лат. domus), изба (истба, stube), стена, кров, стреха, окно, дверь; сходны названия хозяйственных строений: двор, клеть, хлев, житница, гумно, плот (ограда); главных видов селений: село или весь, город. В родстве с именами других индоевропейских народов и между собой стоят в разных славянских языках названия, относящиеся возделывания земли, например орати (греч. àροω, лат. aro) — сеять, семя (лат. semen, верхненем. samo); названия хлебных и волокнистых растений: рожь (лит. rugys, сев. — нем. rugr), овес (лат. avena, лит. aviza), жито, ячмень, просо, мак (греч. μηχον, сев. — нем. mago, прусск. moke), лен (греч. λίνον, лат. linum, готское lein, лит. linai, ирл. lin), конопля; овощей: боб (лат. faba, прус. babo), репа (греч. ραπύς, лат. rapum, нем. rube), лук, чеснок, горох, чечевица; плодовых деревьев: черешня (греч. χεράσσιον, верхненем. chirse), вишня (греч. βνσσινήά), яблоня (ирл. aball, англ. apple, лит. obulas), груша (лит. kriasia), слива (лит. slywas), орех. В таком же родстве находятся и имена земледельческих орудий: рало, или орало (греч. âροτρον, лат. aratrum, ирл. aratar), плуг (сев. — нем. pflug, лит. pliugas), серп (греч. âπρη), борона, коса, грабли, вилы, лопаты, мотыга, воз, колесо. Общеславянскими и в родстве с именами других индоевропейских народов являются названия разных домашних животных: бык (греч. βοΰς, лат. bos), вол, корова, теля, конь, кобыла, жеребя, вепрь (лат. арег, верхненем. ebur), свинья, порося (лат. porcus, верхненем. farah), баран, овца (греч. οΐς, лат. ovis), коза, ягня (лат. agnus), гусь (нем. gans), утка (лат. anas, нем. ente), куря, голубь; названия животных продуктов: мясо (гот. mimz, лит. mesa), молоко (старонем. milug), сыр (лит. suris), масло, шкура, руно, волна (греч. λάνος, гот. wulla, лит. vilna), яйца. По инвентарю общеславянских слов можно заключать о занятиях славян в эпоху их совместной жизни пчеловодством: слова — пчела, матица, трутень, улей, борть, мед (санскр. madhus, греч. μέζν, верхненем. meto), воск (лит. waskas, верхненем. wahs) встречаются в разных славянских языках. Точно так же называются одинаково и промысловые животные, составляющие предмет охоты и водяной ловли, а равно и самые орудия охоты и ловли: бобры, куницы, волки, медведи, зайцы, олени, лоси и т. д.; лосось, линь, щука, осетр, угорь, окунь и т. д.; лук, стрела, тенета, сеть, пряжа, невод, уда. Предметы, получавшиеся от всех этих занятий, славяне уже умели перерабатывать, приспособлять известным образом к потреблению. Хлебные зерна они умели молоть, превращать в муку; из муки делали тесто и пекли хлеб (лат. libum, гот. klaifs, лит. klepas); из муки же и хмеля варили дрожжи (сев. — нем. dreggo, прус. dragis), брагу и пиво; из волокон льна и конопли пряли нити, из которых ткали полотна и плели сети, мрежи и невода; кожу животных превращали в усму и приготовляли черевики; из кожи с шерстью шили кожухи, шубы; из шерсти готовили сукна; из рыбы варили уху (лат. ius, лит. jusa); из меда напиток того же названия.

Славянам еще до разделения известны были некоторые металлы и способы их обработки. Слова: золото, серебро (гот. silubr, прус. siraplis), медь, железо (прус. gelso, лит. gelezis) — общеславянские, равно как: кузнец, ковач, золотарь. Употребление металлических орудий — ножа, топора, пилы, молота, наковальни, долота и клещей — было в полном ходу. При помощи этих орудий славяне рубили избы, изготовляли мебель и домашнюю посуду — столы, стулья, лавки, бочки, кади, дежи, ведра, жбаны, корыта, чаши, ложки, челны, ладьи. Известно было им приготовление посуды из глины и металлов: горнец, гончар, котел — слова общеславянские. Общеславянскими являются и наименования оружия: копье, щит, сулица, секира, лук с тетивой, стрела, броня, шлем (helm); металлических украшений: перстень, обручи, гривны; музыкальных инструментов; бубен, гусли. Инвентарь общеславянских слов можно еще пополнить названиями, свидетельствующими о начавшемся торговом обмене: торг, мера, локоть.

Иранское и готское влияние на быт славян до их расселения

Вся эта культура славян, создавшаяся ко времени их расселения, была отчасти наследием древнейшей совместной жизни праславян с другими родственными народами, отчасти развилась после обособления их от этих племен. Но и при этом она развивалась не без воздействия со стороны. Исследователи в данном случае указывают на два главных влияния — иранское (через скифов и сарматов) и готское. Иранцы нашего юга, воспринимая элементы культуры от греков и с востока, из Месопотамии, передавали их своим северным соседям — славянам и финнам. Шафарик признавал иранское происхождение слов: курган, бугор, шатер, чертог; сюда же относят слова собака (шпака), топор, куря. Хорс, бог солнца, по-видимому, иранского происхождения (древнеперс. Керешь). Восточным влиянием, по-видимому, объясняется и поклонение загадочным божествам Симу, Реглу и Мокоши, о котором говорит «Слово христолюбца»: Сим сближают с Ἀσιμãζ 4-й книги Царств, Регл — с ассирийским Εργελ; Мокошь — с Астартой одного памятника Босфорского царства. Скифо-сарматское влияние заметно в предметах убранства, находимых в славянских могилах (шейные гривны, бубенчики и браслеты), в гончарных изделиях и их орнаментовке. Значительное место отводят исследователи готскому влиянию на жизнь славянства. Прежде всего, славяне переняли у готов некоторые вооружения, именно меч (гот. meki) и шлем (гот. helms) и военную тактику. Славяне стали сражаться уже не беспорядочно, а полком, целым народом (volk), под хоругвями (гот. hrunga). Через готов появились у славян пенязи (phenning); готское skat (schatz), скот — заимствовано было для обозначения имущества; готы познакомили славян и со стеклом (stikis), котлами (katils) и пилами (file); от готов заимствованы такие речения, как овощи (obst), осел (asilus), верблюд (гот. ulbandus), яблоко (apfel). Наконец, от готов заимствовали славяне и слово князь (konung, konig, king) для обозначения своих вождей. В какой мере справедливы все эти догадки, с уверенностью трудно сказать. Сходство готских и славянских речений могло произойти и другим путем, именно путем влияния славянской культуры и языка на готские. Но доля истины в этих догадках несомненна.

Картина древнейшего материального быта славян, которая воссоздается по данным сравнительного языковедения, не совсем согласуется с отзывами греческих и римских писателей VI и VII веков — Прокопия, Иорнанда, императоров Маврикия, Льва Мудрого и др., которые рисуют славян варварами, стоящими на низкой ступени развития. Маврикий и Лев Мудрый, например, говорят, что славяне не любят земледельческого труда и предпочитают жить в бедности и спокойствии, чем в богатстве и труде. Но надо принять во внимание, что эти отзывы даны свысока, людьми, оценивавшими жизнь современных им славян с точки зрения тогдашней греко-римской культуры. Кроме того, надо помнить, что названные писатели изображали быт славян в критическую эпоху их расселения, когда происходило некоторое понижение культурного уровня славянства вследствие сопровождавшего расселение хозяйственного расстройства и общественной дезорганизации. Но, во всяком случае, им не пришлось по расселении в нашей стране ab avo проходить весь тот путь развития, который они уже совершили в эпоху совместного жительства с остальными.

Материальный быт славян по расселении в Восточной Европе

Как только они сели на новых местах, как только жизнь их вошла в постоянную колею, неминуемо должна была последовать известная реставрация прежнего житья-бытья. Славяне принялись обрабатывать землю, водить домашний скот, бить зверей, ловить рыбу, добывать мед и воск, обрабатывать растительные и животные продукты, металлы, принялись предметами своих промыслов торговать с другими народами. В языческих могилах, относимых археологами к полянам, древлянам и северянам, находятся железные серпы и даже иногда зерна хлебных растений (ржи, ячменя и пшеницы). Еврейский путешественник X века Ибн-Якуб сообщает, что славянская земля обильна всякого рода жизненными припасами, что славяне — народ хозяйственный, они занимаются земледелием усерднее, чем какой-либо другой народ. Арабские писатели IX века свидетельствуют, что славяне в большом количестве разводили домашний скот, в особенности свиней. В северянских, полянских и волынских могилах языческой эпохи находятся останки лошадей, овец, свиней, куриные кости и яичная скорлупа. О развитии охоты и пчеловодства косвенные указания дают свидетельства византийских (Константина Багрянородного) и арабских писателей о товарах, которые вывозились из Руси в IX и X веках в Византию, Хазарию и Камскую Болгарию. То были главным образом меха, воск, мед. Пчеловодство было не только бортевое, но и пасечное: один арабский источник IX века подробно описывает ульи у славян, говоря, что делаются они из дерева в виде сосудов и в них живут пчелы и собирается мед. Археологические данные указывают на известное развитие у восточных славян мастерства всякого рода, ремесел. В раскопках северянских, древлянских и волынских языческих могил часто находили остатки шерстяной материи, обрывки полотна льняного и конопляного, остатки кожаной обуви, кожаных мешочков и ременных поясов. В древлянских могилах попадаются остатки перегоревшего железа, большие молотки и наковальни, большие грубо выкованные гвозди, ножи, огнива; в других могилах — топоры, долота, ключи, щипцы, скобы, реже — оружие: мечи, копья, кольчуги, шеломы, щиты. В одной могиле на Погорынье была найдена небольшая железная наковальня и молоток к ней, двое весов с многочисленными разновесками и окованный железом ящик — по-видимому, принадлежность ювелира, золотых и серебряных дел мастера (кузнеца).

Торговля восточных славян

С расселением славян в Восточной Европе не только не прекратилось, но и усилилось их торговое общение с соседними народами. На юге по берегам Черного и Азовского морей продолжали существовать греческие колонии, которые, как прежде, так и теперь, вели торговлю с северными варварами. Кроме греческих колоний на средней и нижней Волге в столицах двух тюркских царств — Хазарского и Болгарского, возникло два новых средоточия торговли. Сюда стали приезжать из Арабского халифата купцы с восточными товарами и увозили отсюда сырые продукты страны — меха, воск, мед, и живой товар — рабов. Большое участие в торговле Восточной Европы приняли северные германские племена — норманны, прибывавшие сюда, как и в другие страны Европы, вооруженными отрядами под предводительством своих конунгов.

В Восточной Европе, среди необъятных пространств, по которым разбросалось редкое население, норманнам нельзя было сосредоточить свою деятельность на грабежах и завоеваниях, и они скоро перешли к торговому обмену, к мирному общению с финнами и славянами. По рекам Восточной Европы они проложили знаменитый торговый «путь из варяг в греки» и с товарами Восточной Европы стали ездить и в Византию, и в Хазарию, и в Болгарию, увлекая вместе с собой и славянских купцов, втягивая в торговый оборот все население Восточной Европы. О развитии торговли у русских славян и даже финнов с греками и арабами имеются обстоятельные показания греческих и арабских писателей IX и X веков. О том же свидетельствуют многочисленные клады с восточными монетами VIII–X веков — арабскими диргемами и их частями — ногатами (1/2 диргемы) и резанами (1/6 диргемы), с англосаксонскими монетами, с византийскими золотыми (солидами).

Религия славян

Не растеряли славяне во время своего расселения и того духовного капитала, который был накоплен ими в предшествующую эпоху в области общего миросозерцания, верований и культа. Сравнительное языковедение и древнейшие исторические свидетельства указывают на то, что у славян еще до расселения выработались некоторые более или менее устойчивые религиозные представления и черты культа. Славянам присуща была идея богов, высших существ, подающих благо, «богатство», и идея бесов, злых существ, причиняющих беды и несчастия людям. Этих богов и бесов славяне ощущали в явлениях окружающей природы и приписывали их свободной воле все, что совершалось в этой природе. В этом воззрении, вызывавшем естественное стремление направить волю богов и бесов в свою пользу, и лежало начало религиозного культа, который состоял у славян в молениях, обетах и жертвах. Та стадия религиозного развития, на которой находилось славянство при самом начале своего расселения, прекрасно изображена византийским писателем VI века — Прокопием. «Славяне, — писал Прокопий, — признают одного бога — создателя молнии — владыкой всех и приносят ему жертвы. Не знают рока и совершенно не верят, что он имеет какую-либо власть над людьми; если кому грозит очевидная смерть, в болезни ли или на войне, он обещает, если не погибнет, жертву богу и, спасшись, приносит в жертву обещанное и думает, что этой жертвой купил себе жизнь. Почитают они реки, нимф и некоторые другие божества, приносят им всяческие жертвы и по этим жертвам гадают».

Эти верования держались долгое время как у восточных, так и западных славян после расселения и даже после принятия христианства. В одном памятнике церковной литературы, дошедшем до нас в рукописном сборнике XIV века, но по содержанию и языку, несомненно, более раннего времени, некий «христолюбец» с негодованием говорит о том, что, несмотря на принятие христианства, многие приносят жертвы несуществующим богам: «Иной называет реку богиней и требу творит, иной творит требу на студенце, ища от него дождя, веруют в Перуна, Велеса, Хорса; огню молятся, называя его Сварожичем, молятся роду и роженицам и кладут им требу-тризну: караваи, хлеб, сыры, мед, кур; приносят жертвы бесам, болотам и колодцам, считают богами солнце, месяц, землю и воду, зверей и гадов, веруют во встречу, в чох, в птичий грай и другую бесовскую кобь».

О почитании источников, болот и рощ, то есть божеств, живших в них, говорят литературные памятники с XI века. Так, митрополит Иоанн упоминает о тех, «еже жруть бесом, и болотом, и кладезем». Церковный устав Владимира среди проступков, подлежащих церковному наказанию, перечисляет: «или кто молится под овином, или в рощеньи, или у воды». По свидетельству Косьмы Пражского, чешское простонародье в XI веке также почитало студенцы-колодцы, огни, святые боры, деревья и камни и приносило им кровавые жертвы. Гельмольд, писавший в XII веке, говорит о почитании рощ, источников и даже камней как о всеобщем обычае прибалтийских славян. Стало быть, культ леса и воды был исконно славянским у наших предков и не был результатом слияния с ними финнов, как это утверждалось иногда в исторической литературе. Исконно славянскими являются и имена главных богов у русских славян: Перун, бог молнии и грома, Даждьбог и Велес, олицетворявшие разные функции бога солнца как небесного светила, как источника жизни на земле, человеческой и животной, Сварожич — бог огня. Эти имена сохранились также и у западных славян частью в названиях божеств (Сварожич), частью в личной и географической номенклатуре. И у восточных славян так же, как у западных, ставились изображения богов, их идолы, перед которыми они и совершали свои моления и требы. Об этом рассказывают и арабские писатели (Ибн Фадлан), и наша летопись. По рассказу летописи, при Игоре в Киеве стоял идол Перуна, перед которым и приносила клятву в соблюдении договора некрещеная русь. При Владимире в Киеве стояли идолы Перуна, Хорса, Даждьбога и Стрибога; в Ростове, по преданиям, стоял идол скотьего бога — Велеса.

Идолы стояли под открытым небом и на возвышенных местах; каких-либо хором для них — храмов — не было. Моления и требы совершались всеми, кто хотел; особого класса жрецов еще не было. Впрочем, были особые люди, объявлявшие себя и другими считавшиеся особо близкими с богами. То были вещие люди, знавшие и предрекавшие будущее. Из общей прародины принесли восточные славяне и свои верования в загробную жизнь. В могилах славян, относящихся к языческому периоду, вместе с костями или пеплом сожженного покойника находятся обыкновенно различные предметы хозяйственного обихода: нож, огниво, кремни для высекания огня, железные орудия, деревянная или глиняная посуда. Очевидно, погребая покойника или его прах, славяне убеждены были, что жизнь его будет так или иначе продолжаться и в могиле и что домашние вещи ему понадобятся. Представлением о загробном существовании объясняется и обычай справлять тризну на могиле покойника, которого услаждали пиром — яствами, питиями и песнями в его честь. Почет покойникам воздавался и в другое время, в самый расцвет весны, когда, по верованию славян, душа умерших выходила из могил погулять и повеселиться вместе с живыми на игрищах, названных заимствованным у жителей Римской империи словом русалии (rosalia, праздник роз), вследствие чего и души умерших стали называться русалками. Особым почетом пользовалась душа умершего родоначальника, дедушки домового, щура, которая пребывала в доме и продолжала печься о его благосостоянии. Эту душу славянин звал на помощь всякий раз, как его постигала какая-нибудь беда. Таков смысл известного заклинания: чур меня, чур меня. Наряду с представлениями о продолжении существования в могилах религиозная мысль славян возвышалась до представления иного мира — рая, страны тепла, света, зеленых садов, куда удалялись души умерших. Чтобы облегчить им этот переход, и существовал обряд сожжения трупов.

Славянские языческие праздники

Древний славянин одной жизнью с природой дышал, отзывался на все крупные перемены, в ней совершавшиеся. Начало нового солнечного года, после самого короткого дня, славяне справляли праздником, получившим под влиянием греко-римской культуры название коляды (calendae). Судя по позднейшим переживаниям, праздник носил земледельческий, хозяйственный характер: вечер среди снопов, перед нагроможденной кучей хлебов; пожелания и ворожба урожая и приплода на будущий год; приглашение на трапезу мороза и т. д. Когда начинало чувствоваться приближение весны, происходил второй языческий праздник — проводы зимы-морены (в христианскую эпоху этот праздник справлялся на Масленице), причем происходило сожжение соломенного чучела зимы-костромы. Когда весна вступала уже в свои права, справлялась Радуница. На Красной горке, обнажившейся из-под снега и зазеленевшей травой, водились хороводы, пелись песни, посвященные весне-красне, и происходило умыкание девиц. Расцвет весны, время цветов славянин справлял, как уже сказано, «русальями», игрищами и песнями, в которых приветствовались резвившиеся русалки и затем оплакивались русалки, попадавшие с деревьев и разбившиеся до смерти (то есть ушедшие вновь в могилы). Летний поворот солнца — наивысший расцвет природы и вместе с тем предвестник умирания, праздновался под именем Купала. Под вечер сходились молодые люди обоих полов, надевали на голову венки из зелени и цветов, опоясывались гирляндами и, схватившись руками, водили хоровод вокруг костра или зеленой ветки, пели песни и прыгали через костер. Этот праздник удержался и после принятия христианства, причем сопровождался иногда явлениями полового исступления: было женам осквернение, девам растление.

Нравы славян

Древнейшие известия о славянах вообще и о русских в частности рисуют их жизнерадостным народом, любившим пляски, песни, музыку. Пляски и «бесовские песни» были на игрищах меж сел; «с плясаньем и плесканьем» совершались на Руси свадьбы; «бесовское пенье и блудное глумление» (вероятно, нескромные песни или шутки) были обычной принадлежностью пира или беседы у русских славян и после принятия христианства, как свидетельствуют о том христианские моралисты-проповедники; свое жизнерадостное настроение наши предки подогревали хмельным питьем, до которого были великие охотники. Сладкий опьяняющий напиток — мед (ό μεδος) был в большом употреблении у славян еще в V веке; им потчевали византийского посла Ириска и его спутников, ехавших в стан к Аттиле, оседлые жители Паннонии, перевозившие послов на лодках через реки. Араб Кардизи писал о восточных славянах, что у них водится много меда и вина; у одного человека бывает по сто жбанов меда. Ибн Фадлан, рассказывая о купцах, приезжавших из Руси, писал между прочим: «Они весьма склонны к вину, пьют его днем и ночью, так что случается им иногда и умирать с кружкой в руках». Византиец Скилица, описывая болгарский поход Святослава, рассказывает, что воины Святослава не помнили об осторожности, пьянствуя по целым ночам, увлекаясь свирелями, бубнами и плясками. Можно поэтому думать, что подлинная действительность нашла себе выражение в известном изречении, вложенном нашим книжником XI века в уста князю Владимиру: «Руси есть веселие пити, не можем без того быти».

Эта жизнерадостность в связи с давнишним экономическим общением с другими народами породила некоторые черты славянского характера, о которых согласно говорят иноплеменные наблюдатели. Византийский император Маврикий писал о славянах: «Они ласковы с чужеземцами, принимают их у себя, провожают от одного места в другое, куда ему нужно, и даже если гостю приключится какая-либо беда по вине хозяина, то тот, кто принял после него гостя, выступает против нерадивого, считая честью для себя заступиться за гостя». Подобные же отзывы дают арабские писатели о русских славянах и немецкие — о западных. Русь, по словам арабского писателя IX века, «чтит чужеземца и приветливо обходится с отдающимися под ее попечение, либо часто бывающими у нее и охраняет их от всяких приключений». «Нет народа, — пишет Адам Бременский о поморских славянах, — более гостеприимного, чем они». Эта выработавшаяся особенность народного характера, в свою очередь, явилась благоприятным условием для дальнейшего культурного общения славян и даже слияния их с соседними народностями.

Общение с иноплеменниками и его последствия

Выше было указано на то, что восточные славяне после своего расселения по южным пространствам нашей страны вступили в оживленные торговые сношения с греческими колониями на Черном море и Византией, а также с Хазарией, Болгарией и халифатом. Эта торговля содействовала образованию среди восточного славянства класса богатых, состоятельных людей — лучших, вячших, купцов, которые заводили известную роскошь в своей одежде, пище, домашней обстановке и вооружении, пользуясь для этого привозными изделиями Греции, Востока, Скандинавских стран. Но наряду с дорогими тканями, украшениями, винами, оружием в эту среду стали проникать и семена образованности, книжного учения. К началу X века в нашей стране существовала уже письменность. Купцы, приезжавшие из Руси в Царьград, по свидетельству Олегова договора с греками 912 года, составляли иногда «рукописание», то есть письменное духовное завещание. Ибн Фадлан, видевший в 921 году погребение знатного русса в Итиле, сообщает, что руссы ставили над могилами своих покойников столбы, на которых надписывали имена умерших и того князя, при котором он умер. Хотя все эти известия относятся к руси, а не славянам, но русь в то время, по всем признакам, была уже туземным классом, в состав которого входили не только пришлые варяги, но и славяне.

Но общение с соседями приводило не только к повышению, но и к известному понижению культурного уровня восточного славянства. В этом отношении с течением времени должно было произойти известное расслоение среди восточных славян, различие между ветвями их, расселившимися в южных пространствах, и ветвями, расселившимися в северных пространствах.

Финское влияние

Славянская колонизация в лесных пространствах Восточной Европы происходила на землях, занятых главным образом финскими племенами — чудью, весью, мерей, муромой и т. д. Судя по тому, что в этих местностях оставались прежние финские названия рек, озер и разных урочищ, надо думать, что расселение славян на финской территории совершалось исподволь, не сразу, причем устанавливалось мирное сожительство пришельцев со старожилами, приводившее в конце концов к слиянию последних с первыми. Ассимиляция финнов со славянами вызывала коренное изменение физического типа восточных славян, точнее сказать, вносила в него то разнообразие, которое наблюдается в настоящее время. По известиям византийцев и арабов, знавших, главным образом юг нашей страны, славяне были рослыми, крепкого телосложения, светловолосыми людьми; этими своими чертами они особенно поражали греков и арабов. Впоследствии эти черты не являются уже преобладающими в физическом типе русского народа. Этот тип представляет уже большое разнообразие, причем немало встречается черт, роднящих его с финским, — приземистость, скуластость, темноволосость, смуглость лица и т. п. Эта же примесь финских элементов повлияла и на разнообразие русско-славянских говоров, из которых некоторые представляют значительное отклонение от коренного славянского произношения. Финны, в общем, были менее культурным народом, чем славяне. Писатель, дающий о них первые сведения, — Тацит — нарисовал их жалкими дикарями. «У финнов, — читаем в его описании, — чистая дикость, гнусная бедность: нет ни оружия, ни лошадей, ни пенатов; их пища — трава, одежда — кожа, ложе — земля; вся надежда на стрелы, которые за неимением железа заостряют костями. Охота кормит одинаково мужчин и женщин, которые всюду сопровождают своих мужей и требуют себе часть добычи; детям нет другого убежища от непогоды и зверей, кроме шалашей, сплетенных из ветвей; сюда же идут юноши, сюда удаляются старцы. Они считают это состояние более счастливым, чем обрабатывать поля, строить дома, дрожать за свое имущество, завидовать чужому. Не опасаясь людей, не страшась богов, они достигли трудно достижимого — они ничего не желают». Разумеется, за последующее время финны не остались на этой стадии развития, а ушли вперед. Как теперь дознано учеными (на основании заимствованных слов), при посредстве иранских племен финны ознакомились с металлами, стали употреблять металлические орудия труда и борьбы; при посредстве же иранцев ознакомились с начатками земледелия и скотоводства; благодаря литовцам улучшили свою одежду, жилища и расширили земледелие и скотоводство. Но в общем финны в своем культурном развитии остались позади германцев, литовцев и славян, а некоторые из их племен, наиболее заброшенные в лесных дебрях севера, даже и теперь живут почти так же, как во времена Тацита (вогулы). Внедрение восточных славян в их среду, смешение с ними должно было приводить к некоторому одичанию и самих славян, к понижению их духовного уровня. В глухих лесах севера в общении и даже родстве с угрюмыми, замкнутыми их обитателями славянские колонисты теряли свою жизнерадостность и экспансивность, проникались страхом перед темными силами природы, злыми духами, рассеянными в дуплах деревьев, болотах и реках, и искали помощи и защиты у кудесников или волхвов (шаманов). И до сих пор не исчезли в духовной жизни русского народа следы этого подавляющего народную психику влияния.

Родоплеменной быт

Картину славянской культуры необходимо дополнить еще данными относительно их общественной организации. Еще из периода индоевропейского единства славяне вынесли выработанные семейные отношения, одномужнее супружество и виды кровного, по отцу, родства. Об этом свидетельствуют праарийские слова: отец, мать, сын, дочь, брат, сестра, стрый, свекор, деверь, ятровь (жена деверя), невестка. После того, в эпоху совместной жизни, они выработали термины для обозначения родства по матери и жене (уй, дядя по матери, и т. п.). Патриархальная праславянская семья, заселяя весь, составляла общину, соединенную узами кровного родства, иначе — род. Община-род носила общее имя от своего родоначальника (с окончанием на — ичи, — овичи, — вцы), владела сообща имуществом и управлялась своим старшим (старостой, владыкой, господарем), который поддерживал мир и согласие в общине, разбирал недоразумения в ее среде и распоряжался трудом ее членов. Первоначально старейшиной был естественный глава семьи — отец, дед, иногда прадед, а по смерти его старший или способнейший (по выбору) сын. Род, разрастаясь в дальнейшем, распадался на несколько родов, которые, сознавая свое родство, образовывали следующую ступень общественной организации — братство (у черногорцев до сих пор сохраняются следы этой организации в виде братств, празднующих общий церковный праздник одного святого, заменившего старого предка — праотца). Братство, разрастаясь в дальнейшем или соединяясь с другими братствами, образовывало племя, во главе которого стояли жупаны, воеводы, князья, имевшие значение родовых старейшин и предводителей на войне. Жупаны, воеводы и князья выходили из старших членов старшего рода. Общественная жизнь во всех этих соединениях нормировалась распоряжениями и судом этих властей, которые руководствовались выработавшимся в обществе правосознанием и обычаем, правом и законом, а также решениями родовых и племенных совещаний — вече.

Такова была общественная организация славян, выработавшаяся у них еще до расселения и державшаяся долгое время и после расселения, отчасти даже при образовании первоначальных славянских государств. Собственно при расселении первоначальная родоплеменная организация обыкновенно разрушалась, расселялись по разным местам как члены родов, так и родственные роды — братства и племена. Разрывались установившиеся родственные и традиционные связи и заменялись новыми — связями соседства. Но с течением времени, когда первоначальное брожение улеглось, мало-помалу восстанавливались и прежние формы быта. Отделившиеся семьи, разрастаясь, превращались в роды; роды, разрастаясь, превращались в племена. Даже группы людей разных родов и племен, поселяясь вместе, устраивали свое общежитие по прежним формам родоплеменных организаций, образовывали искусственные роды и племена. Так продолжалось до поры до времени, пока натиск врагов не заставлял славян сливаться в военные союзы, которые, приобретая прочность и постоянство, превращались в государства. Этот процесс был общим для всего славянства, в том числе и для наших предков — восточных славян. Рассмотрение этого процесса и выдвигается теперь на первый план в нашем изложении. Чтобы уяснить его, необходимо внимательно пересмотреть и оценить те данные, которые имеются у нас об общественном быте восточных славян накануне их объединения.

Глава шестая

Общественная организация восточных славян накануне объединения их под властью киевского князя

По вопросу о том, в какой общественной организации жили восточные славяне непосредственно перед объединением своим под властью русских князей, в исторической литературе были высказаны разнообразные мнения. Чтобы подойти к истине, необходимо так или иначе разобраться в этих мнениях, взвесить аргументы, приводившиеся учеными в их защиту.

Теория родового быта

В первую очередь в научной литературе было выставлено положение, что восточные славяне до самого призвания князей жили родовым бытом. Положение это было высказано и энергически защищаемо представителями так называемой юридической школы в нашей историографии — дерптскими профессорами Эверсом и Рейцем, московскими — Соловьевым, Кавелиным и некоторыми другими. Эверс и его последователи в обоснование своего мнения использовали все места летописи и других источников, где только можно усмотреть указания на родовой быт, и, в конце концов, установили приблизительно такую схему начальной русской истории. До прибытия варяжских князей славяне жили мелкими, совершенно обособленными друг от друга обществами, которые представляли совершенно естественное соединение лиц, происходивших от одного родоначальника, разросшиеся семьи или роды. Во главе этих мелких обществ стояли родоначальники, а за отсутствием таковых выборные родичами старейшины, которые все дела вершили по общему совету на вечах рода, разбирали тяжбы и взаимные несогласия родичей, а в столкновениях с чужеродцами являлись их вождями и представителями. Этот быт, логически развиваясь, пришел, так сказать, к отрицанию самого себя. Непрестанные распри и усобицы между отдельными родами сделали в конце концов жизнь восточного славянства невозможной, особливо при непрестанных обидах со стороны соседей, и пробудили в славянстве естественное тяготение к объединению, к установлению внутреннего мира и порядка в земле, правды или суда, взамен дикого самоуправства и своеволия родов. Результатом этого и было призвание князей и добровольное подчинение им славянства. Эти князья все отдельные роды объединили в один, так сказать, общий род, а сами стали в положение родоначальников, старейшин этого рода. «Новое государство в первоначальном своем состоянии, — писал Эверс, — есть не что иное, как соединение многих великих родов, а новый властитель не что иное, как верховный патриарх. Устроение и управление государства есть правление великим семейством — единственный образец, который имели в виду люди, вступавшие в новое великое общество».

Таково объяснение происхождения государственного порядка по теории родового быта. Это объяснение вполне сходится и с летописным сказанием о призвании князей. И по летописи, призвание князей вызвано было усобицами родов, усилившимися среди славян после изгнания варягов: «И почаша сами в собе володети, и не бе в них правды, и веста род на род, и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся. И реша сами в собе: поищем себе князя, иже бы володел нами и судил по праву». Так призваны были варяжские князья, объединившие скоро всех восточных славян в одно государство.

Теория общинного быта у славянофилов

Но в той же самой летописи, из которой Эверс и его последователи почерпнули доказательства для своей теории родового быта, находится немало данных, свидетельствующих, что накануне призвания князей у славян были, по-видимому, какие-то крупные общественные соединения, не похожие на мелкие родовые союзы. Так, рассказав о расселении восточных славян в нашей стране и об основании города Киева, летописец говорит, что у полян основалось свое княженье, у древлян свое, у дреговичей также свое, равно у славян ильменских (в Новгороде), у кривичей (в Полоцке и Смоленске) и т. д. То же самое видим и в рассказе о подчинении славян варяжским князьям. Рюрика с братьями вызывают славяне ильменские по общему совещанию с чудью и весью. Аскольд и Дир, утвердившись в Киеве, начали владеть всей «польской землей». Олег, взяв Смоленск, стал брать дань с кривичей; взяв Киев, подчинил себе полян; при подчинении северян и радимичей вел переговоры с целым племенем и т. д. Ясное дело, следовательно, что, рассказывая о появлении князей на Руси и их первоначальной деятельности, автор сказания представлял себе восточных славян разбитыми на несколько более или менее крупных общественных союзов, причем во главе этих союзов стоят некоторые города — Новгород, Смоленск, Киев и т. д. Эти союзы встречаются в летописном повествовании и позже, уже при князьях, под именем «земель», «волостей».

Все это заставило некоторых ученых критически и даже отрицательно отнестись к теории родового быта. Первый, кто открыл поход против нее, был известный основатель славянофильства — Константин Сергеевич Аксаков. Не отрицая существования в древнейшее время родового быта у восточных славян, Аксаков стал доказывать, что для времени, предшествовавшего непосредственно призванию князей, родовой быт был уже давно пройденной стадией развития. Термин «род» в употреблении летописи, по мнению Аксакова, не значит род в собственном смысле, а чаще всего семья, иногда родные в неопределенном значении, иногда племя и, наконец, весь народ. Родового быта в эпоху призвания князей, следовательно, уже не было. Правда, родовое начало, несомненно, действовало потом в междукняжеских отношениях. Но это начало было не туземное, а наносное, варяжское, народ оставался совершенно равнодушным к родовым княжеским счетам, интересуясь личностью данного князя, а вовсе не соображениями его родового старшинства или меньшинства. Тому быту, который начался с призвания князей, предшествовал, по мнению Аксакова, быт общинный. Прежде чем сомкнуться в единое государство под властью князей, славяне сомкнулись в ряд общин, члены которых связаны были не родством, а соседством. Общины решали все свои дела на вечах и управлялись властью выборных старейшин. Мелкие общины, сообща владевшие землей и связанные круговой порукой, назывались вервями; из соединения их составлялись волости, или земли, ставшие позднее княженьями. Эту теорию Аксакова развили и обставили доказательствами профессора-юристы Московского университета: Беляев в своей статье «Русская земля перед прибытием Рюрика», Лешков в своей статье «О верви» и в книге «Русский народ и государство».

Итак, Аксаков и его последователи отвергли непосредственный переход от родового быта к государственному и установили существование промежуточной стадии между родовым бытом и государственным. В этом их заслуга. Но как образовались эти промежуточные союзы, Аксаков и его последователи не дают прямого ответа на этот вопрос и ограничиваются только простым констатированием факта, что накануне появления князей славяне объединены были уже не кровными узами, а соседством, территорией и единством материальных интересов.

Теория племенного быта

Вопрос о происхождении «земель» или «волостей» занял внимание позднейших историков. Ответ на него постарался дать прежде всего Н.И. Костомаров. Основываясь на свидетельстве летописи, что у полян было свое княженье, у древлян свое, у дреговичей свое и т. д., Костомаров решил вопрос в том смысле, что крупные общественные союзы, существовавшие у славян до варяжских князей, были племенные союзы, соединение родственных родов и что образовались эти союзы путем естественного размножения родов и расселения их по соседству друг с другом. Эта теория, в сущности, недалеко отошла от теории, которую проповедовали Эверс, Соловьев и Кавелин. Эти ученые также не отрицали существования племенной организации среди восточных славян накануне призвания князей, но только не придавали этой организации большого значения, считая племенные связи чрезвычайно слабыми, легко порывавшимися, и признавали крепкими только родовые. Костомаров же со своей стороны выдвинул на первый план именно племенные связи, узлы которых затянуты были в главных городах племен, где сидели племенные князья.

Теория Сергеевича относительно образования земель

Но теория Костомарова не удержалась в исторической науке. Было указано, что прежние общественные союзы славян, существовавшие накануне призвания князей, хотя, быть может, и зародились в недрах отдельных племен, но уже вышли из рамок племенного деления восточных славян. Новгородский союз, например, обнимал собой не одних ильменских славян, но также часть кривичей (изборских) и финские племена чудь и весь. Полоцкий союз составился из кривичей и части дреговичей; Смоленский из кривичей и части радимичей; Черниговский из северян, части радимичей и вятичей и т. д. На почве этих наблюдений создались теории, совершенно отрицающие участие родственных начал в образовании древнерусских земель или волостей. Резче других этот взгляд проведен был Сергеевичем в его сочинении «Вече и князь». По его мнению, земли или волости сложились таким образом: группы предприимчивых людей из одного или разных племен и даже инородцев осаживались в известном определенном пункте и устраивали город. Жители таких укрепленных пунктов при благоприятных условиях могли стремиться к расширению своих владений и с этой целью захватывать чужие земли и подчинять себе разрозненное население этих земель. Для береженья своих приобретений им приходилось ставить пригороды, которые во всем зависели от главных городов. Так и создались земли, или волости, во главе которых стояли города. Так создался тот порядок, который лаконически изображен в известном заявлении летописи: «Новгородцы и смольняне, и полочане и все волости на веча, как на думу, сходятся, и на чем старшие положат, на том и пригороды станут».

Теория задружно-общинного быта

Но после того как во всей крайности высказано было мнение, отрицавшее участие родственного начала в образовании волостей или земель, в науке произошла некоторая реакция против этой крайности, некоторый поворот в пользу прежних теорий родового и племенного быта. Стали указывать, что у восточных славян все-таки можно подметить остатки и родового быта, хотя бы, например, в виде кровной мести, и племенной организации, хотя бы, например, в виде племенных князей. Родовой и племенной быт должен был непременно существовать у восточных славян подобно тому, как он существовал и у славян западных и южных. Но несомненно, что ко времени появления варяжских князей этот родоплеменной быт уже не уцелел в чистом виде. Какая же общественная организация существовала у восточных славян в это время? Скорее всего, та же самая, которая сложилась у южных славян на почве родоплеменного быта, но которая по существу своему была уже не родоплеменной, — это организация задружно-общинная. Автор теории о задружно-общинном быте восточных славян Леонтович привел в пользу ее следующие аргументы. Чистая родоплеменная организация сохраняется только у кочевых народов. Но как скоро народ переходит к оседлой жизни, эта организация неминуемо разрушается и заменяется территориальной. Жизнь с ее потребностями устанавливает общение между чужеродцами, связывает их в общество. Таким образом, между родичами поселяются пришлые чужие люди; между родственными родами — роды других племен. Но юридические отношения между этими соседями на первых порах складываются по привычному типу родоплеменной организации. Являются таким образом как бы искусственные роды и искусственные племена. Таковыми искусственными родами были, по мнению Леонтовича, наши верви, мелкие общественные союзы, являющиеся в Русской Правде, такими искусственными племенами были группы славян, объединявшиеся в волости или земли вокруг главных городов. Таким образом, по этой теории, родственное начало не устраняется из формирования общественных союзов восточных славян. Теория отрицает только сохранение в чистоте родоплеменной организации.

Теорию Леонтовича обстоятельно развил и дополнил новыми соображениями Никитский в отдельных статьях и исследованиях, посвященных внутренней организации Псковской общины.

По мнению Никитского, так называемый род не был явлением естественным, чисто кровным, а заключал в себе и элемент фикции, был явлением до известной степени политическим. Сравнительная история показывает, что в пределах индоевропейской отрасли народов род обыкновенно заключал в себе, кроме лиц, связанных между собой узами родства, и посторонних членов. Кельтский клан, например клан горной Шотландии, на который обыкновенно указывали как на образчик естественного рода, по новейшим исследованиям оказывается не чуждым посторонней примеси. Индийские родовые союзы основываются не на одной только одинаковости происхождения, но и на допущении в свою среду людей совершенно посторонних. Относительно греческих родов уже Аристотель и Дикеарх отрицали существование строгой родственной связи; новейшие греческие историки также не задумываются считать греческие роды отчасти искусственными. В римской жизни как семья постоянно пополнялась посторонними лицами (adoptio), так точно и другие высшие единицы.

В древней Германии сторонние примеси рода характеризовались названиями sui, vicini, gegyldan. История славян представляет также несомненные доказательства существования фиктивных родов еще в XV веке. Никитский идет в этом направлении так далеко, что утверждает: «Род вообще создается посредством фикции, распространяющей узы родства и на посторонних лиц. Семья превращается в род лишь единственно тем, что она уже перестает довольствоваться физическими и нравственными отношениями и вместе с тем приобретает сознание о юридическом или политическом принципе жизни и сообщает этому принципу обязательное или объективное значение. Поэтому получаемая через усиление юридического сознания новая общественная единица, род, есть не что иное, как государство; новое начало, сообщаемое жизни фикцией родства, есть начало государственное; при рассмотрении родового быта историк присутствует при зарождении государства. В семье вся власть исходит от отца семейства и не нуждается в признании со стороны подчиненных. Иное дело в родовом союзе — там вся власть исходит из рода, опирается на своем происхождении, на немом или явном договоре всех потомков, короче говоря, основывается на выборе. Поэтому если власть отца семейства является по своей сущности неограниченной, то власть родоначальника, наоборот, доступна для всякого ограничения». Родовой быт не ограничивался, по мнению Никитского, одним только устройством простого рода, но за пределами последнего создавал новые, более обширные единицы общежития. Эти единицы образовывались вокруг городов. Внешняя опасность заставляла соседние роды создавать укрепленные, огороженные места, куда можно было бы укрываться с имуществом в случае нападения. Город и служил первоначально связью отдельных родов. При этом выдвигался один какой-либо род и фактически приобретал власть над всеми остальными, делался старшим между ними; а через это самое и родоначальник его становился на место родоначальника всей группы родов, их князем. Фикция родства объединила все ближайшие жившие роды в одно племя, которое считало себя идущим от одного родоначальника: радимичи от Радима, вятичи от Вятка. Так создались патриархальные княжения, которыми была покрыта вся Русь: княжения были у полян, древлян, дреговичей, новгородцев и полочан. Власть князей в этих княжениях была еще более ограничена, чем власть простых родоначальников. Во-первых, ее ограничивали старейшины других родов, кроме княжеского, а во-вторых, народные собрания или веча, которые были источником всякой власти.

Теория торгового происхождения городовых волостей

Мнение о том, что славяне накануне появления варяжских князей не жили уже чистым родоплеменным бытом, в конце концов возобладало в исторической науке. Оставалось только невыясненным, какая же сила сплотила восточных славян в новые общественные соединения. У Аксакова, Сергеевича и Леонтовича на этот счет даны только самые общие и неопределенные указания на хозяйственные интересы. Детально этот вопрос подвергся разработке в сочинении В.О. Ключевского «Боярская дума Древней Руси». В.О. Ключевский исходит из того положения, что при расселении славян по Восточной Европе их прежняя родовая и племенная организация разрушилась. Славяне разбросались по нашей стране отдельными семьями, отдельными дворами. Следы их первоначальных поселений в виде так называемых городищ указывают именно на такой характер их расселения. Эти городища столь незначительны, что они могли бы быть территорией поселения одного, много двух дворов. И в летописи мы находим намеки на такие именно поселки; Киев, по сказанию летописи, был первоначально городком трех братьев. Расселившись такими мелкими поселками, славяне принялись заниматься охотой и бортничеством и сбытом добычи на иноземные рынки при помощи прибывавших к ним иноземных, а позже и своих купцов. С развитием торговли между их разбросанными дворами стали возникать сборные пункты, места промышленного обмена, куда сходились звероловы и бортники для торговли, для гостьбы, как говорили в старину. Такие сборные пункты получили название погостов. Некоторые из этих погостов, расположенные по судоходным рекам, сделались пунктами наиболее крупных оборотов, и к ним как к рынкам экспорта стали тяготеть мелкие сельские погосты как пункты первоначального сбора и сбыта товаров. Но установившиеся экономические связи отдельных поселков с погостами и погостов с главными городами неминуемо должны были повести к установлению политических связей как для урегулирования взаимных отношений, так и для охраны общих интересов. Так создались на Руси городовые волости, обнимавшие известные торгово-промышленные районы, с центральным средоточием в главном торговом городе, к которому тяготели погосты с окружающими их поселками. В конце IX века общий торговый интерес заставил эти городовые волости соединиться для борьбы с кочевниками, пересекшими главные торговые пути. Так и появилась первая форма государственного союза восточных славян — Киевское княжество.

Односторонность всех теорий

Какое же положение занять нам во всем этом ученом споре? Нужно ли пристать к какой-нибудь из высказанных теорий и уже от нее отправляться в дальнейшем уяснении русской истории? Я лично держусь того мнения, что в этом нет надобности. На мой взгляд, в каждой из названных теорий есть доля истины, и нам надобно только выделить эти доли и скомбинировать из них связное и цельное воззрение. Каждая из перечисленных теорий отправлялась от наблюдений над некоторыми фактами, каждая уловила и подметила действительные черты времени. Спор произошел в науке от того, что каждая теория стремилась быть исключительной, обобщала свои частные наблюдения и переносила свои обобщения на все явления эпохи. Все перечисленные мной теории, так сказать, искусственно упрощали быт восточного славянства накануне его политического объединения, предполагали его однородным и не считались совсем с возможной сложностью его. Это — постоянная методологическая ошибка, от которой не уберегаются и самые талантливые исследователи нашей старины. Поясним это примерами на рассматриваемом случае.

Остатки родового быта

Родовой быт, говорят нам, уже не существовал на Руси накануне политического объединения славянства. Так говорил в свое время Аксаков, так позже говорил Ключевский. Как на доказательство разрушения родовых союзов указывали на наше древнейшее наследственное право, как оно отразилось в договорах Олега и Игоря с греками и в Русской Правде. «Уже в Олеговом договоре с греками, — говорит Ключевский, — наследование по завещанию является господствующим среди Руси. Это, как известно, не служит доказательством свежести и крепости родового союза». Ключевский указывал далее, что и порядок наследования без завещания по договорам с греками и в Русской Правде свидетельствует о том же: имущество переходит к своим, то есть к семье в тесном смысле, к сыновьям, а при неимении их — к дочерям, и только при неимении своих переходит «к малым ближикам», то есть боковой родне, братьям и племянникам. У князей, замечает названный автор, «родственные отношения по женской линии не только ставятся наравне с отношениями по мужской линии, но даже иногда как будто бы берут над ними перевес». «Итак, — заключает он, — расселение восточных славян по Русской равнине сопровождалось юридическим разрушением родового союза».

На мой взгляд, это утверждение страдает двумя недостатками. Во-первых, оно исходит из чисто схематического представления о роде как субъекте права собственности, представления выработанного главным образом при наблюдениях над переживаниями родового быта у греков и римлян. Как показывают наблюдения над пережитками родового быта у славян, к славянскому роду совершенно неприменимо это схематическое представление: и при общем родовом владении и пользовании каждый член рода считался субъектом права собственности в известной доле, которой в известных случаях он мог распоряжаться по своей воле. Это во-первых. Во-вторых, если даже подмеченные явления и служат признаками разрушения родового союза, то нельзя обобщать их в такой мере, в какой сделано это Ключевским. По договорам с греками, по Русской Правде, по княжеским отношениям нельзя умозаключать о том, как обстояло дело с родовыми союзами в народной массе. Договоры с греками отражают те юридические отношения, какие существовали в городском, торговом классе, ибо договоры разумеют именно торговую русь, ездившую в Царьград. В торговых городах родовой строй действительно мог очень рано разложиться, ибо такие города по самому происхождению своему были скопищами разного люда, сошедшегося с разных сторон, между прочим и из Скандинавии. Точно так же и указываемая статья Русской Правды говорит о порядке наследования, существовавшем в верхах общества в княжеской дружине. Но то, что существует на верхах общества, не непременно существует и на низах, в народной массе. В народной массе в различных местностях родовые союзы могли еще оставаться в полной силе и неприкосновенности. Это предложение можно подтвердить как общими соображениями, так и некоторыми фактами более позднего времени.

При своем расселении славяне, в силу естественных условий страны и своих промышленных занятий, должны были разбрасываться по стране мелкими поселками. Ключевский справедливо указал, что при таком расселении должны были нередко порываться установившиеся родовые связи. Но вместе с тем, добавим от себя, должны были нарождаться и новые: семьи, отделившиеся от родов, с течением времени ведь размножались, сами превращались в роды. У этих разросшихся семей много было причин жить вместе и сообща действовать. Вместе легче было обороняться от любого зверя, от чужого человека; вместе легче было теребить пашню из-под леса, сообща можно было шире развернуть экономическую деятельность, полнее воспользоваться благами окружающей природы: одному члену рода можно было пахать, другому следить за пчелами, третьему — за ловищами и перевесищами, четвертому — за рыбьими язами и т. д. При разнообразии промыслов, при разносторонней эксплуатации природных богатств соединение рабочих сил необходимо. Род был естественным, природным соединением таких сил. Поэтому родовые союзы в народной массе крепко держались у нас на Руси. Особенно крепки они были там, где крестьяне были первыми заимщиками земли, где создалось известное крестьянское право на землю и где ни развитие крупного землевладения, ни другие обстоятельства не заставляли их кочевать с место на место. Так было, например, на Крайнем Севере и в западнорусских землях. Почитайте акты XV–XVI веков, относящиеся к крестьянам Западной Руси, и вы на каждом шагу встретите родовые крестьянские гнезда, которые сообща владеют землей, сообща эксплуатируют ее со всеми «ухожаями», сообща отправляют повинности. В Украине, то есть Киевщине, такой порядок вещей прослеживается до самого конца XVIII века. Этим объясняется и факт существования в Западной Руси множества сел с именами на — ичи, — овичи. В рассматриваемое древнейшее время, надо думать, родовые союзы в сельской народной массе были частым явлением, и села, и деревни были сплошь и рядом родовыми поселками или селениями нескольких родов. Родовая организация могла оставаться и при синойкизме, совместном жительстве родов. Чем же иначе объяснить, что родовая месть сохранилась у нас до половины XI века, пока ее не отменили дети Ярослава? Поэтому я думаю, что летописец, писавший, что славяне по расселении в нашей стране стали жить каждый с родом своим, отправлялся в этом утверждении от того, что давала ему и современная жизнь. По быту населения сел и разных глухих местностей, которое по культуре стояло ниже населения торгово-промышленных центров, летописец естественно заключал о том, что было в старину повсеместно на Руси.

Если исходить из предположения, что родовой быт держался в народной массе восточного славянства ко времени появления князей, то легко будет объяснить и существование в то время многочисленных городков в южных областях Руси. Здесь города и городки, можно сказать, были преобладающим типом поселков. Вот почему и неизвестный географ Баварский IX века так своеобразно описывает нашу страну: «Уличи, — читаем у него, — народ многочисленный: у него 318 городов; бужане имеют 231 город, волыняне (Veluncani) — 70, северяне — 325». Скандинавам, приезжавшим на Русь, она представлялась страной городов, и они так и величают ее в своих сагах — Гардарикия. С этими показаниями вполне согласуются и показания нашей летописи о городах уличей и тиверцев, о многих городах, существовавших в Черниговской и Рязанской землях и т. д., а также и археологические данные о многочисленных городищах на юге нашей страны. Но кто мог строить эти городки? Едва ли семьи, как думает Ключевский. Для отдельных семей эта работа в большинстве случаев должна быть непосильной. Скорее всего, городки воздвигались объединенными усилиями нескольких семей, и именно таких, которые соединены были друг с другом уже ранее поселения, то есть родственных. Другими словами, многочисленные городки, скорее всего, были не чем иным, как именно родовыми поселками. Так смотрит на дело отчасти и составитель сказания о начале Руси. Киев, по этому сказанию, был первоначально городком трех братьев, которые поселились в нем со своими родами, то есть семьями. Утверждая это, автор сказания, очевидно, имел перед глазами некоторые современные ему данные о маленьких городках и перенес эти данные в отдаленные времена.

Итак, на основании всех вышеприведенных соображений мы не будем отрицать существования родового быта у восточных славян накануне объединения их под властью князей. Не будем только подобно Эверсу и его последователям обобщать наши наблюдения и отрицать существование в то время и других общественных союзов. Весьма вероятно, что уже и в то время в некоторых местах были мелкие общественные союзы чужеродцев, организовавшиеся по типу родовых. Такое предположение можно сделать по аналогии с тем, что приходится наблюдать в позднейшем быту западнорусского крестьянства. Наряду с чисто родовыми организациями можно встретить там и товарищества чужеродцев, организовавшиеся по типу родовых, наряду с родичами так называемых сябров, или шабров, или чужеродцев.

Остатки племенных организаций

Несомненно затем, что рядом с мелкими союзами у восточных славян накануне их объединения были и крупные союзы, включавшие в себя мелкие, и притом разных типов. Во-первых, кое-где, несомненно, были племенные организации, союзы родственных родов, под началом племенных старейшин или князей. Такая организация была, быть может, у древлян. У древлян не было крупного города в качестве политического средоточия, и земля древлянская не была городовой волостью, как, например, Новгородская, Смоленская, Полоцкая, Киевская. И тем не менее в рассказе летописи она выступает политически объединенной, с общим вечем, со своим племенным князем Малом. С такой же организацией выступают и вятичи, у которых также не было крупных торговых городов, но которые являются объединенными. Составитель сказания о начале Руси представляет вятичей именно как родственный союз, происходящий от одного родоначальника — Вятка. Таким же союзом он считает и радимичей, идущих от Радима. Имея в виду аналогичные названия у славян южных и западных для обозначения именно племен, союзов родственных родов, мы можем вполне поверить и приведенному объяснению составителя сказания о начале Руси. Не чем иным далее, как наблюдением над уцелевшими племенными организациями, объясняется и утверждение названного составителя, что у полян было свое княжение, у древлян свое, у дреговичей свое и т. д. Этим же наблюдением подсказана была и теория Костомарова о племенном происхождении крупных общественных союзов, существовавших у восточных славян накануне их объединения. В этой теории, таким образом, есть доля правды, но не вся.

Городовые волости и варяжские княжения

Дело в том, что наряду с уцелевшими племенными организациями у восточных славян в то время были уже союзы и разноплеменные, группировавшиеся вокруг некоторых крупных городов — Новгородский, Полоцкий, Смоленский, Киевский. Эти союзы располагались как раз по великому водному пути из варяг в греки, по которому шла бойкая, оживленная торговля. Эти союзы возникли в недрах некоторых племен, — словен ильменских, кривичей и полян, но уже вне племенных ограничений. В возникшие здесь торговые города сбился пришлый люд с разных сторон; к этим городам стали тяготеть, волей или неволей приступили к ним в союз, поселки разных окрестных племен. Поэтому и во главе этих союзов стали становиться уже не племенные князья или старейшины, а тоже разные пришлые, сильные люди. В качестве таких вождей и явились в этих союзах норманнские конунги, в IX и X веках рыскавшие по всей Европе со своими дружинами. К нам на Русь они явились отчасти для грабежа и поборов с населения, отчасти в качестве купцов, торговавших с Византией и Востоком. В XI веке еще помнили об некоторых конунгах, стоявших во главе городовых союзов восточного славянства. Таковы были Рюрик, стоявший во главе Новгородского союза; Аскольд и Дир, стоявшие во главе Киевского союза; Рогвольд, стоявший во главе Полоцкого союза; Тур, княживший у дреговичей в городе, получившем его имя Туров, и т. д. — так находит свое приложение и теория Ключевского о городовых волостях.

Общие выводы

Итак, общественная организация восточного славянства накануне его политического объединения была, несомненно, сложная и разнообразная. В ней можно наблюдать наслоения разных эпох, разных стадий общественного развития. Жива была еще и родовая организация; кое-где уцелела организация племенная; но наряду с этим образовались уже чисто политические союзы людей, объединенных соседством и общностью интересов. Наряду с родовыми старейшинами и племенными князьями у восточного славянства появились уже пришлые вожди с дружинами, навязывавшие свою власть населению.

Рядом с простотой социального состава в родоплеменных союзах появились и сложные социальные организации в больших городах, где уже отложился богатый класс, появились большие и меньшие люди, купцы, житьи люди, рабы и челядь.

В таком предположении нет ничего невероятного. Разнообразие, сложность общественной организации и быта наблюдается во все исторические эпохи. Тем более могли иметь место эти разнообразие и сложность у восточных славян в ту эпоху, когда они не слились еще в один народ, не объединились под одной государственной властью, представляли ряд местных союзов, раскиданных на огромных пространствах Восточной Европы.

Глава седьмая

Объединение восточных славян под властью великого князя Русского; первоначальная формация Русского государства

Первые достоверные известия об объединении восточных славян

По свидетельствам арабских писателей IX и даже X века, восточные славяне не составляли одного народа, но делились на множество отдельных племен, между которыми царствовала вечная вражда. «Если бы славяне, — писал Масуди (начало X века), — не были так раздроблены и если бы между отдельными их племенами было менее несогласия, то ни один народ в мире не в состоянии был бы им противиться».

Отзывы эти, однако, для своего времени были уже анахронизмом. Имеются несомненные показания, что к началу X века восточное славянство, если не все, то в значительной части, образовало союз под главенством одного вождя. Таким вождем является великий князь Русский Олег. В 907 году, по рассказу летописи, заключив с греками договор, после удачного нападения на Царьград, Олег взял с них «уклады», контрибуцию для городов Киева, Чернигова, Переяславля, Полоцка, Ростова, Любеча и других: «по тем бо городом седяху велиции князи, под Олгом суще», объясняет летописец, излагающий договор, по-видимому, на основании официального акта. Послы, отправленные Олегом в Царьград четыре года спустя «построити мира и положити ряды межи Греки и Русью», заключали договор от имени «Олга, великого князя русского и от всех, иже суть под рукой его, светлых и великих князь и его великих бояр». Так гласит сам текст договора, внесенный в летопись. В 944 году прибывшие в Константинополь русские послы договорились также от имени Игоря, великого князя Русского, «и от всея княжья и от всех людей Русской земли». Известное политическое объединение восточного славянства выступает в этих показаниях в виде несомненного факта. Как же оно произошло?

Подготовка этого объединения. Владычество хазар

Начальная русская летопись, как известно, считает это объединение делом варяжских князей, князей двух-трех поколений. Утвердившись первоначально в земле ильменских славян, чуди и веси, варяжские князья передвинулись отсюда на юг, подчинили себе города, лежавшие по великому водному пути из варяг в греки, и все окрестные племена, не выпуская из своих рук и Новгорода. Так образовалось Великое княжество Русское, объединившее в себе восточных славян. Однако есть данные, указывающие на то, что объединение восточного славянства совершилось при известной исторической подготовке, не так быстро, как изображено в летописи, и не одними только усилиями варяжских князей. В деле объединения восточного славянства варяги имели своих предшественников — хазар.

Выше уже было указано, что славяне расселились широко в южных областях нынешней Европейской России под защитой и под властью Хазарского царства, что каган Хазарский был их повелителем. В Хазарском царстве славяне получили первую подготовку к широкому политическому объединению для борьбы за существование. Подчинение власти киевских варяжских людей для славян нашего юга было только простой сменой властителей. Наша летопись чрезвычайно выпукло отметила этот факт. По ее рассказу, Аскольд и Дир, явившись к полянам, спросили их: «Кому дань даете?» — «Хазарам», — был ответ. «Платите нам», — сказали князья, и поляне подчинились варяжским князьям. То же самое происходило, по рассказу летописи, позднее у северян, радимичей и вятичей, когда появились у них Олег и затем Святослав. Но чем объясняется эта смена властителей?

Прорыв кочевников в южные степи Восточной Европы в IX веке

В IX веке Хазарское царство оказывалось уже не в состоянии ограждать славян, расселившихся в южных областях Восточной Европы, от набегов кочевников. Эти кочевники стали прорываться в наши южные степи и производить здесь опустошения. В 837 году, по рассказу Вертинской летописи, прибыли к императору Людовику Благочестивому послы от византийского императора Феофила и привели с собой каких-то людей из народа русь. Этих людей посылал к императору Феофилу царь их, названием хакан (rex illorum, chacanus vocabulo), для засвидетельствования ему своей дружбы. Но по случаю диких народов, перенявших им путь, они не могли вернуться прямым путем и должны были поехать в обход. Когда их стали подробнее расспрашивать, кто они такие, оказалось, что они были шведского происхождения (ex gente Sueonum). Очевидно, это была русь, находившаяся на службе кагана Хазарского (и впоследствии, в X веке, русь и славяне, по известиям арабов, обычно проживали в столице Хазарии). Но какие это были дикие племена, перенявшие им путь при возвращении к кагану? В настоящее время уже можно ответить на этот вопрос с большей или меньшей определенностью. По известиям арабских писателей, в середине IX века в наших степях уже проживали угры. Эти угры непрестанно нападали на славян, брали у них пленников, отводили их в Карх (по-видимому, Керчь) и променивали грекам на парчу, пестрые шерстяные ковры и другие греческие товары. По другому арабскому известию, «они господствуют над всеми соседними славянами, отягощают их тяжелой данью и обращаются с ними, как со своими рабами». Очевидно, хазары уже не в состоянии были сдерживать кочевые орды, напиравшие с востока, и пропустили угров. Вслед за уграми прорвалась в наши степи в 70— 80-х годах того же века орда печенегов, которых теснили с востока узы (или торки наших летописей). Печенеги оттеснили на запад угров, которые расположились в области рек Днестр, Прут и Серет.

По призыву византийского правительства угры приняли было участие в войне греков с болгарами в 892 году. Но болгары призвали против них печенегов, и угры, попав между двух огней, бросились вверх по Дунаю, на кочевья гуннов и аваров и тут поселились. Об этом передвижении племен по нашему югу сообщают и Константин Багрянородный, и западный летописец-монах Регинон, разногласия только в датах (Константин относит прибытие венгров в Среднедунайскую низменность в 898 году, а Регинон — к 889-м). Особенно любопытно сообщение Регинона. «В 889 году, — пишет он, — вышел народ венгров из скиеских болот, где течет Танаис, выгнанный из своего местожительства соседними народами, которые называются Pecinati».

Последствия этого вторжения для славян

Вторжение хищных орд произвело большие перемены в жизни нашего юга. Славяне, разбросавшиеся по степным рекам и речкам в бассейнах нижнего Дона, нижнего Днепра, Южного Буга, нижнего Днестра, частью были истреблены, частью должны были покинуть свои селения, свои городки. Вот почему и составитель сказания о начале Руси выпустил бассейн Дона из области славянского расселения. Вот почему и о жительстве уличей и тиверцев на Черноморском побережье он сообщает уже как о факте прошлого времени: «И суть гради их до сего дне». Припонтийские и приазовские степи, захваченные прежде славянской колонизацией, к началу X века уже опустели и сделались привольем кочевых орд. На Черноморском и Азовском побережье уцелели только немногие населенные места под защитой крепких стен, моря или топей речных дельт. Таковы были города — Белгород при устье Днестра, переименованный тюрками в Аккерман, Черноград, ныне Очаков, на Днепробугском лимане, Олешье при устье Днепра в ольховой заросли, старинные греческие колонии в Крыму и при устье Дона и, наконец, Тмутаракань на болотистом Таманском полуострове, в низовьях Кубани.

Сильно ухудшились условия жизни и для славян, расселившихся в лесной области Восточной Европы. Эти славяне усердно занимались охотой и бортничеством и сбывали свою добычу купцам, ездившим по великому водному пути из варяг в греки и по Волге. Многочисленные клады с арабскими и византийскими монетами VII–IX веков свидетельствуют об установившейся торговле с Хазарией и Византией. Эта торговля, получившая для восточного славянства первостепенное, жизненное значение, стала теперь подвергаться опасности и на Днепре, и на Волге. Это обстоятельство в связи с постоянными набегами кочевников и заставило всех славян, живших по великому водному пути, соединиться для того, чтобы сообща охранять торговые пути и отражать кочевников.

Объединение восточных славян под властью киевских князей

Это объединительное движение вышло из Новгорода и во главе его стали варяжские князья, то есть скандинавские конунги с их дружинами. Варяги-скандинавы уже давно посещали нашу страну для грабежа и сбора дани, а главным образом для торговли и даже стали осаживаться на постоянное житье в главных городах восточных славян. Их вожди-конунги во второй половине IX века стали утверждаться в качестве местных вождей или князей в этих городах. Один из этих конунгов, Олег, по-скандинавски Hilga, передвинулся со своей дружиной из Новгорода на юг, утвердился в Киеве, бывшем главным узлом торговых путей, ведших из Руси в Царьград, и, опираясь на многочисленный здесь скандинавский элемент, заставил себя признать главным вождем всего восточного славянства. Под его власть стали и другие варяжские конунги, утвердившиеся в городах восточных славян, и существовавшие у них кое-где племенные князья и старейшины. Вот почему и договоры с греками стали заключаться от имени «Олга, великого князя Русского и от всех, иже суть под рукой его, светлых и великих князь, и его великих бояр». Этот великий князь стал охранять торговлю восточных славян и отражать набеги кочевников, а по временам предпринимать и далекие походы для грабежа и добычи, как это было в обычае у норманнских конунгов. Торговля восточных славян стала теперь вестись под охраной особых экспедиций, снаряжавшихся князьями. Князья в течение зимы собирали дань с подвластного им населения — мехами, воском и медом.

Весной, с открытием рек, князья нагружали собранную дань на лодки и отправляли из Киева вниз по Днепру целую флотилию судов.

К княжеским лодкам присоединялись купеческие из Киева, Чернигова, Смоленска, Новгорода и других городов. Флотилию сопровождали вооруженные люди. Когда суда достигали четвертого порога, купцы выгружали товар, высаживали скованных невольников и на расстоянии 600 шагов шли берегом. Здесь обыкновенно приходилось вступать в бой с поджидавшими их печенегами. Отразив варваров, русские садились вновь на лодки, выходили в море и, следуя вдоль западного берега его, достигали Царьграда. Так рассказывает Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении империей». Его рассказ подтверждается и договорами первых князей с греками, свидетельствующими, что в составе купеческих караванов, прибывавших из Руси, всегда были и княжеские корабли с послами князя. Кроме охраны торговли, князья стали отбивать и нападения кочевников на украйны славянской оседлости. Поэтому те славянские племена, которые подвергались нападению кочевников, охотно подчинились им; некоторые, впрочем, им пришлось «примучивать».

Тем или другим способом, но в конце концов восточное славянство объединилось под властью киевского князя, и создался политический союз всех восточных славян.

Вопрос о варягах-руси

Это объяснение происхождения Русского государства хотя и не совпадает вполне с летописным, но все-таки стоит на одной с ним почве фактов и воззрений. В нем так или иначе отводится значительная роль варягам, то есть скандинавским дружинам с их конунгами, которые представляются активной объединяющей силой. Но прежде чем остановиться на этом объяснении окончательно, мы должны тщательно перебрать факты и воззрения, лежащие в его основе. Дело в том, что объяснения происхождения Русского государства, так или иначе согласующиеся с летописным повествованием, издавна возбуждали и возбуждают до сих пор горячие протесты.

Мнение о славяно-балтийском происхождении варягов и руси

Еще Ломоносов, воевавший с немцами в Академии наук, ополчился против них и в историографии. Когда академик Миллер написал речь, в которой согласно с летописью и с доводами академика Баера доказывал скандинавское происхождение варягов-руссов, Ломоносов выступил против него с резкой, запальчивой критикой и с собственной теорией, которая считала варягов-руссов славянами с Балтийского поморья. Ломоносов приурочил родину варяго-руссов к принеманской области, указывая на то, что Неман в нижнем течении называется Русом. Итак, хотя варяго-руссы и были пришлые люди среди восточного славянства, но все же свои, соплеменники, а не чужеродцы — немцы. У Ломоносова нашлись последователи. Профессор Московского университета Морошкин доказывал, что варяги вышли из славянской области Вагрии — с Балтийского поморья, а руссы, которых он отличает от варягов, с острова Рюгена. Теорию Морошкина развил и обставил доказательствами Забелин в своей «Истории русской жизни». По его мнению, начальная летопись, перечисляя народы Иафетова колена, расселившиеся на севере Европы, приурочивает русь к балтийскому славянскому побережью. И действительно, говорит он, на этом побережье мы видим множество географических названий с корнями: рус, рос, руг, рун. Здесь встречаем между прочим область Ругию, остров Рюген, который в географических сочинениях конца XVI века прямо называется Русией. Итак, родина руси — славянское Балтийское поморье. Здесь же и родина варягов, в которых Забелин видит славянское племя вагров. Забелин указывает, что балтийские славяне в IX веке были не земледельцами только, но и предприимчивыми торговцами и мореходами, с успехом соперничавшими с норманнами и шведами. Особенно отличалось своей отвагой и предприимчивостью племя вагры, вагиры или варги. Это и были варяги нашей летописи. В IX и X веках балтийские славяне вели оживленную торговлю со Скандинавией и Востоком и прибывали в нашу страну; они должны были заводить здесь свои фактории, содержать в важнейших пунктах края свои гарнизоны, разыскивать отсюда новые торговые пути. Результатом этого и было возникновение в Ильменском крае колонии западного славянства — Новгорода. Забелин полагает, что первый славянский поселок должен был возникнуть здесь, по крайней мере, во время Птолемея. И русь приднепровская, по его мнению, ведет начало от той же балтийской руси, которая переселилась сюда еще в очень далекие времена, так что стала известной в I веке Страбону, который и упоминает о ней под именем роксалан.

Теория туземного происхождения руси

По стопам Забелина пошел в варяжском, собственно, вопросе и Гедеонов в своих «Отрывках из исследований о варяжском вопросе» и затем в книге «Варяги и Русь». Гедеонов собрал целый ряд исторических свидетельств о балтийском славянстве, доказывающих, что оно доминировало на Балтийском море еще тогда, когда само имя норманнов едва делалось известным в Западной Европе. Гедеонов отсюда выводит, что и имя Варяжское Балтийское море получило у нас не от норманнов, а от вагров. Но в вопросе о происхождении руси Гедеонов разошелся с Забелиным и признал русь за коренное восточнославянское население, которое само передало свое имя пришельцам-варягам, а не заимствовало от них. В этом последнем вопросе сошелся с Гедеоновым и Иловайский в своих «Разысканиях о начале Руси». Иловайский сделал уступку норманистам в том, что согласился считать варягов норманнами. Но он не придает этим варягам-норманнам никакого значения в организации Русского государства и считает летописное сказание о призвании князей чистой сказкой. По его мнению, в среднем Приднепровье в незапамятные времена образовалось самостоятельное славяно-русское княжество, этнографический материал для которого дало скифо-сарматское, тоже славянское, племя роксалан или росъалан, помещаемое Страбоном между Днепром и Доном. Государственная власть явилась в этом княжестве не со стороны, а развилась естественно из власти племенного старейшины.

Иловайский указывает, что имя «русь» в своей чистой форме встречается, вопреки утверждениям норманистов, гораздо ранее второй половины IX века. Уже Иорнанд знал руссов, которых он называет рока. Бертинские летописи упоминают о посольстве от народа рось под 839 годом. Византийские писатели сообщают, что для защиты от днепровских россов хазары еще в 835 году просили императора Феофила построить им крепость Саркел. Географ Баварский IX века наряду с уличами (Unlici) и казарами (Casiri) ставит и русь (Ruzzi). Упоминание о туземном народе «русь» встречается и у арабского писателя Хордадбега. Кроме руси приднепровской, Иловайский признает еще исконное существование азовско-черноморской руси, благодаря которой и море Черное получило название Русского. К этой руси он приурочивает византийские известия о набегах на Византию, о существовании русской митрополии IX века (у Льва Философа), о принятии русскими в 860-х годах христианства и факт находки Константином Философом в Корсуни, или Херсонесе Таврическом, во второй половине IX века, Евангелия, писанного русскими письменами, и человека, говорившего по-русски. К этой же руси Иловайский относит и известие арабов о русской колонии в столице Хазарии, о грандиозных набегах руссов на Каспийском побережье в 913–914 годах; существованием этой же руси он объясняет известие некоторых арабских писателей о делении Руси на три части: Славию (Новгородскую область), Куяву (Днепровскую Русь) и Артанию (Черноморско-Азовскую, по мнению Иловайского), а также помещение ими Руси между Хазарией и Румом и известие о том, что руссы живут на большом полуострове (Тамань). Ко всему этому Иловайский присоединяет указание, что как у арабов, так и в западных источниках Боспор, или Керчь, иногда назывался «Россия». Куда же девалась впоследствии эта азовско-черноморская русь? Она, отвечает Иловайский, с половины IX века начинает заслоняться возрастающим могуществом руси приднепровской, затем отрезывается от нее вторгнувшимися в наши степи ордами кочевников и, наконец, в эпоху удельной Руси, дает снова видеть себя в лице таинственного русского Тмутараканского княжества. Таковы утверждения Иловайского.

Теория готского происхождения руси

В последнее время выдвигалась еще новая теория, которая также ищет русь не на скандинавском Севере, а в Приднепровье, но не среди славян, а среди германцев. Так, профессор Будилович находил возможным видеть в руси готское племя Hroth (произносится Грос), растворившееся среди восточного славянства, его объединившее и давшее ему свое имя.

Как же нам отнестись ко всем этим теориям, принять ли их или отвергнуть? Это вопрос немаловажный в науке русской истории. Смотря по тому, на чью сторону мы станем в настоящем споре, и изображение происхождения Русского государства должно выйти неодинаковым как в деталях, так и в общей концепции. Необходимо поэтому войти в подробности, пересмотреть данные источников, по которым можно так или иначе составить представление о национальности варягов-руси.

Данные источников о скандинавском происхождении варягов-руси

Выше было указано, что вопрос о варягах-руси с течением времени разделился в исторической литературе на два вопроса — отдельный о варягах и отдельный о руси. Поэтому приходится рассматривать данные источников отдельно о варягах и отдельно о руси.

Данные о варягах прежде всего находим в сказании о начале Руси. Составитель этого сказания жил при Ярославле и, самое позднее, при сыновьях его и должен был хорошо знать тех людей, которые назывались этим именем, ибо и в его время они состояли на службе у русского князя как в Киеве, так и в Новгороде. «Идоша, — говорит он про новгородских славян, — за море к варягам Руси: сице бо ся зваху тыи варяги Русь, яко се друзии зовутся свей, друзии же англяне, урмане, друзии готе, тако и си». Итак, по этому воззрению, варяги были не кто иные, как скандинавы. Обращаясь к современным нашей летописи византийским писателям, видим, что и они знают варягов, называя их βάραγγοι. Под этим именем они подразумевают наемные дружины англосаксов с острова Туле (из группы Британских), служившие в Византии. С тем же значением северогерманских дружин встречаются слова Waeringer и у западных летописцев. Арабские писатели также знают варягов как норманнов. Покойный академик Васильевский нашел один чрезвычайно любопытный византийский памятник XI века, который он изложил в статье «Советы и ответы византийского боярина XI века». Этот византийский боярин, пересказывая известную сагу о Гаральде, прямо называет Гаральда сыном короля Варангии, а известно, что Гаральд был из Норвегии. Так отождествляются Норвегия и Варангия, норманны и варяги. На основании всех этих данных вопрос о варягах можно считать решенным в смысле учения норманнской школы, и едва ли уже можно видеть в них западнославянское племя, как хотел Ломоносов и его последователи.

Трудный для решения вопрос о том, кто такое была русь, хотя и в этом вопросе больше шансов истины за норманнской школой, чем за славянской. Норманнская школа свои аргументы черпает прежде всего в сказании о начале Руси. В этом сказании, как мы видели, русь отождествляется с варягами и признается одним из скандинавских племен. Автор сказания от этих пришлых варягов выводит и происхождение имени орусь в приложении к нашей стране. «И от тех варяг прозвася Русская земля Новгородци: ти суть людие Новгородци от рода варяжска, прежде бо быша славяне». Другими словами: варягирусь дали свое имя и Новгородской земле, которая была прежде чисто славянской землей. Когда же Олег со своей русью переселился из Новгорода в Киев и подчинил своей власти приднепровских славян, имя Русь распространилось и на Киевское Приднепровье, а затем и на всю область восточных славян.

Защитники норманнской теории постарались подкрепить сообщения нашей летописи иноземными свидетельствами и филологическими соображениями. В 860 году, как известно, произошло нападение на Константинополь народа русь, как о том засвидетельствовал патриарх Фотий в своей проповеди εΐς τόν έΦοδον τών Ρως. Об этом же нападении современный западный летописец, диакон Иоанн, засвидетельствовал в таких выражениях: «ео tempore Normannorum gentes cum trecentis sexaginta navibus Constantinopolitanam urbem adire ausi sunt». Западные писатели и в X веке признавали в руси норманнов. Так, Лиутпранд, епископ Кремонский, бывший два раза послом в Византии (в 948 и 968 годах), пишет: «Habet Constantinopolis ab aquilone Hungarios, Pizenacos, Chasaros, Rusios, quos nos alio nomine Nordmannos appellamus». Арабские писатели, например Ибн Даста в сочинении «Книга драгоценных сокровищ» (912), говоря о руси, приезжавшей в Хазарию, ясно отличают ее от славян. Арабы вообще считали норманнов и русь за один народ. Так, Ахмед аль-Катиб, писавший в самом конце IX века (после 890 года), сообщает, что в 844-м язычники-руссы напали на Севилью, разграбили и сожгли ее. Какие это были руссы? Едва ли наши приднепровские славяне, скорее всего — норманны, опустошавшие в то время все побережья Западной Европы.

С этими известиями о норманнах-руси вполне сходятся и данные языка этих руссов. Император Константин Багрянородный, рассказывая о торговле руси с Константинополем, приводит два ряда названий днепровских порогов — русские и славянские. По тщательным филологическим изысканиям оказывается, что русские имена порогов объясняются хорошо из скандинавских языков. Так, название порога Ulworsi, по-славянски «Острову-нипраг», выводится из скандинавского Holm-fors, что значит также остров-порог; название порога Cellandri, по-славянски шумящий (звонец), выводится из скандинавского Gellandi, звучащий; название порога Aifor, по-славянски Неясыть (ныне Ненасытецкий), выводится из скандинавского Eifor, неукротимый; название Baruforos, по-славянски Вулнипраг (Вольный теперь), выводится от скандинавского Baru-fors, водопад и т. д. Если присмотреться к именам первых русских князей, то легко можно видеть, что все это имена скандинавские; Рюрик — Hroerekr; Синеус — Signiutr; Трувор — Thorvard, Олег — Helgi, Игорь — Ingwarr; Аскольд — Hoskuldr, Дир — Dyri и т. д. Имена дружинников Игоря «от рода русска», как они перечислены в его договоре с греками, все скандинавские имена: Карлы, Инегельд, Фарлоф, Веремунд, Рулав, Гуды, Руальд и т. д. Все эти имена попадаются в надписях на так называемых рунических памятниках вокруг озера Мелара в Швеции. Ясное дело, что русь была скандинавского происхождения.

Но как быть с тем, что среди скандинавских племен западные источники не указывают племени руси? Известны имена шведов, норманнов, готов, англов и данов, но неизвестно имя русь. Норманисты объяснили этот факт таким образом: русью стали называть скандинавов только у нас, в Восточной Европе. Славяне услыхали это имя впервые от финнов, которые и до сих пор зовут Швецию Ruotsi, Rots (эстонцы), а финны, в свою очередь, услышали это слово от самих прибывавших в Восточную Европу скандинавов, которые называли себя rothsmens, моряки. Финны это нарицательное имя приняли за собственное этнографическое, а с их легкой руки оно и утвердилось за варягами-скандинавами в нашей стране и в соседних — Хазарии и Византии.

Научные заслуги антинорманистов

Нельзя не признать, что эти доводы в общей сложности солидно обосновывают мысль, что русь была скандинавского происхождения. Противники норманистов старались опровергнуть это положение, но, на наш взгляд, безуспешно. Все, чего они достигли, это то, что отодвинули назад в более древнее время прибытие варягов-руси в нашу страну. Так, ими было указано, что имя русь является в памятниках гораздо ранее 862 года, в самом начале IX века. Жития Стефана Сурожского и Георгия Амастридского говорят о нападении князя россов на берега Малой Азии в начале IX века; византийские хроники сообщают под 835 годом о просьбе кагана хазарского прислать помощь против народа русь. Вертинские летописи, как мы уже видели, сообщают о народе русь под 839 годом. За хронологию начальной летописи, относящей прибытие руси к 862 году, после этих указаний стоять, конечно, не приходится. Эта хронология и без того заподозрена в науке, которая выяснила, что хронология эта принадлежит позднейшему составителю начального летописного свода, положившему числа там, где их первоначально не было. Приведенные антинорманистами данные, отодвинув назад прибытие к нам варягов-руси, помогают нам объяснить и тот факт, что в начале X века имя русь сделалось уже топографическим наименованием известной области в нашей стране. Константин Багрянородный это имя относит как раз именно к среднему Приднепровью, где стоял город Киев. Очевидно, что варяги-русь уже давно хозяйничали в этой местности и потому и сообщили ей имя Руси, Русской земли. Вот почему и князь Киевский в договорах Олега и Игоря именуется князем Русским; вот почему и законы, существовавшие здесь, называются в договорах Олега и Игоря законами русскими. Таким образом, народная традиция, сохраненная нашей начальной летописью, в общем, верно передала основные факты нашей древнейшей истории. Она не смогла только удержать детали, подробности во всей точности. Детали введены были составителем начальной летописи, ученым человеком, и, как видите, не совсем удачно.

Роль варяжских князей в объединении восточных славян

Итак, призвание, или, точнее сказать, принятие, варягов действительно имело место в нашей стране. Норманны и у нас на Руси проявили ту же организаторскую деятельность, какую проявили они и в некоторых других частях Европы, создали из местных разрозненных элементов особое государство, подобно тому как создали они такие же государства на севере Франции, на юге Италии и позже — в Англии. Конечно, не нужно преувеличивать эту организаторскую роль норманнов. Варяжские конунги потому только и объединили восточных славян под своей властью, что жизненные обстоятельства в известный момент настойчиво, как мы видели, потребовали этого объединения. И затем жизнь подготовила и почву для этого объединения, ибо восточные славяне, как мы видели, уже успели организоваться в ряд крупных общественных союзов, связывавшихся друг с другом некоторыми существенными интересами. Варяжским конунгам в данном случае не пришлось создавать все ab ovo, а только связать отдельные части и увенчать, так сказать, «крышей» политическое здание, сооружавшееся местной жизнью. С такими оговорками мы можем совершенно спокойно, без какого-либо неприятного для национального самолюбия чувства принять легенду о призвании князей из-за моря за отражение, хотя, быть может, и преломленное через призму времени, действительного факта, имевшего место в нашей начальной истории. Трудно только согласиться с летописной легендой касательно основного мотива, вызвавшего призвание или принятие варяжских князей. Таким основным мотивом, по летописной легенде, является внутреннее устроение земли; князья призваны были для суда и наряда, отсутствовавших среди восточных славян. Мы в свое время предположили, что варяжские конунги с их дружинами принимались в больших торговых городах главным образом для обороны земель, торговых путей и интересов. Это предположение вполне оправдывается деятельностью первых варяжских князей, как она рисуется в начальной летописи.

Внешняя деятельность первых князей

Первые варяжские князья выступают у нас не столько в роли внутренних устроителей земли, сколько именно в роли вождей дружин, защищавших восточных славян от обид и нападений соседей и оберегавших их торговые интересы.

Русь, то есть княжеские послы и гости из разных восточнославянских городов, как видно из сообщений Константина Багрянородного, вела деятельные торговые сношения с Византией, куда сбывала меха, воск, мед и челядь, то есть невольников. По временам византийцы обижали русских купцов, являвшихся к ним в Константинополь. Мстителями за эти обиды и являются первые варяжские князья. Аскольд и Дир напали в 860 году на Константинополь, по свидетельству патриарха Фотия, потому, что византийцы убили некоторых из их соплеменников и отказали руси в удовлетворении за эту обиду. Нападение Олега на Царьград вызвано было также, по всем данным, обидами, которые чинили греки русским купцам. Договоры, которые он заключил с греками, определяли и на будущее время именно положение русских гостей и приехавших с ними также с торговыми целями княжеских «слов», то есть послов. Русские послы и гости по этим договорам получали право проживать в Константинополе все лето и не могли оставаться только на зиму. Им отводились квартиры в предместье у Святого Мамы (монастырь Святого Маманта), а в самый город они могли входить только известными воротами, группами не более 50 человек и в сопровождении императорского пристава. Во все время пребывания они получали даровой корм, месячину, которая выдавалась им в известном порядке по старшинству городов — сначала киевским, потом черниговским, переяславским, смоленским и т. д. Кроме того, им разрешалось мыться даром в общественных банях. Все товары они получали беспошлинно. На обратный путь их снабжали из императорской казны съестными припасами, якорями, парусами, канатами и прочими потребными вещами. Договоры предусматривали и случаи взаимных столкновений русских и греков и устанавливали различные гарантии от взаимных обид. Русским запрещалось буйствовать в окрестностях Константинополя и по селам. Если русь случится недалеко от греческого корабля, прибитого бурей к чужому берегу, то она должна помочь ему и проводить его до безопасного места. Пленных, проданных в рабство, обе стороны выкупают по их цене. Руссам предоставляется возможность, если они того пожелают, наниматься на службу к греческим царям. Новый поход на Византию, предпринятый преемником Олега Игорем, кончился подтверждением договора Олега с некоторыми незначительными изменениями — ясный признак, что и на этот раз он предпринимался с целью охраны русских купцов и русских торговых интересов. С этой же целью посылал на греков и Ярослав своего сына Владимира в 1043 году, ибо как раз незадолго перед этим избили в Константинополе русских купцов и одного из них убили.

Кроме Константинополя, первые киевские князья предпринимали походы на хазар и камских болгар. В Хазарии и Болгарии русские купцы вели не менее значительную торговлю, как и в Византии. В столице кагана Итиле целая часть города занята была русскими и славянскими купцами, которые платили в пользу кагана десятину от всех своих товаров. То же было и в Камской Болгарии. Прибыв к главному городу болгар, руссы строили себе на берегу Волги большие деревянные помещения и располагались в них по 10 и 20 человек со своими товарами, которые преимущественно состояли из пушных мехов и невольниц. На почве торговых сношений и возникали, очевидно, столкновения руси с хазарами и болгарами в X веке, ибо в то время эти народы не были непосредственными соседями руси. Меря, мурома и мордва отделяли восточных славян от болгар, а печенеги от хазар. Поэтому и походы, предпринятые в Хазарию и Камскую Болгарию при Игоре, Святославе и Владимире Святом, вызывались, вероятно, теми же причинами, что и походы на греков. Об этом можно судить и по последствиям некоторых из этих походов. В 1006 году князь Владимир заключил с болгарами камскими договор, в котором выговорил для русских купцов право свободно приезжать в болгарские города с печатями своих посадников и предоставил и болгарским купцами право приезжать на Русь и продавать свои товары, но только по городам — местным купцам, а не по селам — вирникам, тиунам, огнищанам и смердам.

Итак, первые киевские князья выступают в роли охранителей торговых интересов восточного славянства. В качестве этих же охранителей они защищают великий водный путь из варяг в греки. Они выполняют это дело, посылая вооруженные отряды для сопровождения торговых караванов вниз по Днепру, где эти караваны подвергались нападениям кочевников. Но особенно видной является деятельность первых князей по обороне славянских поселений от набега кочевников. Рассказав об утверждении Олега в Киеве, летописец отмечает: «Се же Олег нача городы ставити и устави дани Словеном, Кривичем и Мери и устави Варягом дань даят от Нова-города гривен 300 на лето мира деля». От кого Олег начал укреплять пределы русской оседлости? Очевидно, от кочевников, которые еще в IX веке стали прорываться в нашу страну. В первой половине X века, по свидетельству Константина Багрянородного, печенеги заняли уже все наши степи от Дона до Карпат, и с этими печенегами воюют и Игорь, и Святослав, как известно и погибший в борьбе с ними. При Владимире война с печенегами идет уже «без перестани», по выражению летописи. Владимир, не раз терпевший поражения от печенегов, начал, по рассказу летописи, ставить города по Десне, Остру, Трубежу, по Суле и Стугне, набирать лучших мужей от словен, кривичей, чуди, вятичей и ими населять новые города: «бе бо рать от Печенег». Кроме печенегов Владимиру пришлось иметь дело с дикарями лесных литовских пущ — ятвягами. Владимир одолел их и занял их землю.

Охраняя торговые интересы приднепровского славянства и защищая его от набегов соседних варваров, первые киевские князья стремились присоединить к образовавшемуся под их властью союзу и племена, жившие в стороне от днепровского славянства: вятичей, древлян, уличей и тиверцев и, наконец, хорватов. Некоторые из этих племен охотно шли под власть киевских князей; некоторые, как, например, древляне, уличи и вятичи, «тратились», и князья «примучивали» их, покоряли. В конце концов им удалось объединить в один политический союз все восточное славянство.

Внутренняя деятельность первых князей

По сравнению с этой напряженной внешней деятельностью первых киевских князей деятельность их по внутреннему устройству страны, по введению в ней наряда остается на заднем плане, в тени. Эта деятельность выражалась главным образом в установлении и сборе даней и оброков, шедших на содержание как самих князей, так и их дружины, и, таким образом, тесно связана была с той же внешней деятельностью. До летописца дошло предание, что по этой части особенно отличалась вдова Игоря Ольга, в малолетство сына своего Святослава. Она разъезжала по стране и устанавливала погосты, то есть административные центры в торговых пунктах, дани и оброки. Дань собиралась первыми князьями разным способом. Покоренные племена сами везли дань в Киев на княжий двор. Это так называемый повоз. Такой повоз возили, например, в Киев радимичи. Дань собиралась княжескими посадниками, или наместниками, и расходовалась на содержание находившейся с ними княжеской дружины — гридей. Так было, например, в Новгороде, где княжеские посадники со времен Олега и до смерти Ярослава собирали дань и отдавали ее частью варягам и вообще княжеским дружинникам, а частью отсылали в Киев. Князья затем сами собирали дань, для чего отправлялись со своей дружиной на так называемое полюдье.

Константин Багрянородный сообщает об этом следующие подробности. В ноябре месяце, как только устанавливался зимний путь, киевские князья отправлялись на полюдье по всем своим волостям; собирали они дань по большей части натурой, тут же чиня суд и расправу. В этом блуждании проходила целая зима, и лишь в апреле, когда вскрывался Днепр, князья возвращались в Киев, а за ними везли дань, которую тотчас же отправляли на ладьях в Константинополь для продажи. Игорь, по рассказу летописи, и погиб во время сбора этой дани. Но иногда князья поручали сбор полюдья своим дружинникам, как, например, поступал долгое время Игорь, отправлявший на полюдье своего боярина Свенельда.

Как видно из сообщения Константина Багрянородного, первые киевские князья творили и суд. С этим вполне согласуется и сообщение Ибн Даста: «Когда кто из них (русских) имеет дело против другого, то зовет его на суд к царю, перед которым и препирается; когда царь произносит приговор, исполняется то, что он велит; если же обе стороны приговором царя недовольны, то по его приказанию должны предоставить окончательное решение оружию: чей меч острее, тот одерживает верх; на борьбу эти родственники приходят вооруженными и становятся. Тогда соперники вступают в бой, и победитель может требовать от побежденного, чего хочет». Судебная функция принадлежала, несомненно, уже и племенным вождям и старейшинам и перешла от них просто по наследству и к варяжским конунгам, заступившим их место в крупных торговых центрах со сбродным населением. Ввиду вышеизложенных фактов и соображений нельзя принять целиком характеристику первоначального варяго-русского князя, только как наемного сторожа Русской земли. Варяго-русский князь с самого момента своего появления у восточных славян был одновременно с тем и устроителем внутреннего мира и наряда в земле, хотя, разумеется, эта деятельность его и не стояла на первом плане, и не для нее, собственно, он был призван или принят населением.

Слабость государственного объединения восточных славян

Новообразовавшийся политический союз всего восточного славянства, хотя и можно назвать, в известном смысле, первоначальным Русским государством, но это молодое государство еще очень было далеко от того, что мы привыкли разуметь под этим именем. Во-первых, еще не определилась окончательно территория этого государства. Славянское население находилось в состоянии постоянного передвижения, покидало старые насиженные места и занимало новые. Выше было указано, что вследствие прибытия кочевников в наши южные степи, славяне должны были покинуть эти степи и уйти в лесную область, где их поселки все более и более расползались. Это передвижение населения как раз приходится главным образом на X век. Затем, хотя восточные славяне и соединились под властью одного верховного вождя и судьи, под властью одного государя, но пока еще слабыми узами. Более крепкими были те связи, которые соединяли их в местные союзы, местные политические меры, то есть племенные и городовые волости, родовые поселки. Союз восточного славянства представлял в X веке скорее федерацию под главенством киевского князя, чем единое государство в нашем смысле слова. Из договоров Олега и Игоря мы уже знаем, что по главным городам восточного славянства сидели под рукой великого князя Русского многочисленные «светлые князья». То были частью племенные князья восточных славян, частью другие конунги и княжеские дружинники, которых сажал в отдельных волостях великий князь Русский, — его посадники. Летопись представляет себе первоначальную организацию государственного управления на Руси именно таким образом. Является Рюрик с братьями и дружиной из-за моря. Сам он садится в главном городе земли — Новгороде, около себя сажает братьев, а в другие города рассылает мужей. «И прия власть Рюрик, и раздая мужем своим грады, овому Полтеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Святослав, отправляясь воевать в Болгарию, посадил Ярополка в Киеве, Олега — в Древлянской земле, Владимира — в Новгородской. Из другого места летописи узнаем, что в Полоцке в то время сидел князь Рогвольд. Владимир, у которого было двенадцать сыновей, всех их рассажал еще при жизни своей кого в Муроме, кого в Новгороде, кого в Полоцке, кого в Ростове, а одного — Мстислава — даже в отдаленной Тмутаракани. Все эти посадники великого князя Русского отправлялись на места свои с частью дружины и кормились на счет даней и разных поборов с населения, посылая часть дани великому князю в Киев. Таким образом, например, Ярослав, посаженный отцом в Новгороде, отсылал ему «уроком» две тысячи гривен в год, а 1000 гривен раздавал находившейся с ним дружине — гридям. Мы видели, что так было дело и при Олеге, который установил давать ежегодно 300 гривен варягам, пребывавшим в Новгороде, «мира деля», а остальную дань, следовательно, брал себе в Киев. Эти варяжские дружины, находившиеся по городам вместе с князьями и посадниками, и давали возможность великому князю Киевскому держать в единении под своей властью раскиданные на необъятных пространствах восточнославянские племена.

Посаженные великим князем князья и мужи во внутреннем управлении своими волостями были, по всем признакам, совершенно самостоятельны, и все их отношение к князю, находившемуся в центре государства, выражалось именно в том, что они посылали ему свой «урок» и ходили по его зову на войну.

С утверждением этих князей и посадников с дружинами по отдельным землям и волостям не заглохла, однако, и прежняя политическая самодеятельность местных миров. В самом центре восточного славянства — Киеве — великий князь не сделался полным хозяином положения. Когда требовалось разрешить какое-либо важное дело, он собирал на совет не только своих старших дружинников — бояр, но и старцев городских, представителей местного населения. Но эти городские старцы приносили с собой на совет, конечно, не одно только личное разумение, но и волю и желания населения, которые высказывались на вечевых собраниях.

Начало объединения национального

Итак, создавшееся политическое единство восточного славянства, насколько можно судить о нем по фактам, сообщаемым летописью, не было тесным, народившееся государство не было еще сколько-нибудь сплоченным политическим телом. Но при всем том нельзя отрицать значения совершившегося факта. Как-никак, а над многими дотоле разрозненными мирами появилась общая власть в лице киевских князей. Эта власть, соединяя племена, города и волости, в общих военных и торговых предприятиях, становясь в роли посредника между ними, регулируя их взаимоотношения, усиливала в них чувство племенного единства и будила национальное самосознание. Не чем иным, как пробуждением национального самосознания, вызвана была потребность объяснить, откуда пошла Русская земля, кто первый стал княжить в Киеве и как этот город стал матерью русских городов, — потребность, удовлетворить коей старался наш начальный летописец.

Глава восьмая

Изменения в социальном строе и культуре восточного славянства в эпоху образования и утверждения Великого княжества Русского

Слияние варягов и славянских купцов; русь как общественный класс

Утверждение варягов в нашей стране и образование Великого княжества Русского вызвали крупные перемены в социальном строе восточного славянства. До появления норманнов этот строй, как можно думать, отличался большой простотой. В сущности, в среде восточного славянства были два класса — свободные и рабы из пленных, которых, впрочем, не задерживали подолгу, а либо отпускали за ненадобностью, либо обменивали или продавали. Кроме того, по всему вероятию, наметилось деление свободных людей по месту жительства и господствующим занятиям на торговцев — горожан и на землевладельцев и промышленников — сельчан. С утверждением в стране варягов среди восточных славян оказался третий класс — пришлый и державшийся более или менее обособленно от остальных — русь.

Этот класс был одновременно и военный, и торговый. Варяг в нашей стране явился не столько в качестве вооруженного насильника, от которого надо было откупаться, сколько в качестве гостя, прибывшего с добрыми намерениями купить и продать и предложить свои услуги по обороне от нападений других врагов. Естественно, что к этим варягам примкнули очень скоро и отважные, предприимчивые люди из среды самих славян, которые вместе с варягами стали ездить в Царьград, Хазарию и Болгарию для торговли, стали предпринимать сообща с ними далекие военные походы. Вследствие этого и имя «гость», обозначавшее первоначально иноземца, стало прилагаться ко всем крупным торговцам, ездившим торговать на сторону. Эти славянские гости, по источникам X века, являются всюду вместе с русью, то есть варягами, норманнами: и в Византии, и в Хазарии, и в Болгарии. С другой стороны, и варяги зажились среди восточных славян, сделались старожильцами, вследствие чего должно было происходить известное слияние пришлого и туземного элементов, и русь в конце концов получила значение туземного военно-торгового класса. Так как этот класс господствовал среди восточных славян и политически, и экономически, то и земля их и в собственном их сознании, и у других народов стала считаться землей Русской.

Выделение княжеской дружины; старшая и младшая дружины

Но с того времени как варяжские конунги объединили восточных славян под своей властью, должна была неизбежно произойти дифференциация среди того общественного класса, который получил название руси. Вследствие усложнившихся задач по обороне и управлению страны трудно уже стало соединять одновременно торговую профессию с ремеслом княжеского дружинника. Так из военно-торгового класса Руси выделился особый, специально-военный класс — княжеская дружина. Этот класс теперь уже не имел значения пришлого элемента — был туземным общественным классом. И пополняться этот общественный класс стал уже не столько пришлыми варягами, сколько туземными элементами. Составитель начальной летописи отметил этот факт в рассказе о деятельности Владимира Святого по обороне границ: «И поча порубати (набирать) муже лучшие от Словен и от Кривич, и от Чюди, и от Вятичь, и от сих насели грады» (Лаврентьевская летопись). Княжеская дружина, в свою очередь, расслоилась на разряды. В состав старшей дружины входили княжьи мужи, бояре. Это верхний, собственно правительственный слой. С ними князь думал о делах — «о строе земленем и о ратех и уставе земстем», назначал воеводами, тысяцкими и сотскими над народными ополчениями, посадниками, или наместниками, по городам, посылал на полюдье и для сбора вир и т. д. Часть этих старших дружинников находилась постоянно при князе, составляла его придворное, домашнее общество. Это так называемые огнищане.

Младшую дружину составляли гриди — телохранители князей и защитники княжеских резиденций, находившиеся не только при князьях, но и при посадниках, отроки, пасынки, детские, служившие на низших должностях и исполнявшие разные поручения. Дружина находилась на иждивении князя, который ее кормил, одевал, вооружал и снабжал лошадьми. В княжеском дворце было целое помещение, называвшееся гридница. Кроме прямых выдач необходимых предметов, князь старшим дружинникам, которые посылались им в города посадниками, предоставлял пользоваться частью своих доходов, даней и судебных штрафов и пошлин. Младшим дружинникам — гридям, отправляемым в города, предоставлялась на содержание часть дани; отроки, детские, мечники кормились от дел, которые поручали им князья, например, собирая дань или судебные штрафы, получали от населения корм, дары и известный процент с княжеских сборов.

Наконец, князья делились с дружиной добычей и контрибуциями с побежденных. Летопись часто рассказывает о том, как князья брали города на щит. Что означает это выражение? Пленение и разграбление города и дележ добычи. Когда побежденные откупались от этого, князь брал откуп не только для себя, но и для дружины, как, например, Олег, взявший с греков по 12 гривен на каждое весло своих 2000 кораблей. Если даже считать эту подробность вымышленной, то все равно придется признать, что вымысел построен по тому, что тогда обыкновенно практиковалось.

Начало княжеского землевладения; княжеские холопы

Княжеская дружина в X и начале XI века еще не сделалась землевладельческим классом. Но можно сказать, что эта будущая ее социальная позиция уже намечалась. Глава и вождь ее, князь, уже в X веке начинал распоряжаться землей. Ольга, например, устраивала княжеские села, намечала княжеские угодья, и летописец говорит, что и в его время известны были ее «ловища и перевесища». У князя Владимира Святого было любимое загородное село Берестово, где он проживал под конец жизни. В XI веке княжеское сельское хозяйство является уже налаженным, упрочившимся делом. Русская Правда краткой редакции говорит о рабах князя, распоряжающихся и работающих на его хозяйстве, о тиунах сельском и ратайном, о рядовничии, о конюхах, говорит о княжеских стадах и домашних животных князя, определяя таксу вознаграждений за причиненные князю убытки истреблением его людей, животных и хозяйственных вещей. Обращение князей к сельскому хозяйству показывает, что князья уже не удовлетворялись одними данями, судебными и торговыми пошлинами и искали себе и других источников обогащения — в занятии и эксплуатации земель и угодий. За князьями неизбежно рано или поздно должны были потянуться и их дружинники. Как увидим потом, к половине XII века наряду с княжеским землевладением и сельским хозяйством значительных успехов достигло и боярское землевладение и хозяйство.

Княжеское общество; смерды

Так, среди восточного славянства с прибытием варяжских князей образовалось особое, отделенное от всего остального населения общество, имевшее свою особую организацию, — общество, которое можно назвать княжеским. Кроме князей, к нему принадлежали княжьи мужи — бояре и огнищане, гриди, отроки, детские, княжеские рабы. Все эти люди состояли под особым покровительством князя, как это можно видеть из системы уголовных денежных взысканий Русской Правды. Вира за княжеских мужей полагалась обычно двойная; повышенное вознаграждение взималось и за княжеских рабов, отправлявших различные должности на дворе князя или по его сельскому хозяйству. Княжеские люди выделились не только в городском населении, но и в сельском, именно так называемые смерды. Из состава сельского земледельческого населения, обложенного данями, князья выделили наиболее состоятельных, имевших лошадей землевладельцев и обложили их военной повинностью. Смерды обязаны были выступать в поход вместе с княжеской дружиной и городскими полками, когда предстояла большая рать, под началом своих старост. Поэтому смерды считались если не мужами, то княжескими мужиками. Князья брали за их убийство вознаграждение, как за своих людей; брали себе их имущество, если они умирали без сыновей, и т. д.

Люди

Все остальное свободное население составляли люди, называвшиеся либо своими племенными именами — словене, кривичи, радимичи, вятичи, либо топографическими: новгородцы, полочане, смолняне и т. д. Эти люди составляли местные городские и сельские миры, имевшие своих старцев или старост, свои веча или сходки, связанные круговой порукой и ответственностью (вервь) за преступления.

Христианство у восточных славян и причины его распространения

Кроме перемен, внесенных в общественный строй и быт восточного славянства утверждением власти варяжских князей и их дружинников, большие перемены внесло и совершившееся одновременно распространение христианства. Этому распространению содействовали как внешние обстоятельства, так и внутренние причины, лежавшие в самом язычестве восточного славянства.

Благоприятным внешним обстоятельством были сношения с греками, соприкосновение с христианской греческой культурой. Славяне сталкивались с этой культурой и на северном Черноморском побережье, где находились греческие колонии, и в Византии, куда славяне вместе со скандинавами ездили торговать и воевать. Результаты этого не замедлили сказаться. Когда в 944 году приехали в Киев византийские послы для подтверждения договора, то часть руси, княжеской дружины, оказалась уже крещеной и присягала в соблюдении договора в храме Святого Илии. С другой стороны, и язычество восточных славян по своим внутренним свойствам не способно было к энергичному отпору новой религии. Наибольшей силой сопротивления отличается та религия, которая сложилась в форму ясного и определенного миросозерцания, имеет развитый культ и поддерживается влиятельным и привилегированным классом своих служителей. Ничего подобного нельзя сказать про язычество восточных славян. Верования их были неопределенные, смутные и отличались отсутствием всякого обобщающего философского начала. Славяне, как было уже сказано, одухотворяли, наделяли внутренней жизнью все явления окружающей природы, думали, что ими управляет воля богов, подобная их собственной, и потому старались направить эту волю в свою пользу или, по крайней мере, узнать ее. Но так как явления окружающей природы вследствие своей неразвитости они не могли систематизировать и возводить к действию начал, соподчиненных одной главной причине, то естественно, что и религиозные представления их отличались смутностью и неясностью. То были не столько идеи, сколько чувства божественных сил, разлитых в природе. Неопределенностью и спутанностью отличались и загробные верования славян, совмещавшие представления разных эпох. Древнейшим верованием является представление, что душа остается в теле и живет в могиле. Это верование сохранялось у славян. Доказательством является совершение тризн на могилах покойников, причем часть угощения шла и на долю покойников. Дальнейшим верованием является представление, что душа отделяется от тела и блуждает по земле. Как распространено было верование в блуждающие души даже после принятия христианства, показывает случай, рассказанный летописью за 1092 год: «Предивная вещь случилась в Полоцке: по ночам слышался шум и стон, на улицах бесы рыскали, как люди; и если кто выходил, тот мгновенно поражался язвой и от нее умирал, и не смели люди выходить из домов. Потом и днем стали появляться на конях, но самих не было видно, а только копыта коней, и так же уязвляли людей. И стали люди говорить, что мертвецы бьют полочан». Но наряду с подобными верованиями возникло уже и представление о том, что душа по смерти уходит в неведомую страну, вследствие чего и покойников снаряжали в дорогу экипажами, хоронили в санях, на которые ставилась лодка. Наконец, появилось верование, что душа переселяется в светлое царство солнца — пекло или рай, вследствие чего стали сожигать трупы мертвецов, чтобы облегчить душе поднятие в это воздушное светлое царство вместе с дымом. Автор сказания о начале Руси прямо свидетельствует, что вятичи и в его время сожигали своих покойников. Зачем они это делали, это объяснил один русс Ибн Фадлану, наблюдавшему в 921 году погребальное сожжение знатного русса. «Вы, арабы, — говорил он, — народ глупый: вы берете все, что у вас любезнейшего и дорогого между людьми, и зарываете в землю, где его едят гады и черви. Мы же сожигаем его во мгновение, чтобы он без задержки и немедленно вселился в рай». Все эти разнообразные верования уживались вместе и порождали полный хаос в представлениях о загробной жизни.

Неразвитости религиозных представлений соответствовала и неразвитость культа. Весь культ состоял в молениях и требах, то есть жертвах, которые каждый приносил на свой лад той или другой таинственной силе природы по усмотрению, с целью расположить ее в свою пользу. При таком порядке не могло выделиться и особого класса жрецов. Специалисты явились только по гаданиям и сношениям с таинственными силами — волхвы, кудесники, но и то не везде. Обыкновенно же и по этой части каждый гадал и волховал, как умел, и ученых волхвов было мало, а все свои доморощенные знахари. Вот почему и первые христианские учители вооружались против гаданий и волхований как против общераспространенного зла. Церковные уставы Владимира и Ярослава к обычным преступлениям против христианской нравственности относят «потворы, чародеяния, волхование, ведовство, зелейничество, или кто молится под овином или в рощеньи, или у воды».

При таких условиях вполне естественно, что язычество восточных славян не выдержало столкновения с христианством, с его определенным и ясным вероучением, с его развитым культом, с целым классом духовенства, энергично его пропагандировавшего. Для восточнославянской интеллигенции при столкновении с христианством не могло быть выбора между ним и примитивной религией предков, и она охотно принимала христианство. И в народную массу христианство проникло не вследствие только понуждения, а, несомненно, и вследствие проповеди, вследствие добровольного принятия.

Синкретизм верований

Помимо вышеуказанной внутренней слабости язычества успехам христианства много содействовали и некоторые конкретные данные, которые были присущи как самому христианству, так и славянскому язычеству. С одной стороны, у восточных славян было, хотя и смутное, представление о высшем небесном божестве Свароге, отце Даждьбога, солнца и огня. На этом фундаменте легко могли укладываться и христианские идеи о Боге как всемогущем Отце Небесном, и Сыне Божием, который именуется светом, солнцем правды. С другой стороны, и привычные представления славянина-язычника о множестве божественных сил находили себе аналогии в христианских представлениях о Матери Божией, ангелах, святых, демонах. Поэтому славянин-язычник должен был легко воспринимать христианское учение с этой стороны и приурочивать новые идеи к прежним представлениям. Так, его Перун превратился в Илью-Громовника, его Волос в святого Власия, покровителя стад, его многочисленные лешие, водяные и домовые боги — в христианских бесов и т. д. В результате совершался синкретизм христианства и язычества, стадия религиозного развития, с которой народная масса не сошла и до сих пор. Христианство проигрывало от этого в чистоте и глубине воззрений, но выигрывало в широте распространения.

Общие последствия распространения христианства

Какие же изменения внесло оно во внутреннюю жизнь восточного славянства? Больше всего, конечно, подействовало оно на верхний, более или менее культурный слой славянского населения. Этот слой в христианстве получил стройное религиозное миросозерцание с обобщающим философским началом, с определенными ответами на коренные запросы ума и сердца. Что наиболее образованные русские люди усваивали так или иначе это миросозерцание, хотя бы и в общих чертах, свидетельством этого являются памятники древнейшей русской литературы, в которых содержится «исповедание христианской веры». Такое исповедание, например, встречаем в сказании о крещении Руси, возникшем сначала отдельно, а затем внесенном в начальную летопись. Здесь находится довольно удовлетворительное изложение христианского вероучения. Для культурного слоя русского общества христианство дало несомненно сознательный нравственный идеал. Нравственное чувство, конечно, было присуще восточным славянам и до христианства. Но едва ли это чувство превращалось в нравственные идеи, в непреложные правила жизни. Только с принятием христианства открылся сознательный нравственный идеал, и из фактов, приведенных в летописи о деятельности Владимира Святого после крещения и некоторых других князей, а также и первых подвижников монашества, можно видеть, что так или иначе нравственный христианский идеал сделался руководством в жизни, насколько полно — это, конечно, другой вопрос. Духовное влияние христианства простерлось до известной степени и на всю народную массу. Произошел, как мы видели, синкретизм язычества и христианства в этой народной массе. Но во всяком случае, этот синкретизм внес больше определенности, больше отчетливости в религиозные верования, установил более определенный культ и определенный класс служителей религии.

Церковь и ее задачи; воздействие на княжескую власть

В обществе выделился новый класс, занявший в нем привилегированное положение и получивший возможность влиять на жизнь общества внутренними и внешними средствами. То было христианское духовенство, составившееся первоначально из греков, а затем из образованных русских людей, для приготовления которых к этому званию стали учреждаться особые школы. Это духовенство и стало насаждать, как умело, новые религиозные истины и новую нравственность — проповедью и церковными наказаниями по уставам, которые дали князья Владимир Святой и Ярослав. Восточные славяне, таким образом, получили новую организацию, какой они дотоле не имели, — церковь. Эта новая организация стала преследовать новые общественные задачи, которых совершенно не знало прежнее язычество. В языческую эпоху общественные организации имели в виду только поддержание внутреннего мира и внешние безопасности. Теперь, с принятием христианства, выдвинулись новые задачи — поддержание религиозного и нравственного порядка в обществе, и эти задачи стала выполнять, насколько могла, церковь. Ей предоставлена была широкая юрисдикция над всеми христианами, в состав которой входили дела «о ведовстве и зелейничестве», о нарушении неприкосновенности и святости христианских храмов и символов, о церковной татьбе, о разводе, о блуде, о прелюбодеянии, о кровосмешении, о насилии и оскорблении женщин, о браках в недозволенных степенях родства и свойства, об имущественных столкновениях между мужем и женой, об оскорблении действием родителей и т. д. Выполняя эти задачи, церковь привлекала к содействию и светскую, княжескую власть, расширяя таким образом и усложняя ее деятельность. Она с самого начала стала внушать этой власти новые, более возвышенные, понятия о ее назначении, почерпнутые вместе с христианством из византийских источников. Когда умножились разбои при Владимире Святом, епископ стал говорить князю: «Се умножишася разбойницы; почто не казниши?» Владимир отвечал: «Боюсь греха». Тогда епископ сказал: «Ты поставлен еси от Бога, на казнь злым, и на милованье добрым, достоит ти казнити разбойника, но с испытанием». Такое воззрение возносилось высоко над тогдашней политической действительностью. Варяжские конунги, превратившиеся в русских князей, были начальниками обороны и главными судьями в русских землях. На них не падало первоначально никаких обязанностей по обеспечению внутреннего житейского порядка, кроме разбора дел о совершившихся уже насилиях над личностью и о нарушениях имущественных прав. Теперь на князя возлагается новая обязанность — предупреждение преступлений, искоренение в обществе лихих людей, производящих преступления, попечение об общественном благе. Само происхождение его власти окружается ореолом божественности, святости. Власть князей выводится не из договора с обществом, как власть Рюрика, а от Бога. Понятное дело, что такие воззрения должны были возвышать княжескую власть и в ее собственных глазах, и в глазах общества, увеличивать ее права и вместе с тем обязанности. Можно сказать поэтому, что принятие христианства подвинуло сильно вперед эволюцию княжеской власти, помогало превращению ее в государственную власть в настоящем смысле этого слова.

Для этой власти церковь стала служить примером, как править, как судить и рядить. Дело в том, что после утверждения христианства наряду с княжьим обществом и земским образовалось на Руси еще третье общество — церковных людей, — находившееся под управлением церкви. В состав этого общества вошли: игумены, чернцы и черницы, попы, диаконы и все, кто служил на клиросе, попадьи и поповичи, просвирни, свещегасы, люди, заведующие церковными учреждениями: больницами, гостиницами и богадельнями, то есть лекари, странноприимцы, а равно и люди богаделенные, призреваемые церковью, — слепые, хромые, бедные вдовы, странники и богомольцы, прощенники (получившее чудесное исцеление), задушные люди (то есть рабы, отпущенные по духовному завещанию) и изгои вроде безграмотных детей духовенства, выкупившихся холопов, разорившихся дотла купцов. Всех этих людей церковные власти — митрополит, епископ и их уполномоченные — судили по всем делам, ведали «межю ими суд или обиду (уголовные дела), или котора, или задница» (гражданские тяжбы). При этом церковные власти руководились не только местными обычаями, но и церковными канонами и узаконениями греческих императоров, содержащихся в Номоканоне, по-славянски — Кормчей книге.

Зачатки просвещения

Распространение христианства повлекло за собой и распространение грамотности, книжного научения на Руси. После крещения киевлян Владимир, по рассказу летописи, начал ставить везде церкви и попов и приводить людей на крещение по городам и селам. Вместе с этим он велел брать «у нарочитой чади» детей и отдавать «на ученье книжное». Цель была та, чтобы приготовить своих собственных русских священнослужителей. Но наряду с кандидатами на священство грамотность стала, однако, усваиваться и князьями, и боярами. Сын Владимира Ярослав вышел большим любителем чтения. «Книгам прилежа и почитая е часто в нощи и в дне», — говорит о нем летописец. Он набрал много писцов и переводчиков, заставлял их переписывать и переводить книги с греческого на славянское письмо и сложил их в церкви Святой Софии, им же созданной. Эти усилия очень скоро привели к должным результатами. Не только священники, но и высшие иерархи русской церкви стали выходить из русских людей.

При Ярославе из русских людей вышел даже митрополит Киевский — Иларион. Этот Иларион был не просто грамотным, а образованным для своего времени человеком, писателем. Он оставил после себя прекрасно написанное «Слово о законе и благодати», содержащее догматическое изложение Божественного домостроительства о спасении людей вообще и в частности о спасении народа русского, совершенном через избранника Божия, «кагана нашего Владимира». Иларион не был явлением единственным в своем роде. Еще ранее, немного лет спустя после мученической кончины Бориса и Глеба, написал «Сказание страстей и похвала о убьении святую мученику Бориса и Глеба» русский мних Иаков. Он же составил «Память и похвалу князю русскому Володимиру, како крестися Володимир и дети своя крести и всю землю русскую от конца и до конца, и како крестися баба Володимирова Олга прежде Володимера». Есть некоторые данные думать, что и начало русского летописания относится ко времени Ярослава и его сыновей. Тогда же, вероятно, была составлена и краткая редакция Русской Правды, содержащая запись разных узаконений и обычаев, действовавших при Ярославе и его сыновьях. Все эти факты являются показателями значительных успехов духовной жизни Руси, пробудившейся под влиянием распространения христианства и вместе с ним книжного научения.

Культурное влияние Византии; церковное искусство

Христианство и книжное учение усилили то культурное влияние, которое оказывала на Русь Византия. До принятия христианства это влияние сказывалось главным образом на внешнем обиходе русской жизни. Из Византии к восточным славянам приходили «паволоки», то есть шелковые ткани, греческие вина, золотые и серебряные монеты, произведения ювелирного искусства. Принятие христианства житейски еще более сблизило русских славян с византийцами и открыло широкую дорогу бытовому влиянию Византии. Князья и их дружинники стали носить одеяние греческого покроя, византийские украшения стали в еще большем ходу, чем раньше. Русские книги стали писаться по византийскому и болгарскому образцам с заставками и виньетками в начале глав, с различными изображениями. Так, Остромирово Евангелие имеет на отдельных листах изображение четырех евангелистов, как и в византийских рукописях. В «Изборнике» Святослава (1073 год) находится замечательное изображение князя Святослава и его семьи в национальных костюмах и высоких меховых шапках; это изображение сделано также по образцу византийских рукописей, помещавших иногда на первом листе изображение владельца книги или ее заказчика. Но особенно ярко византийское влияние проявилось в рассматриваемое время в церковном искусстве, архитектуре и живописи.

Храмы появились на Руси вместе с христианством. Языческая Русь знала только идолов, деревянные или каменные статуи, которые ставились на возвышенных местах под открытым небом; перед этими идолами и совершались моления и требы, то есть жертвоприношения. Идол Перуна, по сообщению летописи, стоял на холме, где находился княжеский терем; перед ним и клялась Игорева дружина в соблюдении договора, заключенного с греками. Но одновременно с тем в Киеве была уже соборная церковь Святого Илии, в которой приносила присягу христианская часть Игоревой дружины. Жена Игоря святая равноапостольная княгиня Ольга по возвращении из Царьграда будто бы построила в Киеве церковь Святой Софии. Неизвестно, уцелели ли эти храмы ко времени общего крещения Руси. Дело в том, что первые годы княжения в Киеве Владимира Святославича ознаменовались сильной языческой реакцией. «И постави кумири, — пишет летописец, — на холму вне двора теремного; сотвори Перуна древяна, и главу его серебрену, а ус злат, и Хорса, и Даждьбога, и Стрибога, и Семаргла и Мокошь». Перед этими кумирами киевляне стали приносить жертвы, даже своих сыновей и дочерей, «и осквернися кровьми земля Руска и холмот». Один варяг христианин, на сына которого пал жребий, не захотел отдать его и был убит вместе с сыном. Подобное же происходило и в Новгороде, где Добрыня поставил кумир Перуна над Волховом. При таком подъеме язычества, который был, впрочем, только конвульсией его предсмертной агонии, возможно, христианские храмы были разрушены. Поэтому Владимир после своего крещения поставил на холме, где раньше стоял идол Перуна, церковь в честь своего ангела — святого Василия, а затем, в 991 году, призвав мастеров из Греции, заложил в Киеве храм Успения Пресвятой Богородицы, на том месте, где был двор варяга-мученика; а когда церковь через пять лет была окончена, он украсил ее иконами, вывезенными из Корсуня, и поручил выведенным из Корсуня греческим попам отправлять в ней богослужение, на содержание же церкви дал десятую часть от имения своего и доходов «от град своих». Затем, избавившись от гибели при нападении печенегов, во исполнение данного при этом обета, Владимир поставил церковь Преображения Господня в Василеве. Деятельность Владимира в этом отношении продолжал сын его Ярослав. В его княжение холм Кия принял вид настоящего уголка Царьграда. Под 1037 годом летописец записал: «Заложи Ярослав город великий, у него же града суть златые врата: заложи же и церковь Святая София, митрополью, и посем церковь на золотых воротех святые Богородицы Благовещенье, посем Святого Георгия монастырь, и Святые Ирины». Ярослав, таким образом, вместо прежних деревянных стен, окружавших центральную честь Киева, соорудил новые каменные и, подражая Царьграду, главные или великие городские ворота назвал Золотыми. Над Золотыми воротами Ярослав построил церковь Благовещения также в подражание Царьграду, где над Золотыми воротами стояла церковь Благовещения. Подражание Царьграду выразилось и в построении главного собора киевского — церкви Святой Софии, которую он украсил золотом, серебром, сосудами, церковными иконами многоценными. Что касается монастыря Святого Георгия, то он воздвигнут был в честь ангела Ярослава, а монастырь Святой Ирины в честь ангела Ярославовой супруги. «Ирины церкви ставляше по градом и по местом, — говорит про Ярослава летописец, — и радовашеся, видя множество церквей и люди хрестьяны». Наряду с этим сын Ярослава Владимир в 1045 году заложил церковь Святой Софии в Новгороде.

Мы не знаем, в каком роде были церкви, построенные Владимиром и Ярославом «по градом и местом» на месте языческих капищ и требищ. Весьма вероятно, что многие из них были домашней, деревянной стройки. Но церкви в Киеве и Новгороде, несомненно, были созданы по византийскому образцу, в византийском стиле.

В зодчестве византийского храма X и XI веков были следующие особенности. Стены снаружи и внутри и полы покрывались дорогими разноцветными мраморами и инкрустациями. Своды поддерживались мраморными, порфировыми и алавастровыми колоннами. Купола, алтарные абсиды и стены покрывались мозаической и фресковой живописью на золотых или на темно-синих и голубых фонах. Узкие поля стен, простенков и оконных арок заполнялись разнообразным орнаментом, который служил вместе с тем рамой для отдельных фигур и целых сложных картин. В куполе, напоминавшем небесный свод, изображался обыкновенно Господь Вседержитель, в алтаре Божия Матерь, по стенам события Ветхого и Нового Завета. В общем, живопись храма должна была представлять ветхозаветную историю рода человеческого и искупление его крестной смертью Иисуса Христа; поэтому на стенах изображались обычно страсти Христовы. Колонны, державшие своды, покрывались изображениями святых мучеников с крестами в руках, что служило символическим указанием на значение их как столпов церкви.

Храм Успения Богородицы, построенный Владимиром и разрушенный во время нападения Батыя на Киев в 1240 году, несомненно, имел все указанные особенности византийского стиля. В развалинах этой церкви были найдены остатки золотых мозаических фонов, обломки стенной штукатурки с остатками фресковой живописи, порфировые квадратные плитки, служившие для настенных инкрустаций, части мраморных и каменных плит. Пол церкви был выстлан мрамором, а посреди него находился круг из разноцветных камешков. Еще более признаков современного византийского стиля сохранил храм Святой Софии в Киеве. Он не похож собственно на Святую Софию Константинопольскую. Вместо одного купола у него целых двенадцать, поставленных на высоких фонарях, или барабанах (с окнами в главном). Храм имеет в плане вид креста, помещенного в четырехугольнике, с тремя абсидами на восточной стороне. Целые ряды столбов держат своды и арки. Пропорции в высоту иные, чем в Константинопольской Святой Софии, более узкие и стройные. По устройству арок, сводов, куполов киевский храм напоминает собой скорее церковь Господа Вседержителя (Пантократора) в Константинополе. Внешние украшения и облицовка храма с течением времени погибли; исчезли также мраморные, порфировые и алавастровые колонны переднего притвора. Но уцелели некоторые мозаичные и фресковые изображения. В куполе, внутри радужного круга, сохранился мозаичный образ Вседержителя по грудь; уцелел образ одного из четырех архангелов, одетых в роскошные царские одежды, которые окружали изображение Вседержителя. Ниже в простенках, между окон купола, были изображены 12 апостолов, в четырех углах под куполом — четыре евангелиста, а внутри арок, держащих купол, — 40 мучеников; из всех этих изображений до нашего времени уцелели фигуры апостола Павла, евангелиста Марка и 15 погрудных изображений мучеников. В алтаре сохранилось огромное (в 7 аршин вышины) мозаичное изображение Богородицы Нерушимой стены, стоящей на особом подножии с молитвенно простертыми руками, под ним — причащение апостолов Иисусом Христом под обоими видами, а под этим последним изображением изображены святители церкви. На двух столбах главной алтарной арки изображено Благовещение: архангел Гавриил с одной стороны, Святая Дева с пурпурной пряжей — с другой. Остальные пространства стен всего храма покрыты фресками, изображающими библейские и евангельские события. Все эти изображения носят условный характер. Лики святых спокойны, строги, углублены в созерцание. Большими серьезными очами смотрят они на зрителя и как бы стараются настроить его соответственным молитвенным образом. Две лестницы, ведущие на хоры, были украшены чисто светской живописью. Тут сохранились изображения охоты на кабана, на волка, на медведя, на дикую лошадь, травля лося, а также изображения скоморохов, музыкантов, танцоров и акробатов. Все это были сцены княжеского быта; охота, веселые песни и пляски скоморохов были излюбленными развлечениями киевских князей. Другие изображения представляют сцены царского византийского быта: царя, сидящего на троне, выход царицы в сопровождении свиты, ипподром с четырьмя закрытыми воротами, квадриги, готовые к ристанию. Нахождение такой живописи на лестницах храма Святой Софии объясняется тем обстоятельством, что эти лестницы были ходом из внутренних покоев княжеского дворца в храм. Тут также сказалось подражание Византии; византийские императоры (например, Василий Македонянин) украшали свои дворцы сценами разных увеселений, а иногда приказывали изображать свои военные подвиги и удачные охоты.

Приведенные факты показывают, что в конце X и первой половине XI века волна культурного влияния Византии стала широко разливаться по Русской земле, преображая русскую жизнь, давая ей новые формы и частью новое содержание и новое направление; между прочим под этим влиянием в политической жизни Руси явно проступала тенденция к превращению образовавшегося союза восточных славян в благоустроенное государство, с авторитетной и сильной княжеской властью. Но эта тенденция, как увидим вскоре, оказалась не в состоянии побороть противные ей стихии и неблагоприятные обстоятельства, и на Руси не только не создалось благоустроенного, но и единого государства. Завязавшееся было политическое единство восточного славянства довольно скоро разрушилось.

Глава девятая

Междукняжеские отношения в XI и XII веках и установление на Руси областного строя

Общий характер политического объединения восточных славян; единовластие великого князя до половины XI века

Политическое объединение восточных славян, совершившееся в конце IX и в X веке, как уже было указано в своем месте, на первых порах было чисто внешним, лишенным внутренней сплоченности. Это был, в сущности, конгломерат многочисленных городских и сельских миров под верховным водительством великого князя Русского. Это соединение могло с течением времени упрочиться и превратиться в сплоченное государство при наличии двух условий: во-первых, если бы стоявшая во главе его великокняжеская власть в дальнейшем все более и более усиливалась и, набираясь правительственными средствами, все более и более овладевала обществом; во-вторых, если бы в самом обществе решительно возобладала тенденция к широкому политическому единению, выходящему за рамки городских и сельских миров. Но ни того ни другого условия не оказалось в наличии у народившегося Русского государства, и оно в конце концов распалось на несколько частей, между которыми оставалась только национальная и церковная связь, а не политическая.

До половины XI века великий князь Русский, в сущности, единолично правил Русской землей. Рассылаемые им по волостям князья и мужи были его посадниками, которые были обязаны идти по его зову на войну, доставлять ему часть даней и других доходов. По большей части это были его сыновья или дружинники, которых он мог выводить из земель и волостей и смещать с должностей. Два раза, впрочем, великому князю пришлось иметь дело с братьями: в первый раз по смерти Святослава (972 год), во второй раз по смерти Владимира Святого (1015 год), и всякий раз происходила борьба, заканчивавшаяся торжеством одного князя, устранением и подчинением других.

Родовое владение Русской землей

Но со смертью Ярослава (1054 год) положение его преемников на киевском столе уже изменилось. Господствовавшая до этого тенденция к единоличному владению всей Русской землей уступила место тенденции к товарищескому, братскому владению Русской землей всеми членами княжеского рода под главенством старшего. В области княжьего владения совершилась обычная в то время на Руси эволюция, в силу которой единоличные владения и хозяйства по смерти их основателей превращались в совместные владения и хозяйства их потомков, без окончательного раздела, под главным распоряжением старшего или большака. Политическое значение княжьего владения обусловило особый порядок в распределении волостей, в силу которого наиболее важные города, наиболее ответственные посты в охране общего достояния Русской земли должны были доставаться и наиболее старшим, как более умудренным жизнью, князьям. Эти князья должны были получать и наибольшее количество средств, дани и разных других доходов для надлежащего выполнения лежащих на них задач. По рассказу летописи, начало новому порядку во владении Русской землей положил сам Ярослав. Перед смертью он призвал всех своих сыновей и внука Ростислава и положил ряд о Русской земле, распределив ее волости по старшинству между сыновьями и внуком. Старшему сыну Изяславу он дал Киев и Новгород, второму сыну — вторую по значению волость — Чернигов, присоединив к нему Муромо-Рязанскую область и отдаленную Тмутаракань, третьему сыну Всеволоду дал и третью по значению волость — Переяславль, присоединив к нему Суздаль и Белоозеро, четвертому Вячеславу — Смоленск, пятому Игорю — Владимир-Волынский, внуку Ростиславу Владимировичу — Ростов. В этом распределении было довольно точное соответствие между старшинством князей и старшинством, то есть политическим значением, волостей, как его можно видеть из рассказа летописи о договоре Олега с греками. Идею Ярослава усвоили и сыновья его и старались, по крайней мере на первых порах, держаться ее в дальнейшем распределении волостей. Потому, когда в 1057 году умер Вячеслав Смоленский, оставив сына, старшие Ярославичи перевели в Смоленск Игоря с Волыни, а на его место перевели старшего из своих племянников — Ростислава Владимировича из Ростова. В 1073 году Ярославичи Святослав и Всеволод заподозрили старшего брата Изяслава в каких-то кознях и выгнали его из Киева. В Киеве сел тогда старший из оставшихся братьев — Святослав, а на его место в Чернигов передвинулся из Переяславля Всеволод. В 1076 году Святослав умер, и Всеволод перешел из Чернигова в Киев. Но когда вскоре явился на Русь Изяслав с польской помощью, Всеволод поспешил уступить ему Киев и вернулся в Чернигов.

По смерти Изяслава в 1078 году Всеволод, теперь единственный из сыновей Ярослава, во второй раз сел в Киеве. Когда он в 1093 году умер, киевляне, полюбившие сына его Владимира Мономаха, стали было приглашать его сесть на великом княжестве. Но Мономах наотрез отказался. «Аще яз сяду на столе отца своего, — говорил он киевлянам, — то имам рать с Святополком узяти, яко то есть стол отца его преже был». Он отказывался от великокняжеского стола и по смерти Святополка, указывая на право Олега Святославича Черниговского, и уступил только настояниям киевлян, которые ни за что не хотели допускать до великого княжения Олега. И позже распределение волостей по старшинству считалось князьями настоящим, законным и справедливым. Внук Мономаха — Изяслав Мстиславич, добывая в 1146 году Киев под Игорем Ольговичем, оправдывался тем, что он ищет Киева не для себя, а для «отца» своего, дяди Вячеслава. Но так как в действительности он завладел Киевом для себя, то Вячеслав, по рассказу летописца, стал жаловаться на то, что племянник его «преобидил, положил на него бесчестье». Младший брат Вячеслава — Юрий Долгорукий воспользовался этим и стал добывать под Изяславом Мстиславичем Киев, объявив, что он старается для брата своего старейшего. Но так же, как и племянник, он «преобидил» Вячеслава и не дал ему Киева. Тогда Изяслав Мстиславич опять заступился за своего дядю и на этот раз уже должен был посадить его в Киеве. Всеволод Суздальский, помирив в 1180 году рязанских князей, «и поряд сотворив всей братьи роздал им волости их коемуждо по старшинству». Но это, впрочем, были уже только частичные применения обычая, который в то время уже постоянно нарушался в политической практике.

Разложение родового порядка княжеского владения

Порядок распределения княжений по старшинству в самом себе носил зародыши разложения. Прежде всего не установилось определенного представления о старшинстве. На первых порах преобладало представление о родовом старшинстве, как это видно из заявлений Владимира Мономаха. Но в дальнейшем это представление натолкнулось на такие жизненные явления, которые делали его абсурдным, лишали его того разумного базиса, на котором оно покоилось. Оказалось, что племянники могут быть старше летами, разумнее, опытнее своих дядей, старшие родичи могут приходиться зятьями младшим и т. д. и т. д. Естественно, что должна была произойти коллизия между родовым, юридическим, и фактическим старшинством и замутиться само понятие старшинства. Далее, порядок распределения волостей по старшинству сопряжен был с передвижением князей из одной волости в другую при освободившейся вакансии: это передвижение не было затруднительным, когда князей было сравнительно не много, но оно превращалось почти в постоянное состояние при размножении князей. Затем: при размножении князей и соответственно и умножении их «наделок» становилось трудно определить не только старшинство князей, но и старшинство, относительное достоинство и ценность самих волостей, тем более что по этой части происходили изменения. Переяславль, в первой половине XI века бывший третьим городом в Русской земле, сто лет спустя, разоренный половцами, стал одним из последних городов. Ростово-Суздальская волость, бывшая в первой половине XI века одной из последних волостей, стала во второй половине XII века первым княжеством в Русской земле и т. д.

Распределение волостей по старшинству было известной комбинацией семейно-родового начала, требовавшего, чтобы каждый князь имел свою долю в Русской земле, и политического принципа, требовавшего, чтобы на более ответственных постах были более старшие, более опытные князья. Соединение этих принципов вскоре породило борьбу между ними. Князья стали добиваться известных столов не по праву своего старшинства, а потому, что это были наделы их отцов и дедов.

Среди князей очень рано пробудилось стремление разверстать Русскую землю так же, как разверстывались доли в частном владении, то есть на основании того, чем владели отцы и деды. Эта тенденция проступила очень явственно в постановлении Любецкого съезда о том, чтобы каждый князь держал свою отчину. Но так как и этот принцип не получил перевеса, в конце концов среди постоянных споров и усобиц за волости выдвинулся чисто эгоистический принцип, в силу которого, как говорил один князь, не место идет к голове, а голова идет к месту. Князья стали добывать себе волости силой или дипломатическими средствами, путем переговоров и соглашений с местными обществами. Последние очень рано стали предъявлять свои желания и требования, считаясь с личностями князей, а не с правом старшинства или отчины. Так, уже в 1113 году киевляне не пустили на великое княжение Олега Святославича, старейшего из внуков Ярослава, остававшихся в живых, и посадили на киевском столе Владимира Мономаха. Распределение волостей при таких условиях стало зависеть уже от личных качеств князей, от их общих и частных договоров между собой, от их рядов с городскими вечами. Понятное дело, что и власть великого князя над такими независимыми и враждовавшими между собой родичами не могла быть значительной, не могла развиваться и утверждаться в стране. Можно сказать, что в конце XII века оставалась только тень этой власти, одна только идея, которой совершенно не соответствовала политическая действительность.

Власть великого князя над родичами и ее упадок

В половине XI века власть киевского князя как старшего, несомненно, имела еще действительное значение в Русской земле. Летописец исходил от этой действительности, когда влагал в уста Ярослава следующее обращение к сыновьям перед смертью: «Се же поручаю в себе место стол свой старейшему сынови своему, брату вашему Изяславу, Киев, сего послушайте, яко же послушаете мене, дать вы будет в мене место», — к Изяславу в частности: «Аще кто хощет обидити своего брата, но ты помогай, его же обидять» (Ипатьевская летопись, 1054 год). И впоследствии, когда князья были в добрых отношениях с великим князем, они выражали признание его власти. Так сын Юрия Долгорукого Ростислав, рассорившись с отцом, приехал к великому князю Изяславу Мстиславичу, его сопернику, и говорил ему: «Ты еси старей нас в Володимирих внуцех, а за Рускую землю хочю страдати и подле тебе ездити» (Ипатьевская летопись, 1148 год). Тот же самый Ростислав Юрьевич, когда его оговорили перед Изяславом Мстиславичем во враждебных замыслах, в намерении помогать отцу, сказал великому князю: «Брате и отче! ако ни во уме своем, ни на сердци ми того не было, пакы ли на мя кто молвить, князь ли который, а се яз к нему, муж ли который в хрестьяных или в поганых, а ты мене старей, а ты мя с ним и суди» (Ипатьевская летопись, 1149 год). Но от признания власти далеко еще до практического осуществления ее. Надо сказать, что даже первые великие князья после Ярослава не пользовались властью в том объеме, в каком пользовался Ярослав и его предшественники. Названый отец был все-таки не то что настоящий отец. Прежде всего не видно, чтобы этим названым отцам их названые сыновья платили дань, как это было в X и начале XI века. Затем, названые отцы не распоряжались так властно волостями, как это делали настоящие отцы. Когда из-за волостей разыгрались в конце XI века усобицы, то распря была покончена не распоряжением великого князя, а договором князей, съезжавшихся на сеймы в Любече и Витичеве. Князья не признавали за великим князем и права единолично судить и наказывать их. Когда Святополк Изяславич, поверив навету Давида Игоревича, выдал ему Василька Ростиславича, а тот ослепил его, князья послали сказать Святополку: «Что се створил еси в Русьской земле, уверьгл еси ножь в ны? Аще быти вина какая была нань, обличил бы пред нами, а упрев бы и сотворил ему» (Ипатьевская летопись, 1047 год). Даже и общий поход князей против половцев в 1103 году состоялся не по приказанию великого князя, а по решению княжеского съезда на Долобском озере. Авторитет и значение великокняжеской власти подняли временно Владимир Мономах и сын его Мстислав — благодаря своему такту и личным доблестям. «Доброго страдальца за Русскую землю» князья уважали и охотно слушались. Сын его Мстислав жил, так сказать, отцовским капиталом. Когда в 1128 году полоцкие князья не послушались его и не пошли вместе с другими князьями в поход на половцев, Мстислав через год после того «поточил» их в Царьград, «зане, — говорит летописец, — не бяхуть в его воли и не слушахуть его, коли и зовяшеть в Русскую землю в помощь, но паче молвяхуть Бонякови шелудивому в здоровье» (Ипатьевская летопись, 1140 год).

Но это был последний авторитетный великий князь. Когда в Киве сел после Ярополка Владимировича старший из Ольговичей — Всеволод и при этом не удовлетворил своих братьев раздачей волостей, они послали сказать ему: «Ты наш брат стариший; аже ны не даси, а нам самим о собе поискати» (Ипатьевская летопись, 1142 год). Подобные случаи встречаем после того на каждом шагу, читая летопись.

У князей в конце концов образовалось представление, что великий князь для них только до тех пор отец, пока любит их и творит не свою, а их волю. В 1174 году великий князь Андрей Боголюбский, рассердившись на своих смоленских родичей за то, что они не выдали ему Григория Хотовича, которого Андрей подозревал в отравлении брата Глеба, послал своего мечника Михна сказать: «Не ходите в моей воли; ты же, Рюриче, пойди в Смолньск к брату в свою отпину»; «а ты (Давид) пойди в Берладь, а в Русской земли не велю ти быти; в тобе (Мстислав) стоить все, не велю ти в Русьской земле быти». В ответ на это Мстислав велел Андрееву послу остричь голову и бороду и отослал его назад к Андрею с такими словами: «Мы тя до сих мест акы отца имели по любви, аже еси с сякыми речьми прислал не акы к князю, но акы к подручнику и просту человеку, а что умыслил еси, а то дей, а Бог за всем» (Ипатьевская летопись, 1174 год).

Мстислав, следовательно, не только не послушался великого князя, но и послал ему вызов на бой. В X веке все «светлые князья» находились под рукой великого. Теперь же быть подручником великого князя, его вассалом, стало для князей уже унижением. Они следовали за великим князем не по обязанности, а только по расположению к нему и на условии того же чувства и с его стороны. Из сферы княжеских отношений исчезло право, а на место его стали чувства. Но это изменчивый и неустойчивый элемент. Великий князь киевский в конце XII века был уже совершенно бессилен и ничего не мог поделать с князьями. Певец «Слова о полку Игореве» поэтому и вложил в уста великого Святослава Всеволодовича такое сознание: «А чи диво ся, братие, стару помолодити? Коли сокол в мытех бывает, высоко пьтиц, возбивает, не даст гнезда своего в обиду: и се — зло, княже ми ни пособие».

Так, естественная эволюция княжеских отношений привела в конце концов к падению общерусской великокняжеской власти. Так как на место этой власти не выработалось никакого иного учреждения, которое бы связывало местные общества, княжения и волости, в единое политическое целое, то и политический союз всего восточного славянства следует признать к концу XII века прекратившимся.

Органом объединения могли бы быть, конечно, княжеские съезды, на которых делались постановления относительно всей Русской земли. Но эти съезды были крайне редкими. Таков был, например, съезд в Киеве в 1170 году, когда был предпринят общий поход на половцев. Другие съезды предпринимались, но не удавались.

Новое географическое размещение русского населения

Было бы, однако, неправильно черпать объяснение распадения общерусского Киевского союза исключительно в естественной эволюции родового княжеского владения. Наряду с этой эволюцией и в связи с ней действовали и иные могущественные факторы, которые вели к одному и тому же результату. Здесь на первый план надо поставить новое размещение по нашей стране русского населения, совершившееся к концу XII века.

В X–XI и начале XII века большая часть восточного славянства жила в бассейне Днепра, Западной Двины и озера Ильмень вдоль великого водного пути из варяг в греки. От этой главной населенной полосы, как от ствола ветви, раскидывались в разные стороны сравнительно слабо и редко населенные колонии. У сосредоточенного таким образом восточного славянства были настоятельные жизненные интересы, заставлявшие его держаться в единении под властью великого князя Русского. Главным из этих интересов была охрана водного пути, по которому шла отпускная торговля Руси с Византией. Но к концу XII века этого условия уже не существовало; восточное славянство разбилось географически и разобщилось в своих интересах, главная масса его сосредоточивалась теперь на верхней Волге и Оке и их притоках. Другая значительная группа держалась на северо-восточных склонах и предгорьях Карпат, третья — на верхнем Днепре и Западной Двине, и, наконец, четвертая группа, смыкавшаяся с первой в бассейне озера Ильмень и его притоков. Та часть Русской земли, которая прежде была наиболее населенной, в которой стояли первые города Руси — Киев, Чернигов и Переяславль, теперь уже запустела в сильной степени. Это новое размещение населения совершалось под действием двух причин: княжеских усобиц, а главным образом — половецких вторжений.

Ареной княжеских усобиц было преимущественно Приднепровье. Борьба шла главным образом из-за Киева и его пригородов. Киев отбивали друг у друга Мономаховичи и Ольговичи, дядья Мономаховичи у племянников, ссорились из-за Киева и Чернигова между собой и Ольговичи. Не довольствуясь дружинами, князья во всех столкновениях стали пользоваться услугами половцев, водили поганых в Русскую землю. Но поганые и независимо от этого, пользуясь неладами князей, производили беспрестанные нападения и опустошения. Результаты этого сказались явственно уже в половине XII века. Сын Юрия Долгорукого Андрей, посаженный отцом близ Киева, в Вышгороде, самовольно ушел оттуда к себе домой, в Суздальскую землю, и, по рассказу летописца, оправдывал свой поступок «смущением» (печалью) «о нестроении братии своея, братаничев и сродников, яко всегда в мятежи и в волнении вси бяху, и много крови лияшеся, и несть никому ни с кем мира, и от сего вси княжения опустеша… и от поля половцы выплениша и пусто сотвориша» (Никоновская летопись, 1154 год). Во второй половине XII века половецкие вторжения и опустошения не только не ослабевали, но еще более учащались. Так, в 1172 году половцы около Киева взяли села «без учьта с людьми, и с мужи и с женами, и кони, и скоты, и овьце» (Ипатьевская летопись). Больше всех страдала от половцев Переяславская волость, как наиболее выдвинутая в степь. В 1185 году половцы взяли все города по Суде, и князь Переяславский Владимир Глебович жаловался тогдашнему великому князю Киевскому Святославу Всеволодовичу: «Моя волость пуста от половец».

Но запустение Приднепровья при таких обстоятельствах происходило не только от того, что жители погибали и уводились в плен кочевниками, но и от того, несомненно, что они эмигрировали в другие области. Одновременно с запустением Киевской, Черниговской и Переяславской земель появляются признаки увеличения населения в Ростово-Суздальской области. Здесь в княжение Юрия Долгорукого и его сыновей появляется целый ряд новых городов: Переяславль на озере Клещине, Углече Поле на Волге, Кснятин при впадении Нерли в Волгу, Юрьев-Польский, Дмитров на реке Яхроме, Москва и др.; после Юрия — Ржев, Зубцов, Тверь, Кострома, Унжа, Городец, Нижний на Волге; к северу от Волги — Шешня, Дубня, Клин на реке Сестре, Звенигород, Гороховец, Ярополк и Стародуб на Клязьме и др. Это увеличение населения, конечно, стояло отчасти в связи с естественным размножением прежних поселенцев, но вместе с тем, несомненно, и с приливом населения с юга. Этим и объясняется повторение в географической номенклатуре Суздальской Руси южнорусских наименований: Звенигород, Галич, Стародуб, Переяславль, Белгород, Вышгород, Перемышль, Рогачев и т. д. О приливе населения в Суздальскую землю засвидетельствовал летописец. По его словам, к Андрею Боголюбскому во Владимир приходили «сходны» и из Волжской Болгарии, и из Ясской земли, и из Южной Руси, и даже из Западной Европы, «от чех и немец». Сам Андрей в совете с боярами по поводу учреждения митрополии во Владимире заявил, что он всю Белую Русь городами и селами великими населил и многолюдну учинил. Это многолюдство в конце XII и начале XIII века было уже общепризнанным фактом. Певец «Слова о полку Игореве» поэтому и обращается к Всеволоду Юрьевичу с такими словами: «Великий княже Всеволоде! не мысью ти прилетети, отьня злата стола поблюсти, ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти». Потому и на совещании князей Юрия и Ярослава Всеволодовичей накануне Липицкой битвы 1216 года один из бояр говорил этим князьям, ободряя их на бой с Константином, которому помогали новгородцы и смольняне: «Княже Юрьи и Ярославе! Не было того ни при прадедах, ни при дедех, ни при отци вашем, оже бы кто вшел ратью в сильную землю в Суздальскую, оже вышел цел; хотя бы и вся Русская земля, и Галичьская, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, никако противу сей силе успеють; аже нынешний полци, право навержем их седлы» (Лаврентьевская летопись).

Но было бы неправильно думать, что одна только Суздальская земля поглощала население, эмигрировавшее из Приднепровья. Часть этого населения, несомненно, уходила и на запад в земли Волынскую и особенно Галицкую. Многолюдством Галицкой земли и объясняется могущество ее князя, которое так ярко изображено певцом «Слова о полку Игореве»: «Высоко седишь на своем златокованном столе, подпер горы угорьские своими железными пелкы, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча бремена через облакы, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землям текуть, отворяеши Кыеву врата; стреляеши с отьня злата стола салтанй за землями». Наконец, часть населения из Киевского Приднепровья, несомненно, отливала и наверх, в Смоленскую землю, которая в конце XII и начале XIII века обозначилась также как одна из сильных земель наряду с Суздальской и Галицко-Волынской. В эту землю должно было сбиваться русское население с запада, из Полоцкой земли, которая с половины XII века стала подвергаться опустошениям литовцев.

Политическое и экономическое разобщение разных частей Руси

Итак, русское население к концу XII века сильно разобщилось географически. Теперь уже не было того единства, которое существовало раньше, когда большая часть его группировалась вдоль великого водного пути из варяг в греки. Одновременно с тем оно должно было разобщиться и в своих политических и экономических интересах. Прежде у русского населения был один главный враг — кочевники. С расселением в сторону от Приднепровья и враги появились у разных земель разные: Полоцкой земле, например, мало было дела до половцев, но зато много хлопот с Литвой; Галицкой земле и Волынской приходилось иметь дело главным образом с поляками, венграми и литвой; Суздальской и Рязанской — с мордвой и болгарами; Новгородской — с чудью, а затем, с начала XIII века, с немцами и шведами; Чернигово-Северской не было дела до этих врагов, но зато было много дела с половцами и т. д. Прежде у восточного славянства был один общий экономический интерес, связанный с торговлей по великому водному пути из варяг в греки. Теперь эта торговля с Византией и Востоком пришла в упадок и на первый план выдвинулась торговля с Западной Европой. Но эта торговля пошла уже разными путями: торговля Рязанской, Суздальской и Новгородской земель через Волгу и реки озерного края, торговля Чернигово-Северской, Смоленской и Полоцкой земель — через реки системы Днепра и Западную Двину; торговля Киевской, Волынской и Галицкой земель сухим путем через Венгрию и Польшу. Так и в экономических интересах разошлись между собой русские земли благодаря новому размещению населения. При таких условиях естественно не мог держаться и политический союз всего восточного славянства, и Русь неизбежно должна была распасться.

Итак, в процессе распадения Киевского союза восточного славянства должно было сыграть большую роль и географическое разобщение русского населения, произошедшее к концу XII века и стоявшее в связи с ним разобщение его политических и экономических интересов. Эти факторы недостаточно выдвинуты и оценены в исторической литературе, которая главное внимание уделяла в данном случае развитию княжеских отношений и из них выводила возродившийся на Руси партикуляризм. На наш взгляд, этот партикуляризм не утвердился бы в такой мере, как бы ни ссорились и ни дрались между собой князья, если бы само население стремилось к политическому единству. Но этого-то как раз и не стало к концу XII века вследствие вышеуказанных причин.

Обособление областей и возвышение веч главных городов

Какой же политический порядок установился на Руси в конце XII и начале XIII века? С упадком великого княжения Киевского приобрели самостоятельность, обособились друг от друга области Суздальская, Муромо-Рязанская, Смоленская, Чернигово-Северская, Полоцкая, Турово-Пинская, Волынская, Галицкая, Киевская и Новгородская. Во главе большинства этих земель стоял известный город, к которому тяготели другие, имевшие значение его пригородов. Вече главного города ставило решения, обязательные для всей земли. Поэтому и летописец, наблюдавший этот порядок, суммировал свое наблюдение таким образом: «Новгород ци бо и Смольняне и Полочане и вся власти, яко же на думу на веча сходятся, что же старейший сдумают, на том же пригороды станут». По мере того как размножалось число князей и росли распри и усобицы между ними, веча главных городов земель приобретали все более и более решающий голос в делах Русской земли. Они призывали к себе князей и удаляли их, заключали с ними ряды, решали вопросы войны и мира, издавали различные внутренние распоряжения и т. д. Но главные усилия их направлялись к поддержанию внутреннего единства земель. В этом случае навстречу им шли и стремления населения земель. Постоянные опасности от княжеских усобиц и вторжений внешних врагов будили беспрестанно инстинкты самосохранения в населении отдельных местностей, влекли к единению вокруг старинных привычных центров, воспитывали в традициях областной солидарности и самобытности.

Сообразно с этим основным течением политической жизни совершилось к концу XII века и размещение наличного княжья в Русской земле. В каждой из областей утвердилась та или другая линия княжеского рода. С размножением князьям уже стало немыслимо владеть сообща всей Русской землей и передвигаться по княженьям на всем ее пространстве. Поэтому отдельные княжеские ветви старались упрочиться в известной области, сообща владеть ею и передвигаться по княженьям в ее только пределах. Со своей стороны и население, привыкавшее к князьям известной линии, старалось их держаться, ибо мена князей сопровождалась различными неудобствами, а подчас и потерями. При таких обстоятельствах и установилось, что в Суздальской земле стал княжить род Юрия Долгорукого, в Смоленской род внука Мономахова — Ростислава Мстиславича, в Волынской, а с 1198 года и в Галицкой, род другого внука Мономахова — Изяслава Мстиславича, в Турово-Пинской род Святополка Изяславича, в Полоцкой род Изяслава, сына Рогнеды, в Чернигово-Северской род Олега Святославича, в Муромо-Рязанской род Ярослава Святославича. Только земли Киевские и Новгородские не получили своих постоянных династий. Киевская земля жаждала иметь свою династию, но, будучи ареной постоянных княжеских усобиц и вторжений кочевников, оказалась не в состоянии удержать при себе ту или другую княжескую династию. Новгородская земля, более других привыкшая к политической самодеятельности и народному самоуправлению, не находила для себя нужным иметь постоянной династии и старалась брать князей из той ветви, которая в данное время была сильнее других или могла предоставить Новгороду больше льгот и всяческих выгод.

В пределах каждой земли главный город доставался по праву старшему князю в данной линии, а младшим доставались пригороды, называвшиеся их волостями, или наделками. Так как и отдельные ветви княжеского рода сильно разрастались, то и в отдельных областях возникало по множеству княжений. Таким образом, например, в Чернигово-Северской земле до нашествия татар встречаем княжества Черниговское, Новгородское, Путивльское, Рыльское, Курское, Трубчевское и т. д.; в Полоцкой земле — Полоцкое, Витебское, Минское, Друцкое, Изяславльское, Логожское, Стрежевское, Городецкое и др., в Волынской земле — Луцкое, Бельзское, Пересопницкое, Дорогобужское и др. Даже такая незначительная сравнительно земля, как Турово-Пинская, выделила к рассматриваемому времени несколько княжеств: Туров, Пинск, Дубровицу, Слуцк и Клецк. В Муромо-Рязанской области возникли княжества Муромское, Рязанское, Пронское, в Суздальской — Владимирское, Ростовское. Переяславское, Юрьевское, Стародубское, Ярославское и др. Мало разбилась по сравнению с другими земля Смоленская. Здесь до татарского нашествия по летописям мы знаем один только Торопецкий стол, кроме Смоленского. Причину этого надо искать в том, что смоленские князья с половины XII века постоянно сидели и кормились в Киеве и его пригородах. Глава рода Ростислав Мстиславич три раза княжил в Киеве от 1154 до 1167 года, его сын Роман — два раза в промежутке времени от 1171 до 1177 года, другой сын — Рюрик — четыре раза между 1171–1207 годами, внук Мстислав Романович княжил в Киеве в год самой Калкской битвы; киевскими князьями были и внуки от другого сына Рюрика — Ростислав и Владимир. Все эти князья и их родственники во второй половине XII века и начале XIII века сидели на киевских пригородах — Вышгороде, Белгороде, Трепеле, Торческе, Овруче и Переяславле и т. д. При таких условиях Смоленская земля могла и не дробиться на княжения. Впрочем, необходимо оговориться, что возникновение отдельных княжений не разрушало земского единства областей. Княжения не сделались еще уделами князей, которые не оседали в них окончательно и передвигались в пределах земли со стола на стол, восходя иногда до главных столов областей.

Не везде и не всегда это восхождение совершалось правильно. Наибольшую правильность можно заметить в передвижениях чернигово-северских князей, наименьшую в передвижениях князей полоцкой линии. В земле Полоцкой предания старшинства как-то вообще плохо привились, и столы добывались князьями или силой, или по уговору с населением. Но и в том и другом случае результат получался один и тот же — известная подвижность князей. Сами деления на княжения не приобрели еще устойчивости, и княжения возникали вновь, упразднялись, соединялись с другими, вновь восстановливались и т. д.

Князья, как и их волости, тяготели к главному городу земли, где сидел их старший, которому они в большей или меньшей степени подчинялись. Короче говоря, в областях было то самое политическое единство, которое в X, XI и начале XII века существовало во всей Русской земле, были в миниатюре те же самые порядки, какие существовали ранее в крупном масштабе на пространстве всей Руси.

Общие итоги политического формирования Руси к концу XII века

Теперь мы можем определенно сказать, какой политический строй установился на Руси в конце XII века. Строй этот можно назвать областным. Итак, политическая федерация всего восточного славянства заменилась к концу XII века областной политической организацией, по отдельным землям.

Установив этот факт, мы неизбежно должны задать себе вопрос: стало быть, русская жизнь в смысле государственной организации к концу XII века не сделала никаких успехов по сравнению с IX веком? Такие утверждения и встречаются в исторической литературе. Указывают, что с разрушением Киевского союза возродился тот порядок вещей, который существовал на Руси до его образования, выступило то же деление на земли, которое существовало и раньше, проявилась та же политическая деятельность общин главных городов на Руси и т. д. Но подобные утверждения далеко не выражают истинного положения вещей. Порядок, установившийся в конце XII века, не был простым возвращением к старине.

Начнем прежде всего с деления на земли; выше было указано, что в IX веке вдоль великого водного пути образовался ряд крупных разноплеменных союзов восточного славянства вокруг некоторых торговых городов. Но эта организация тогда была еще в начале своего образования и далеко не охватывала всего восточного славянства, которое в разных местах продолжало еще жить родоплеменным бытом. Дальнейшее развитие областной организации и распространение ее на все восточное славянство совершилось уже при князьях. При князьях определялись окончательно границы прежних земель, состав их населения и возникли новые области. Таким образом, например, при князьях благодаря их завоеваниям расширились пределы Киевской земли, в состав которой вошла область древлян; расширились пределы Чернигово-Северской земли, в состав которой вошли покоренные ими вятичи, создались новые области Муромо-Рязанская и Суздальская, пределы которых очерчены были княжеским оружием. Областная организация, установившаяся в конце XII века, вовсе не была дана в целом в IX веке, а развивалась, совершенствовалась в X, XI и первой половине XII века. Таким образом, и время это не проходило даром в истории государственного развития России. Могучая работа жизни продолжала то же самое дело, которое началось и в IX веке, — формирование крупных местных общественных союзов.

Успехи пошли и дальше. Не успев соединить все области в один политический союз, жизнь соединила их в несколько групп, сообразно новому географическому распределению населения. Самую большую из этих групп образовали земли Суздальская, Новгородская и Муромо-Рязанская. Между этими землями к концу XII века установилось известное единение. Новгородцы со времени Андрея Боголюбского брали себе князей большей частью из руки сильных суздальских князей. Рязанские князья находились уже в полном подчинении у суздальского князя. Всеволод III рассаживал их по волостям по старшинству, судил их в распрях и отряжал на войну. По выражению певца «Слова о полку Игореве», он мог стрелять удалыми сыновьями Глебовыми, как живыми самострелами. Другую группу образовали земли Смоленская, Киевская и Полоцкая. Большая часть великих князей Киевских во второй половине XII и начале XIII века, как мы уже видели, выходили из рода, княжившего в Смоленске. Уходя княжить в Киев, они не порывали своих связей со смоленскими родичами, раздавали им пригороды в Киевской земле, действовали заодно в столкновениях с другими князьями и в борьбе с внешними врагами.

Что касается полоцких князей, то в начале XIII века они уже находились в формальной зависимости от великого князя Смоленского. Поэтому и Мстислав Давидович, великий князь Смоленский, в 1229 году заключал договор с Ригой и Готландом от себя и за князей Полоцкого и Витебского. На юго-западе Руси составилась третья политическая группа из земель Волынской и Галицкой, соединившихся под управлением князей одного рода, и Турово-Пинской, князья которой подчинялись обыкновенно галицко-волынским князьям. Такой политической группировки областей по районам не было в IX веке, и в этом можно видеть новость политической жизни Руси конца XII и начала XIII века. Эту новость не надо ценить низко. Мы видим, что в этой группировке волостей обозначились те народные ядра, которым с течением времени суждено было превратиться в особые политические тела, в государства Московское — великорусское и Литовское — белорусско-малорусское.

Глава десятая

Экономическая и социальная эволюция Киевской Руси в эпоху господства в степях половцев

Расстройство внешней торговли

Разрушение Киевского союза восточных славян и установление областного строя помимо географического разобщения русского населения стояло в тесной связи с теми переменами, которые произошли в экономическом быту и социальном строе восточных славян в эту эпоху.

Выше было уже указано, какую огромную роль сыграла в объединении восточных славян торговля, развившаяся с Византией, Хазарией и Болгарией. Но с утверждением в наших степях половцев эта торговля все более и более расстраивалась. В 1170 году великий князь Мстислав Изяславич созвал братию свою и начал думать с ней о том, что делать, что предпринять ввиду того, что поганые «несуть хрестьяны на всяко лето у веже свои», «и Греческий путь изъотимают, и Соляной и Залозвый». Упоминаемые здесь пути — те самые, по которым шло торговое движение на юг, то есть путь из варяг в греки, путь в Тавриду за солью (Залозный путь — может быть, путь по Дону в Хазарию: по известиям Барбаро, на низовьях Дона в 60 милях от Таны находилось великое множество ивовых лесов). Мстислав Изяславич предложил князьям «поискати отец своих и дед своих пути и своей чести». Князья собрались в поход, настигли половцев на Угле реке и Снопороде, разгромили их и взяли в плен вместе с их рабами и колодниками, скотом и имуществом. Но эта победа не уничтожила господства в степях половцев, и князья не отыскали путей отцов своих и дедов. Торговля с Византией и Востоком пришла в упадок.

Правда, в XII веке заметно поднялась торговля Руси с Германией.

В Киеве стали проживать латинские, то есть немецкие, купцы; между прочим, город Регенсбург имел в Киеве свои торговые дома, которые занимались скупкой мехов. Во Владимире-Залесском также бывали немецкие купцы, греческие и восточные. Завязалась также торговля и с половцами, но эта торговля не заменила той, которая велась раньше с Хазарией: предметом этой торговли были преимущественно лошади, которых кочевники сбывали на Русь. В общем, внешняя, отпускная торговля Руси, несомненно, упала по сравнению с предшествующими веками. Помимо внешних причин тут действовали, по-видимому, и причины внутреннего характера: сокращение отпуска сырья вследствие увеличения внутреннего употребления, стоявшего в связи с увеличением самого населения и, быть может, также вследствие сокращения самой добычи. Русское население оттеснено было кочевниками от тех благодатных мест лесостепи, где водилось особенно много диких животных и пчел. Сокращение сбыта вызвало меньший прилив на Русь драгоценных металлов — серебра, вследствие чего и покупательная его стоимость поднялась, а вес бывшей в ходу денежной единицы — гривны кун понизился. В XI веке и еще в начале XII века гривна кун весила приблизительно 1/3 фунта, во второй половине XII века только 1/2 фунта, а в начале второй четверти XIII века из фунта серебра выходило уже 7^1/4 гривны кун. Людям, жившим даже во второй половине XI века, время предшествующее представлялось как время богатств, обилия драгоценных металлов. Дружина Владимира Святого, по рассказу летописи, была недовольна тем, что ее заставляли есть деревянными ложками, и Владимир распорядился «исковати лжицы — серебряны». Это была по тогдашнему времени нетрудная вещь: Владимир говорил, что золотом и серебром он не добудет дружины, а с дружиной добудет и золото, и серебро.

Развитие княжеского сельского хозяйства и землевладения

Упадок внешней торговли должен был сильно отразиться на материальном обеспечения князей. Мы уже знаем, что в X и даже XI веке русский князь был самым крупным экспортером всякого сырья, набиравшегося им в виде дани. Сокращение добычи и сбыта этого сырья должно было ударить по карману прежде всего этого крупного экспортера. Но и независимо от этого материальное положение князя должно было с течением времени испытывать понижение. Князья размножались, а вместе с тем мельчали и сами волости, которыми они стали владеть. При таких условиях князья силой вещей должны были изыскивать себе другие доходы, другие источники существования, помимо даней, вир, продаж и разных торговых пошлин. Таким источником в XII веке и стало сельское хозяйство, которым князья стали заниматься наряду с охотой и правительственной деятельностью. Развитию княжеского сельского хозяйства помогло обилие рабов в распоряжении князей. В X веке челядь служила предметом экспорта на византийские и восточные рынки. Но уже в XI веке, а в XII и подавно, челядь стала употребляться для домашних надобностей князей. Уже краткая редакция Русской Правды, рисующая отношения XI века, показывает, что княжеская челядь посажена была на землю, работала по княжескому сельскому хозяйству. Правда упоминает холопа наряду со смердом — земледельцем, упоминает княжеского сельского и ратайного старосту, рядовничия, конюха у княжеского стада, перечисляет и сам состав княжеского скота — лошадей, коров, овец и т. д. Летопись XII века уже переполнена известиями о княжеских селах, населенных княжескими рабами. Некоторые из таких княжеских экономий были огромными хозяйственными заведениями. Так, на путивльском дворе Святослава Ольговича было семьсот человек рабов, кладовые (скотницы), погреба (бретьяницы), в которых стояло 500 берковцев меду, 80 кочаг вина. В сельце у брата его Игоря Ольговича был устроен двор добрый, где много было вина и меду и всякого тяжелого товара, железа, меди, а на гумне было 900 стогов. Большие стада составляли одно из главных богатств княжеских; под Новгородом-Северским неприятели взяли у Ольговичей 3000 кобыл и 1000 коней. Эти княжеские экономии стали теперь главным объектом грабежа и разорения во время усобиц. Изяслав Мстиславич говорил дружине о черниговских князьях: «Се есмы села их пожгли вся, и жизнь их всю, и они к нам не выйдуть; а пойдем к Любчу, идеже их есть вся жизнь». Эти княжеские села оставались собственностью тех, кто их устраивал, и стали уже отличаться от волостей, которыми князья владели в качестве правителей, большей частью временно, до перехода на другую волость. Так, уже в XII веке князь становился сельским хозяином.

Зарождение боярского и церковного хозяйства и землевладения

Вместе с князьями землевладельцами и сельскими хозяевами становились и княжьи мужи. В 1150 году князь Изяслав Мстиславич, намереваясь добывать Киев, говорил своей дружине: «Вы есте по мне из Русскыя земли вышли, своих сел и своих жизний лишився, а яз пакы своея дедины и отчины не могу перезрети; но любо голову свою сложю, пакы ли отчину свою налезу и вашю жизнь» (Ипатьевская летопись, 1150 год). Когда владимирцы во время междоусобия дядей с племянниками по смерти князя Андрея Боголюбского одолели ростовцев, они повязали всех бояр, «а села болярская взяша и кони, и скот». Князь Рязанский Глеб, напав с половцами на Владимирскую землю, много зла сотворил «и села пожьже боярская, а жены и дети и товар да поганым на щит, и многы церквы запали огнем» (Лаврентьевская летопись, 1177 год). Много статей Русской Правды становятся понятными только при предположении развития боярского землевладения. Развитие это было такой же исторической необходимостью, как и развитие княжеского землевладения. С течением времени князьям все более и более должно было становиться не под силу содержать своих мужей данями с населения и разными пошлинами. С другой стороны, у многих княжьих мужей на руках оказалось значительное количество рабов, которых они набирали на войне и которыми раньше торговали, как и князья. Этих рабов княжеские дружинники и стали сажать на землю. Появились, таким образом, наряду с княжескими и боярские села, боярские дворы с челядью, скотом и всем хозяйственным обзаведением, на которых распоряжались боярские тиуны, старосты и рядовичи.

Наряду с боярским хозяйством и землевладением по тем же причинам появилось хозяйство и землевладение церковное. Первоначально князья обеспечивали церкви готовыми доходами со своих волостей и сел, так называемой десятиной или уроком. Эта десятина, или урок, бралась со всего, что приходило князю, — от даней, полюдья даровного, вир и продаж, от скота и хлеба. Но в XII веке князья стали уже наделять церкви селами и различными угодьями. Так, Ростислав Мстиславич Смоленский дал новоучрежденной Смоленской епископии село Дросенское со изгои и с землей, село Ясенское с бортником и с землей, землю в Погоновичах Мошнинскую, озера Никоморские и с сеножатями и уезд княж, озеро Колодарское, Холм и др. Андрей Боголюбский дал владимирской церкви Успения Богородицы «свободы купленыя и с даньми и села лепшая». Упоминание о купленных слободах очень знаменательно. Очевидно, что с развитием частного землевладения уже в XII веке стала происходить мобилизация недвижимостей, и имения сделались предметом купли-продажи, дарения и т. д.

Зарождение и укрепление идеи частной собственности на землю

Развитие княжеского, боярского и церковного сельского хозяйства и землевладения сопровождалось крупными последствиями социального и политического характера. Здесь на первое место надо поставить зарождение и укрепление идеи частной собственности на землю. Пока к земле прилагался преимущественно личный труд земледельца, он создавал только простое владение до тех пор, пока этот труд прилагался. Факт этот нашел определенное и ясное выражение в статье Русской Правды о наследстве: «Аже смерд умреть, то задницю князю, аже будут дщери у него дома, то даяти часть на не, аже будут за мужем, то не даять части им». Дочери не могут продолжать хозяйства отца, а потому и наследство, то есть дом с землей и всем хозяйственным обзаведением, переходит в распоряжение князя, который и дает за дочерьми, что можно. Значит, земля во всяком случае остается за князем. Но иное совершенно дело, если откроется наследство после княжьего мужа. «Аже в боярех любо в дружине, то за князя задниця не идеть, но оже не будеть сынов, а дчери возьмут». Боярин или дружинник прилагает к земле не личный труд, а свой живой и мертвый капитал в виде челяди, скота, семян, сельскохозяйственного инвентаря, и его владение оказывается поэтому более прочным, чем владение смерда, ибо хозяйственная эксплуатация занятого им участка не прекращается и после его смерти без детей мужского пола. Этот принцип надолго укрепился в землевладении. Крестьянское, земледельческое землевладение, как в Западной, так и в Северо-Восточной Руси, долгое время строилось именно на начале трудовой эксплуатации. Крестьянин считался только пользователем, а не собственником, каковым по идее являлся представитель государственной власти — князь. Этот князь без нужды не трогал пользователя, не отбирал у него землю, и пользователь нередко совершал со своей землей всевозможные сделки. Но вместе с тем и князь считал возможным передать свои права на землю крестьянина боярину, монастырю, считал возможным перевести крестьянина на другую землю и т. д. Боярская земля, боярщина, сделалась надолго синонимом свободной, неотъемлемой земельной собственности, на которую не простирались владельческие права князя, а только государственные.

Развитие института рабства

Вторым важным социальным последствием развития княжеского и боярского землевладения было отложено в русском обществе значительного класса рабов и юридическое развитие института рабства. В X веке челядь вывозилась большей частью за границу. Но с того времени как нашлось для нее дело и дома, челядь все более и более копилась на Руси. В некоторых местах было такое ее скопление, что она грозила даже опасностью свободным обывателям. Про галицко-волынского князя Романа, населившего все свои села литовскими полоняниками, сложилась у современников такая тревожная поговорка: «Романе, лихим живеши, литвой ореши».

Вследствие накопления рабов в русском обществе неизбежно должно было последовать юридическое определение этого класса, его положение и отношение к свободным людям. Выяснились прежде всего источники этого состояния, то есть кто считается холопом и на каких основаниях. Старинный источник рабства — плен — остался в полной своей силе. Например, в 1169 году новгородцы, отбив суздальское ополчение и преследуя отступающих, захватили такое множество пленных, что «купляху суждальц по 2 ногаты». Преступление и неоплатный долг также по-прежнему продолжали быть причинами обращения в рабство. Тяжких преступников князья забирали в рабство с женой и детьми и со всем имуществом (поток и разграбление). Несостоятельный должник, по своей вине оказавшийся несостоятельным, всецело отдавался в распоряжение кредиторов, которым была своя воля, ждать ли на нем деньги или продать его.

Но наряду с этим появились и некоторые другие источники рабства. Так как рабов стали держать дома или в селах, то возможны стали браки между ними и, как естественное последствие, приплод челяди. Возможны стали и браки свободных с холопами, вследствие чего стало действовать правило: по холопу раба, по рабе холоп, правило, о котором говорит Русская Правда. Так как челядь перестала вывозиться за границу, а стала употребляться на работы на Руси, то возможны стали продажа себя в рабство по нужде, отдача детей в голодные годы «одерень» из хлеба, поступление свободных людей на рабские должности тиунов и ключников, вследствие чего они становились рабами, если только не заключали особого договора с хозяевами. Так как челядь стала туземным классом, то естественно должно было смягчиться и суровое воззрение на раба как на имущество. Основное воззрение на раба как на объект, а не субъект прав, конечно, осталось. Вследствие этого, например, за убийство раба не взыскивалось виры, которая полагалась за убийство свободного человека, а только вознаграждение потерпевшему и обычный, 12-гривенный, штраф в пользу князя за истребление чужого имущества. Вследствие этого и взыскания имущественные падали не на рабов, а на их господ. Но наряду с этим стали уже пробиваться взгляды на раба как на человеческую личность, нуждающуюся в охране законом. Русская Правда, лишая детей, прижитых господином с рабыней, наследства после отца, в то же время гарантирует им свободу с матерью. Но церковный устав новгородского князя Всеволода Мстиславича идет далее и предоставляет и «робичичам» долю отцовского имущества — «конь, да доспех и покрут, по рассмотрению живота». Исследователи справедливо видят в этом смягчении рабства влияние христианской церкви. Но это влияние потому и могло прививаться, что раб стал своим, русским, человеком, что он перестал быть объектом временного владения до первого благоприятного случая сбыта.

Закупы и изгои

В связи с развитием княжеского, боярского и церковного сельского хозяйства стоит и образование особого класса зависимых людей, называвшихся закупами. Это хозяйство приобрело такие размеры, что землевладельцы стали пользоваться для него наемным трудом. Некоторые наймиты продавали свой труд, то есть брали вперед наемную плату, «купу», становившуюся таким образом их долгом, который они погашали своей работой на дворе или пашне своего кредитора. В последнем случае они назывались ролейными закупами.

Продажа труда ставила закупа в большую зависимость от господина, как это видно из Русской Правды. Закуп обязан был жить в доме или при хозяйстве господина. Если он убегал, то становился холопом, за исключением тех случаев, когда он бегал к князю или судьям жаловаться на обиды от своего господина. Господин имел право наказывать закупа за вину; если же он наказывал его без вины, «не смысля, пьян», должен был вознаградить потерпевшего, как свободного. Ответственность за покражу, совершенную закупом, падала на его господина, который должен был вознаградить потерпевшего, а самого закупа мог обратить в рабство у себя или продать на сторону.

Если закупничество было переходной ступенью от свободного состояния к рабству, то изгойство было, наоборот, переходным состоянием от рабства к свободе. Изгоями вообще назывались люди, вышедшие из своего состояния, не имеющие житейской самостоятельности и нуждающиеся в сторонней поддержке, покровительстве. Церковный устав новгородского князя Всеволода Мстиславича обычными изгоями называет людей трех категорий: попов сын грамоте не умеет, холоп выкупится из холопства, купец одолжает, то есть разорится. Изгои отдавались обыкновенно под покровительство церкви, считались людьми церковными. Но были изгои и у князей. Поэтому и смоленский князь Ростислав жаловал местной епископии село Дросенское со изгои и с землей, село Ясенское с бортником и с землей и со изгои. Факт этого пожалования указывает на зависимое положение, в котором находились изгои к землевладельцам, на земле которых жили. По-видимому, вольноотпущенники, изгои, были и у частных лиц, которые, взимая выкуп от своих рабов, брали их к себе в изгои. Один древний памятник — «Предсловье покаянию» — в числе людей нечестно обогащающихся говорит и о «емлющих изгойство на искупающихся от работы».

Так под действием вышеуказанных факторов усложнился с течением времени социальный строй Киевской Руси.

Оседание княжеской дружины в областях и превращение ее в высший земский класс

Развитие боярского и княжеского землевладения сопровождалось и весьма важными политическими последствиями в жизни Киевской Руси. Владение делами стало крепко привязывать княжеских дружинников к данной земле, и они обыкновенно стали оставаться в ней даже тогда, когда уходил их князь. Мы видели, с каким чувством говорил князь Изяслав Мстиславич своим дружинникам, что они вышли за ним из Русской земли, своих «сел и жизней» лишившись. Видно, что такой поступок был уже большим самопожертвованием. Обыкновенно же бояре, владевшие селами, предпочитали оставаться в земле и по уходе из нее князя. Эти оседавшие бояре по инстинкту самосохранения должны были тесно примыкать к местному обществу и постепенно становились земским классом. Вот почему бояре, владевшие селами, предпочитали оставаться в земле и по уходе из нее князя. Об этих оседавших боярах, начиная со второй половины XII века, говорит уже и летопись, как о боярах черниговских, ростовских, смоленских, полоцких и др.

Как высший класс, правивший обществом при князьях и по их уполномочию, бояре стали руководить обществом и без князей, а иногда и против них. Они стали принимать деятельное участие в городских вечах, участвовать в призвании князей, в заключении с ними договоров, причем, конечно, не забывали и своих интересов. Это участие в некоторых землях, например Галицкой, было таково, что за ним уже не видно деятельности остального населения, которым руководили бояре. В Галицкой земле бояре прямо сделались хозяевами земли, и князья, приходившие со стороны княжить, попадали во власть боровшихся боярских партий. Одни из таких князей, намекая на всесилие бояр, сравнивал их с пчелами в улье, которых надо предварительно подавить, чтобы поесть меду.

Существование этих бояр наряду с подвижной, не усевшейся на местах княжеской дружиной дало повод некоторым исследователям различать два ряда бояр — княжеских и земских, выводя это различие из различия самого происхождения этих разрядов боярства. Первые-де пошли от княжеских дружинников, а вторых выделила сама земщина. Бояре земские — это вящие, лучшие, передние мужи земщины, самые богатые и самые знатные и потому самые сильные и влиятельные в земщине. Что в XII веке и начале XIII века можно различать среди боярства два слоя — осевший на местах и кочевавший с некоторыми князьями вроде Мстислава Мстиславича Удалого из волости в волость — это несомненный факт. Несомненно также, что лучшие, передние мужи земщины входили в состав боярства. Но неправильно думать, чтобы эти люди составляли какой-то особый разряд, отдельный от княжеской дружины. С самого начала образования княжеской дружины мы видим, что в состав ее входят «мужи лучшие от славян, кривич, чуди и мери».

Неправильно, с другой стороны, думать, что княжеские дружинники все время оставались изолированными от местных обществ, не устраивались среди них на постоянное житье, не входили с течением времени в их состав. Княжеские и земские бояре — это не два класса, отличные по происхождению, а два разряда одного и того же класса — княжеской дружины, которых разделила друг от друга оседлость и развитие землевладения. Те, которые не успели скопить капиталов и приложить к земле, продолжали жить службой, другие, не прекращая службы, начинали жить самостоятельной экономической жизнью — сельским хозяйством.

Роль оседлого боярства в установлении областного строя

Областной политический строй, утвердившийся на Руси во второй половине XII и первой четверти XIII века, в значительной мере опирался именно на эту общественную эволюцию, на то значение, которое приобрело в областях осевшее в них боярство. Прямой интерес этих бояр заставлял хлопотать об упрочении в земле той или другой княжеской ветви, о целостности, особенности и самобытности земли.

Пришлые со стороны князья приводили с собой со стороны и дружину, которая старалась оттеснить на задний план местное боярство. Если же стол добывался князем силой, тогда местные бояре сплошь и рядом лишались пожитков и имений, на что имеются в летописи многочисленные указания. На товары, на жизнь, на села местных бояр прежде всего направлялась хищная алчность пришельцев. Упрочение известной династии в земле было в большей или меньшей степени гарантией против всего этого, и потому боярство, среди которого с течением времени все более и более усиливались мирные хозяйственные инстинкты, стало держаться князей одной какой-нибудь линии, сажать их на главном столе и пригородах земли, поддерживать против притязаний чужеродцев. Таким путем при тогдашнем порядке княжеского владения лучше всего обеспечивалась и целостность земель, земли лучше всего охранялись от раздробления и распадения. В обеспечении этой целостности земель боярство одинаково было заинтересовано, как и в упрочении известной княжеской династии в земле. С целостностью земель у местного боярства вообще связано было много жизненных интересов. В волостях пригородов разбросаны были иногда земельные владения бояр, и боярам важно было держать пригороды в связи с главным городом, не выпускать их из сферы политического влияния этого города, так как в противном случае могли страдать их владельческие интересы. На пригородах, где не было князей, кормились бояре главного города, и это также заставляло их оберегать границы земель от посягательств со стороны. Так, при деятельной поддержке боярства, усевшегося по областям, утверждался на Руси областной политически строй.

Познакомившись с конечными результатами социально-политической эволюции Киевской Руси и сопоставив их с тем, что приходится наблюдать на Руси в позднейшую эпоху, мы можем сказать, что эволюция Киевской Руси не прошла даром для позднейшего времени, что между киевской эпохой и позднейшей нет той глубокой пропасти, которая выступает иногда в нашей исторической литературе.

Непрерывную преемственность исторического развития приходится наблюдать и в настоящем случае. Оказывается, что уже и в киевскую эпоху началось оседание князей в отдельных землях, превращение их в сельских хозяев; оказывается, что и в Киевской Руси началось развитие боярского и церковного землевладения, составляющее характерную особенность последующего периода. Оказывается, что уже в Киевской Руси началось отложение земледельческого класса, зависимого экономически и юридически от землевладельцев.

Тот уклад жизни, которым характеризуется последующая эпоха, несомненно, стал закладываться в своих основаниях уже в киевскую эпоху. В одном Киевская Русь резко отличается от позднейшей Суздальской; князья еще не сделались в ней владельцами и полными хозяевами управляемых ими территорий; наряду с князьями огромным политическим значением пользовались веча главных городов-областей. В Западной Руси, в XIII и XIV веках вошедшей в состав Литовско-Русского государства, этот порядок удержался и в последующее время в Суздальской Руси, как увидим, политическая жизнь в конце концов устроилась на совершенно других основаниях.

Глава одиннадцатая

Управление русских княжеств в эпоху областного строя

Вече, его состав и функции

Рассмотрев в главных чертах политический уклад Руси к концу XII века, мы должны теперь остановиться на тех силах, которые правили обществом в эпоху областного строя, уяснить объем и характер их деятельности и взаимные отношения. Такими силами были веча главных городов земель и князья.

На веча могли, имели право собираться и иногда собирались мужи из всех свободных классов земли. В 1212 году Всеволод III, задумав передать по смерти своей Владимир сыну Юрию, помимо старшего Константина, «созва всех бояр своих з городов и с волостей, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны и вси люди, и да сыну своему Юрью Володимер по себе, и води всех ко кресту, и целоваша вси люди на Юрьи» (Никоновская летопись, 1212 год). Но так как веча собирались в главных городах, и притом не регулярно, а когда понадобится, сплошь и рядом экспромтом, то жители пригородов, погостов и сел большей частью на них отсутствовали. В особо важных случаях, впрочем, жители пригородов получали приглашение от главного города. Так, например, новгородцы призвали псковичей и ладожан «и сдумаша, яко изгонити князя своего Всеволода». Но и из жителей главного города далеко не все принимали участие на вече. На вече приходили обычно только домовладыки, отцы семейств. Вот почему, когда участники веча изъявляли согласие воевать, они говорили князю: «Идем по тобе и с детми» или «Ради ся за тя бьем и с детми». Веча созывались или князьями, когда им требовалась поддержка, согласие, санкция населения, или же должностными лицами, например тысяцким. Обычным способом созыва на вече был колокольный звон. Отсюда и выражение: «звонити» или «созвонити» вече. Для этого повешены были не только в Новгороде и Пскове, но и в Смоленске, Владимире-Волынском, Суздале, Владимире и других городах особые колокола, которые назывались «вечными» или «вечими». Местом собраний служили обширные дворы или площади около церквей или на рынках, могущие вместить значительную народную толпу. В Киеве вече собирались на Ярославле дворе, у Святой Софии, на торговище у Туровой божницы, в Новгороде также на княжеском дворе, у Святой Софии, у Святого Николы на торгу, у Сорока святых и т. д. При обсуждении дел собравшиеся или стояли, или садились на особые скамейки. В моменты обострения отношений между князем и населением на вече собирались на конях, вооруженные. В 1146 году киевляне, недовольные тиунами великого князя Всеволода Ольговича, потребовали от князя Святослава, его брата, чтобы князь отставил их и сам судил. Они явились к Туровой божнице все на конях, куда приехал и князь Святослав. Князь согласился на предъявленное к нему требование, «и съсед с коня, на том целова хрест к ним; кияне же вси, съседше с конь, начаша молвити» (Ипатьевская летопись, 1146). О том, как происходили сами совещания, у нас мало сведений. Можно только сказать, что определенного, строгого порядка не было, не было ни очереди голосов, ни формулировки резолюций, ни вотума. В случае разногласий, а особенно в разгар борьбы партий, совещания принимали совершенно беспорядочный характер, и решения не выносились правильно, а выкрикивались. Считалось в принципе, что то или другое решение принимается «однодушно», «одними усты», причем это единодушие достигалось иногда и насилием, террором большинства над меньшинством или обратно.

Какие дела решались на вечевых собраниях? В принципе всякий вопрос мог стать предметом рассмотрения в народном вече, ибо компетенция народного собрания была не ограничена. Но на практике, конечно, только наиболее важные вопросы восходили на обсуждение и решение народного веча. Сюда прежде всего относится вопрос о призвании или принятии того или другого князя.

Мы уже знаем, что порядок княжеского владения в известной очереди старшинства не соблюдался на деле. Князья больше говорили об этом порядке, чем держались его в своей практике. Столы добывались князьями либо силой, либо путем соглашения с вечами главных городов. Вече нередко выступало и с инициативой в данном случае — приглашало князя. Так, когда на севере была получена весть о смерти Юрия Долгорукого, «сдумавши ростовци и суздальци, и володимирци вси пояша Андрея, сына Дюргева старейшего, и посадиша и на отьне столе Ростове, и Суздале, и Володимири» (Ипатьевская летопись, 1158). Когда Андрей был убит, те же ростовцы, суздальцы и владимирцы съехались все во Владимир на совещание: «По кого хочем послати в своих князях?» (Ипатьевская летопись, 1175). Приглашены были племянники покойного князя — Ростиславичи. О смольнянах летопись сообщает, что они в 1175 году выгнали от себя Ярополка Романовича, а Ростиславича Мстислава «выведоша Смоленску княжить». Нередко веча принимали князей, являвшихся к ним на княжение, когда оно становилось вакантным. Когда умер Всеволод III, явился в Переяславль-Залесский сын его Ярослав, созвал всех переяславцев и заявил им: «Братия переяславцы! се отец мой, идя к Богови, и вас отдал мне, а мене вдал вам на руце, да рците ми, братья, аще хощете мя имети себе, яко же имеете отца моего, и головы свои за мя сложити?» Переяславцы ответили утвердительно и «целоваша к нему вси крест» (Летопись Переяславля Суздальского, 1213).

Приглашая или принимая князей, веча, как сказано, заключали с ними ряды, или договоры. Так, Игорь Ольгович в 1146 году «съсед с коня и целова к ним крест на всей их воли». В силу этого он обязался сменить тиунов своего брата Всеволода Ратшу и Тудора разбирать дела лично и назначить новых тиунов.

Князья приглашались обыкновенно на неопределенное время, до смерти своей. Полочане целовали крест в 1159 году князю Ростиславу Глебовичу на том, «яко ты нам князь еси, и дай ны Бог с тобой пожити» (Ипатьевская летопись). По смерти Изяслава Мстиславича киевляне призвали его брата Ростислава и говорили ему: «Яко же и брат твой Изяслав честил Вячеслава, тако же и ты чести; а до твоего живота Киев твой» (Ипатьевская летопись, 1154). Но это не мешало вечам прогонять князей, когда они оказывались им нелюбы, когда нарушали ряды. Выше было упомянуто об изгнании Ярополка Романовича из Смоленска. Еще раньше, в 1146 году, киевляне изгнали от себя Игоря Ольговича, говоря: «Ольговичев не хочем быти аки в задничи», то есть не хотим переходить по наследству к Ольговичам. Бывали, однако, противоположные случаи, когда призывали или приглашали князей и с их потомками. Так, Всеволоду III вече целовало крест «и на детях его» (Лаврентьевская летопись, 1177).

Из других важных дел вече чаще всего обсуждало вопрос о войне и мире, именно в тех случаях, когда дело шло об участии народного ополчения. Войны обычно велись князьями при помощи своей дружины. Но иногда требовалось и участие народного ополчения. Это участие всецело зависело от решения веча. Когда Юрий Долгорукий в 1149 году подступил к Киеву и зашло дело о его отражении, киевляне сказали своему князю Изяславу: «Мирися, княже, мы не идем». Наоборот, ростовцы в 1175 году решительно потребовали от своего князя Мстислава Ростиславича продолжение войны с Всеволодом III: «Аще ты мир даси ему, мы не дамы» (Ипатьевская летопись). Но не только внешние дела, а и внутренние решались на вече. Так, князь Ростислав учредил в Смоленске епископию, «сдумав с людьми своими», то есть с согласия веча. Выдав новоучрежденной епископии уставную грамоту на права и доходы, князь заключил ее словами: «Да сего не посуживай никто же по моих днех, ни князь, ни людие». Значит, люди, то есть вече, могли отменять уставы, то есть издавать новые уставы, законодательствовать.

Функции князя

Наряду с вечем и в согласии с ним действовал князь. Главными функциями княжеской власти были оборона земли и суд. Летописи полны известиями о походах князей на половцев, литву, чудь, мордву и болгар, которые нападали на русские земли. В связи с оборонительной деятельностью находится и постройка городов князьями на окраинах или в середине местностей, вновь заселяемых русским населением, как это имело место особенно в Суздальской земле. Суд был обычным, будничным делом князя. С раннего утра князь садился думать с дружиной или «люди оправливати», то есть суд судить, по свидетельству известного поучения Владимира Мономаха. На отправление князем суда указывает и Русская Правда, предполагающая жалобу закупа князю на обиду от господина, говорящая о тяжбе братьев перед князем о наследстве, о наказаниях от князя за разные преступления, о приводе вора, пойманного на месте преступления, на княжий двор и т. д. Кроме обороны земли и суда, князь издавал уставы, законодательствовал и собирал с населения налоги. О законодательстве князей, кроме Русской Правды, свидетельствует и упоминавшаяся уже уставная грамота, выданная Смоленской епископии в 1150 году. Что касается финансовой деятельности князей, то и в XII и в XIII веках они продолжали ходить на полюдье, как и в X веке. Юрий Долгорукий в момент рождения сына своего Всеволода находился на Яхроме в полюдьи. На том месте, где застала его весть о рождении сына, он и заложил город Дмитров, назвав его в честь сына, христианское имя которого было Димитрий. Про Всеволода III летопись также говорит два раза: «Сущу великому князю Ростове в полюдьи» или «В Переяславле в полюдьи».

Княжеские доходы с населения

За оборону внешнюю и внутренний наряд князь получал с населения разные доходы. На первом месте здесь надо поставить дань, которая собиралась мехами (белками, веверицами, черными кунами), медом и деньгами (кунами, белыми кунами). Дань собиралась с дыма, двора, плуга — в общем, с дворохозяйства. Когда князь сам отправлялся собирать дань «в полюдье», то получал при этом от население корм натурой или деньгами и дар. Князь приезжал не только собирать дань, но и чинить суд и управу. Население поэтому выходило к князю с поклонами и дарами. Из года в год практикуемый порядок превратился в обычай, и дар из добровольного приношения сделался обязательным сбором, который назывался полюдьем даровным. От своей судебной деятельности князья получали виры, то есть пени за убийство не в разбое; продажи, штрафы за другие уголовные преступления; судебные уроки, то есть пошлины с гражданских процессов. Наконец, князья получали в свою пользу мыт, весчее, померное.

Эти сборы были первоначально платой за разные услуги, оказываемые торговцам: мыт — при перевозке товаров через волоки или при упорядочении торговли на рынках через особых приставов — мытников; весчее и померное — при перевешивании и измерении товара. Но затем все эти сборы уже получили значение чисто торговых пошлин.

Должностные лица по центральному управлению; княжеская дума

Однако и при крайней простоте управления князь не мог обойтись без помощников даже в стольном городе, не говоря уже о пригородах, погостах и селах. Ближайшими помощниками его были тиуны, которые чинили суд и управу на княжьем дворе сплошь и рядом вместо князя. Обыкновенно это были особо доверенные холопы князя. Один из них назывался тиуном огнищным, или дворским. Это предок позднейшего дворецкого, министра двора, заведовавшего княжеским домом, всеми слугами и всем хозяйством князя. Был еще тиун конюший, предок позднейшего конюшия, заведовавший княжеской конюшней, где содержались кони для военных походов. Тиунам поручались князем и другие обязанности; они, например, отряжались на волоки для поддержания порядка при перевозе товаров из одной реки в другую, за что получали с купцов подарки. За всех этих тиунов, как и за убийство княжьих мужей, полагалась двойная вира в 80 гривен. Кроме тиунов, летопись у отдельных князей указывает ключников, казначея, печатника, меченошу или мечника, стольника, покладника или спальника и др. Кроме специальных своих обязанностей по услугам князю лично, эти должностные лица отправляли известные функции и по управлению, например, мечник был приставом на суде князя и получал за то пошлины.

Но самым главным должностным лицом при князе, первой персоной после князя, если не считать епископа, был воевода, или тысяцкий начальник народного ополчения, назначавшийся князем из самых видных его мужей, обычный член его думы. В этой думе участвовала обыкновенно старшая дружина князя, передние или лепшие мужи, бояре. Круг этих лиц, однако, не был замкнут, и князья совещались иногда «с уными», «с младыми светники», на что обыкновенно жалуется летописец как на непохвальный образ действий. Кроме старшей дружины в думе с князем сидели епископ и игумены — часто, но не всегда обязательно. Все княжеские думцы были люди свободные, служившие князю добровольно, а посему и на совещаниях они держали себя свободно и нередко «прелися» с князем. Результатом было то, что либо князь слушался своих думцев, либо действовал вопреки их совету, и тогда происходил по временам разрыв их с князем, неповиновение и отъезд, хотя не всегда. Все здесь зависело от того, насколько серьезно было само дело, из-за которого произошел конфликт. Так как бояре, старшие дружинники, были люди независимые от князей, служившее им добровольно, а вместе с тем во второй половине XII века они уже составляли высший земский класс в областях, то и совещание с ними князей они считали обязательным условием действительности княжеских распоряжений. Дорогобужский князь Владимир Мстиславич, не посоветовавшись с боярами, объявил им о походе против киевского князя Мстислава Изяславича, с которым он состоял в крестном целовании. Но бояре отвечали: «О собе еси, княже, замыслил, а не едем по тобе, мы того не ведали». И все общество признавало обязательность для князя опираться на согласие и содействие дружины. Когда названный князь Владимир приехал к берендеям с тем, чтобы вести их в поход на Киев, ему сказали: «Се ездиши один — и без мужей своих, а нас перельстив» — и пустили в него стрелы. Прямой интерес подсказывал князю необходимость обращаться за советом и содействием к боярам; а факт, повторяясь изо дня в день, превратился в конце концов в право, в известный политический порядок. Можно сказать, что княжеская дума стала необходимым сотрудником князя в управлении княжеством. Что касается ее компетенции, то она сливалась с компетенцией князя: какого-либо самостоятельного ведомства, отдельного от ведомства князя, у княжеской думы не было.

Должностные лица по местному управлению; начало кормления

Большинство княжеств в рассматриваемое время были все-таки настолько значительны по размерам, что князья не обходились без помощников и вне стольного города в отдельных частях своих княжеств.

Эти части, отделенные друг от друга по управлению, назывались обыкновенно волостями. Волости эти были самых разнообразных размеров. Наиболее крупные, объединявшиеся вокруг какого-либо пригорода земли и состоявшие, в свою очередь, из нескольких волостей, или погостов, раздавались князьями посадникам, которые представляли в волости особу князя, были его наместниками (в XIII веке они и стали именоваться таким образом). Посадник, как и сам князь, был главный защитник волости, предводительствовал войском, строил укрепления для защиты от неприятелей, отражал их нападения. Посадникам принадлежала и судебная власть. Призванные в Ростовскую землю Ростиславичи раздали посадничества русским децким (киевлянам); «они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами», то есть судебными штрафами. При отправлении своей должности посадники получали известные доходы. Русская Правда полагает всякому «вирнику», в том числе, конечно, и посаднику, при взыскании вир гривны «ссадную» и «перекладную», еженедельный корм натурой или деньгами, 16 гривен с каждой двойной виры и 8 с обыкновенной, то есть 20 процентов; «наклады» полагались судьям и при взыскании продаж. Наконец, в гражданских исках они получали судебные уроки «от всех тяжь, кому помогут». Так как должности посадников были доходные, то и молодые князья не брезговали ими. Посадничества рассматривались князьями как средства содержания своих слуг или родственников. Когда к галицкому князю Ярославу прибежал из Царьграда брат царя Андроник, Ярослав принял его с великой честью и дал ему «колико городов на утешение». Посадники чинили суд и управу не единолично, а с помощниками. При них, как и при самом князе, были отроки, или детские, которых они посылали для проверки показаний на месте, для приведения в исполнение судебных решений (например, делить наследство), для присутствия при испытании железом, на роте или присяге и т. д. Отроки ездили с посадниками или одни для сбора вир и продаж. Для охраны порядка на суде находился так же, как и при князе, мечник; для записи судебных решений и взысканий метельник, писарь. Все эти лица также получали в свою пользу известные доходы, как, например, сметную гривну в поклепном иске, с того, кто сверг с себя виру, пожелезное и т. д. Не все волости княжеств имели в качестве правителей посадников, княжих мужей с целым штатом отроков. В волости небольшие, чисто сельские, небогатые назначались судить княжеские тиуны. Поэтому и в уставной грамоте, данной Смоленской епископии, читаем: «Аж будет или тяжа, или продажа епископля, да не надобе ни князю, ни посаднику, ни тивуну, ни иному никому же».

Посадники и тиуны главным образом чинили суд по поручению князя в волостях. Для сбора с населения дани князья либо сами ездили на полюдье, либо высылали данщиков. Торговые пошлины собирали им мытники и осменики. Для устройства укреплений и военных дорог ими назначались особые городники и мостники, получавшее за руководство постройкой и ремонтом укреплений известные доходы с населения, которое несло повинность по устройству укреплений и дорог.

Древнерусский суд; его формализм

Суд, который производил сам князь и его посадники и тиуны, носил чисто внешний, механический характер. Судья почти не входил во внутреннюю расценку доказательств. Он был обязан безусловно верить им, раз они удовлетворяли известным формальным требованиям. Придет на двор судьи муж «синь» (в синяках) или «надражен» (раненый) и станет жаловаться на кого-либо, а ответчик не приведет послухов, которые покажут, что избитый сам начал драку, дело кончено: ответчик обвиняется. Но даже если послухи «вылезут», они должны слово в слово показывать, как было дело; в противном случае ответчик также обвиняется. Приведут татя с лицом, то есть поличным, пойманного на месте преступления, — тут тоже не полагается никаких размышлений и колебаний. Увидят у кого что-нибудь тяжебное на торгу, не берут прямо, говоря: это мое, но «пойди на свод, где еси взял». И человек, у которого нашлась краденая вещь, должен показать и доказать, у кого он ее купил, в противном случае обвиняется как вор. Найдут убитого на известной территории — община, несущая круговую ответственность, вервь, должна разыскать убийцу, в противном случае должна заплатить виру князю и головничество родственникам убитого. Но найдены кости, которые могли быть затащены псом, найден мертвец, имени которого никто не ведает, который мог сам умереть, — тут нет ни суда, ни следствия. Обокраден купеческий табор на дороге и след воровской приводит к селу — село обязано разыскать вора или «отсочить», то есть отвести от себя след. Нет послухов и видоков у тяжущихся — пусть идут на роту, а если дело большое — на воду или железо; кому выпадет на долю очищение ротой, водой или железом, тот и прав и т. д.

Такой механический, чисто формальный суд был в то же время и пассивным. Истец сам производил предварительное следствие, например доискивался вора украденной вещи, опознанной на торгу, и шел до конца свода или до «конечного татя» в своем миру; и только когда свод выходил за пределы мира, взыскание падало на последнего, до которого привел свод и который обязывался уже, если хотел, сам продолжать свод. Владелец бежавшего холопа сам разыскивал его, и посадник должен был только оказывать ему помощь, когда тот обращался за ней, при поимке опознанного холопа. Потерпевшие пользовались обыкновенно услугами частных лиц, которые они оплачивали, например платили за переем беглого холопа. Впрочем, есть указание на существование при суде особых лиц, которые за вознаграждение помогали потерпевшим. В краткой Русской Правде в составе населения Новгорода упоминаются ябедники, которых исследователи сближают с скандинавским Aembet, означавшим вообще должностное лицо, чиновника. Из позднейших источников (Смоленского земского привилея, выданного великими князьями Литовскими), узнаем, что ябедник был чиновник, занимавшийся отыскиванием воров и покражи по следам преступления, помогавший в этом отношении потерпевшему. Вынесши приговор, суд часто предоставлял самому потерпевшему осуществить восстановление своего права: получить деньги, увести к себе домой в холопство должника и продать его.

Эта пассивность суда вместе с его механичностью и формализмом и были причиной того, что суд был не столько государственной функцией, сколько средством кормления для князей и их дружинников. Так как и военная функция князя и его дружины носила характер известной профессии, известного ремесла, оплачиваемого данью «мира деля», то и древнерусское княжение, несмотря на всю пропаганду возвышенных идей государства со стороны церкви, рассматривалось князьями как предмет эксплуатации, как доходная статья. Отсюда при благоприятных обстоятельствах, при упадке силы и значение веча, легко было уже перейти к воззрению на княжество как на частную собственность князя.

Глава двенадцатая

Культурное развитие русского общества с половины XI века и до нашествия татар

Дальнейшее распространение христианства и его организация на Руси

Чтобы покончить с киевским периодом русской истории, необходимо остановиться еще на культурной жизни русского общества с половины XI века и до прибытия татар.

Эта жизнь шла в том самом направлении, которое дано было ей сближением с Византией, причем в XII веке начинали уже сказываться и следы другого влияния — западного. И в рассматриваемое время продолжало распространяться в Русской земле христианство. Последними из славян приняли его вятичи, у которых проповедовал святой Кукша, монах Киево-Печерского монастыря, погибший от них мученической смертью (около половины XII века). После того христианство распространялось уже исключительно среди инородцев финского племени. Между прочим новгородский князь Ярослав Всеволодович в 1227 году крестил множество корел, «мало не все люди». С распространением христианства умножилось и число духовенства — священников и епископов. К концу областного периода на Руси было уже шестнадцать епископов, подчиненных митрополиту. Митрополиты избирались и поставлялись цареградским патриархом и в большинстве были греки; известны, впрочем, два случая избрания и поставления митрополитов собором русских епископов: Иллариона в 1051 году при Ярославе и Климента при Изяславе Мстиславиче в 1147 году. Митрополит имел высший надзор за епископами, мог подвергать их суду и наказаниям, а за тяжкие вины и низлагать, действуя, впрочем, во всех этих случаях не единолично, а при участии собора епископов своей митрополии. От суда местных епископов апелляция шла на суд митрополита. Сам митрополит был подвластен и подсуден цареградскому патриарху. Таким образом, разбитая политически, Русь оставалась объединенной в церковном отношении. Это обстоятельство имело огромное значение. Церковная организация была базисом, на котором держалось и противостояло всем разрушительным влияниям национальное единство Руси. Церковь, духовенство склоняли русских людей к единению гораздо больше и успешнее, чем князья, постоянно ссорившиеся и воевавшие друг с другом. Представители духовенства выступали в качестве миротворцев по отношению к князьям. «Мы есьмы, — говорил митрополит Никифор князю, — приставлены в Русской земле от Бога востягивати вас от кровопролитья». Духовные лица участвовали в посольствах, в съездах князей, принимали участие в составлении договоров, приводили к присяге в соблюдении договоров. Такие святыни русской церкви, как возникший при сыновьях Ярослава Киево-Печерский монастырь, объединяли религиозные и племенные чувства и нравственное сознание русских людей всех земель, всех областей. Здесь был культ не только отвлеченного, аскетического христианства, но и культ Русской земли, просвещенной светом Христовой веры. Теплой, сыновней любовью обвевалась здесь Русская земля как в душах здешних подвижников, так и в душах всех приходивших сюда за жизненным наставлением и поучением.

Церковное зодчество, живопись и скульптура

За все рассматриваемое время, как и при Владимире и Ярославе, Русь покрывалась христианскими церквами, преимущественно, конечно, простой деревянной стройки. Но в стольных и других больших городах князья строили каменные церкви при помощи иноземных и русских мастеров и ремесленников. Великий князь Изяслав (1054–1078), в крещении Димитрий, основал на холме Кия Дмитровский монастырь, отличавшийся богатством и роскошью украшений (от него уцелели, впрочем, только фундаменты и некоторые украшения). Сын Изяслава Святополк-Михаил на том же холме выстроил новый храм во имя своего святого, архистратига Михаила, названный за свои золоченые купола Златоверхим. Храм этот был украшен мозаичными изображениями и фресками, часть которых сохранилась до нашего времени, между прочим мозаичное изображение евхаристии в алтаре. Надписи над этим изображением сделаны уже не по-гречески, а по-славянски; исполнение самой мозаики ниже, чем в церкви Святой Софии, пропорции фигур менее правильны, головы, руки, ступни ног несоразмерно малы. Видно, что мастера, исполнявшие мозаику, были уже не греческие, а русские — ученики греков. Мозаиками была украшена, и не только по стенам, но и по земле, знаменитая печерская церковь Успения Богородицы, которая была «свершена» в 1089 году. Этот храм был выстроен по плану византийских церквей греческими мастерами. Но в числе их находились уже и русские мастера и художники, между прочим первый русский иконописец Алипий, который имел чудесную кисть, приводившую в восхищение современников. В куполе храма был, по обычаю, колоссальный образ Христа Вседержителя, в алтаре — образ Богородицы, по стенам — изображение праздников, а на столбах — святые. В XII веке число красивых храмов в Киеве увеличилось еще храмом Кирилловского монастыря, сплошь расписанного фресками. В алтаре была изображена Богородица в типе Нерушимой стены, ниже — причащение апостолов, а затем изображение святителей; на стенах были праздники, на столбах святые. Киевские храмы стали образцом для других русских областей в церковном строительстве. В Ростове и Суздале первые церкви были выстроены по образцу печерского храма Успения Богородицы. Строя и украшая церкви, князья при помощи тех же мастеров строили себе и украшали каменные дворцы. Не только в Киеве, но и в предместьях его, в Вышгороде и Берестове, стояли княжеские терема с золотыми верхами.

С течением времени в церковном строительстве по отдельным областям стали проявляться некоторые особенности, указывающие отчасти на новые влияния, отчасти на развитие оригинальности в русском творчестве. Так, на строении храмов в Галицкой земле сказалось несомненное влияние западного стиля. Материалом кладки служил тесаный камень; широко применялись резные украшения. Для древних черниговских храмов характерны зубчатые пояски, резные капители, напоминающие подобные же детали суздальских храмов. Но особенно оригинальностью отличаются именно эти последние.

Андрей Боголюбский, не любя Южной Руси, хотел создать второй Киев у себя дома, в Суздальской земле, уподобить Киеву свой стольный город Владимир. Он обвел его земляным валом, на котором воздвигнута была крепостная стена, и устроил для проезда в город пять ворот, из которых одни по примеру Киева получили название Золотых. Над ними была устроена церковь Положения Риз Пресвятой Богородицы. Укрепив город, князь Андрей построил в нем великолепный соборный храм Успения Богородицы. Строили его мастера, присланные из Германии от императора Фридриха I. Храм этот приводил в восторг и умиление современников, говоривших, что такой церкви еще не было и не будет на Руси. «Лета 6666 христолюбивый князь Андрей, — пишет древний летописец, — уподобися царю Соломону и доспе в Володимире церковь камену соборную святыя Богородицы, пречудну вельми, и всеми различными виды украси ю от злата и серебра, и пять верхов ее позолоти, двери же церковные трои золотом устрой, каменьем дорогим и жемчугом украси ю многоценным и всякими узорочьи удиви ю, и всеми виды и устроеньем подобна бысть удивлению Соломонови святая святых». Собор украшен был внутри великолепными фресками (в XV веке их обновил Андрей Рублев, и в этом виде они открыты были под штукатуркой в 1882 году), множеством драгоценных икон, золотыми и серебряными паникадилами, сосудами, рипидами, множеством шитых золотом и жемчугом богослужебных облачений и пелен под иконы. Перед царскими вратами был устроен «от злата и серебра» прекрасный амвон в виде небольшой, овальной формы часовни. Но драгоценнее всех украшений была поставленная в нем чудотворная икона Богоматери, писанная, по преданию, святым евангелистом Лукой. В нее, по словам летописи, Андрей вковал больше тридцати гривен (фунтов) золота, множество драгоценных каменьев и жемчуга. Независимо от богатого убранства владимирский Успенский собор поражал стройностью и соразмерностью всех его частей, красотой арок, перекинутых по 8 столбам, поддерживающим хоры, своды и купола. Он был выстроен в византийском стиле в виде продолговатого четвероугольника с тремя полукружиями алтарных апсид на восточной стороне, с притвором на западной, с пятью тамбурными куполами. Но вместе с тем на нем сказалось уже влияние западного романского стиля в виде полуколонок, тянущихся сверху донизу по стенам, и в виде изящного арочного фриза. Владимирский Успенский собор сделался образцом, по которому выстроены были храмы в других севернорусских городах — в Юрьеве, Ростове, Звенигороде и др. Когда великий князь Иван III захотел соорудить в своей столице приличествующий и ей храм, то он не нашел лучшего образца для него, как только владимирский Успенский собор. Его мастера приезжали во Владимир и сняли точную мерку храма. Аристотель Фиораванти, руководивший постройкой Успенского собора в Москве, приезжал во Владимир специально для осмотра тамошнего Успенского собора и был поражен его красотой.

В десяти верстах от Владимира на восток Андрей основал город Боголюбов с монастырем и храмом в честь Рождества Богородицы. Андрей сильно полюбил этот город, выстроил в нем каменный дворец и проводил в нем большую часть своего времени. Во время татарского погрома город и церковь были разрушены, но часть дворца уцелела. По сохранившимся остаткам видно, что этот дворец представлял по своей архитектуре вариацию того же самого суздальского стиля, который нашел себе выражение отчасти уже во владимирском Успенском соборе, но больше всего в храме Покрова Пресвятой Богородицы и в Дмитриевском соборе. Храм Покрова был выстроен недалеко от Боголюбова, при слиянии рек Нерли и Клязьмы. На нем по стенам от земли до кровли идут колонки, разделяющие стены на три части и соединяющиеся арками; на восточной стороне тремя полукружиями выступают алтарные апсиды; все здание окружено поясом с небольшими колонками, соединяющимися между собой дугообразно. Между колонками и узкими щелеобразными окнами на наружных стенах помещены художественно исполненные скульптурные украшения. В средине изображен царь Давид со струнным инструментом (псалтырью) в руках, около него две птицы и два льва, пониже — три головки с распущенными волосами и еще пониже — два льва; на боковых отделениях изображены грифоны, терзающие зверей, и под ними две головки. Храм Покрова был прототипом Дмитриевского собора во Владимире, выстроенного Всеволодом III.

Всеволод III продолжал дело брата своего Андрея: он восстановил стены и башни вокруг Владимирского кремля, отстроил заново княжеский дворец и воздвиг церкви Рождества Богородицы при основанном им мужском монастыре, Успения Богородицы — при женском. Но главным его созданием был Дмитриевский собор при великокняжеском дворце в честь святого великомученика Димитрия, имя которого носил Всеволод. Храм этот был выстроен тоже под руководством иноземных мастеров из белого камня, привозившегося водой из Болгарии. Собор имеет вид правильного четырехугольника, продолговатые стороны которого обращены к северу и к югу. Восточная сторона, алтарная, выступает тремя полукружиями, из которых среднее больше других. Западная, северная и южная стены разделяются каждая на три части тонкими колонками, которые идут от самой земли до кровли и, образуя по стенам впадины, соединяются наверху арками. Своды, опираясь на четыре внутренних столба, поддерживают высокий тамбур, увенчанный шлемообразно главой с медным резным четырехконечным крестом. Посредине стены кругом всего собора идет роскошный узорчатый пояс, от которого вниз спускается ряд колонок, опирающихся на особые кронштейны. Между этими колонками помещены фигуры святых, а в верхней части стены, выше пояса, особые композиции из человеческих фигур, животных, птиц, растений, почти исключительно фантастических. Композиции эти почти одинаковы на всех трех стенах — северной, западной и южной. Главная и центральная фигура представляет юного святого, сидящего на богато убранном престоле с венцом на голове и нимбом вокруг головы. Ему предстоят ангелы (в западной стороне), к подножию престола идут львы, грифы и разные другие страшные звери, с неба слетаются птицы; под ним изображены в большом количестве декоративные растения. Профессор Кондаков в юном святом видит изображение царя Соломона, всю фантастическую композицию считает скульптурной параллелью к древнему стиху «О Голубиной книге». Здесь раскрывается не простой окружающий нас мир, а мир премудрости Божией — сокровенный, таинственный, чудесный. Все эти фигуры в источнике своем восходят к Византии, но, очевидно, переданы были западным мастером, усвоившим себе скульптурный стиль, господствовавшей тогда в Германии, Польше, Венгрии и нашедший себе отражение и у нас, и в Галицкой земле. Кроме наружных украшений в Дмитриевском соборе уцелели фрески, открытые во время реставрации под штукатуркой и представляющие части картины Страшного суда (фрески эти, впрочем, подновлены в конце XIV или начале XV века Андреем Рублевым).

Не менее замечательны и рельефы Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, построенного в XIII столетии. Порталы этого собора украшены арабесками, состоящими из плетений и кругов с лилиями и птицами.

Значительного развития достигло церковное зодчество и в Новгородской земле. Знаменитейшим новгородским храмом является Софийский собор, построенный сыном Ярослава Владимиром в византийском стиле. В нем сохранился мозаичный образ Спасителя, сделанный греческими мастерами, и так называемые Корсунские врата. Корсунские врата являются памятником ранних сношений Новгорода с Германией. Они исполнены в Магдебурге, по заказу магдебургского епископа Вихмана, умершего в конце XII столетия. Деревянные доски, из которых они состоят, обиты медными листами, на которых чеканом выбиты рельефные изображение событий евангельской истории — Благовещения, Рождества Христова, Крещения и т. д. Изображен также и литейный мастер в богатом кафтане с клещами и весами в руках. Другим замечательным памятником церковного зодчества и живописи в Новгородской земле является Нередицкий храм Спаса Преображения в трех верстах от Новгорода, выстроенный князем Ярославом Владимировичем в самом конце XII века. Фрески этого храма, изображающие Вознесение Господне (в куполе), Иисуса Христа в виде старца с седыми волосами, Божию Матерь (в человеческий рост) с образом Сына Младенца на груди, святых, сохранились до наших дней. Самой интересной для историка является фреска, изображающая князя, дающего Спасителю модель церкви. Князь изображен в собольей шапке с голубым верхом, в темно-малиновом корзне, богато расшитом или вытканном золотыми разводами в виде кругов и побегов с широкой каймой, в высоких сафьяновых сапогах. В Псковской области древнейшим храмом является Троицкий собор с мощами его строителя святого князя Гавриила (Всеволода Мстиславича).

Чеканное и ювелирное дело

В связи с постройкой и украшениями храмов и княжеских дворцов, кроме зодчества, живописи и скульптуры, развивались у нас на Руси и некоторые другие художественные ремесла, служившие потребностям как церковного, так и морского обихода. Здесь на первый план надо поставить чеканное и ювелирное дело, производство золотых и серебряных изделий, украшенных эмалью, сканью и драгоценными камнями. Золотых и серебряных дел мастера (кузнецы) и ювелиры приготовляли ризы на иконы, раки, оклады Евангелия, кресты, образки, сосуды, змеевики, архиерейские и княжеские шапки, венцы, диадемы, бармы, гривны или ожерелья, перстни и печати и т. д. Учителями русских людей в этом деле, в частности в технике перегородчатой эмали и скани, то есть золотых и серебряных кружев, плетений, разводов, были византийцы. Выше было упомянуто об изготовлении Андреем Боголюбским драгоценной ризы для Владимирской иконы Божией Матери. Но еще ранее Владимир Мономах сковал драгоценную раку для мощей святых Бориса и Глеба, перенесенных им в Вышгород в церковь их имени. Рака эта, по словам летописца, была так великолепно сделана и так роскошно украшена, что даже иностранцы дивились искусству русских мастеров, ее созидавших. К началу XII века относится оклад Мстиславова Евангелия, украшенный сканью, эмалевыми образками, драгоценными каменьями и жемчугом. Из крестов особенно замечателен крест княжны Евфросинии Полоцкой, сделанный в 1161 году русским мастером Лазарем Богшей по византийским образцам. В нем находятся части Святого Древа, привезенные княжной из Иерусалима, эмалевые изображения евангелистов с русскими надписями, но по греческому произношению (Лукас, Маркос, Матфеос), эмалевые бляшки в виде украшений. В большом распространении были также кресты складные, кресты энколпионы (мощехранительницы) с надписями, образки каменные с изображениями святых или церковных событий, змеевики — талисманы с изображениями змей, а на другой стороне Богоматери, Крещения, ангелов и с надписями: «Господи, помози рабу своему NN, аминь». Из сосудов, кроме напрестольных, замечательны акваманилы, или водолеи, в форме львов, тигров, лошадей, коров, баранов и т. д. Памятником искусства киевской эпохи некоторые исследователи (Н.П. Кондаков) считают и Мономахову шапку, точнее — ее древнейшую часть, состоящую из восьми основных пластинок, украшенных сканью. Мнение это имеет под собой большие основания. Дело в том, что изображения княжеских шапок, подобных Мономаховой, встречаются на золотых бляхах, найденных в Старой Рязани и составлявших бармы, или княжеское оплечье. На лицевой стороне этих блях находятся кружки с эмалевыми изображениями святых князей (вероятно, Бориса и Глеба) — с юными, безбородыми лицами, с темно-каштановыми кудрями, в шапках с соболиной опушкой и лилово-коричневым верхом, в синих плащах; и пурпуровых исподних платьях. Шапки украшены сканью с каменьями в гнездах. В 1889 году в Киеве в усадьбе Гребеновского был найден драгоценный клад, состоящий из золотой княжеской женской диадемы, барм, перстня с печатью и золотых византийских монет XII века. Диадема состоит из девяти створок, из которых средние семь представляют собой киотцы с арочкой, украшенные перегородчатой эмалью. В киотцах изображение Иисуса Христа, Богоматери, Иоанна Предтечи, архангелов Михаила и Гавриила, апостолов Петра и Павла с греческими надписями, сделанными красной эмалью. Но одна надпись сделана наполовину по-славянски: «о агио Павьл»; очевидно, что эта работа русского мастера. К каждой створе привешено по три эмалевых бляшки на цепочках. Это так называемая рясна, которая должна была спускаться на лоб. Две концевые створки являются уже только пряжками; на них изображены женские головки с коронами. Бармы представляют золотые и серебряные медальоны с изображениями Христа, Богоматери, святых.

В качестве украшений служили также золотые и серебряные цепи, на которых носились кресты, — гривны, то есть шейные обручи из золота, серебра, бронзы и даже железа, ожерелья, серьги, перстни с изображением архангела, льва, креста и т. п. Все эти вещи, бывшие сначала привозными, несомненно, производились у нас на Руси. Доказательством, кроме надписей, являются найденные формы для отливки крестов, глиняные тиглики для плавления эмали и т. д. Русские научились изготовлять у себя дома и парчу. Опись одной афонской обители (Ксилурга), составленная в 1143 году, в числе различных предметов русского изделия и искусства, пожертвованных в нее, упоминает епитрахиль золотую русскую, ручник Богородицы русский с золотыми оторочками, с крестом, кругом и двумя птицами.

Образованность князей и их заботы о просвещении

Итак, по части искусств и художественной техники русские люди оказались переимчивыми и способными учениками византийских греков и частью даже западных латинян — немцев. Развитие искусств и художественных ремесел совершалось под покровительством князей, которые являлись главными заказчиками и возбудителями, а иногда и создателями художественной промышленности. Многие из князей дотатарской эпохи были широко образованными для своего времени людьми, с высшими духовными потребностями и запросами. Между прочим, некоторые из них знали иностранные языки и имели возможность непосредственно приобщаться к духовным благам и ценностям западных стран. Таков был, например, сын Ярослава Всеволод. По свидетельству Владимира Мономаха, его отец знал пять иностранных языков, которым он научился у себя дома. Мономах советовал и сыновьям своим изучать иностранные языки, так как это доставляет почет от иностранцев. По свидетельству летописи, содержащемуся в Татищевском своде, знал греческий язык и охотно читал на нем книги князь Святослав Ростиславич Смоленский. О брате его, князе Романе Ростиславиче, летопись рассказывает, что он многих людей побуждал к учению, устроил училища, при которых содержал учителей греческих и латинских на свой счет, и не хотел иметь священников неученых. На это он издержал все свое имение, так что по смерти его ничего не осталось в казне, и смольняне похоронили его на свой счет. Брат Всеволода III Михаил, по словам летописца, очень хорошо знал Священное Писание, с греками и латинами говорил на их языках так же свободно, как и по-русски, но не любил спорить о вере, другими словами — отличался веротерпимостью. О Ярославе Осмомысле Галицком говорится, что он знал иностранные языки, читал много книг, так что мог сам наставлять в правой вере, понуждал монахов учить мирян и назначал монастырские доходы на содержание училищ.

Знание иностранных языков в общем было, конечно, уделом не многих лиц. Поэтому и князья, ревновавшие о распространении просвещения, собирали большей частью книги, переведенные на славянский язык, или сами устраивали такие переводы. Начало положил еще Ярослав: он собрал писцов, которые переписывали готовые славянские переводы, нашел переводчиков, которые переводили с греческого языка на русский, и, составив таким образом собрание рукописей, библиотеку, нашел для нее и помещение в соборе Святой Софии. Дело Ярослава продолжал сын его Святослав, который ревностно собирал книги и наполнил ими свои клети (из его собрания дошел до нас великолепный пергаментный «Изборник», с рисунком, изображающим самого князя и его семью). Собирал книги и князь Святослав Давыдович Черниговский (Святоша). О Константине Ростовском (сыне Всеволода III) в Татищевском своде говорится, что он был очень учен, держал при себе людей ученых, покупал много старинных греческих книг дорогой ценой и велел переводить их на русский язык, сам писал и другие с ним трудились. Одних греческих книг было у него более тысячи, которые он частью купил, частью получил в дар от патриархов.

Переводная церковная и светская литература

Какие же книги распространялись в русском обществе в рассматриваемое время? На первый план, конечно, надо поставить Священное Писание — Библию. Впрочем, едва ли вся Библия целиком находилась в распоряжении наших предков. Псалтырь, Евангелие и Апостол стоят в данном случае вне всяких сомнений. Остальные священные книги известны были преимущественно по паремейникам, то есть по выдержкам из них, которые читаются в церкви в известные дни. Рядом со Священным Писанием можно поставить некоторые экзегетические, истолковательные труды греческой богословской литературы и труды догматические. Самым замечательным экзегетическим произведением, обращавшимся на Руси, был «Шестоднев» Иоанна, пресвитера и экзарха Болгарского. Эта книга, содержащая шесть слов о творении мира, служила для наших книжников целой энциклопедией знаний по всем отраслям естествознания, ибо в словах Иоанна содержатся разнообразные сведения и объяснения природы. Из догматических сочинений в Киевской Руси обращалось «Слово о правой вере» или «Уверие» Иоанна Дамаскина, поучения Кирилла Иерусалимского, слова против ариан Афанасия Александрийского и др. Очень много вращалось переводных произведений греческой нравоучительной литературы, в частности «слова» Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, пространные жития святых, или «минеи», сокращенные жития, или «прологи» и «синаксари». По отделу историческому в дотатарское время на Руси вращались прежде всего две «Палеи», пространная, или толковая, и краткая. Это собственно популярные изложения священной истории, наполненные апокрифами; пространная «Палея», излагая историю творения мира, попутно сообщает разнообразные данные по астрономии, физике, зоологии, ботанике, минералогии и т. д. Затем большим распространением пользовались хронографы Георгия Амартола и Иоанна Малалы Антиохийского. Первый, доведенный автором до 842 года и затем его продолжателями до половины X века, содержит священную историю Ветхого и Нового Завета и древнюю гражданскую и церковную историю; второй, начиная от Сотворения мира, содержит преимущественно гражданскую историю, но переводчиком дополнен «Палеей».

К хронографам в переводе прилагалась еще «Книгы Александр», или так называемая «Александрия», исторический роман о происхождении Александра Македонского от египетского бога, о его подвигах, о виденных им на Востоке чудесах; в качестве вставной статьи в хронографах фигурировала так называемая «Троянская история», то есть подробный рассказ о взятии греками Трои, составленный Доресом Фригийским. Из книг поучительного содержания, быть может, уже в XII веке читалась русскими людьми так называемая «Пчела», сборник изречений, или «Речи мудрости от Евангелия и от апостол и от святых муж и разум внешних философ». Этот сборник составлялся постепенно в Византии и под названием Μέλισσα в редакции инока Антония появился в XI веке. К числу книг, откуда русские люди почерпали жизненные научения, принадлежала и так называемая Кормчая книга, или по-гречески «Номоканон». К нам на Русь первоначально перешел «Номоканон» в болгарской редакции. Но уже при Ярославе этот «Номоканон» заменен был другим, именно сделан был перевод с того греческого «Номоканона», который был в обращении в греческой церкви в IX веке. В этом номоканоне свод церковных правил святых апостол и святых отец и постановлений вселенских и поместных соборов дополнен следующими статьями: 1) извлечение из законов Моисеевых; 2) эклога — выборка законов, составленная при иконоборческих императорах Льве Исавре и его сыне Константине Копрониме (законы семейного, гражданского и частью уголовного права); 3) закон судный людям, славянская переделка эклоги относительно наказаний за уголовные деяния; 4) прохирон Василия Македонянина, или закон государственный (jus civile). Кормчая книга предназначалась как руководство для церковных правителей. Но из нее могли черпать наставления о том, как судить, и гражданские правители.

Самостоятельная церковная и светская литература

Какими же последствиями для духовной жизни русского общества сопровождалось распространение всей этой литературы? В нашем распоряжении есть данные, указывающие на то, что распространение этой литературы, внося в духовный оборот русского общества известный запас новых идей и знаний, содействовало в нем пробуждению сознательности, стремлению к осмысливанию жизни, самостоятельному умственному творчеству. И у нас на Руси появилась известная интеллигенция со вкусами к высшим вопросам жизни и с попытками к самостоятельным их решениям. Первый митрополит из русских Илларион, как было уже сказано, написал сочинение «О законе и благодати», представляющее первый русский труд по догматическому богословию. Вопросы христианской нравственности особенно заняли внимание русских книжных людей и вызвали написание целого ряда поучительных слов, например Кирилла Туровского, Луки Жидяты, преподобного Феодосия Печерского, наконец, известное поучение Владимира Мономаха. Так же как и греки, русские книжники рассматриваемого времени стали составлять с нравоучительными целями житие русских святых. Кроме произведений упомянутого уже монаха Иакова, здесь нужно назвать: «Чтение о житии и погублению блаженную страстотерпцу Бориса и Глеба» препод. Нестора летописца, «Житие Феодосия Печерского» его же, «Сказание о святом Леонтии Ростовском и обретении его мощей» и, наконец, два собрания повестей о печерских угодниках, составленные епископом Владимирским и Суздальским Симоном и монахом Печерского монастыря Поликарпом и образовавшие так называемый Печерский Патерик. Изложение всемирной истории в так называемых хронографах, или «временниках», вызвало и у нас на Руси желание написать «Повесть временных лет, откуда пошла есть Русская земля, кто в Киеве первое нача княжити и откуду Русская земля стала есть». Эта повесть появилась в Киеве. Но одновременно с ней стали вестись летописные повествования в Новгороде. В XII веке и первой половине XIII уже в разных областях Русской земли: Киевской, Волынской, Суздальской, Галицкой и др. — велись летописные записи и составлялись своды, которые во главу угла ставили так называемую начальную летопись, доведенную до 1110 года игуменом Выдубецкого монастыря Сильвестром. Эта начальная летопись является чисто искусственным, ученым произведением. Составитель воспользовался для ее написания не только погодными записями событий, но и разнообразными сведениями из греческих хронографов, внес в нее некоторые отдельные повести и сказания, например похвалу князю Владимиру и сказание об убиении Бориса и Глеба монаха Иакова, сказание об основании Печерского монастыря и первых печерских подвижниках и др.; воспользовался даже некоторыми официальными документами, вроде договоров Олега и Игоря с греками; в летописи можно заметить и разные народные предания и былины в пересказе. Весь этот материал, разнородный по содержанию и духу, составитель постарался связать известной общей идеей, так или иначе объяснить ход событий.

Но это объяснение далеко от того, которое мы называем прагматическим и которое выводится из естественного хода вещей. Такого вывода ни составитель начального свода, ни его продолжатель не делали. Для них Русская земля строится Промыслом Божиим, молитвами ее угодников и добродетелями живущих русских людей. Поэтому и в своем повествовании, развертывая картину прошлого Русской земли, составители летописных сводов имели главной целью своей дать не простое удовлетворение любознательности, а житейское поучение. Все удачи, все успехи русских людей находят объяснение в их личных добродетелях — христианском благочестии, смирении, братской любви, нищелюбии, расположении к иноческому или духовному чину. Все беды, все напасти посылаются Богом для вразумления людей, для наказания и исправления: «Бог бо казнит рабы своя напастьми различными, огнем и водой, и ратью и иными различными казньми: хрестьянину бо многими напастьми внити в царство небесное». Бог не сразу наказывает людей, а посылает иногда предупреждения в виде разных знамений. Это чисто религиозное объяснение истории составляло отличительную черту и тех исторических произведений, которые перешли к нам в переводах из Греции и которые до известной степени послужили для наших книжников образцами. Но вместе с этим такое объяснение гармонировало вполне с общим миросозерцанием русских людей, недавних христиан, незадолго перед тем язычников, которые всю свою жизнь ставили в зависимость от внешних таинственных существ, распространенных вокруг них в природе.

Подражание греческим образцам проявилось и в составлении жизненных руководств чисто практического характера. В кормчих книгах после церковных правил и законов греческих царей стали помещаться церковные уставы Владимира Святого и Ярослава. В настоящее время можно считать уже доказанным в науке, что эти уставы не подлинные узаконения князей Владимира и Ярослава, а литературные попытки кодифицировать действовавшее на Руси церковное право, причем за исходные пункты взяты были законы Владимира и Ярослава. Такими же попытками являются и обе редакции Русской Правды, краткая и полная. Мнение, что обе эти редакции являются памятниками официального законодательства, в настоящее время уже оставлено в исторической науке. Анализ содержания Русской Правды в обеих редакциях показал, что мы имеем дело с памятником, содержащим в себе не законы в их обычной формулировке, а изложение, пересказ законов и юридических обычаев, действовавших в XI и XII веках, с историческими комментариями о времени и даже поводах установления той или иной юридической нормы. Вот, например, образчики таких комментариев: «А в княжи тивуне 80 гривен; а конюх старый у стада 80 гривен, яко уставил Изяслав в своем конюхе, его же убили Дорогобудьцы». Или: «По Ярославе же паки совкупившеся сынове его: Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Коснячко, Перенег, Никифор и отложиша убиение за голову, по кунами ся выкупати; а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его уставиша». «А се покони были вирный при Ярославе»… «Володимер Всеволодичь, по Святополце, созва дружину свою на Берестовемь (следует перечень дружины) и уставили до третьяго реза, оже емлеть в треть куны» и т. д. Против официального происхождения Русской правды говорят не только описательно-повествовательная форма многих ее статей, но и различные неясности, недомолвки и противоречия, содержащиеся в памятнике и произошедшие от неопытности ее составителей, которые собирали разнородный и разновременный материал. Русская Правда в краткой редакции сохранилась в Новгородской летописи. Здесь после описания под 1016 годом войны Ярослава со Святополком, бегства и смерти последнего, стоит следующий рассказ: «Ярослав иде к Кыеву, седе на столе отца своего Володимира, нача вой свои делити: старостам по 10 гривен, а смердом по гривне, и Новгородцем по десяти гривен всем, и отпусти их всех домов, и дав им правду и устав списав, глаголав тако: по сей грамоте ходите, якоже писах вам, тако же держите», а вслед за этим помещена Русская Правда краткой редакции. Но очевидно, что Русская Правда вставлена сюда составителем летописного свода, и притом некстати, ибо в ней содержатся законы не только Ярослава, но и его сыновей.

Ясное дело, что этот памятник составился отдельно и независимо от летописи. Полная редакция Русской правды является большей частью в составе кормчих или юридических сборников, известных под именем «Мерила праведного». Здесь она представляет известную параллель греческим законам Льва Исавра, Константина Копронима и Василия Македонянина. На основании нахождения Русской Правды в составе кормчих и «Мерил праведных» в русской исторической науке высказано мнение, что этот юридический сборник возник в церковной среде и для потребностей церковного суда, которому приходилось судить мирян по нецерковным делам. Таково мнение Ключевского. Что составителями Русской Правды были духовные лица, это едва ли может подлежать сомнению. Но едва ли можно признать, что Русская Правда составлена для практических целей именно церковного суда. Русская Правда говорит все время только о княжеском суде над людьми, которые не входили в категорию церковных людей, подробно перечисляет виры, продажи, судебные уроки, или пошлины, вознаграждения потерпевшим и т. д. Если бы составители Правды имели в виду практические потребности церкви, это обстоятельство так или иначе должно было бы отразиться на самом содержании этого юридического сборника. Все эти соображения заставляют нас отвергнуть прямые практические цели за составлением Русской Правды. Это не кодекс законов и обычного права в собственном смысле, а описание юридической практики, действовавшей в то время на Руси, описание, вызванное теоретическим стремлением русских книжников придать ходившим на Руси юридическим сборникам известную полноту и законченность. В этих сборниках читатели находили церковные каноны и законы греческих царей. Но так как на Руси были свои церковные правила и свои мирские законы и обычаи, то наши книжники и стали дополнять греческие статьи кормчих и «Мерил праведных» церковными уставами князей Владимира и Ярослава и Русской Правдой («А се Правда Росьская»), Русская Правда, таким образом, является скорее памятником древнейшей юридической литературы, чем памятником древнейшего русского законодательства.

Христианские идеалы, национальное самосознание и действительность

Литературное творчество, проявившееся в столь разнообразных формах, свидетельствует о значительном подъеме духовной жизни в Киевской Руси рассматриваемого времени. Обращаясь к существу тех идей и воззрений, которые дают себя выследить по этому литературному творчеству, мы видим, с одной стороны, отражение в них общехристианских представлений жизни, в частности византийских аскетических идеалов, с другой стороны — пробудившееся национальное самосознание. Помыслами о Русской земле, о ее благе наполнены и сказания о русских святых, и повествования летописцев, и такие произведения, как «Слово о полку Игореве». В какой мере эти новые идеи и воззрения определяли жизнь русского общества, превращались в деяния, в поступки? Можно сказать вообще, что это были только поставленные сознанием русской интеллигенции того времени идеалы, к которым стремились и приближались немногие в своей жизни. Летописи с особым сочувствием отмечают христианскую доброту некоторых князей и частных лиц, их богобоязненность, кротость, милосердие к ближним. Но по всему видно, что это были выдающиеся люди, исключения из общего правила. Та же самая летопись полна известиями о жестокостях, своекорыстии, клятвопреступлениях и других пороках князей и их дружинников. Языческое господство страстей и животных инстинктов в изображении летописи выступает в резких и сильных чертах. Даже в такой области, как богослужение, культ, христианские воззрения сплошь и рядом оставались без практического осуществления. С одной стороны, летопись сообщает о благочестивых князьях и княгинях, строивших монастыри, церкви, украшавших их сосудами, облачениями и иконами; с другой стороны, тогдашние свидетельства говорят о полном равнодушии русских людей к церкви. «Ha игрищах, — говорит одно из таких свидетельств, — видим множество людей: как начнут бороться друг с другом, то сбегаются смотреть на дело, от дьявола замышленное, а церкви стоят пусты: в час молитвы мало найдешь народу в церкви». Выше приведено свидетельство некоего «Христолюбца» о долгом переживании языческого культа на Руси, о молениях в рощах и на воде, о требах, которые приносились языческим божествам и после принятия христианства. Христианские воззрения оставались часто без действия и в таких сферах жизни, как брак, семья. Летописцы с особой похвалой отзываются о таких князьях, которые воздерживались от похоти, соблюдали чистоту телесную. Видно, что эта добродетель была не частая среди князей. Княжеские гаремы не прекратились с принятием крещения Владимиром, наложницы были и у его преемников, например у Святополка Изяславича, Юрия Долгорукого и др. И среди высших классов, и среди простонародья было немало людей, имевших по две жены. Незаконные связи с рабынями были обычным явлением, и законодательству, как мы уже видели, пришлось позаботиться о «робьих детях», о робичичах. Простонародье, особенно глухих сел и деревушек, не брало для брака и благословенья церковного, считая обряд венчания в церкви установленным только для князей и бояр и довольствуясь языческим обрядом плескания. Основание семидесяти монастырей в различных областях Русской земли свидетельствует об известных успехах аскетических воззрений в русском обществе. Патерик Печерский и другие жития подвижников монахов свидетельствуют, что так или иначе люди шли в монастырь для обуздания плоти, для борьбы со страстями. Но в духовных посланиях XII века наряду с этим встречаем указания, что в монастыри шли люди и для покойной, сладкой жизни. Послания укоряют монахов, которые милуют свое тело, часто меняют платье, под предлогом праздников учреждают особую трапезу с пивом и долго сидят за ней, ищут над старейшими взять свою волю, собираются вместе не Бога ради, не для того, чтобы рассуждать о пользе, но для яростных споров, для бесстыдных нападений на эконома и келаря, устраивают в монастырях пиры, на которые собираются мужчины и женщины и т. д.

Все это в общей сложности убеждает, что общехристианские представления и аскетические идеи, вошедшие в духовный оборот русского общества, были только известными идеалами его верхнего слоя, его интеллигенции, идеалами, которым далеко не соответствовала русская действительность того времени. То же самое приходится сказать и о национальной идее, которой проникнуты литературные произведения эпохи. Эта национальная идея, одушевлявшая писателей, отдельных князей вроде «доброго страдальца за Русскую землю» Владимира Мономаха и его сына Мстислава, в общем мало определяла деяния как князей, так и местных обществ. В жизни над этой идеей возвышались партикуляризм, своекорыстие князей и местных обществ. «Слово о полку Игореве», одушевленное национальной идеей, и представляет поэтическую элегию, выражающую скорбь от полного несоответствия тогдашней русской действительности с национальным идеалом. В художественных образах певца «Слова о полку Игореве» страдает от этого несоответствия либо вся Русская земля, по которой тоска разлилась, либо Киев, который «вестона тугою», либо великий князь Киевский, который роняет золотые слова, со слезами смешанные. Причина этой скорби все одна и та же: усобица князей парализовала успехи в борьбе с погаными; князья начали про малое «се великое» говорить, ковать сами на себя крамолу, а поганые со всех сторон стали приходить с победами на землю Русскую, стали уже брать дань «по беле от двора».

Певец «Слова о полку Игореве» оказался в известном смысле пророком. Высокое национальное чувство, которым одушевлено было мыслящее общество Киевской Руси, оказалось лишенным жизненного фундамента в виде надлежащей государственной организации, настроения правителей и широких общественных кругов, и потому не спасло Русь от новой победы поганых, которые не в воображении уже поэта, а в действительности обложили всех русских людей данью, и не с двора, а с каждой головы.

Глава тринадцатая

Татарское нашествие и окончательный распад Руси; установление удельного порядка в связи с экономической и социальной эволюцией

Батыев погром

В четвертом десятилетии XIII века Русь постигла большая беда, горше прежних бед, обрушившихся на нее, — татарский погром и последовавшее за ним утверждение татарского ига.

Орда, нахлынувшая к нам под предводительством одного из монгольских ханов — Бату, или Батыя, была довольно сложного состава. Она, как снежный ком, прикатилась к нам из глубины Азии, подобрав на своем пути разные, но преимущественно турецко-татарские племена. Она вступила в приволжские левобережные степи в 1236 году и прежде всего разгромила и покорила Камскую Болгарию. Зимой 1237 года, когда стала Волга, татары переправились на правую сторону ее и подошли к пределам Рязанской земли. Рязанские князья, вышедшие навстречу татарам к Воронежу, увидели бесполезность сопротивления им в открытом бою и поспешили отступить и укрыться за укреплениями. Вслед за ними татарские полчища нахлынули в Рязанскую землю и, по своему обыкновению, охватив ее широкой облавой, принялись разорять и жечь селения, пленить, грабить и избивать жителей. Укрепления не спасали жителей, ибо татары привезли с собой стенобитные машины и другие приспособления для взятия городов. По словам летописи, они всю землю избили, не пощадили даже грудных младенцев. Многие города и селения Рязанской земли были совершенно стерты с лица земли, и память о них сохранилась только по их именам, переданным летописью. За Рязанской землей наступила очередь Суздальской земли. Татары взяли и разорили здесь Москву, стольный город Владимир и Суздаль; в то же время отдельные отряды, облавой охватывая землю, взяли Ярославль и попленили Поволжье до Галича Мерского; в течение февраля 1238 года было взято до 14 городов, кроме многих слобод и погостов. 4 марта 1238 года татары разгромили на Сити великого князя Суздальского Юрия Всеволодовича и вступили затем в пределы Новгородской земли. Наступившая весенняя распутица помешала татарам производить дальнейшие опустошения в этом направлении. Батый повернул на юг и вступил в область вятичей, где разорил Козельск, отчаянно защищавшийся. Отсюда он двинулся в землю Половецкую.

Плано Карпини, проезжавший через Половецкую землю в 1246 году, рассказывает, что половцы частью были истреблены татарами, частью обращены в рабство и частью бежали из отечества. Этих беглецов мы встречаем потом, по нашим летописям, на службе у князя Даниила Романовича, который пользовался ими как легким войском в своих походах на литву и ятвягов. Они поселены были в разных местах его княжества и должны были с течением времени перейти от кочевого быта к оседлому. Часть половцев поспешила спастись на Балканский полуостров. По рассказу Георгия Акрополита, половцы с женами и детьми на шкурах, наполненных сеном, переправились через Дунай, прорвались через Болгарию в Македонию и страшно ее опустошили. Никифор Грегора сообщает, что половцев в Македонии было не менее 10 тысяч. Император Иоанн послал им богатые дары, включил их в состав армии и раздал им земли для поселения во Фракии, Македонии и Малой Азии. Знаменитый хан Котян, тесть Даниила Романовича Галицкого, недолго продержался в степях с прибытием татар. Он выпросился на жительство с 40 тысячами половцев у венгерского короля Белы IV под условием принятия христианства. Половцам были отведены земли между Дунаем и Тисой, где они долгое время держались особняком от местного населения. Часть половцев попала даже в Египет. Византийский историк Георгий Пахимер (описывающий время от 1261 по 1308 год) сообщает, что султан египетский заключил договор с императором, в силу которого египетские корабли могли свободно ездить в Меотиду скупать рабов, ибо, говорит Пахимер, «султан, происходя из половцев, старался собирать около себя свое племя». По-видимому, половцы попали в Египет в качестве рабов, которых распродавали татары. Часть бежавших от татар половцев, по словам Плано Карпини, вернулась назад на свои кочевья и, очевидно, слилась там с татарами. Таким образом, и половцев постигла в конце концов та же участь, что и их предшественников — печенегов и торков: они были частью истреблены, частью схлынули на запад, частью слились с пришельцами.

Летом 1238 года Батый послал отряд в Приднепровье. Татары «взяли копьем и избили весь Переяславль». Затем они обступили «в силе тяжце» Чернигов, взяли и сожгли его, истребив защищавшее его войско. Зимой 1239 года Батый послал отряд на север, чтобы покончить покорение Мордовской земли. Отсюда татары проникли в муромскую область и сожгли Муром, а затем воевали по Волге и Клязьме. Это новое нашествие, по словам летописи, произвело «пополох» во всей Суздальской земле. Уцелевшие от прежнего погрома жители бросали свои дома и бежали куда глаза глядят; преимущественно спасались в леса. На следующую зиму 1240 года сам Батый направился в Приднепровье. Татары взяли Киев, избили его защитников и до такой степени разорили город, что проезжавший шесть лет спустя монах Плано Карпини насчитал в Киеве не более 200 домов. От Киева Батый направился на Владимир-Волынский и по дороге взял несколько городов на Случи и Горыни; взяв Владимир и не оставив в нем ни одного живого человека, Батый направился на Галич и разорил также и этот город. Нет никаких сомнений, что этот опустошительный поток отделял от себя рукава в виде отдельных загонов. Летопись прямо говорит, что Батый, кроме вышеупомянутых городов, разорил и «иные грады многы, им же несть числа». Народу погибло при этом множество. Францисканец Плано Карпини, которого папа Евгений I отправил к татарам проповедовать христианство, в описании своего путешествия отмечает, что в степи лежало множество черепов и человеческих костей. По его уверению, большая часть руссов была перебита или взята в плен. Сказание об убиении в орде князя Михаила Черниговского, составленное по всем признакам немного спустя после его смерти современником и очевидцем татарского погрома, говорит, что жители, затворившиеся в городах, были перебиты; «а инии же крыяхуся в горах и пещерах, и в пропастех, и в лесех — мало от тех остася». В подтверждение этому и летопись рассказывает, что Даниил и Василько, возвращаясь из Венгрии после погрома и подойдя к Берестью, «не возмогоста итти в поле, смрада ради множества избиенных: не бе бо на Володимере не остал живый, церковь святой Богородици исполнена трупья, иные церкви наполнены быша трупия и телес мертвых» (Ипатьевская летопись). Возвращаясь из Венгрии, Батый снова опустошил Волынь и Галицию.

Татары заняли своими кочевьями все половецкие или кипчакские степи, отчего и стали называться Кипчакской ордой. На окраинах Южной Руси расположилось несколько отдельных орд под началом особых темников, которые охраняли Кипчак и наблюдали за покорностью завоеванной страны. Степи таврические и азовские Батый отдал одному из своих родственников, а сам и сын его Сартак с главной ордой стали кочевать в степях поволжских и подонских. Ставка, или орда ханская, от своих золотых украшений называлась Золотой Ордой; это название распространилось и на все царство Батыя. Первоначально хан не имел определенного местопребывания, а впоследствии его резиденция — Сарай — основалась на реке Ахтубе.

Какие же последствия для внутренней жизни Руси вытекли из этой внешней катастрофы, разразившейся над ней?

Окончательное разъединение Северо-Восточной и Юго-Западной Руси

Мы видели, что под влиянием княжеских усобиц и половецких набегов к концу XII века произошло новое размещение русского населения. Это население разбилось географически, отхлынув из Приднепровья, где оно прежде главным образом сосредоточивалось, и уйдя либо в Суздальскую землю, либо в Галицко-Волынскую и отчасти в Смоленскую. Татары еще более усилили это географическое разобщение русского населения. После Батыева погрома Киево-Черниговское Приднепровье уже стало почти пустыней. Киев, так прельщавший прежде князей, пришел в полное пренебрежение. Александр Невский, которому хан пожаловал Киев в 1249 году, не поехал туда и не послал даже наместника. Очевидно, не стоило хлопот. Даниил Романович собирался было занять Киев, но и он в конце концов отступился от своего намерения. Во второй половине XIII века в Киеве совершенно не было русских князей, и им управляли татарские баскаки, пока в начале XIV века хан не отдал Киева путивльским Ольговичам. На полное разорение Киевщины указывает и переселение митрополитов из Киева во Владимир-Залесский. «Около 1300 года, — рассказывает летописец, — митрополит Максим, не стерпя татарского насилия, переселился во Владимир со всем житьем. Тогда же, — замечает при этом летописец, — и Киев весь разбежался». Подобная же участь постигла и города Чернигов и Переяславль-Южный, которые в X–XI веках в иерархии русских городов занимали второе и третье место. Чернигов утратил значение старшего стола в Чернигово-Северской земле. Это значение перешло к Брянску на верхней Десне; в Переяславле же Южном совершенно и навсегда прекратилось княжение; очевидно, уже не над кем было и княжить.

Но куда же девалось из Приднепровья население? Огромное количество его было, как уже сказано, перебито и уведено татарами в плен, но далеко не все. Часть населения спаслась, как о том свидетельствует летопись и сказание о мученической кончине в орде черниговского князя Михаила и боярина его Федора. Население бежало в соседние леса и горы. Такие густые непроходимые леса, настоящие дебри, были на верхней Десне и Оке, в области вятичей. Туда и отхлынула часть населения из Приднепровья во время погрома. Этим и объясняется тот факт, что здешний город Дебрянск сделался главным городом Чернигово-Северской земли после погрома. Этим же объясняется и возникновение в этой области целого ряда новых княжений во второй половине XIII и начале XIV века, каковы: Новосильское, Карачевское и Тарусское, которые потом выделили из себя княжества Одоевское, Воротынское, Белевское, Козельское, Мосальское, Перемышльское, Звенигородское, Волховское, Оболенское и Волхонское. С правобережного Приднепровья население отхлынуло на запад в Карпатские горы. Князь Даниил Романович, возвращаясь из Венгрии, остановился ночевать в Синеводском монастыре и на рассвете увидел «множество бежащих от безбожных татар». На иммиграции населения в Галицко-Волынскую землю основана была и вся реставрационная деятельность князя Даниила Романовича. После ухода татар Даниил, как известно, стал строить в своей земле новые города и возобновлять старые. Очевидно, к нему приливало население, которому он и старался обеспечить безопасность. В конце концов народу у него набралось так много, что Даниил возмечтал низвергнуть иго татар. Эти мечты едва ли были только плодом пылкой фантазии южнорусского князя, а, вероятно, порождены были и сознанием своей силы, своего значения, что, в свою очередь, можно объяснить не чем иным, как приливом населения в Галицкую и Волынскую земли.

В XIV веке Галицко-Волынская земля называлась уже Малой Русью, очевидно в отличие от Великой, лежавшей на северо-востоке. Юрий II, последний галицкий князь, в одной грамоте 1335 года называет себя dux totuis Russie Minoris. Из грамоты прямо видно, что это название относилось к землям Галицкой и Волынской. Название μικρά Ῥωσία встречается и в грамотах Константинопольской патриархии XIV века. Появление этого названия служит характерным указанием на то, что Юго-Западная Русь к тому времени сосредоточилась именно в Галицкой и Волынской землях, что здесь она нашла свои политические, религиозные и культурные центры.

Ко времени этого сосредоточения надо относить и окончательное образование малорусской народности, которая с течением времени покрыла племенное разнообразие населения в Юго-Западной Руси. Основным элементом этой народности сделались те племена, которые наиболее уцелели в Юго-Западной Руси после татарского погрома. Какие же это были племена? По соображению с сообщениями начальной летописи и позднейшими данными можем остановить наше предположение главным образом на волынянах и карпатской руси (белых хорватах). Эти племена поглотили в себе части других племен, сбитых кочевниками на запад, прежде всего уличей и тиверцев, затем древлян и полян, быть может, и часть северян, ассимилировали их и претворили в единую народность. Навстречу этим историческим соображениям как раз идут и соображения тех филологов, которые усматривают особенности малорусской речи впервые в памятниках, писанных в Галицкой Руси. Итак, по отношению к этнографической эволюции, совершавшейся на юго-западе Руси, татары явились только завершителями дела своих предшественников — печенегов и половцев.

Ослабление Западной и Юго-Западной Руси

Процесс распада Руси не ограничился только окончательным разъединением Северо-Восточной и Юго-Западной Руси. Татарское нашествие разрушительным образом повлияло и на ту группировку западнорусских областей, которая установилась было в начале XIII века, как бы предвещая собой образование государств Белорусского и Малорусского. Татарский погром расстроил прежде всего ту группу, в состав которой входили земли Смоленская, Полоцкая и Киевская. Киевская земля, совершенно разоренная татарами, отошла от Смоленска сначала под власть суздальского князя, затем под непосредственную власть татар, а затем под власть путивльских Ольговичей (в начале XIV века). Все связи Киевщины со Смоленском прекратились: ни один из смоленских князей после татарского погрома уже не сидел ни в Киеве, ни в киевских пригородах. Таким образом, татарское разорение не только прямо, но и косвенно ослабило Смоленскую землю, лишив ее той помощи, которую прежде доставляла ей Киевская земля. Это обстоятельство не замедлило отразиться на отношениях Смоленска к Витебску и Полоцку. Обессилевшие смоленские князья уже не в состоянии были сохранить свое влияние в Витебске и Полоцке. Витебск и Полоцк примкнули к новой политической силе, которая выдвинулась на западе во второй половине XIII века, — к Литве. Полочане приняли к себе на главный стол Товтивила, одного из пленников великого князя Литовского Миндовга, а витебский князь признал себя вассалом Миндовга. Так, земли, входившие прежде в состав смоленской политической системы, потянули в разные стороны, и вся эта система разрушилась.

Такая же участь постигла в конце концов и галицко-волынскую группу. Галицко-Волынская земля после Батыева погрома значительно оправилась было от разорения благодаря реставрационной деятельности Даниила Романовича. Могущественный галицкий князь держал в послушании у себя не только своих родичей, но и князей Пинских и имел решительный перевес над Литвой. Этот перевес едва было не привел к подчинению Литвы: на великом княжении в Литве одно время сидел сын Даниила Шварно. Таким образом, галицко-волынская политическая группа готовилась превратиться в обширное западнорусское государство. Но этому в конце концов не суждено было статься. По смерти Даниила Галицко-Волынскую землю постиг новый татарский погром, который нанес такой удар ее могуществу, от которого она уже не могла оправиться. В 1283 году хан Телебуга предпринял поход на Польшу. Татарские полчища наводнили Галицко-Волынскую землю и причинили ей страшные опустошения. Главные силы татар схлынули в Польшу, но часть осталась кормить лошадей на Волыни. Эти татары, по рассказу летописи, «учинили пусту» всю землю Владимирскую. Бесчисленное множество народа, сбежавшегося во Владимир, перемерло от «остою»; а кто выезжал за город «в зажитье», того татары либо убивали, либо забирали в плен. Подобное же произошло и в Галицкой земле, где Телебуга гостил две недели на обратном пути из Польши. Князь Лев Данилович по уходе татар недосчитался 12,5 тысячи человек в одном своем уделе. Погром сильно ослабил Галицко-Волынскую землю, и она уже не могла сохранить своего перевеса над Литвой. В начале XIV века литовские князья отняли у галицко-волынских князей Берестейскую землю, а вслед за этим заняли Пинскую область, где сидели прежде подручники галицко-волынских князей. Наконец, литовский князь Любарт, женившись на дочери владимирского князя, утвердился на Волыни и оторвал ее от союза с Галицкой землей. Лишившись всех своих союзных земель, а в конце концов и династии, Галицкая земля не могла уже удержаться самостоятельно. В 1349 году после борьбы с литовскими князьями ее занял польский король Казимир Великий и уже надолго и накрепко связал ее с Польшей. Так распалась юго-западная группа, начавшая было превращаться в особое Малорусское государство (последние князья Галицкие, как выше было указано, называли себя королями Галиции, Лодомерии и всея Малыя Руси).

Новый, удельный порядок княжеского владения

Дальнейший внутренний распад Руси происходил уже в связи с установлением нового, удельного порядка княжеского владения, которое совершилось не без влияния новых условий жизни, созданных татарским нашествием.

Тенденция к установлению такого порядка проявилась, как мы видели, еще до татар и стояла в связи частью с размножением княжеского рода, распадением его на отдельные ветви, частью с развитием княжеского сельского хозяйства. Но полной оседлости князей все-таки не возникало до самого татарского нашествия. Татарское нашествие ускорило процесс оседания князей. После погрома князьям пришлось самим восстанавливать свои волости, созывать население, отводить ему земли, определять подати и повинности, открывать новые источники доходов. Другими словами — князьям пришлось быть не только правителями обществ, но и их создателями, организаторами народного труда, хозяевами. Но при таких условиях князья естественно должны были дорожить своими волостями, не покидать их до конца жизни и передавать детям. Затем: ввиду грозной силы и власти хана князья стали инстинктивно держаться того, чем уже владели, так как всякие расчеты на новые волости стали неверны: все зависело тут от воли и расположения хана, часто непостоянного и капризного. Это настроение князей ясно выразил князь Лев Данилович Галицкий, которого двоюродный брат, Владимир Васильевич, уговаривал в бытность в Орде не искать под его преемником княжения Волынского. «Чего мне под ним искать после своей смерти, — говорил Лев Данилович, — все мы под Богом ходим; помоги Бог и своим управиться в такое время». Сами татары в состоянии были, конечно, понимать прочное княжеское владение, а не смену князей, ибо постоянное княжеское владение было для них удобнее, покойнее, давало им возможность легче осуществлять свои требования к Руси, чем подвижное, сменное владение. При таких обстоятельствах мало-помалу затихло и наконец прекратилось совершенно передвижение князей со стола на стол, а затем появилась и идея удела, воззрение на территорию княжества со всем несвободным населением как на собственность того или другого князя, которую он может передавать по наследству и отчуждать в другие руки. Старина сохранилась только в отношении к главным городам областей, которые вместе с некоторой властью над младшими родичами стали передаваться ханом в известной очереди. Но старшинство и главный город стали даваться ханом и добываться князьями уже только в придачу к коренному владению, уделу.

Так татары ускорили установление удельного порядка на Руси. В исторической литературе эта роль татар не отмечена и не оценена по достоинству. Наши историки-юристы — Кавелин и Соловьев — выводили удельный порядок из естественного развития княжеских отношений при размножении рода. С размножением рода ослабевают родственные связи и общинное владение естественно рушится, заменяясь семейным, частным. Так объяснял дело Кавелин. Соловьев прибавил к этому еще содействие новых городов, возникших в Суздальской Руси благодаря стараниям князей и поддерживавших князей в их борьбе с родовыми преданиями. Историки-экономисты, как, например, Ключевский, главным фактором, породившим удельный порядок, считают экономическую эволюцию, произошедшую в Суздальской Руси, тот перевес, который получило там земледелие, причем князьям пришлось стать организаторами народного труда. В этих объяснениях правильно отмечены производящие причины. На наш взгляд, к этим внутренним причинам надо присоединить и влияние могучего внешнего фактора, который ускорял и усиливал действие внутренних причин, обострял процесс и вместе с тем обобщал его, делал его не местным только суздальским, но общерусским. Не касаясь Западной и Юго-Западной Руси, которая в течение дальнейшей своей исторической жизни отбилась от главного русла, остановим наше внимание на Руси Северо-Восточной и попытаемся выяснить себе те экономические и социальные условия, которые создались здесь с прибытием татар и которые, в свою очередь, влияли на уклад политической жизни страны.

Экономическая жизнь Северо-Восточной Руси с прибытием татар

Нашествие татар произвело страшное хозяйственное потрясение страны. Погромы 1237–1240 годов лишили множество русских людей всего состояния, которое было или сожжено, или разграблено татарами. Внутренние области Северо-Восточной Руси подвергались такому же разорению и позже, в последней четверти XIII века, во время усобицы между сыновьями Александра Невского, и в первой четверти XIV века, во время борьбы Москвы с Тверью. Опустошения окраинных областей совершались чуть ли не ежегодно. Татары, таким образом, истребляли, уничтожали народный капитал и тем обрекали на прозябание народное хозяйство, которое принуждено было ограничиться почти исключительно добыванием насущного пропитания населению и денег на уплату дани и пошлин русским князьям и татарскому хану. Татары препятствовали накоплению народного капитала и развитию материального благосостояния населения и другими способами. С прибытием их на русское население легла новая дань. В 1257 году зимой, рассказывает летопись, приехали татарские численники и «исщетоша всю землю Суздальскую, и Рязанскую, и Мюромьскую… толико не чтоша игуменов, черньцов, попов, и крилошан, кто зрить на св. Богородицю и на владыку». В том же году приезжали татарские послы и в Новгород и просили десятины и тамги, по новгородцы не поддались, дали царю дары и отпустили послов с миром. Но в 1259 году и новгородцы вынуждены были уступить «и яшася по число: и почаша ездити окаанний по улицам, пишуче домы хрестьяньскыя». В 1275 году «бысть на Руси и в Новегороде число второе из Орды от царя и изочтоша вся, точию кроме священников, и иноков и всего церковного причта». Сначала татары сами собирали дань, посылая особых данщиков или отдавая эту дань на откуп ханским наместникам на Руси — баскакам и бесерменским (восточным) купцам. Обирательство этих лиц вызвало целый ряд восстаний в Ростове, Суздале и Ярославле, после чего ханы стали уже поручать сбор дани русским князьям, которые и отвозили ее в Орду. Дань эта стала называться выходом, и это слово как нельзя лучше характеризует ее значение. Дань эта была действительно выходом, ежегодным изъятием из народного обращения значительной части капитала, успевавшего за это время накопляться в стране. Деньги уходили совсем из страны, не оставались в ней, как княжеская дань, не приводили эквивалентные ценности из-за границы на Русь, как княжеские закупки у иноземных народов. Татары брали дань не натурой, как князья, а серебром, для чего обязали русских князей чеканить серебряные «деньги» с ханским штемпелем, или тамгой. Благодаря этому серебро стало очень редко на Руси, перестало играть прежнюю роль как орудие внутреннего обмена, внутренние расчеты стали производиться натурой, и все вообще хозяйство стало развиваться в обратном направлении, от денежного к натуральному.

Татары не только лишали русское население средств производства и обмена, но и надолго сократили само поле приложения народного труда. Пока они владычествовали на Руси, кочуя по черноземным степям, русское население поневоле должно было сосредоточить свою экономическую деятельность в северной лесной области Европейской России и усиленно эксплуатировать здешние только дары природы. Эти дары, по всем данным, не были так обильны и так щедры, как в лесостепной переходной полосе и даже степной. Как и в Киевской Руси, население занималось рыболовством, бортничеством, охотой. Рыболовство, по всем признакам, получило даже большее значение, чем в Киевской Руси. Акты полны известиями о рыбных озерах, реках, топях и язах[2]в Тверской земле, Ярославском княжестве, Костромском, Нижегородском, Московском и в Рязанской земле, а также и на севере — в Белозерске, Вологде, Устюге Великом и т. д. Но бортничество по климатическим условиям было, конечно, менее развито, чем в Западной и Юго-Западной Руси. В междуречье Волги и Оки и бассейне Оки акты констатируют существование бортей и бортников, но не упоминают об их существовании в областях Белозерской, Вологодской и Устюжской. Видно, что и охотничьи промыслы были менее значительны, чем в Киевской Руси. На севере акты констатируют добывание соболей и белок, существование путиков, перевесищ, тетеревиных ловель. Одно житие (святого Кассиана Учемского) свидетельствует, что в лесах около Углича даже в конце XV и начале XVI века «бияху звери много, лоси и елени и зубри же и буйволы и лисицы и серны, волцы же и медведи». Но южнее по актам не встречаем уже такого разнообразия животного мира. В междуречье Волги и Оки акты упоминают только о бобровых гонах и перевесах для ловли птиц. Общее впечатление, выносимое из всех источников удельной эпохи, таково, что эксплуатация животных богатств в это время уже не имела того значения, какое принадлежало ей в Киевской Руси.

Главенствующее значение в экономической жизни получила теперь та отрасль хозяйства, которая в киевский период выдвинулась только в XII веке, а именно земледелие. И климатические, и почвенные условия Северо-Восточной Руси были неизмеримо хуже таковых же условий Приднепровской, Юго-Западной Руси. Но русскому населению, сбившемуся в Суздальской земле, не было выбора, и потому оно поневоле стало усиленно культивировать землю. Поэтому и по актам удельной эпохи приходится иметь дело больше с пахарями, земледельцами, чем с звероловами, рыболовами и бортниками. Разумеется, при неблагоприятных климатических и почвенных условиях земледелие не щедро оплачивало труд земледельца, и потому в общем экономическая жизнь Северо-Восточной Руси еле теплилась. Люди добывали себе с величайшими усилиями скудное пропитание и средства для уплаты государственных налогов. При таких условиях еле влачила свое существование торговля, особенно внутренняя. Внешний сбыт так или иначе совершался. Для него работала охотничья промышленность и бортничество. Внешний сбыт был необходим для получения серебра на уплату татарской дани. Русские купцы не только торговали с немцами, но ездили даже в Сурож, в Крым, плавали в Грецию, ездили в Орду, сбывая меха, воск, рыбу, покупая оружие, соль, ткани, вина, а главное — драгоценные металлы. Но внутреннего обмена произведениями почти не было, точнее — он был чрезвычайно слабый. На торгах или торжках продавались и покупались некоторые несложные произведения домашней, кустарной промышленности, вроде железных орудий, кожевенных изделий, некоторых съестных припасов и т. п. Внутренняя торговля достигла некоторых успехов только к концу удельной эпохи, в XV веке, когда Русь вообще оправилась несколько от татарских разорений, когда заметно стал накапливаться народный капитал, появилось в обращении гораздо больше денег, чем прежде. В источниках того времени можно уже найти немало указаний на пребывание купцов в том или другом княжестве из других земель. Договоры, заключавшиеся тверскими и рязанскими князьями с московскими, также предусматривали взаимные торговые сношения и ограждали интересы купцов, ездивших торговать в чужие княжества.

Итак, татарские погромы и татарское иго надолго и совершенно искусственно задержали экономическое развитие Руси. К народному организму Северо-Восточной Руси присосался огромный паразит, который вытягивал его соки, хронически истощал жизненные силы, а временами производил в нем большие потрясения. Татары в данном случае явились продолжателями дела печенегов и половцев, с той разницей, что их разрушительное влияние было более сильным и последовательным.

Обеднение населения вследствие разорения, причиняемого татарами, и платежа татарских даней и пошлин, заставило князей того времени с еще большим рвением приняться за сельское хозяйство и промыслы для добывания средств к жизни, чем это было в дотатарскую эпоху. За невозможностью жить на дани и пошлины с населения князья стали все более и более превращаться в сельских хозяев-землевладельцев, все более увеличивать свои села. Навстречу этому стремлению пошло большое предложение рабочих рук со стороны земледельческой массы.

Образование класса перехожих крестьян и дальнейшее развитие княжеского землевладения и хозяйства

Выше было упомянуто, что уже в дотатарскую эпоху появились у нас земледельцы, возделывавшие чужую землю из платы по найму, которую они нередко получали вперед, — наймиты и ролейные закупы. В наймиты шли те земледельцы, которые не могли вести собственное хозяйство или могли вести его только с помощью заработков у других хозяев. Татарское нашествие еще дальше подвинуло социальную эволюцию в этом направлении, содействовало образованию класса безземельных земледельцев, съемщиков и возделывателей чужой земли. Эти перехожие земледельцы стали называться крестьянами — в отличие, очевидно, от поганых, т. е. татар. Класс этот, незаметный до нашествия татар, как-то вдруг появился в огромном количестве после прибытия татар. И это вполне понятно. Татарские погромы XIII и начала XIV века должны были уничтожить огромное количество самостоятельных земледельческих хозяйств, лишить многих земледельцев их крова, скота, хлеба и земледельческих орудий. Вследствие этого многие земледельцы, спасшиеся от смерти или полона, не могли уже вернуться на покинутые пепелища и обзавестись на них вновь самостоятельным хозяйством: для этого у них не хватало нужного капитала. Поневоле им пришлось подсаживаться на землю к тем, у кого имелось хоть какое-либо обзаведение и хозяйственные средства. Часть их садилась к зажиточным людям из своей же братии во дворы в качестве подворников и подсуседков и кормилась около них, помогая им в хозяйстве и получая за это известную долю урожая. Другая часть шла к князьям, боярам и духовенству и садилась на их земли, в их села и деревни, получая от них необходимое для заведения хозяйства вспомоществование деньгами и натурой. За пользование землей и угодьями такие крестьяне пахали на своих государей, косили, жали, рубили лес, дрова, строили хоромы и разные хозяйственные постройки и т. д. Крестьяне получали от владельцев участки земли не на вечность, а во временное владение, до тех пор, пока крестьяне находили для себя удобным оставаться на этих участках, а землевладельцы находили для себя выгодным держать их. Урочные годы устанавливались только для отработки получаемой подмоги. Но крестьянин мог уйти и раньше, заплатив эту подмогу. С течением времени в чисто хозяйственных интересах установился известный срок в году для выхода и отказа крестьян — Юрьев день. Таким образом, мы имеем перед собой арендаторов владельческих земель, уплачивавших аренду своим трудом, а название таких крестьян изорниками в Псковской земле указывает на главный только, но не исключительный род труда, которым оплачивалась аренда, — пахоту (орати). Некоторые землевладельцы предпочитали брать арендную плату с крестьян не трудом, а сельскохозяйственными продуктами. Крестьяне снимали у них землю исполу или из трети и потому и назывались либо половниками, либо третниками. Умножение числа крестьян, которые не в состоянии были без посторонней помощи завести хозяйство, и давало возможность князьям, как и другим зажиточным землевладельцам, все более и более расширять эксплуатацию своих земель и угодий. С другой стороны, с установлением татарской дани князья стали недобирать своей и потому старались возместить недобор наложением на податное население издельных повинностей по своему хозяйству. Поэтому даже и земледельцы, удержавшие свои собственные земли и самостоятельные хозяйства, так называемые черные люди, стали работать на дворец, хотя не так много, как крестьяне-арендаторы. Усилить денежные повинности их не было возможности. С расстройством внешней торговли, с ежегодным отливом денег в Орду народное хозяйство сделало крупные шаги назад по сравнению с хозяйством киевского периода. Деньги почти что исчезли из народного оборота, хозяйство стало чисто натуральным, и земледельцу приходилось расплачиваться с князем преимущественно своим трудом и натуральными продуктами этого труда. При таких условиях князю ничего не оставалось делать, как только расширить по возможности свою запашку и эксплуатацию своих угодий. Княжеское владение в силу всего этого все более и более приобретало характер частной вотчины, крупного землевладельческого хозяйства. Но раз уже создалась такая тенденция, она должна была, в свою очередь, влиять в своем направлении на положение народной массы. Сделавшийся хозяином князь, естественно, стал стремиться превратить все подвластное ему земледельческое население в своих работников. Так как и у черных крестьян не было настоящего права собственности на землю, которая считалась государственной, княжеской, то князья и стали превращать черных крестьян в дворцовых, то есть приравнивать их к тем, которые сели в княжеские села в качестве съемщиков-арендаторов. Эти съемщики-арендаторы, засиживаясь подолгу на арендованной земле, с течением времени становились такими же наследственными пользователями ее, как и черные крестьяне. Вся разница между черными волостями и дворцовыми княжескими селами с течением времени оказалась только в повинностях. Черные люди остались государственными тяглецами преимущественно, не будучи избавлены и от повинностей хозяйственных на князя; дворцовые крестьяне работали преимущественно на дворец, не будучи избавлены и от государственных повинностей.

Но раз создался такой порядок вещей, раз основой материального благосостояния князей стало владение селами и деревнями, непосредственная эксплуатация земли и угодий, собственное хозяйство, князья должны были неизбежно прикрепляться к своим владениям, прежние их временные наделки превращаться в постоянные, наследственные уделы.

Развитие боярского землевладения

Те же самые причины, которые создавали оседлость князей и удельный порядок княжеского владения, обусловили и дальнейшее развитие боярского и церковного землевладения и хозяйства, что, в свою очередь, должно было способствовать установлению удельного порядка.

Мы видели, что уже в XII веке княжеские дружинники перестали удовлетворяться княжеским жалованьем и доходами от управления и стали заводить свои села, сажая в них челядь, рабов. Князья XIII и XIV веков, обедневшие от татарских погромов и даней, а также и от удельного дробления, еще менее, чем их предшественники XII века, могли удовлетворять своих дружинников жалованьем и доходами. Жалованье из казны князья совсем даже перестали выдавать своим боярам и слугам, а кормления на должностях могли предоставлять только скудные. Эти кормления могли быть лишь подспорьем, а не главным источником содержания. Главный источник пришлось отыскивать самим дружинникам, и он был найден в той же земле. Бояре и слуги князей позаняли множество пустопорожних земель и принялись подобно князьям хозяйничать на этих землях, благо что теперь были готовы и рабочие для них руки в лице крестьян, потерявших собственные хозяйства. Князья легко допустили освоение земель боярами и слугами и с течением времени стали даже жаловать их землями, ибо земли в то время сами по себе, при редкости населения, почти что не имели никакой ценности, а населенные при посредстве владельцев, они начинали давать и князю доход. Поселенные на них владельцами крестьяне должны были платить князю дань, судебные и другие пошлины, сами владельцы в известных случаях должны были оказывать военную помощь князю. Необходимо заметить, что в рассматриваемое время только эти соображения, а не какие-либо иные заставляли князей содействовать распространению боярского землевладения. Позже это землевладение распространилось в интересах службы. Но в рассматриваемое время с владением землями не связывалось еще обязательной службы князю, во владении которого находились земли. Бояре и слуги, как и в киевский период, служили кому хотели, и князья в своих договорах прямо гарантировали им право вольного перехода с сохранением вотчин. «Боярам и слугам вольным воля, — гласят эти договоры, — а села и домы им свои ведати, а нам в них не вступатися».

Итак, бояре и вольные слуги в удельное время окончательно сделались землевладельцами и позаняли огромное количество земель. Они, как мы видели, не утратили и права свободного перехода, но едва ли уже пользовались им в широких размерах. Это право стало уже политическим анахронизмом, противоречившим их экономическим интересам, которые привязывали их к месту нахождения имений. Поэтому, перебирая фамилии бояр, действовавших в том или другом княжестве, мы по большей части встречаемся с одними и теми же фамилиями. Оседлость боярского класса в удельное время можно считать фактом, не подлежащим сомнению, отъезды были сравнительно редким явлением. Но оседлый класс дружинников естественно привязывал к месту и своего вождя, около которого он группировался, которого охранял и поддерживал и которому помогал в правительственной деятельности.

Развитие церковного землевладения

Не менее бояр освоили и приобрели себе земель и церковные учреждения, епископские кафедры, соборные церкви и в особенности монастыри. Мы знаем, что и до нашествия татар князья стали наделять церкви именьями вместо десятины. После татарского погрома этот способ материального обеспечения духовенства стал уже преобладающим, господствующим. Князья стали жаловать духовенству преимущественно земли пустые или же населенные, а не готовые доходы, которых было очень мало у самих князей. Так называемая руга, заступившая место прежней десятины, отошла теперь на задний план, стала жаловаться князьями изредка и в небольших размерах в виде некоторой подмоги бедным церквам. Черному и белому духовенству пришлось теперь содержать себя главным образом собственным сельским хозяйством, собственной предприимчивостью и трудом. Это был железный закон, которому при всеобщем обеднении и разорении должны были одинаково подчиниться и князья, и бояре, и духовенство.

Татары так много брали с Руси ее средств, что уже никому внутри страны не давали возможности жить на готовом, без труда и хозяйственных забот. При таких условиях монастыри и другие церковные учреждения принялись занимать земли и для крепости выпрашивать на них подтверждения князей или же прямо выпрашивать земли.

Князья охотно предоставляли церкви занимать пустопорожние земли, которые не приносили для них дохода, а иногда из усердия жаловали и населенные земли. Количество церковных земель таким путем страшно выросло, так что, когда кончилась удельная эпоха, в руках духовенства оказалось около 1/3 всех земель, находившихся под культурой. Об этом говорил царь Иван Васильевич Грозный на соборе 1551 года. Монастыри и вообще церковные учреждения еще более, чем княжеские дружинники, имели возможность развивать сельское хозяйство. Прежде всего в их руках должен был скапливаться больше, чем в руках княжеских дружинников, потребный для того капитал. Татарские ханы предоставили русскому духовенству податные льготы, и то, что уходило из рук дружинников к татарам, то оставалось в руках духовенства. Средства его как-никак пополнялись притоком благочестивых вкладов и пожертвований; и, наконец, монастыри отличались большим скопидомством, большей бережливостью, чем светские владельцы. Поэтому и обедневшие земледельцы легче всего могли устроиться хозяйством на землях монастырских и вообще церковных, легче всего могли раздобыться здесь подмогой и ссудой. Но самое главное, что должно было привлекать бродячее крестьянское население на земли церковные, — это разнообразные льготы, дававшиеся здесь крестьянами.

Иммунитеты церковных и боярских имений; сближение их с княжествами

Устраивая хозяйство на занятой земле, монастыри и другие церковные учреждения прежде всего выхлопатывали у князей льготы от податей и повинностей для крестьян, которые сядут на нови, на 3, 5, 10 и более лет. Князья по религиозным, а частью экономическим побуждениям, ввиду будущих выгод от заселения страны, давали просимые льготы. Дело не ограничивалось этим. Поселившиеся на церковных землях крестьяне попадали в разряд людей церковных и потому освобождались от суда княжеских чиновников иногда совсем, а большей частью за исключением важнейших уголовных дел — о душегубстве, разбое и татьбе с поличным. Вместе с этим они получали и другие льготы. Поэтому и в жалованных грамотах сплошь и рядом встречаем такие выражения: «А наместницы мои и волостели и их тиуны не въезжают к их людям ни по что, ни судят их, а тех людей ведает и судит игумен NN сам»; или: «Который суд будет межи монастырских людей, судит их и дворян дает монастырский тивун один, нашим судьям не надобно ни по что». Княжеские судьи вступаются лишь тогда, когда одна из тяжущихся сторон подлежит их юрисдикции, и тогда по общему правилу устраивается вопчий или смесный суд судей княжеских и монастырских. Кроме того, как сказано, княжеские судьи выступают иногда на сцену, когда дело идет о разбое, душегубстве и татьбе с поличным, но далеко не всегда. Монастырские и церковные люди сплошь и рядом освобождались от всех податей и повинностей в пользу князя. «Тем людям, — читаем мы в княжеских жалованных грамотах, — ненадобе моя дань, ни писчая белка, ни ям, ни подвода, ни мыт, ни тамга, ни иная которая пошлина». Правда, что эти подати и повинности не слагались совсем с крестьян: крестьяне должны были нести их в пользу владельца. Но, во всяком случае, они должны были оставаться при этом в выигрыше. В интересах владельцев было уменьшать эти подати и повинности по сравнению с княжескими, чтобы привлекать и удерживать крестьян, а главное — крестьяне освобождались от обременительных въездов княжеских чиновников, от корма и подарков им, от подвод и т. д. Эта льгота сама по себе была столь значительной, что иногда составляла предмет пожалования.

Церковные крестьяне не освобождались от платежа даней князю, но эту дань представлялось собирать владельцам и вносить ее в княжескую казну в виде ежегодного оброка: «Даст игумен оброку в мою казну на всякой год три рубля, а опричь того оброку, ненадобе им никоторая дань… ни пошлина». Или: «А привозят то серебро сами, да отдают моему казначею, а даньщики мои в те их слободки и деревни к ним не въезжают, ни дани с них не емлют, ни писец их мой не пишет». Княжеские чиновники въезжали в села и деревни и по другим надобностям, не только за данью. И от этих въездов обыкновенно освобождаются церковные крестьяне: «У тех людей монастырских мои князи и бояре и дети боярские и всякие ездоки не ставятся никто, ни корма, ни подвод, ни проводников не емлют».

Благодаря всем этим льготам и преимуществам крестьяне особенно охотно оседали в монастырских и церковных имениях, что, в свою очередь, побуждало монастыри и церковные власти всячески расширять свое землевладение, развивать свое хозяйство. Это сделалось, можно сказать, главным интересом церковников, как о том свидетельствовали в начале XVI века преподобный Нил Сорский, Максим Грек и другие ревнители благочестия, недовольные господствующим направлением в жизни монашества и белого духовенства.

Результатом этого было подчинение огромной части земледельческого населения монастырям и другим церковным учреждениям, и не только в хозяйственном, но и в политическом отношении. Монастырские и церковные вотчины сделались маленькими государствами, владетели которых обладали правом суда и податного обложения над своими подданными. Если княжества по преобладанию в них хозяйственных интересов и деятельности близко подошли к частным имениям, вотчинам, то и эти последние, в свою очередь, сделали шаги навстречу княжествам и превратились в маленькие государства.

И это справедливо не только относительно церковных, но и относительно боярских вотчин. До последнего времени в нашей литературе господствовало мнение, что боярские вотчины не пользовались у нас теми же иммунитетами, какими пользовались церковные имения, или, точнее сказать, пользовались очень редко. Это мнение основывалось просто на том, что мало было известно льготных грамот, выданных боярам. Сергеевич в своих «Юридических древностях» насчитал их всего 19. Но затем Юшков открыл в архиве Министерства юстиции более полсотни грамот, несудимых и льготных, выданных в удельное время и в первой половине XVI века светским вотчинникам и сохранившихся большей частью в списках XVII века. Нет основания думать, что найденным в настоящее время количеством исчерпывается вся их наличность. Русские князья XIII–XV веков смотрели на свои права главным образом как на доходные статьи и потому считали себя вправе распоряжаться ими, как своим частным достоянием, отчуждать их в частные руки и т. д. Политические права, которые князья предоставляли владельцам, сплошь и рядом были оплатой их службы, подобно тому как иммунитеты духовенству были оплатой его богомолья.

Таковы были социальные результаты, выяснившиеся в удельную эпоху в связи с тогдашним экономическим регрессом, на который немалое влияние оказало татарское нашествие и владычество. Произошло падение землевладения и самостоятельного хозяйства значительного количества земледельцев; развилось в больших размерах княжеское, боярское и церковное землевладение и хозяйство, которое стало вестись главным образом при помощи крестьян-арендаторов. Эти крестьяне-арендаторы попали не только в экономическую, но и в юридическую зависимость от своих землевладельцев, которым они во многих случаях стали подсудны и подвластны. Холопство перестало играть роль главной основы частного землевладения и хозяйства, хотя оно и продолжало развиваться. Источники его остались те же самые, что и в предшествующую эпоху. Но оно теперь расчленилось, разделилось на несколько разрядов. Прежние обельные холопы получили название полных. Наряду с ними появились холопы докладные, продававшиеся на ключ, то есть на услужение в качестве сельских приказчиков, ключников и тиунов, и холопы кабальные, которые занимали деньги и обязывались кредитору служить «по вся дни» на его дворе по кабале, то есть по заемному обязательству, за рост, а не в погашение займа. Вся эта хозяйственная обстановка, все эти новые условия сельскохозяйственной промышленности заставляли князей, как и других землевладельцев, устраиваться на постоянное житье в местности, быть домоседами и, сидя по своим дворцам, вести свое хозяйство, привлекать рабочий люд и руководить его трудом.

Глава четырнадцатая

Политический строй Северо-Восточной Руси в удельную эпоху

Прекращение деятельности городских веч

Татарское нашествие со всеми сопровождавшими его последствиями ускорило и тот самый процесс жизни, который приводил к упадку значения, а затем и к окончательному прекращению деятельности городских веч в Северо-Восточной Руси.

Уже во второй половине XII века, в эпоху интенсивного заселения края колонистами с юга, князья Северо-Восточной Руси обнаруживали тенденцию стать хозяевами страны, ее господами как ее создатели и устроители. Припомним, что уже Андрей Боголюбский чинился самовластцем в Суздальской земле и знать не хотел ни своих бояр, ни народного веча. Андрей, как известно, стал жертвой своей внутренней политики и погиб от заговора недовольных его самовластием. После его смерти старые вечевые города — Ростов и Суздаль — попытались было стать хозяевами в стране, посадить князей по своей воле и на своей воле. Но им не удалось достигнуть этого, ибо у них не оказалось прочных, старинных связей с остальным населением, прибывшим недавно, посаженным на землю князьями-колонизаторами, и прежде всего с пригородами Суздальской земли. Владимирцы отказались признать князей, выдвинутых ростовцами и суздальцами. В произошедшей затем междоусобной борьбе старые вечевые города потерпели полное поражение. В Ростово-Суздальской земле, таким образом, уже до татар князь становился господином положения, а вече отходило на задний план. Самый состав населения в Ростово-Суздальской земле должен был благоприятствовать усилению князя за счет веча. Население это состояло из обывателей мелких сел и деревушек, разбросанных на огромных расстояниях. Скученных, крупных селений, торгово-промышленных городов было мало, а потому и веча главных городов не могли приобрести того засилья, которое они получили в других областях Русской земли. Татары завершили эту политическую эволюцию Северо-Восточной Руси. Города во время их нашествия подверглись страшному разорению, обеднели и обнищали. Вследствие упадка промыслов и торговли они не могли долгое время и поправиться сколько-нибудь значительно. При таких условиях и жителям их приходилось уже думать больше о насущном хлебе, о завтрашнем дне, а не о политике. С утверждением татарского владычества над Русью назначение и смена князей стали зависеть от воли хана. Поэтому сама собой пала и важнейшая функция веча — призвание и изгнание князей. Если и собирались веча, то только в экстренных случаях, и притом в виде мятежа. «Избави Бог, — пишет, например, летописец под 1262 годом, — от лютого томленья басурманьского люди Ростовская земля: вложи ярость в сердца крестьянам, не терпяще насилья поганых, изволиша вечь и выгнаша из городов, из Ростова, из Володимеря, из Суздаля, из Ярославля, окупахут бо ти окаяньнии бесурмени дани» (Лаврентьевская летопись). Или под 1289 годом: «Князь Дмитрий Борисович седе в Ростове. Умножи же ся тогда татар в Ростове, и гражане створше вече и изгнаша их, а имение их разграбиша» (Воскресенская летопись) и т. д. Итак, из двух сил, руководивших обществом в Киевской Руси, в северо-восточной удельной эпохе осталась одна — князь.

Зависимость князей от татарского хана; порядок княжеского владения

Но эта политическая сила при всем том не сделалась независимой. В 1243 году великий князь Ярослав Всеволодович отправился к Батыю, который, по рассказу летописи, принял его с честью и сказал ему: «Ярославе! Буди ты старей всем князем в русском языце». На следующий год поехали и другие князья к Батыю «про свою отчину»: «Батый асе почтив я честью достойной и отпустив я, рассудив им, когождо в свою отчину» (Лаврентьевская летопись). Тот же порядок продолжался и после. Обыкновенно ханы утверждали как великим, так и местным князем того, кто имел на то право по родовым или отчинным основаниям, действовавшим в тогдашнем обычном княжеском праве. Вследствие этого на великом княжении Владимирском в XIII веке садились по очереди старшинства князья: Ярослав Всеволодович, брат его Святослав, сын Александр Ярославич Невский, другой сын — Ярослав Тверской и третий — Василий Костромской, затем старший внук Димитрий Александрович, следующий Андрей Александрович, затем Михаил Ярославич Тверской. Таким образом, в преемстве старшего великокняжеского стола соблюдался приблизительно старый киевский обычай. Но в замещении всех других княжеских столов установился, как уже было указано в свое время, новый, вотчинный порядок — переход от отцов к сыновьям, а при неимении таковых — к ближайшим родственникам. Таким образом, например, в Ростове после Константина Всеволодовича княжил его старший сын Василько, которому наследовал сын его Борис и т. д., в Рязани после Ингваря Игоревича княжил сын его Олег, затем внук Роман Ольгович, правнук Федор Романович, у которого не осталось потомства, почему в Рязани стал княжить брат его Константин Романович и т. д. Ханы большей частью утверждали на княжение того, кому оно следовало по обычаю. Но при всем том ханский суверенитет имел не формальное, а чисто реальное значение. Князья платили хану выход со своих княжеств и дары за ярлыки на княжение. Поэтому в XIV веке ханы стали давать великое княжение Владимирское не тем князьям, которым оно следовало по порядку старшинства, а тем, которые умели их перепросить, дать им больше даров. Таким образом, например, в 1341 году вышел из Орды на великое княжение шестнадцатилетний московский князь Семен Иванович, «и вси князи русский под руце его даны, и седе на столе в Володимери» (Воскресенская летопись).

В 1359 году хан отдал ярлык на великое княжение малолетнему Димитрию Ивановичу Донскому, бояре которого сумели перекупить этот ярлык, выпрашивавшийся одновременно и князем Суздальским Димитрием Константиновичем. В конце XIV века у хана стали перекупаться ярлыки уже не только на великое княжение Владимирское, но и на уделы. Таким образом, например, московский князь Василий Дмитриевич перекупил ярлык на княжество Нижегородское, который дан был перед тем отчичу, Борису Константиновичу. В данном случае хан по отношению к князьям стал играть ту же самую роль, какую играли веча главных городов в Киевской Руси, сажавшие князей сплошь и рядом без внимания к их родовым счетам.

Власть великого князя Владимирского до конца XIV века

Какие взаимные отношения установились при татарах между князьями Северо-Восточной Руси? До конца XIV века великие князья Владимирские имели известную власть над всеми другими князьями, хотя ни содержание этой власти, ни ее размеры не выступают вполне определенно по источникам. Летописи глухо говорят о том, что другие князья были «под рукой» великих князей. Выше было приведено свидетельство летописи о том, что великому князю Семену все русские князья были «под руки» даны. О Димитрии Донском пишется, что он «призва вся князи Русские земли, сущая под властию его» (Воскресенская летопись). Подручничество князей дает себя выследить в фактах лишь в том, что удельные князья во время общерусских походов становились под знамя великого князя Владимирского. Великий князь Владимирский, по всем признакам, был представителем всех русских князей перед ханом, был первоначально единственным князем, который знал Орду, то есть ездил хлопотать перед ханом за интересы Русской земли, получал от него приказы и т. д. Все эти особые права и преимущества в связи с владением Владимирским округом и были причиной борьбы князей разных линий за великое княжение Владимирское.

Последняя борьба за великое княжение Владимирское произошла при Димитрии Ивановиче Донском. В 1367 году князь Димитрий Иванович заложил в Москве каменный кремль и начал всех князей приводить под свою волю, между прочим и князя Михаила Александровича Тверского. Михаил, не желая подчиняться, обратился за помощью к зятю своему Ольгерду, великому князю Литовскому. Несколько раз литовские войска вступали в московские владения, подвергали их опустошениям. Великий князь Димитрий Иванович пускал против них не только полки князей московских уделов, но и рязанские Олега Ивановича, пронские князя Владимира Дмитриевича. Не успев в своем деле с литовской помощью, Михаил в 1371 году отправился в Орду и возвратился оттуда с ярлыком на великое княжение Владимирское и ханским послом Сарыхожей. Но Димитрий не пустил Михаила на великое княжение, задарил Сарыхожу и затем сам отправился в Орду, задарил там хана, ханш и всех князей и вновь получил ярлык на великое княжение. Михаил, со своей стороны, вновь отправился в Литву и возбудил Ольгерда против Москвы. В произошедшей затем борьбе великий князь Димитрий Иванович водил с собой на ратное поле тестя своего Димитрия Константиновича Суздальского с двумя братьями его и сыном, двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского, троих князей Ростовских, князя Смоленского, двоих князей Ярославских, князя Белозерского, Кашинского, Моложского, Стародубского, Брянского, Новосильского, Оболенского и Тарусского. Борьба кончилась тем, что Михаил Александрович признал себя «младшим братом» Димитрия, равным Владимиру Андреевичу, обязался не искать под Димитрием великого княжения Владимирского, садиться на коня и ехать на войну, когда сам великий князь или брат его Владимир Андреевич сядут на коня, или послать своих воевод, если они пошлют воевод: обязался сообща определять свои отношения к татарам, давать им дань или не давать, биться с ними, если дело дойдет до войны, воевать вместе против Литвы, жить с Великим Новгородом и Торжком, как встарь.

Все эти подробности борьбы за великое княжение Владимирское, а равно и договор великого князя Димитрия Ивановича с Михаилом Тверским, обеспечивающий его послушание великому князю Владимирскому, показывают, в чем состояла власть великого князя Владимирского. Власть эта была военно-политическая. Местные князья обязаны были выходить на войну по зову великого князя, не вести никакой самостоятельной внешней политики. Значение великого князя Владимирского выступает затем довольно явственно и в последовавшей затем борьбе Димитрия Ивановича Донского с татарами и Рязанью. В 1380 году Димитрий собрал против Мамая огромную рать в 150 тысяч человек. В состав этой рати вошли полки не только московских уделов, но и подручных князей Ростовских, Ярославских, Белозерских; и тверской князь присылал свои войска с племянником своим, Иваном Всеволодовичем Холмским. Олег Рязанский, из страха перед татарами не присоединившийся к великому князю, после куликовского поражения татар должен был бежать в Литву из боязни репрессии, и Димитрий Иванович за ослушание Олега отнял было у него Рязань. Когда они помирились затем и заключили договор, Олег признал себя «младшим братом» Димитрия, равным Владимиру Андреевичу, обязался быть заодно против Литвы, а с Ордой находится в тех же отношениях, как и московский князь. Значит, Олег стал к Димитрию Ивановичу Донскому в такое же подчиненное положение, как и Михаил Тверской. Для характеристики этого положения можно привести некоторые данные из договора с Дмитрием Ивановичем его двоюродного брата, Владимира Андреевича Серпуховского, к которому приравнивались князья Олег и Михаил: «Тебе, брату моему младшему, князю Владимиру, держать подо мной княженье мое великое честно и грозно; тебе, брату моему младшему, служить без ослушания» и т. д.

Эмансипация Рязани и Твери от подчинения великому князю Московскому и Владимирскому

В XV веке князья Тверские и Рязанские эмансипировались от подчинения великому князю Владимирскому. Великое княжение Владимирское могло держаться грозно и честно лишь тогда, когда великие князья были на Руси представителями хана, пользовались его авторитетом и военной помощью. Но к половине XIV века Орда ослабела и великий князь не только не получал оттуда поддержки, но уже находился в частом конфликте с татарскими ханами, выступил в роли вождя в борьбе за освобождение от владычества татар. При таких условиях он вынужден был договорами с князьями закреплять свою власть и свой авторитет. Договоры бывают действительны лишь тогда, когда они могут быть во всякое время поддержаны силой. Но великий князь Московский, хотя и присвоил себе великое княжение Владимирское, не был еще в таком положении в конце XIV и первой четверти XV века. Его силы парализовались не только Ордой, которая по временам враждебно выступала против него, но и Литвой, которая во всякую минуту готова была поддерживать против него местных князей. При таких условиях князья Рязанские и Тверские стали исподволь занимать самостоятельное положение относительно великого князя всея Руси. В договоре, заключенном с великим князем Василием Дмитриевичем в 1402 году, рязанский князь Федор Ольгович хотя и признал себя младшим братом и обязался не приставать к татарам, но при всем том выговорил себе право отправлять посла (киличея) с подарками в Орду, право принимать у себя татарского посла для добра христианского с честью, уведомляя только обо всем и обо всех ордынских вестях великого князя Василия. Еще знаменательнее договор, заключенный с Василием Дмитриевичем Тверским князем Михаилом около 1398 года. В нем Михаил уже не называется младшим братом, а просто братом и дает обязательства, равнозначительные с обязательствами своего контрагента, — быть за один на татар, литву, немцев и ляхов. Это обоюдостороннее обязательство развито в договоре таким образом: если пойдет на московских князей сам царь, или рать татарская, или литва, или немцы, или ляхи и великий князь Московский с братьями сядут на коней, то Михаил пошлет двоих своих сыновей да двоих братаничей, оставив одного сына у себя; если же татары, литва или немцы нападут на Тверское княжество, то московский князь обязан сам садиться на коня и с братьями. Великий князь, обязывая тверского князя, его детей и внучат не брать любви, то есть не входить в договоры с Витовтом и Литвой, в то же время и сам за себя и братьев обязался не заключать договоров без тверского князя, его детей и внучат. Тверскому князю предоставлялась полная свобода в сношениях с Ордой: «А к Орде ти, брате, и ко царю путь чист, и твоим детям, и твоим внучатам, и вашим людям». Наступившая в роде московских князей усобица еще более содействовала освобождению от подчинения им князей Тверских и Рязанских, которые за это время тесно примыкали к великому князю Литовскому.

Подчинение великим князьям Московскому, Тверскому и Рязанскому удельных князей

Таким образом, с конца XIV и в течение первой половины XV века в Северо-Восточной Руси было уже не одно великое княжение, а три — Московское, Тверское и Рязанское. С Московским великим княжением связано было неразрывно великое княжение Владимирское, вследствие чего и московскому великому князю подчинялись не только его родичи, но и князья других уделов, например ростовские, суздальские, ярославские и др. Тверскому великому князю и рязанскому подчинялись только их родичи. Об этом подчинении родичей старшему или великому князю свидетельствуют как договоры этих великих князей с другими великими же князьями, так и договоры великих князей с младшими родичами. Выше уже упомянуто обязательство великого князя Тверского перед Московским посылать на помощь своих сыновей и братаничей. Значит, младшие удельные князья должны были выходить на войну по приказу старшего. Тверской князь Борис Александрович, заключая в 1427 году договор с Витовтом, прямо оговорил: «Дядьям моим, братьям и племени моему — князьям, быти у меня в послушании: я, князь великий Борис Александрович, волен, кого жалую, кого казню, и моему господину деду, великому князю Витовту, не вступаться; если кто из них захочет отдаться в службу к моему господину деду с отчиной, то моему господину деду с отчиной не принимать; кто из них пойдет в Литву, тот отчины лишится, — в отчине его волен я, великий князь Борис Александрович». Из договоров великих князей с удельными видно, что послушание последних выражалось в обязанности их садиться на коней и ехать на войну, когда великий князь сам сядет на коня или пошлет своих сыновей или других младших братьев, и в обязанности посылать воевод, если великий князь пошлет своих воевод. Великие князья получали от ханов ярлыки на всю землю, в том числе и на уделы младших родичей. В 1412 году великий князь Тверской Иван Михайлович, которому не хотел подчиняться удельный князь Юрий, говорил: «Ярлык царев дан ми есть на всю землю Тверскую, и сам Юрий в ярлыце царем дан ми есть». В силу этого удельные князья не могли отдаваться со своими отчинами в подчинение другим князьям, обязаны были, собирая дань по разверстке, отдавать эту дань великому князю, а великий князь уже отвозил в Орду. Поэтому великий князь Василий Васильевич Темный и наказывал в своем духовном завещании: «Как начнут дети мои жить по уделам, то княгиня моя и дети пошлют писцов, которые опишут их уделы по крестному целованию, обложат данью по сохам и по людям, и по этому окладу княгиня и дети мои станут давать в выходы сыну моему Ивану».

Итак, удельные князья Северо-Восточной Руси в военно-политическом отношении подчинялись до конца XIV века великому князю Владимирскому, а с конца XIV века уже трем великим князьям — Московскому-Владимирскому, Тверскому и Рязанскому, которые были независимы друг от друга и определяли свои отношения договорами, варьировавшимися в зависимости от обстоятельств их заключения. Некоторые исследователи, особенно Сергеевич, склонны точно таким же образом смотреть и на отношения младших удельных князей к местным великим. Они признают, что подчинение младших князей старшим не было каким-либо порядком, государственно-правовым обычаем, что князья de jure все были равноправны, и отношения подчинения устанавливались между ними только в силу договоров, в зависимости от обстоятельств каждого данного момента. Но такая концепция междукняжеских отношений удельной эпохи едва ли может быть принята. Если вникнуть в содержание договоров старших князей с младшими, то легко заметить, что договоры пытаются гарантировать такие отношения между ними, которые признавались нормальными, подтвердить государственно-правовую старину.

Внутренняя самостоятельность уделов

Подчинение младших князей великим ограничивалось обязательным союзом против недругов, военной помощью, взносом татарского выхода в великокняжескую казну, что, в свою очередь, обусловливалось отсутствием у младших князей права самостоятельных сношений с Ордой. Но во всем остальном младшие князья были свободны и независимы. Договоры гарантировали им неприкосновенность их владений и полное право распоряжаться ими, не порывая только связей их с великим княжением. «Тебе знать свою отчину, а мне свою» — вот обычная статья в этих договорах. Договаривающиеся обязывались обыкновенно не покупать сел в уделах друг у друга, не позволять этого и своим боярам, не давать жалованных грамот на владение в чужом уделе, не держать закладной и оброчников, давать суд и управу на своих подданных по искам других князей или их подданных, не присылать в удел друг другу приставов и не судить судов. Боярам и вольным слугам в этих договорах обыкновенно обеспечивалась свобода перехода от одного князя к другому, причем они сохраняли и свои имения в уделе покинутого князя. Князья обязывались не принимать к себе письменных людей или численных, а также слуг «под дворским», владевших землями: кто из таких слуг переходил на службу другого князя, тот лишался своих земель в уделе прежнего князя. Младшие удельные князья, таким образом, пользовались полной самостоятельностью во внутреннем управлении своими княжествами. Они делили эти княжества между своими детьми, выделяли из них «опричнины» на прожиток по смерти своей своим княгиням, завещали эти княжества родственникам или чужим князьям и т. д.

Сближение княжеств с частными вотчинами

Мы рассмотрели взаимные отношения князей Северо-Восточной Руси в удельную эпоху. Взглянем теперь на отношения их к своим владениям, к территориям княжеств и жившему на них населению. Князья, как мы видели, остались в Северо-Восточной Руси единственными хозяевами, господами в своих княжествах. Вследствие всеобщего обеднения страны и невозможности жить доходами от управления князья позаняли в своих княжествах множество земель и промысловых угодий и развили в обширных размерах свое дворцовое хозяйство, для которого они привлекли значительную часть сельского населения к разным работам и повинностям. Доходы с этого хозяйства стали главным средством их содержания, а доходы от управления только известным подспорьем. Сделавшийся крупным хозяином князь стал рассматривать и все свое княжество как огромное хозяйственное учреждение, как вотчину и потому стал распоряжаться им подобно всем вотчинникам, делить его между своими наследниками, выделять из него части на прожиток своей жене и дочерям, иногда передавать зятьям, как было, например, в Ярославле, где князь Василий Всеволодович передал удел зятю Федору Ростиславичу Смоленскому. Вследствие размножения некоторых ветвей княжеского рода и многочисленных переделов их владений получились с течением времени такие микроскопические княжества, которые были не больше любой боярской вотчины. Ключевский на основании свидетельств жития одного святого, подвизавшегося на Кубенском озере, рисует одно из этих княжеств — Заозерское в таком виде: столица его состояла из одного княжеского двора, находившегося при впадении речки Кубены в Кубенское озеро, а неподалеку от него стояла «весь Чиркова». Вы видите перед собой, таким образом, обычную помещичью усадьбу, не более. Многие из княжеств, образовавшихся в Ростовском крае, заключали в себе села и деревушки, раскинувшиеся по небольшим речкам, как, например, Ухтома, Кемь, Андога, Сить, Курба, Юхоть и т. д.

Многочисленные удельные князья стали походить на вотчинников-землевладельцев не только по размерам своих владений, но и по роду своей деятельности. Не суд и управа как таковые стали теперь наполнять их время, а хозяйственные заботы, хозяйственные дела; и обычными сотрудниками их и советниками стали не бояре, думающие о ратном деле и строе земском, а их приказчики, которым они поручали отдельные отрасли своего обширного хозяйства. Таковы были: дворский, или дворецкий, которому подведомственны были все пахотные земли князя со всем работавшим на них населением, и затем путные бояре, администраторы путей, или совокупности того или другого разряда хозяйственных угодий, каковы: стольник, заведовавший всеми рыбными ловлями и рыболовами, ловчий, заведовавший звериными «путиками» и звероловами, бобровничий, чашник, заведовавший всеми бортными угодьями и бортниками, конюший, сокольничий. Так как все эти угодья не были сосредоточены в одном месте, а были разбросаны по всему княжеству, то и ведомства путных бояр не были территориальными округами, а именно путями, которые перерезывали княжества в разных направлениях. Все эти приказчики князя и составляли его обычный совет или думу, с которой он совещался не только о хозяйственных делах своего княжества, но и о таких, которые можно назвать государственными. Как у частных владельцев, так и у князей на должностях были не только свободные, но и рабы. Казначеи, ключники, дворские, посольские, тиуны сплошь и рядом были из холопов, как это видно из духовных грамот князей, в коих эти лица отпускались на волю. Даже в управлении населением, не привлеченным к работам по дворцовому хозяйству, у князей стал преобладать чисто владельческий, хозяйственный интерес. Территории удельных княжеств поделены были в административном отношении на уезды, с центральными городами, а уезды на волости. Для суда и управления князья отправляли в уезды наместников, в волости волостелей или своих тиунов. Наместник, сидевший в центральном городе уезда, чинил суд и управу по всем делам в окологородной волости, а по делам о душегубстве, разбое и татьбе с поличным — в пределах всего уезда; волостели или тиуны чинили суд и управу в волостях по всем делам за исключением тех, которые подлежали суду наместника. При наместниках и волостелях состояли исполнительные чиновники — праветчики и доводчики, пристава, подвойские. Главной целью этого управления было не столько обеспечение общественного порядка и прав личности, сколько извлечение доходов и содержание слуг. Наместники и волостели чинили суд совершенно формально, не входя во внутреннюю оценку доказательств. Суд творился, так сказать, сам собой, по заведенным исстари порядкам, за соблюдением которых следили судные мужи из местного общества, а судьи сидели и своего прибытка смотрели, то есть с кого и сколько взять судебных штрафов и пошлин. Половину этих доходов получали обыкновенно князья, а половина шла судьям. Наместники и волостели, кроме того, получали с населения кормы натурой и деньгами — въезжее, рождественский, великоденный и петровский. Князья и посылали на эти должности своих бояр и слуг, чтобы покормиться, а потому и не дозволяли им подолгу оставаться на своих должностях, дабы дать возможность всем своим слугам перебывать на этих доходных местах.

Смотря на должность наместников и волостелей преимущественно с точки зрения финансовой, князья поэтому легко выдавали так называемые несудимые грамоты, освобождавшие население боярских и церковных имений от суда наместников и волостелей и подчинявшие его суду владельцев. Это была такая же материальная милость владельцам, как и посылка бояр и слуг на кормления. От суда наместников и волостелей освобождались обыкновенно и сами владельцы таких привилегированных имений. Их судил сам князь или его боярин введенный, то есть специально на то уполномоченный.

Элементы государственности в удельном порядке

Соединяя в одно целое черты, характеризующие отношения князей друг к другу, к территории и населению, некоторые исследователи, особенно Чичерин в «Опытах по истории русского права», приходят к отрицанию государственных начал в удельном порядке. По мнению Чичерина, в удельной жизни господствовало только частное право, а не государственное. Князья в своих уделах не различали оснований, на которых владели городами и всей территорией удела, с одной стороны, и каким-нибудь мелким предметом своего обихода, с другой стороны, вроде утвари и одежды, и в своих духовных завещаниях безразлично благословляли своих сыновей городами и волостями, иконами, цепью, шапками и шубами. Междукняжеские отношения регулировались договорами, а договор — факт частного права. Стало быть, ни в отдельных уделах, ни во всей Русской земле не существовало ни государственной власти, ни государственных понятий и отношений в среде князей. Не было их и в отношениях князей к населению: князья были владельцами земли, а со свободными жителями их связывали только договорные отношения: эти жители оставались в княжествах, пока хотели, и князь не мог принудить их оставаться, и уход их не рассматривался как измена. Но такая характеристика удельного строя при всей ее яркости страдает односторонностью. Градовский в «Истории местного управления в России» справедливо указал, что князья в своих завещаниях, ставя рядом города, волости, свои села и движимость, передают наследникам разные предметы владения. Села, например, и вещи они передают целиком как полную собственность, а в волостях только доходы и права управления. Это служит для Градовского доказательством, что в удельном периоде существовали понятия, выходившие из сферы гражданского права и имевшие характер понятий государственных. В добавление к этому можно присовокупить, что далеко не со всем свободным населением уделов князья связаны были договорными отношениями. Это касалось только бояр и вольных слуг, для которых князья выговаривали в договорах право свободного перехода. Но крестьян, письменных или численных людей, плативших дань татарам и несших разные повинности на князей, князья удерживали в своих уделах и обязывались не перезывать их друг у друга. Ввиду этого и уделы северо-восточных князей все-таки лучше признавать их наследственной собственностью как политических владетелей, а не частных, хотя нельзя отрицать, что по типу управления и быта, по преобладающим интересам, эта собственность близко подходила к простой вотчине. Затем, и в отношениях князей друг к другу можно подметить начала подчинения в силу известного политического права старших по отношению к младшим. Договоры князей не всегда заново устанавливали отношения между ними, а сплошь и рядом только санкционировали уже действовавшее обычное право. Это политическое право определяло княжеские отношения и помимо договоров. Все это в общей сложности дозволяет говорить только об известном смешении государственного и частного права в удельную эпоху, а не о замене государственного права частным.

Черты феодализма в удельном строе Северо-Восточной Руси XIII–XV веков; раздробление государственной власти

Итак, удельные княжества и по размерам, и по характеру владения и пользования ими близко подошли к крупным вотчинам частных владельцев и церковных учреждений, а с другой стороны, крупные владельческие вотчины близко подошли к княжествам, ибо владельцы их приобрели политические права над населением своих имений. Таким образом, в политическом строе Северо-Восточной Руси проявились наиболее характерные черты средневекового феодализма — раздробление государственной власти и соединение ее с землевладением. В добавление к этому можно указать, что и у нас, как и на Западе, при разделении государственной власти образовалась целая иерархия государей, различавшихся друг от друга по количеству своих верховных прав. Наивысшим государем Руси, от которого получали свою инвеституру русские князья, соответствовавшим императорам, западному и восточному, был царь Ордынский, рассматривавший всю Русскую землю как свой улус, как одно из своих владений. Ниже его были великие князья — Владимирский-Московский, Тверской и Рязанский, соответствовавшие западноевропейским королям, получавшие от него ярлыки на великие княжения со всеми их территориями; под великими князьями были князья удельные, соответствовавшие западноевропейским герцогам, подчиненные великим в некоторых отношениях, а еще ниже бояре-землевладельцы и церковные учреждения, пользовавшиеся, как мы видели, государственными правами суда и обложения в своих имениях. Впрочем, те права, которые составляют суверенитет — являются самостоятельными, а не производными, — имели только первые три категории государей. Суверенитет поделен был между ханом и князьями великими и удельными. Только эти государи имели право дипломатических сношений (удельные — ограниченное), право битья монеты и т. д. Правом битья монеты пользовались даже самые мелкие князья. В Тверском музее хранятся монеты с надписями: «Денга Городеск.», «Городецко», «Городеньско». Эти городенские или городецкие деньги были, как полагают, чеканены одними из самых незначительных тверских удельных князей, а именно князьями Старицкими или Городеньскими. Известны и другие не великокняжеские серебряные и медные деньги (пулы): кашинские, микулинские, спасские и другие. Что касается частных землевладельцев и церковных учреждений, то они не достигли у нас на Руси суверенных прав, какие приобретали себе их западные собратья. Как известно, на Западе многие феодальные сеньоры узурпировали себе и суверенные права, величались государями Божьею милостью, чеканили монеты, вели дипломатические сношения и т. д. Этой разнице наших порядков от порядков Запада новейший исследователь русского удельного строя Павлов-Сильванский дал такое объяснение:

«У нас так же, как и на Западе, земля должна была неудержимо распасться, разделиться на мелкие самостоятельные мирки. Но в момент назревшего разделения страны у нас оказалось налицо множество князей-претендентов с наследственными владетельными правами.

Они заменили у нас западных феодалов, захвативших суверенные права: разделение сверху предупредило разделение снизу; окняженье земли предупредило ее обояренье». В этом объяснении названный историк, по-моему, верно отметил суть дела, хотя и не договорил до конца, ибо это не согласовалось с другими его взглядами. Князья сделались у нас на Руси территориальными государями прежде, чем создалось боярское землевладение, которое развивалось уже под покровом и в зависимости от княжеской власти. Между тем Павлов-Сильванский, разделяя теорию «земских бояр», думает, что боярское землевладение создалось у нас ранее или, во всяком случае, независимо от княжеской власти.

Происхождение феодальных отношений на Руси

Каким же образом создался и у нас на Руси порядок, близкий к западноевропейскому феодализму? В предшествующей главе была отмечена одна из основных причин, породивших этот порядок, — господство натурального, сельского хозяйства, установившееся у нас на Руси с прибытием татар, в связи с истощением народного капитала. Это обстоятельство, как мы видели, заставило князей заняться главным образом тем делом, которым занимаются землевладельцы — сельские хозяева, ибо иначе князьям не на что было жить; князья, таким образом, приблизились к частным землевладельцам. С другой стороны, не имея денег для раздачи жалованья своим слугам и церковным учреждениям, князья охотно поступались в их пользу своими правами над населением их имений, жаловали им иммунитеты, разные льготы и изъятия, приближая их, таким образом, к государям. Но можно ли остановиться на одной этой причине в объяснении происхождения русского феодализма? Историки-экономисты склонны довольствоваться одной этой причиной и игнорировать другие, которые выдвигались историками права и культуры. Мы не можем игнорировать этих причин внутреннего, духовного свойства. Что заставляло князей делить территорию государства на уделы? Хозяйственные потребности, необходимость интенсивного сельскохозяйственного труда, ответят нам экономисты. Но для этого, скажем им, вовсе не надо было делить саму государственную власть. Старшему князю достаточно было испоместить на уделах младших, сохраняя все свои государственные права над населением уделов и предоставляя младшим князьям только хозяйственную эксплуатацию земель, на крайний случай наместничью власть в уделах. Если князья делили самую государственную власть, то это происходило все-таки от их политической неразвитости, от отсутствия у них воззрения, что высшая государственная власть по существу своему не может быть предметом семейного дележа. Деля государственную власть, князья, очевидно, смотрели на нее как на предмет частного владения. Этим же объясняется отчасти и тот факт, что они делились ею со своими боярами. Чтобы пожаловать боярина за его службу, не было надобности непременно давать ему иммунитет. Для пожалования того, что давал иммунитет, в сущности, достаточно было сделать боярина наместником или волостелем в его имении, пожаловать ему княжеские доходы и предоставить некоторые льготы населению его имения. Но князья шли обыкновенно дальше и навсегда отступались от своих прав по отношению к населению таких имений, очевидно не ценя эти права не только с экономической, но и с политико-юридической точки зрения. Поэтому более правильным представляется мнение тех историков, которые выводили феодализм из общего состояния культуры известной эпохи не только экономической, материальной, но и политико-юридической, духовной.

Закладничество и патронат

На почве вышеизображенного порядка и в связи с общими условиями культуры у нас на Руси развивались явления, имеющие аналогию в явлениях феодальной эпохи на Западе. К таким явлениям надо прежде всего отнести закладничество. Раз стушевалось на деле и в общественном сознании различие между государем и частным владельцем в его государстве, то, естественно, должно было замутиться и понятие о подданном. Свободные лица стали считать себя вправе отдаваться в подданство не только многочисленным князьям, но и частным лицам и учреждениям, закладываться, как говорилось тогда, не только за разных князей, но и за бояр, владык и монастыри, если это сулило им какую-либо выгоду. А эта выгода представлялась сплошь и рядом, ибо ослабевшая от разделения и удельного дробления княжеская власть часто оказывалась не в состоянии обеспечить частному лицу нужную защиту и средства к жизни. На Руси, следовательно, стало происходить то же самое, что и в Западной Европе в эпоху ослабления королевской власти, когда слабые искали защиты путем коммендации сильным землевладельцам и церковным учреждениям. Аналогия в этом отношении шла так далеко, что и у нас на Руси, как и на Западе, стали закладываться с именьями.

Выше было сказано, что боярские вотчины находились под суверенитетом территориального князя, а не того, кому в данное время служил их владелец, тянули судом и данью по земле и воде. Но это правило с течением времени стало нарушаться. Владельцы стали закладываться за князей, к которым поступали на службу с вотчинами, подобно тому как на Западе владельцы поступали со своими феодами, бывшими некогда также под властью территориальных государей. Это создавало страшную путаницу отношений, которой князья старались противодействовать договорами. В этих договорах они подтверждали, что боярские вотчины должны оставаться под суверенитетом территориального князя, тянуть судом и данью по земле и воде, что князья не должны в чужих уделах сел держать, покупать и даром принимать, не должны давать в чужой удел жалованных грамот, судить там и дань брать и вообще «в чужой удел не вступатися никоторыми делы». Но по всем признакам князьям не удавалось искоренить это явление, и переходы владельцев с вотчинами в подданство других князей продолжались. Такие переходы констатируются по источникам даже в конце XV и начале XVI века. Так, в 1487 году некий Ивашко Максимович сын Глядящего бил челом великой княгине Софье «и со своей вотчиной, с половиной селом Глядящим, что в Муроме в Куземском стану, со всем тем, что к его половине потягло». Имея в виду подобные случаи, Иван III и написал в своей духовной грамоте 1504 года: «А бояром и детям боярским Ярославским со своими вотчинами и с куплями от моего сына Василья не отъехати никому никуда». В 1507 году известный игумен Волоколамского монастыря Иосиф Санин, основавший свой монастырь в вотчине волоцкого князя Бориса Васильевича и при его содействии, поссорившись со своим князем, «отказался от своего государя в великое государство», под высокую руку великого князя Василия Ивановича. Когда Иосифа стали упрекать за это, он сослался на прецеденты. «В наши лета, — говорил он, — у князя Василья Ярославича в вотчине был Сергиев монастырь, а у князя у Александра у Федоровича у Ярославского был в вотчине Каменский монастырь, а у князей у Засекинских был в вотчине монастырь Пречистые иже на Тользе»; и вот игумены этих монастырей били челом великому князю Василию Васильевичу, и он «те монастыри взял в свое государство, да не велел тем князьям в те монастыри вступатись ни по что». И в древнее время, замечает по этому поводу составитель жития преподобного Иосифа, «от обид меньших к большим прибегали». Частные лица закладывались не только за князей, но и за бояр, за владыку и монастыри. У богатых бояр благодаря этому были целые отряды слуг, которые им служили при дворе и на войне и которые представляют, таким образом, полную аналогию с западноевропейскими подвассалами. Боярин Родион Несторович, явившись из Киева на службу к великому князю Ивану Даниловичу Калите, привел с собой 1600 человек дружины. Тогда знатный московский боярин Акинф Гаврилович Шуба, оскорбленный почетом, оказанными приезжему боярину, и не желая быть под Родионом в меньших, ушел на службу к Михаилу Тверскому и увел с собой 1300 человек слуг. Иван III, взяв Новгород, первым делом распустил большие княжеские и боярские дворы в Новгороде и раздал княжеским и боярским слугам поместья. Но в Тверском княжестве слуги, служившие со своими вотчинами боярам, существовали еще при Грозном. Как и на Западе, многие служилые люди в удельную эпоху закладывались у нас за духовенство — митрополита, владык и монастыри. У митрополита и архиереев были боярские дети и в позднейшую эпоху Московского государства, до самого начала XVIII века.

Если в удельное время, таким образом, не было идеи подданства, в нашем смысле слова, то нет ничего удивительного, если частные лица отдавались под покровительство князя той территории, где они жили, — своему собственному государю. Этот факт невозможен в позднее время, когда предполагается, что государь одинаковый покровитель для всех. Но в то время так не думали, и потому многие отдавались под специальное покровительство князя, in munde-burdium regis, как говорили на Западе, получали право судиться только перед ним и т. д.

Переходы бояр и слуг; жалования и кормления

Благодаря неясности идеи подданства между князьями и их боярами и слугами продолжали сохраняться те самые договорные отношения, которые установились между ними в то время, когда и князья не были территориальными владельцами и бояре не были землевладельцами. Тот или другой боярин и слуга служил князю не потому, что обязан был ему служить как государю страны, а потому, что он «приказался» ему служить, находя это для себя выгодным. И это справедливо как относительно перехожих бояр и слуг, так и относительно оседлых, ибо последние всегда могли уйти от своего князя. Право вольного перехода бояр и слуг, несомненно, было наследием прежнего дружинного быта Киевской Руси. Но если оно так долго продержалось в удельную эпоху, уже при оседлости боярства, то только потому, что в эту эпоху не прояснилась идея подданства.

На почве договорных отношений между князьями и боярами и слугами развились явления, соответствовавшие западноевропейской раздаче бенефициев. Бояре и слуги приезжали к тому или другому князю на службу, били ему челом (западноевропейский homagium), а он давал им жалованье, beneficium, которое они получали до тех пор, пока служили. На Западе в качестве бенефиция раздавались большей частью земли. И у нас князья раздавали некоторым слугам дворцовые земли, участки своих домен, которыми заведовали дворские, соответствовавшие западным мажордомам, пфальцграфам и т. п. В духовной грамоте 1388 года перечисляются «села и слободки» за слугами. В другой грамоте упоминаются «деревни — княжеское жалование», время пожалования которых относится к началу XV века. И так же, как на Западе, князья отнимали эти земли у своих слуг, если они отъезжали от них. Об одном из таких слуг, условно владевших пожалованным ему селом, о Борисе Воркове, Иван Калита говорит в своей духовной 1328 года: «Аже имать сыну моему которому служити, село будет за ним; не имать ли служити, село отнимут». В договорах между собой князья условливались об этих слугах: «А кто тех выйдет из уделов… ин земли лишен». Но по особенностям нашей страны земля долгое время не была главным объектом раздачи бенефициев. Земли везде было вдоволь, она имела мало цены для князей, и бояре и слуги позаняли ее много без всяких условий, по молчаливому или гласному признанию князей. Развившееся вотчинное боярское землевладение долгое время исключало надобность в раздаче земли в качестве бенефиция или, как у нас говорилось, поместья. У нас на Руси в удельное время получила преимущественное развитие другая форма бенефиция — раздача должностей в качестве жалованья за службу, кормления, то есть не fief-terre, a fief-office. Поэтому и в грамотах наших князей ветречаем такие выражения: «пожаловал есми ясельничим в кормленье за их к нам выезд», то есть за вступление в службу; или «пожаловал есми Ивана Григорьевича Рыла… волостью Лузой (то есть волостелем в Лузу) за их к нам выезд в кормленье. И вы, все люди тое волости, чтите их и слушайте, а они вас ведают, и судити и ходити велять у вас тиуном своим, а доход имать по наказному списку». Кормления на волостях стали обычным признаком вольных бояр и слуг. «А вольным слугам воля, кто в кормленье бывал и в доводе при нашем отце и при нас». Эти кормленья на Западе, как известно, сделались наследственными ленами: там герцоги, наши воеводы, графы, наши наместники, вице-графы, или виконты, наши волостели, сделались наследственными обладателями своих должностей и сопряженных с ними доходов. Но у нас кормленья не сделались не только наследственными, но даже и пожизненными, давались обыкновенно на года и вообще на короткие сроки. Причиной этого была бедность наших князей, которые не имели возможности кормить всех своих слуг, а должны были соблюдать в этом отношении известную очередь, и, кроме того, отсутствие связи должностного кормления с землевладением. На Западе кормленщики кроме доходов получали известный земельный надел на должность, и этот надел, становясь, как и все лены, с течением времени наследственным, тянул за собой и саму должность. У нас в удельную эпоху, как уже было сказано, бояре и слуги мало нуждались в земле, обеспеченные вотчинным землевладением, и потому у нас и не развилось явлений, подобных вышеуказанным.

Черты феодализма в воззрениях, языке и быте удельной эпохи

Из всего сказанного можно видеть, что в русской древности удельного времени было много черт, роднящих ее с западноевропейским феодализмом. Мы встречаем здесь те же учреждения, те же отношения и воззрения, что и на феодальном Западе, иногда в полном развитии, иногда в менее определенных чертах. В наших грамотах встречаются фразы, представляющие собой как бы буквальный перевод соответствующих латинских текстов. Для важнейших феодальных учреждений в русской древности были специальные термины, соответствующие западноевропейским. Коменданты назывались у нас закладнями; для обозначения феодальной коммендации употреблялись слова «задаваться», «закладываться». Русский дружинник, как и германский, назывался мужем; боярин же так же, как вассал, — слугой господина великого князя. Для обозначения бенефиция у нас было специальное слово «жалование»; это слово у нас имело столь же широкое распространение, как на Западе слово «бенефиции», «лен». Жалованием называлась и земля, пожалованная в условное владение (поместье), и должность, и иммунитетные льготы. При сходстве социально-политического строя замечается и сходство быта. Дух розни, особности, свободы и независимости царит и в русском обществе удельной эпохи, как и в западном феодальном. Феодальная свобода и независимость вели у нас так же, как и на Западе, к насилиям и самоуправству, особенно со стороны бояр, которые нередко предпринимали разбойничьи наезды друг на друга. Характерной чертой западных феодалов была их военная профессия, их воинский дух. Эта черта выразилась в рыцарстве. Наши бояре и князья в значительной степени утратили рыцарские черты, которые свойственны были их предшественникам и так ярко обрисованы в «Слове о полку Игореве». Тем не менее и они все были воинами. Во время постоянных удельных междоусобий всем им часто приходилось сражаться во главе отрядов их слуг и людей. Духовные владыки не выступали сами в поход, но взамен себя посылали своих воевод, предводительствовавших их слугами. Одной из типичных черт западного феодализма является, в обычном представлении, укрепленный замок с бойницами, рвами, подъемными мостами. В удельной Руси не было каменных замков. Но каменные замки заменялись укрепленными городками на холмах, на возвышенном берегу реки или на старинных мерянских курганах. Эти княжеские городки и кремли удовлетворяли той же потребности, что и западные феодальные замки. Духовные владыки наши также возводили укрепления. Монастыри строились одинаково с княжескими кремлями, обыкновенно при озере или реке. Оба окружались стенами однородной архитектуры с башнями, бойницами, воротами. У бояр XIV–XV веков не было таких укреплений, но каждая боярская вотчина даже в позднейшее время, в XVII веке, представляла собой вооруженный стан, окруженный частоколом. Значит, в данном случае разница Руси с Западной Европой была не столько качественная, сколько количественная.

Западноевропейский феодализм вообще пошел в своем развитии гораздо дальше, чем феодализм русский. На Руси не выработалось той системы феодальной, тех строго очерченных правовых институтов, обычаев, понятий, того житейского ритуала, которые можно наблюдать в западных странах в Средние века. Русский феодализм в своем развитии не пошел дальше первичных, зачаточных форм, которым не удалось отвердеть и упрочиться. Причина этому — зыбкая общественная почва, на которой он создавался, подвижность населения в непрерывно колонизующейся стране, с одной стороны, а с другой — напряженное давление извне, будившее инстинкты народного самосохранения и вызывавшее к жизни и творчеству государственное начало в настоящем, истинном смысле этого слова.

Глава пятнадцатая

Экономический, общественный и политический строй Новгорода и Пскова

Северо-Восточная, Суздальская Русь, отправившись в своем политическом развитии от данных киевского периода, в конце концов вышла совершенно непохожей на Киевскую Русь. Из двух сил, руководивших обществом, веча и князя, в ней с течением времени осталась одна — князь, сделавшийся хозяином-вотчинником, устроителем земли, организатором народного труда. Этот князь если и делил свою власть, то не с обществом, не с миром в его целом, а с отдельными землевладельцами-боярами и церковными учреждениями, которым он уступал право дани и суда. Но совершенно другой дорогой в это время шла в своем политическом развитии Северо-Западная Русь — земля Новгородская. Она также отправилась от общих данных киевской эпохи, от князя и веча, но пришла не к господству князя-вотчинника, а к народовластию в виде господства веча главного города.

Как же это случилось?

Заселение и устроение Новгородской земли силами общества

Мы видели, что веча главных городов имели большее значение там, где ранее князей и независимо от них установились прочные экономические и политические связи между главными городами, с одной стороны, пригородами и другими селениями — с другой, где в городах отложился богатый и влиятельный класс капиталистов, державший в своих руках промышленный оборот страны. Веча были сильны в старых русских городовых волостях, которые заселились и объединились экономически и политически ранее князей и независимо от них. Князья в этих областях приходили к устроившемуся уже без них обществу и потому, естественно, не становились в нем полными хозяевами с безраздельной властью. Северо-Восточная, Суздальская Русь, как мы видели, не принадлежала к числу таких областей. Она заселялась, устраивалась, определялась в своих границах преимущественно деятельностью своих князей, которые и становились в ней естественно хозяевами, господами. С самого начала своего заселения Суздальская Русь выходила сельской, деревенской областью земледелия, в которой торгово-промышленному классу горожан отводилась ничтожная роль в хозяйственной жизни страны. Но Северо-Западная Русь, земля Новгородская, во всех этих отношениях была полной противоположностью Суздальской.

Земля эта заселялась и устраивалась силами и средствами самого общества. Первоначальное ядро ее составили славяне ильменские и кривичи изборские вместе с чудью и весью белозерской. В этом земском ядре с главным городом Новгородом соединились тесными экономическими и политическими узами пригороды: Изборск, Псков, Русса, Великие Луки, Ладога и др. Дальнейшее расширение земли совершалось уже вследствие расселения, вывода колоний из этого основного ядра. Уже в XII веке новгородские погосты были разбросаны вокруг Онежского озера, по реке Онеге, Ваге, Северной Двине, до самого Белого моря. Позже новгородские селения разбросались по берегам Онежской губы, Кандалакской и по Терскому берегу Кольского полуострова. Погосты и деревни основывались прежде всего новгородскими смердами-землевладельцами и промышленниками, удалявшимися на север в поисках лучших пахотных, а главным образом промысловых угодий. Села и деревни основывались на севере и новгородскими капиталистами, боярами, сажавшими в них своих «страдников», то есть рабов, которые и пахали на них землю, промышляли зверем, рыбой, кое-где солью. Такие «страдомые деревни» были, например, у Борецких по западному берегу Белого моря. В XIII–XV веках много селений на севере основано было монахами, вышедшими из новгородских обителей, устроившими так называемые пустыни в лесах севера, около которых возникали затем монастырские села и деревни. Новгородская земля создавалась, таким образом, самим обществом. Роль князей была в этом ничтожна и выражалась только в военном содействии колонизации, в походах на инородцев.

Экономические связи Новгорода со своей землей; значение внешней торговли

Самые крепкие экономические связи устанавливались в расширявшейся земле у главного города с новыми поселками. Новгородская область была вообще царством промыслового и торгового люда. Земледелие хотя и велось, но в самых ничтожных размерах. Почвенные и климатические условия решительно не благоприятствовали этому занятию. Новгородские летописи полны известиями о неудачах земледелия: то мороз побил хлебные всходы, то хлеб вымокал, то сгнивал на корню и т. д. Собственного хлеба не хватало для прокормления населения, и приходилось ввозить его со стороны, из земель Суздальской и Рязанской, и даже из-за границы. Но зато процветали охота за пушными и морскими зверями, рыбная ловля, добывание соли по Вычегде и на побережье Белого моря, добывание железа и кое-где, в более южных местностях, бортничество. Повсюду шла бойкая торговля всеми этими предметами добывающей промышленности — в погостах, в многочисленных рядках, рассеянных на севере, и в пригородах. Главным коллектором, куда сливалось все это сырье, был Новгород Великий, находившийся в постоянных торговых сношениях со всеми своими пригородами, рядками и погостами. Сырье, которое стекалось в Новгород из всех его пятин, волостей и подвластных земель, а также и из Северо-Восточной Руси, шло за границу, в Германию и другие западные страны. Из Новгорода вывозились на Запад меха собольи, бобровые, куньи, лисьи, хорьковые, горностаевые, медвежьи, заячьи, беличьи; воск, мед, ворвань, свиное сало, лен, конопля, смола, поташ, деготь; с Запада в Новгород ввозились хлеб, соль, железо, медь, золото, серебро, олово, свинец, краски, сукна, полотна, металлические изделия, вина, фрукты, сладости и пряности. Такое значение Новгород сохранял во всю удельную эпоху. За все это время он был узлом, в который сходились нити торговой и промышленной жизни Северо-Западной Руси, сердцем, которое оживляло эту жизнь, через которое совершалось все ее круговращение. Заняв в своей земле то же самое экономическое положение, которое некогда занимали в своих волостях Полоцк, Смоленск, Киев, Чернигов, Новгород не только не терял этого положения, но наоборот — упрочил его и возвысил. Благоприятствующим для этого условием явилось то обстоятельство, что Новгород уцелел от татарских погромов и разорений. Татары, правда, обложили Новгород, как и все русские земли, данью, но они не истребляли здесь народного капитала. Вследствие этого и общественный строй Новгорода шел в своем развитии по тому направлению, какое дано было ему изначала, при самом сложении городовых волостей на Руси. В общих чертах установился такой общественный строй в Новгородской земле.

Состав новгородского общества

На верху социальной иерархии стояли бояре, крупные землевладельцы и капиталисты, пускавшие свой капитал в оборот как в разные промышленные предприятия, так и в торговлю, ссужавшие деньгами торговцев, или купцов. Класс бояр в Новгороде, по всем данным, образовался тем же самым путем, как и в других русских землях, то есть из княжеской дружины, осевшей на места, сделавшейся землевладельческим классом и вобравшей в себя лучших, вячших, нарочитых людей местного общества. Пользуясь близостью к власти, участвуя в управлении, класс этот увеличивал свои капиталы и землевладение и стал в конце концов управлять всем обществом. Держа купцов и черных людей в долгах, бояре направляли решения веча, держали в своих руках все выборные должности — посадника, тысяцкого, сотских, старост и т. д. Следующий за боярами социальный слой составляли так называемые житьи люди. То были также капиталисты и землевладельцы, как и бояре, но оставшиеся вне круга правящей знати и в отличие от бояр занимавшиеся также и торговлей. Ниже житьих людей были купцы, ведшие торговлю на свои и чужие деньги. Высший разряд купечества составлял особую корпорацию при церкви Святого Иоанна на Опоках — «Иванское сто». По уставу, данному этой корпорации еще князем Всеволодом в 1135 году, чтобы стать «пошлым купцом», полноправным и потомственным членом иванского купечества, надо было внести в товарищество 50 гривен серебра и 21,5 гривны в пользу церкви Святого Иоанна. Иванскому купечеству даны были важные привилегии, а именно: оно выбирало пять старост, которые под председательством тысяцкого ведали все торговые дела и торговый суд в Новгороде: ведало меры веса — вощаные скальвы, медовые пуды или безмены, гривенку рублевую (для взвешивания благородных металлов) и меры длины (иванский локоть). Кроме «Иванского ста», были, по-видимому, и другие корпорации купеческие, вроде «Купеческого ста», упоминаемого в духовной одного новгородца XIII века. Ниже купцов стояли черные люди, разнообразные городские ремесленники и мелкие торговцы, а также и простые рабочие, проживавшие в городе. Все перечисленные классы составляли городское население, хотя могли владеть недвижимостями и вне города и проживать в них. Высший класс собственно сельского населения составляли так называемые земцы или своеземцы. Это были мелкие землевладельцы-земледельцы, обрабатывавшие свои собственные земли, чаще всего из горожан, которые приобретали земли вне города и заводили на них хозяйство. Ниже их стояли смерды, обрабатывавшие государственные земли Новгорода Великого и платившие с них оброк в новгородскую казну, а еще ниже половники, изорники, кочетники, обрабатывавшие владельческие земли из-полу, из третьего, четвертого снопа, смотря по местным условиям. Эти половники находились в большой зависимости от землевладельцев, которые стали признаваться их господами, имеющим право требовать их выдачи наряду с холопами, а также и судить. В Новгороде продолжали существовать и закупы киевского периода, наймиты, которые брали заработную плату вперед под обеспечение своей личностью и были холопами своих кредиторов все время, пока отрабатывали взятую «купу», а в случае бегства или преступления становились полными холопами, или одерноватыми, как называли их в Новгороде. Эти одерноватые холопы занимали уже самое низшее положение в новгородской социальной иерархии.

Итак, в Новгородской земле в противоположность Суздальской поддерживалась наличность могущественного, богатого и влиятельного класса горожан, которому принадлежало экономическое господство в стране. Бывшие слои этого класса — бояре и житьи люди — господствовали экономически над другими городскими классами — купцами, черными людьми, и над сельскими — половниками. Купцы, как организаторы сбыта в добывающей промышленности, господствовали над промышленниками — земцами, смердами и половниками. Землевладельцы и торговцы господствовали, наконец, и над закупами. Короче сказать, народная масса в Новгородской земле находилась в экономическом подчинении у городских капиталистов разных званий и состояний. Все зависело в своем материальном благополучии от главного города земли, который рассыпал свой капитал по стране, возбуждал и организовывал народный труд, указывал ему пути и направления. При таких условиях и руководящая политическая роль в земле должна была закрепиться и упрочиться в Новгороде не за князем, а за вечем главного города.

Возвышение веча и умаление княжеской власти в Новгороде

Внутренняя политическая история Новгорода и состояла в постепенном возвышении веча и умалении значения княжеской власти. Самый отправной момент в истории княжеской власти в Новгороде оказался неблагоприятным для дальнейшего ее развития. Новгород не сделался самостоятельным княжением, как другие главные города Русской земли. С того времени как покинули его первые князья для Киева, он почти постоянно находился под властью великого князя — сначала Киевского, а затем Владимирского или их соперников. Все эти князья держали в Новгороде своих родственников-князей или мужей-наместников. При частой смене великих князей происходили частые смены и на новгородском столе. Первое время новгородцы пытались завести у себя самостоятельного, независимого князя, постоянную княжескую династию, но все их попытки оставались тщетными. Новгородский край представлял отдаленный северо-западный угол тогдашней Руси, лежавший в стороне от главной арены деятельности князей и их дружин, и потому на первых порах князья неохотно соглашались удаляться от своих родичей. Выяснилось затем, что экономически край зависит и от Приднепровской Руси, и от Суздальской, и потому немыслимо становиться ему в политически изолированное положение от той и другой, устраиваться совершенно самостоятельно со своей княжеской династией. Все это в общей сложности в конце концов и заставило новгородцев обходиться сменными князьями. Но сменный князь не мог, конечно, расширить и возвысить свою власть, свое политическое значение в Новгороде. При сменных князьях силой вещей должна была развиваться политическая самодеятельность общества, которое сплошь и рядом оказывалось предоставленным самому себе.

Но политическая самодеятельность неизбежно ведет к расширению политических прав. Такое расширение дает себя выследить уже в первой половине XII века. В XI веке князья правили в Новгороде при помощи назначаемых ими посадников и тысяцких. Когда князь покидал Новгород добровольно или поневоле, то и назначенные им должностные лица обыкновенно слагали свои обязанности. Но такой порядок с течением времени, при частой смене князей, оказался в высшей степени неудобным, ибо периодически создавал безначалие в городе. Поэтому новгородцы стали выбирать посадников сами. Первое упоминание об этом в летописи относится к 1126 году, когда новгородцы дали посадничество некоему Мирославу. Но об этом говорится уже как об обычном явлении. Само собой разумеется, что, раз посадник стал выборным, и сам характер его должности изменился. Прежде он был только помощником князя, теперь он стал вместе с тем представителем и охранителем интересов Новгорода, независимым от князя. Княжеская власть вместе с тем претерпела серьезное ограничение. Дальнейший шаг в этом направлении был сделан в княжение Всеволода Мстиславича, около 1135 года. Всеволод отказался от торгового суда, который сосредоточился в руках пяти старост от иванского купечества: трех — от житьих людей и двух — от купцов, под председательством тысяцкого. Князь удовольствовался получением денежной суммы в 25 гривен серебра. До половины XII века новгородские владыки ставились высшей церковной властью, киевским митрополитом и собором епископов. Но со второй половины XII века новгородцы начали выбирать из местного духовенства и своего владыку, собираясь всем городом на вече, и отправляли в Киев своего избранника уже только для рукоположения. Первым таким выборным епископом был Аркадий, игумен одного из местных монастырей, избранный новгородцами в 1156 году. Так во второй и третьей четверти XII века вся новгородская администрация стала выборной. Развившиеся со второй половины XII века усобицы князей давали Новгороду возможность производить выбор между князьями и налагать на них известные обязательства.

Даже такой князь, как Всеволод III, делал им в этом отношении разные уступки. В 1209 году новгородцы усердно помогали ему в его походе на Рязанскую землю. В награду за это, по рассказу летописи, Всеволод сказал им: «Любите, кто вам добр, и казните злых», то есть отдал вечу суд по политическим преступлениям; при этом Всеволод дал новгородцам «всю волю и уставы старых князей, чего они хотели». Из рассказов летописи о столкновении веча с князем Святославом Мстиславичем в 1218 году по поводу лишения посадничества Твердислава без вины с его стороны видно, что князья в то время целовали крест — без вины волости мужа не лишити.

Договоры Новгорода с князьями

Из договорных грамот позднейшего времени (самая древняя относится к 1265 году) видно, что князья давали целый ряд и других обязательств новгородцам, а именно: они обязывались без новгородского слова войны не замышлять, новгородские волости держать не своими мужами, а новгородцами, без посадника не раздавать волостей, не выдавать никаких грамот, не судить судов; обязывались не посуживать старых судов; на низу, вне пределов Новгородской земли, новгородцев не судить, даней не раздавать, приставов в Новгородскую землю не всыпать. У князя оставался еще так называемый «проезжий» суд. И этот суд подвергся ограничениям и стеснениям: во-первых, определен был один срок в году для такого суда: «а куда пошло судии твоему ездити по волости, ехати им межень по Петрове дни»; во-вторых, определено было: «старосты, холопы, рабы, половника без господаря твоим судиям не судити»; в-третьих, было оговорено, чтобы посылаемые княжеские судьи из Новгородской волости суда не водили и не судили. Но проезжий суд князь сохранял не везде: во многих местах он брал за него откуп от новгородцев, которым, в свою очередь, отдавали его уже от себя желающими. То же самое справедливо и относительно полюдья. Князь сохранил право собирать дары только с волостей, не входивших в состав древнейших коренных владений Новгорода, каковы были: Волок, Торжок, Вологда, Заволочье. Но осуществление этого права было обставлено особыми условиями: было определено количество лиц, сопровождавших князя, а также характер и направление пути: князь должен был ездить лишь на двух насадах (лодках), и в обе стороны, то есть туда и обратно, через Новгород. Так же должен был поступать и посылаемый им сборщик даров. Но, боясь, как бы прямые сношения князя с Заволочьем не повлекли к отпадению или захвату Заволочья, новгородцы с течением времени стали требовать в договорах, чтобы князья посылали за сбором своих доходов новгородцев: «А за Волок ти, княже, своего мужа не слати, слати новгородца»; стали требовать даже, чтобы они отдавали эти доходы на откуп: «продаяти ти дань своя новгородцу». Большим ограничениям подверглись и другие финансовые права князя. Новгород предоставлял князю пользоваться только так называемыми «княжчинами», то есть селами, специально предназначенными для князя, и не позволял ни князю, ни его дворянам приобретать села, слободы, холопов и закладной в Новгородской земле. Князь имел право пользования только определенными угодьями, не на всей государственной территории Новгородской земли. Так, охотиться он имел право только в Руссе и на 60 верст вокруг Новгорода, не далее. Ловить рыбу и варить мед имел право в Ладоге, куда мог посылать своего осетринника и медоварника. Таким образом, князь в Новгороде даже при великом желании не мог сделаться сельским хозяином и промышленником, как в Суздальской и других русских землях. Ограничены были и права князя в отношении торговли.

Князь обязывался в договорных грамотах пускать в свою отчину новгородских купцов «гостить без рубежа», без задержки. Точно определялось, какие пошлины взимать князю с каждой новгородской ладьи или торгового воза, являвшихся в его княжество. Князь не мог затворять в Новгороде немецкого двора и ставить к нему своих приставов. Немецкие купцы очень рано появились в Новгороде, около половины XII века. Сначала здесь основались купцы с острова Готланд из города Висби, который был тогда средоточием торговли по балтийским берегам. Готландцы выстроили на торгу двор с церковью Святого Олафа, «варяжской божницей», как называли ее новгородцы; потом выстроили другой двор, на котором в 1184 году была выстроена «немецкая ропата», церковь Святого Петра. В XIV веке ганзейские немцы вытеснили готов и стали нанимать их двор. Новгородцы очень дорожили своей торговлей с немцами, оказывали им всяческое покровительство и давали разные льготы. Отсюда и вышеприведенная статья в их договорах с князьями. Стараясь извлечь наибольшую выгоду от торговли с немцами для себя, новгородцы обязывали своих князей вести с заморскими гостями торговлю не непосредственно, а через новгородских купцов.

Положение князя в Новгороде; кормленые князья

Итак, князь по всем статьям, во всех сферах управления является стесненным, ограниченным в этих договорах. Договоры понимают князя не как верховного государя и владельца, а только как временного пришельца, являющегося в Новгород по договору защищать землю и чинить суд. Поэтому относительно каждого князя договоры предусматривают порядок его прибытия, когда он по обычаю получает дары на станах, и порядок отбытия, когда он таковых даров не получал. Князь со своими дворянами были чужие люди в Новгороде, и Новгород был ему чужой. Князь со своей дружиной механически входил в Новгородское общество, как сторонняя временная сила. Он даже и не жил в Новгороде, а вне его, на так называемом Городище, как называлась его усадьба. Такое же положение занимал князь и в Пскове, который был первоначально простым пригородом Новгорода, а в XIV веке обособился от него и стал во главе самостоятельной Псковской земли. Князь в Пскове был простой слуга веча, судил лишь с участием господ, псковских сановников, получал довольно ограниченные доходы, слагавшиеся из дани со смердов и судебных пошлин, назначался вечем в посольства для переговоров с иностранными державами и, наконец, обязан был начальствовать над войском и руководить военными операциями. Псковский летописец XV века очень точно охарактеризовал его значение, назвав его «воеводой, князем кормленым, о котором было псковичам стояти и боронитися».

Таких кормленых князей новгородцы держали иногда не только в главном городе, но и на пригородах. Так, в XIV веке новгородцы кормили Гедиминова внука Патрикея Наримунтовича, в начале XV века князя Юрия Святославича Смоленского. Кормленые князья на пригородах редко даже держали в своих руках суд, большей частью они призывались лишь для военной защиты, а для гражданского управления на этих волостях сидели присылавшиеся из Новгорода посадники. За свой труд эти кормленые князья получали деньги из новгородской казны и коробейщину — хлеб натурой с местных жителей.

Вече в Новгороде и Пскове как орган верховной власти

Если княжеская власть в Новгороде и Пскове не только не прогрессировала, но даже регрессировала по сравнению с X–XI веками, зато вече вполне определилось как орган верховной власти Новгородской и Псковской общин, через который проявлялась воля Господина Великого Новгорода и Пскова.

Внешняя обстановка и порядок созыва и совещаний веча в Новгороде и Пскове носят те же самые черты, которые знакомы нам по вечам киевского периода. Вече созывал иногда князь, чаще посадник и тысяцкий; во время борьбы партий веча созывались и частными лицами. Обыкновенно сбор на вечевую сходку производился посредством звона в колокол, который назывался в Пскове «большим вечником»; но иногда власти рассылали для этого «биричей» и «подвойских» кликать на улицах. В Новгороде вече собиралось большей частью на Торговой стороне на Ярославовом дворе, где существовала особая степень, помост, на котором восседали власти и с которого говорили ораторы. Рядом со степенью находилась вечевая изба, канцелярия, помещавшаяся в особой башне, где сидел вечевой дьяк. Когда происходил выбор владыки, то вече собиралось на площади около собора Святой Софии. В Пскове вече собиралось около Довмонтовой стены, причем канцелярия под заведыванием городского дьяка находилась в сенях собора Святой Троицы; там же находился и ларь, государственный архив, коим заведовал особый чиновник — ларник. Вече не было постоянно и регулярно действующим учреждением, созывалось только тогда, когда в нем являлась надобность. На вече собирались все свободные граждане — бояре, житьи люди, купцы, игумены, попы и черные люди, главы семей. На вече сходились не только жители главного города, но и пригородов. Так, в 1136 году новгородцы вместе с псковичами и ладожанами изгнали на вече князя Всеволода. Из пригородов приходили на вече случайные посетители, но иногда отправлялись и выборные, депутаты, если дело было особо важное, касавшееся пригорода. Вопросы, подлежавшие обсуждению веча, предлагались ему со степени князем или высшими сановниками, посадником и тысяцким. Правильного обсуждения и голосования в многотысячной толпе, конечно, не было. Решение выносилось, так сказать, на слух, как выкрикивало собрание. Когда вече разбивалось на непримиримые партии, решение достигалось путем насилия одной стороны над другой. В таких случаях собиралось два веча, которые сталкивались между собой, в Новгороде большей частью на Волховском мосту. Если дело кончалось благополучно, вечевой дьяк записывал решение веча, а владыка, посадник, тысяцкий и другие должностные лица прикладывали свои печати.

Какие же дела решались на вече? Все, которые входят в область верховного управления. Вече объявляло войну, заключало мир и всякие договоры с иностранцами. Так, уже договор с немцами 1195 года был заключен князем «и всеми новгородцы»; то же самое надо сказать и о договоре с Казимиром 1440 года. Вече законодательствовало. Псковская судная грамота составлена «всем Псковом на вече», причем и дальнейшее движение законодательства по этой грамоте должно было происходить на вече: «А которой строки пошлинной грамоте нет, и посадником доложити господина Пскова на вече, да тая строка написать; а которая строка в сей грамоте не люба будет господину Пскову, ино тая строка вольно выписать вон из грамоты». В 1469 году Псковское вече утвердило церковные законы, выписки из «Номоканона». Новгородскую судную грамоту составили бояре, и житьи люди, и черные люди, весь государь Великий Новгород, на вече на Ярославле дворе. Вече устанавливало налоги, например дало великому князю Василию Васильевичу черный бор, издавало распоряжения относительно монеты. В 1447 году, например, посадник и тысяцкий и весь Новгород уставили 5 денежников и приказали переливать старые деньги и ковать новые. Вече отправляло суд по важным политическим преступлениям, судило, например, посадников, которые грамоту новую списали и положили в ларь по уговору с князем без ведома Пскова (1484). В Пскове на вече судились иногда и важнейшие уголовные преступления — измена, подлог, кража, конокрадство и волхвование. Наконец, вече избирало и сменяло должностных лиц — посадника, тысяцкого, сотских, старост и т. д. Вообще вече было, несомненно, носителем и органом верховной власти как в Новгороде, так и в Пскове.

Правительственные советы в Новгороде и Пскове

Вече по своему составу и неорганизованности не могло, как мы видели, правильно обсуждать предлагаемые ему вопросы, а тем менее иметь законодательную инициативу. Оно могло только отвечать per acclamationem. Собираясь только в важных случаях, вече не могло издавать распоряжения по текущему управлению. Поэтому при новгородском и псковском вече естественно должно было организоваться особое учреждение, которое предварительно обсуждало все дела и предлагало вечу готовые проекты законов и решений, а также издавало распоряжения по текущим делам, не требовавшим обсуждения на вече. Таким подготовительным и распорядительным учреждением был в Новгороде совет господ, в Пскове госпоЃда. Этот совет образовался первоначально вокруг князя, был его думой, в которой были владыка, старшие княжеские дружинники — посадник, тысяцкий, сотские и др. и градские старцы, то есть старосты концов. Но когда владыка, посадник, тысяцкий и сотские стали выборными, независимыми от князя должностными лицами, то и состоящий из них совет занял самостоятельное, независимое от князя положение. Состав его определился в конце концов таким образом. В него вошли: владыка, степенные посадник и тысяцкий, сотские, старосты концов, старые посадники и тысяцкие и биричи. Участие старых посадников и тысяцких вызвано было отчасти необходимостью — окончить с их участием начатые при них дела, отчасти желанием использовать их служебный опыт. В экстренных случаях в совет вводились еще бояре от концов. Такой же состав совета господ был и в Пскове с той разницей, что в Пскове не было должности тысяцкого, но зато было двое посадников. В общем количество членов господ доходило до 50, а иногда и больше. Председателем совета, который и созывал его, был князь, а в отсутствие его владыка. Так, когда в XIV веке один раз обидели немецких купцов, они обратились с жалобами к владыке, а тот отослал немцев с приставом к посаднику, который и собрал совет. Посадник и тысяцкий в своей деятельности подчинены были совету господ, который иногда прямо вмешивался в деятельность посадника, делал ему предписание. Так, в 1331 году совет запретил посаднику брать деньги от немцев. Немцы в некоторых случаях апеллировали на решение суда, находившегося под председательством тысяцкого, к совету; иногда тысяцкие сами запрашивали совет. Совет подчинял себе и другие органы управления и действовал через них. Совет, как сказано, подготовлял все дела для решения веча и с этой точки зрения был органом, подчиненным вечу. Но фактически он часто руководил вечем, решал вопросы верховного управления, даже и не доводя до веча. В начале XV века купцы жаловались, что совет не все доводил до сведения народа. Если вече было органом новгородской демократии, то совет был органом новгородской аристократии, боярства по преимуществу, которое через этот совет верховодило демократией.

Должностные лица в Новгороде и Пскове

Для командования войском, для исполнения дипломатических и административных поручений, для производства суда вече, как мы уже знаем, избирало посадника и тысяцкого. И тот и другой первоначально избирались на неопределенное время. Но в XV веке они избирались уже на год. Пока они занимали свои должности, они назывались степенными (от вечевой степени, на которой им приходилось часто выступать); когда же покидали должность, то уже назывались старыми, причем входили в состав совета господ. Посадник был первоначально только помощником князя, замещавшим его в отсутствие его. Но с того времени, как он стал выборным, он стал обязательным участником действий князя, представителем державного города, контролировавшим и направлявшим деятельность князя. Он сидел на суде князя; с его согласия князь раздавал новгородцам волости; посадник нередко сопровождал князя и в походах. Как первый гражданский сановник державного города, посадник собирал вече и председательствовал на нем, собирал иногда и совет господ, обязательным членом которого он был. В отсутствие князя посадник усваивал его функции — командовал войском, становился во главе посольств и производил суд вместе с наместником князя, буде князь был, но только не жил в Новгороде. Так как на разбирательство к князю и посаднику поступало множество дел, то на практике между посадником и княжеским наместником установилось разделение труда. Тиуны посадника и наместника в своих «одринах», камерах, разбирали предварительно все дела при содействии избранных тяжущимися двух приставов, но не решали их окончательно, а переносили их к посаднику и наместнику на доклад, то есть для составления окончательного решения, или на пересуд, то есть для пересмотра дела и утверждения выработанного тиуном решения. С посадником и наместником в таких случаях сидели десять присяжных, по боярину и житьему от каждого конца. Все эти «докладчики», как они назывались, собирались на дворе новгородского архиепископа «во владычне комнате» три раза в неделю под страхом денежной пени за неявку.

В Пскове учреждением, соответствовавшим этой коллегии докладчиков, была госпоЃда, состоявшая из посадников, степенных и старых, и сотских (без кончанских старост) и заседавшая в судебне «у князя на сенех». Тысяцкий был прежде всего предводителем тысячи, то есть новгородского ополчения. Новгородское войско состояло из трех элементов: княжеской дружины, или дворян, которыми командовал непосредственно князь или его наместник, владычня полка, которым командовал владычний боярин, и народной милиции, которой командовал тысяцкий вместе с сотскими. В Пскове роль тысяцкого играл второй посадник. В мирное время тысяцкий был начальником новгородской полиции и председателем торгового суда старост иванского купечества. Тысяцкий делал и другие дела, одинаковые с посадником, например исполнял дипломатические поручения, участвовал в совете господ и т. д.; Посаднику и тысяцкому подчинены были низшие агенты — пристава, биричи, подвойские, позовники, изветники, которые исполняли разные судебные и административно-полицейские распоряжения, объявляли решения веча, призывали к суду, приводили в исполнение его решение и т. д. Посадник и тысяцкий получали за свои труды особый налог — поралье (от рало, соха).

Органы местного управления в Новгороде и Пскове

Таково было устройство центрального управления в Новгороде и Пскове, верховного и подчиненного. Это же управление в известных пределах было и местным, ибо вече, совет господ и их исполнительные органы ведали не только общегосударственные дела, но и местные городские. Независимо от того как в Новгороде, так и в Пскове были органы местного управления. Новгород составился из нескольких самостоятельных поселков, которые, соединившись в одну городскую общину, в то же время продолжали сохранять известную обособленность, известную внутреннюю самостоятельность. То были концы, на которые делился Новгород. Два из этих концов — Славянский и Плотницкий — находились на правой стороне Волхова, или Торговой, где был торг, двор Ярослава, где собиралось вече, а три — на левой, или Софийской стороне — Неревский на севере, Загородский на западе, Гончарский, или Людин, на юге. Все пять концов опоясывались валом и рвом, за которыми шли многочисленные посады и монастырские слободы, составлявшие продолжение города. В Пскове было шесть таких концов. Концы отличались друг от друга составом населения. Три Софийских конца в Новгороде имели демократический характер, населены были преимущественно черными людьми, а два конца Торговой стороны — аристократический, были населены преимущественно боярами и житьими людьми. Внутренняя самостоятельность концов проявлялась наиболее ярко в кончанских вечах, на которых постановлялись разные решения, касающиеся концов, выдавались грамоты, избирались кончанские старосты, заседатели высшего суда — «у докладу во владычне комнате», депутаты для участия в посольствах, члены кончанской управы, то есть коллегии знатных, которые были исполнительным и распорядительным органом конца под председательством кончанского старосты. У концов немало было собственных, местных дел: они строили и ремонтировали укрепления, заготовляли военные припасы, набирали и снаряжали войска, заботились о внутренней безопасности и т. д. Земли, расстилавшиеся за городом и шедшие во все стороны до пределов первоначальной Новгородской области, на которых многие кончане владели именьями, держали половников и холопов, также находились в некотором ведении концов. Коренная Новгородская область делилась на пять пятин, и каждая из этих пятин, по сведениям Герберштейна, подлежала во всех общественных и частных делах начальству своей части города; сделки с согражданами, например, каждый мог совершать только в своей части города, и никому не позволялось обращаться с чем-либо к другому начальству того же города. И в новгородских документах есть кое-какие указания на административную зависимость загородных земель от городских концов. Так, писцовые книги XV века свидетельствуют, что съемщики подгородных земель в Вотской пятине тянули тяглом в Неревский конец. Новгородская судная грамота говорит о сельских волостных людях «кончанских и улицких», которых старосты концов и улиц обязаны были ставить на суд в исках на них сторонних лиц. Такое же отношение частей территории к концам города существовало и в Псковской земле. Здесь старые пригороды были издавна распределены между концами города. В 1468 году, когда накопилось много новых пригородов, на вече было решено также разделить их по жребию между концами по два на каждый конец.

Каждый конец в военном и полицейском отношении делился на две сотни, во главе которых стояли сотские. Сотские были предводителями ополчения сотни, наблюдали за мерами и весами, за мощением улиц и т. д. Они выбирались на сходах сотен. Сотни, в свою очередь, подразделялись на улицы, из которых каждая со своим выборным улицким старостой представляла также особый местный мирок, пользовавшийся самоуправлением, защищавший интересы своих членов. Уличане, например, посылали на суд, где разбиралось дело их сочлена, двух представителей-защитников, или «ятцев».

Органы областного и колониального управления

Что касается областного управления, то в этом отношении надо различать те части новгородской территории, которые были древнейшими составными ее частями и вошли в состав деления на пятины, от позднейших приростов ее, колоний и военных приобретений. Пятины распадались на волости, во главе которых стояли пригороды. Пригород со своей волостью был такой же местный самоуправляющийся мир, какими были новгородские сотни. В пригородах собирались веча для решения своих частных дел. Текущее же управление находилось в руках посадников, которых присылал и отзывал старший город. Старший город облагал пригороды денежными сборами на государственные нужды, вызывал во время войны ополчения пригородов, которые поступали под команду его властей, наказывал пригороды за ослушание денежным штрафом и карательными экспедициями, которые сожигали села и т. п. Пригороды подчинялись и в судебном отношении главному городу: некоторые дела от суда посадника и местных старост, сотских и рядовичей переходили на доклад и на пересуды в Новгород в известную коллегию докладчиков или в Псков в госпоЃду. Территории пригородов делились в Новгородской земле на погосты (всех в пятинах было до 340), в Псковской на волости или губы. Погосты были мелкими территориально-сословными (крестьянскими) организациями, во главе которых стояли выборные старосты, раскладывавшие и собиравшие налоги и ведавшие полицией.

Другими своими владениями, кроме пятин, Новгород управлял не так, как пятинами, и притом не всеми одинаково. Самым важным из этих владений было Заволочье, или Двинская земля. Судя по сообщениям летописи, управление этим краем до XIII века носило военный характер: для сбора дани туда отправлялись ежегодно вооруженные экспедиции новгородцев. Но в XIII и XIV веках здесь уже существовало постоянное гражданское управление. Из Новгорода присылалось сюда двое посадников, которые жили в Холмогорах. На суде посадника со стороны двинян всегда присутствовал сотский, один на всю Двинскую землю, а по делам финансовым представителями местных интересов были старосты, избиравшиеся отдельными волостями. Все остальные владения Новгорода на севере: Тре (Терский берег), Пермь, Печора, Югра — все время оставались в том же положении, в каком находилось Заволочье до XIII века: новгородцы не имели здесь постоянных органов администрации, но посылали ежегодно данщиков в сопровождении вооруженных отрядов, которые и собирали дань.

Внутренняя политическая рознь и борьба в Новгородской и Псковской республиках

Итак, политическая организация Северо-Западной Руси в удельную эпоху вышла непохожей на политическую организацию Северо-Восточной Руси. Вместо феодальных монархий мы видим здесь две державные городские республики, власть которых простирается на обширные населенные территории за городской чертой и далеко в сторону от главных городов. Аналогичные державные городские республики представляли в Древнем мире Афины и Рим, в Средние века Генуя, Флоренция и в особенности Венеция. Следовательно, и в сопоставление нашего социально-политического строя удельной эпохи со средневековым западноевропейским Новгород и Псков не вносят диссонанса. Продолжая сравнение политического строя Северо-Западной Руси и Северо-Восточной, мы должны отметить, что Северо-Западная Русь в общем достигла в большей степени государственного единства, чем Северо-Восточная. Новгородская и Псковская волости и колонии, хотя и пользовались известным внутренним самоуправлением, но при всем том были подчинены своим главным городам в гораздо большей степени, чем удельные княжества великому княжению. Мы видели, что и посадники в них присылались из главного города, и дань они платили туда же, и по судебным делам обращались туда же; их жители по временам участвовали в вечах главного города.

Но хотя de jure Новгород и Псков и крепче спаяны были со своими пригородами и колониями, чем великие княжения с удельными, на деле и в их областях царил дух местной розни и обособленности. Права державных городов и их осуществление нередко вызывали недовольство областных жителей, и в летописях новгородских очень часто читаются известия о восстаниях пригородов и волостей. Некоторые волости обнаруживали стремление к отпадению от Новгорода и к соединению с другими землями. Так, земля Двинская, или Заволочье, с половины XII века не раз обнаруживала тяготение к Суздальской земле, позже к Московскому княжеству. Еще в 1169 году великий князь Андрей Боголюбский в борьбе с Новгородом привлек двинян на свою сторону, хотя и ненадолго. В 1397 году Двинская земля сделала попытку переменить новгородскую власть на власть великого князя Московского Василия Дмитриевича. Попытка эта, впрочем, кончилась неудачей: двиняне заплатили новгородцам 2 тысячи рублей и дали новгородским всадникам 3 тысячи коней. В 1434 году восставали против Новгорода Великие Луки и Ржев, намереваясь присоединиться к Литве, но были усмирены. Но особенно важны были восстания Пскова, увенчавшиеся полным успехом. Псков вступил в борьбу за право иметь своего собственного выборного князя. Таким князем во второй половине XIII века был Довмонт, литовский выходец. Новгородцы помирились с этим фактом, но считали Довмонта и его ближайших преемников своими кормленщиками.

С 1322 года в Пскове появляются уже совершенно самостоятельные князья, не считавшие себя даже и de jure кормленщиками Новгорода: таким князем был тогда литовский князь Давыдко. В начале же XIV века в Пскове завелись собственные выборные посадники наряду с присылавшимися из Новгорода. Полным успехом псковские стремления к независимости увенчались в 1347 году, когда в Болотове между Новгородом и Псковом был заключен такой договор:

«Посадником новгородским в Пскове ни седети, ни судити, а от владыки судити их брату псковитину, а из Новгорода их не позывати ни дворяны, ни Подвойскими, ни софианы, ни изветники, ни биричи». «Назваша братом молодшим Новгороду Псков», — заключает летописец. Так, Псков освободился окончательно от всякого подчинения Новгороду. Царство державного города разделилось, и это не могло не сказаться его политическим ослаблением. Хотя это отпадение было единственное, но центробежные стремления проявлялись, как мы видели, и со стороны других волостей Великого Новгорода. Для успешного противодействия им и вообще для успешного охранения государственной целости и единства необходимы были прежде всего солидарность и единение внутри самого державного города и заботливая бескорыстная политика в отношении пригородов и колоний. Ни того ни другого не оказалось в наличии.

В течение всего рассматриваемого времени Новгородская республика раздиралась внутренней борьбой партий. Партии группировались по самым разнообразным поводам — по поводу выбора князей, посадников, по поводу разных вопросов, подлежащих решению веча. Но в большинстве случаев эта группировка имела в своем основании глубокий социальный антагонизм, борьбу меньших с большими, купцов и черных людей с боярами и житьими людьми, иногда всего общества с боярами. Борьба сплошь и рядом превращалась в открытое междоусобие, сопровождавшееся убийствами, грабежом и сожжением дворов, не говоря уже о побоищах на вечевой площади или на Волховском мосту. Параллельно с этим шло угнетение пригородов и волостей. «А в то время, — читаем под 1446 годом в летописи, — не бе в Новгороде правде и правого суда, и воссташа ябедницы, изнарядиша четы и обеты и целования на неправду, и начаша грабити по селам и по волостем и по городу, и беяхом в поругание суседом нашим, сущим окрест нас; и бе по волости изъежа велика и боры частыя, кричь и рыдания и вопль и клятва всими людми на старейшины наша и на град наш, зане не бе в нас милости и суда права» (4-я Новгородская летопись). Социальная вражда и борьба и земская рознь в конце концов превратили Новгородское государство в дряхлое политическое сооружение, еле державшееся на старых подпорах и связях, и достаточно было двух мощных ударов извне, чтобы это сооружение развалилось и рассыпалось. «Новгородцы люди житии и молодшии, — пишет летописец, — сами его (Ивана III) призвали на тыя управы, что на них насилья держат: как посадники и великие бояре никому их судити не мочи тии насильники творили, то их также имет князь великий судом по их насильству по мзде судити». Так от произвола и насилия великих бояр новгородское население искало спасения в московском абсолютизме. В минуту последней решительной борьбы Новгорода за свою самостоятельность не только младший брат его Псков, но и Двинская земля не оказали ему никакой поддержки и даже послали свои полки на помощь Москве.

Глава шестнадцатая

Культурное развитие Северо-Восточной Руси в удельную эпоху

Сосредоточение русского населения в северных, сравнительно скудно одаренных от природы областях и стоявший в связи с этим упадок промыслов и отпускной торговли, татарские погромы XIII и начала XIV века и хроническое истощение народного хозяйства «выходом» в Орду — все эти причины в общей сложности обусловили несомненный регресс русского народного хозяйства, упадок материального благосостояния русского народа в XIII–XV веках по сравнению с киевской эпохой. Все на Руси в это время обеднели и обнищали по сравнению с прежним временем: и князья, и бояре, и горожане, и «люди», превратившиеся теперь в княжеских «сирот». Все одинаково были поглощены заботами о насущном хлебе и об откупе от татарского насилья, все с головой погрузились в будничные дела, в мелкие житейские помыслы и хлопоты. При таких условиях и культурное развитие Руси за это время не только не шло вперед, но заметно отошло назад, понизилось по сравнению с дотатарской эпохой. И это справедливо как относительно внешней, материальной культуры, так и относительно культуры духовной.

Зодчество в удельную эпоху

Мы видели, что в дотатарскую эпоху достигла у нас на Руси значительных успехов художественная промышленность, обслуживавшая церкви, князей, бояр и вообще состоятельных людей русского общества. В удельную эпоху все эти заказчики, как сказано, обеднели, оскудели, а вместе с тем должно было падать и художественное ремесло, должны были исчезать многие приобретенные уже знания и навыки. Начать хотя бы со строительных искусств. «Каменные здатели» существовали у нас на Руси и в татарскую эпоху и строили каменные церкви. Так, в Новгороде были построены: Покровская церковь подле Софии, церковь Федора Стратилата и др. В Москве Калита соорудил Успенский и Архангельский соборы, его внук Димитрий Донской — церковь Чуда святого архистратига Михаила в Колосаех, супруга Димитрия Евдокия — соборный храм Вознесения в основанном ею Вознесенском монастыре, сын Дмитрия Донского Василий — первоначальный Благовещенский собор (в 1405 году) и т. д. Кроме церквей сооружались и каменные палаты князей (например, в Рязани) и владык, каменные стены вокруг некоторых городов и монастырей. Так, в 1330 году псковичи поставили Изборск каменный, в 1367 году ставили кремль каменный в Москве. Но все эти постройки не отличались ни прочностью, ни изяществом в той мере, как постройки дотатарской эпохи. Многие церкви быстро разрушались. Так, в Коломне едва окончили каменную церковь, как она упала; в Новгороде церковь Святого Иоанна Златоуста упала, как только по окончании ее сошли с нее мастера; в Москве церковь Чуда Архангела Михаила должна была возобновляться через двадцать пять лет по окончании стройки и т. д. В архитектуре церквей продолжал господствовать старый суздальский стиль, но уже без тех роскошных украшений, которыми снабжены соборы Успенский и Димитриевский во Владимире и Георгиевский в Юрьеве-Польском. Стиль удельной эпохи лучше всего сохранился в Успенском соборе в Звенигороде.

Как и прежние суздальские храмы, он сложен из белого тесаного камня по тому же плану; на половине своей высоты он опоясан узорчатыми высеченными в камне полосками. К этой же эпохе относится Троицкий собор в Сергиевой лавре. Во внутреннем устройстве храмов в это время появляется особенность, именно: древний низкий иконостас заменяется высоким, делившимся на так называемые «тябла», то есть ярусы. В известиях о построении церквей летописцы употребляют обыкновенно иностранное слово — «мастера», но при всем том не видно, чтобы призываемы были для строения церквей иностранцы, за исключением одного только случая: владыка Новгородский Евфимий в 1433 году построил у себя на дворе каменную палату с 30 дверями при помощи заморских немецких мастеров.

Живопись

Этого нельзя сказать про «расписание» церквей; здесь по-прежнему иностранцы-греки работали вместе со своими русскими учениками. В 1343 году греческие мастера «подписали» соборную церковь Успения Богородицы в Москве. Феофан Грек расписал церковь Святого Архистратига Михаила в 1399 году, а в 1405 году церковь Благовещения на княжеском дворе вместе с русскими мастерами Прохором, старцем из Городца, да чернцом Андреем Рублевым. В Новгороде в качестве церковных живописцев также фигурировали греки — Исаия Гречин (в 1338 году), упомянутый уже Феофан и др. Но достаточно было и своих собственных мастеров. Так, в 1334 году монастырскую церковь Святого Спаса в Москве расписывали выученики греков — Гайтан Семен и Иван с учениками своими и «дружиной». Живописцем был митрополит Петр, который, по преданию, написал две иконы, хранящиеся ныне в Успенском соборе, святой Стефан Пермский, преподобный Дионисий Глушицкий и др. Но самым знаменитым живописцем из русских людей был Андрей Рублев, участвовавший, как сказано, в расписании Благовещенского собора в Москве. Вместе с иконником Даниилом он расписал соборный храм Богородицы во Владимире; ему приписывается также образ Святой Троицы в Сергиевой лавре. Андрей Рублев был страстно преданный своему делу человек, находивший в нем величайшее наслаждение, считавший его богоугодным и душеспасительным. Он чрезвычайно прославился у своих современников и создал целую школу подражателей. Из памятников церковной фресковой живописи удельной эпохи заслуживают особого внимания фрески новгородской Спасо-Преображенской церкви на Торговой стороне — произведение вышеупомянутого Феофана Грека, изображение двух святых русских князей на хорах в церкви Святого Феодора Стратилата в Новгороде (XIV век), три лика святых в одеждах русских воинов с копьем, щитом, латами и шлемом, находящиеся в Спасо-Преображенской церкви в Ковалеве близ Новгорода, фрески Успенского собора во Владимире, писанные Андреем Рублевым, и фрески Успенского собора в Звенигороде. В произведениях иконописцев удельной эпохи, как и в произведениях предшествующей эпохи, царит условность, однообразие приемов и выражения, мало личного, индивидуального творчества. Общий характер иконописания тот же самый, что и в предшествующую эпоху.

Особым видом живописи были иллюстрации в так называемых «лицевых» рукописях и миниатюра, то есть рисунки заглавных букв и заставок. Здесь проявлялось больше свободного творчества, было меньше условности. Из лицевых рукописей замечателен Кёнигсбергский, или Радзивилловский, список летописи, в котором чуть ли не каждая страница имеет иллюстрации, хотя и не особенно искусно сделанные, но при всем том чрезвычайно интересные. Из миниатюр замечательны миниатюры «Сказания о святых Борисе и Глебе». Здесь в иллюстрациях — все житие Бориса и Глеба с изображениями Владимира, Святополка Окаянного, Бориса и Глеба, Изяслава в доспехах и одеждах, великокняжеских палат, шатра, воинов-всадников, насадов (лодок), погребения Глеба в лесу между двумя колодами, перенесения мощей святого Бориса в санях летом. В тесной связи с рисунками находится орнамент миниатюр, который отличается разнообразием и богатством колорита, гармонией тонов. Орнамент представляет повторение или развитие византийских, болгарских и сербских образцов с примесью, однако, и национальных русских мотивов, особенно в новгородских миниатюрах, где видим мотивы, близкие к народным узорам и вышивкам на полотенцах, прошивках, рубахах и т. д.

Литейное, чеканное, ювелирное и другие художественные ремесла

Преимущественно церковными потребностями поддерживались в Северо-Восточной Руси и другие художественные ремесла, и прежде всего литейное дело. Отливались медные колокола для церквей, оловянные или свинцовые «доски» для крыш, медные доски для дверей, подсвечники и паникадила, оловянные, медные и серебряные сосуды и т. д. Большая часть этих изделий приготовлялась русскими мастерами. Так, в 1420 году псковичи выписывали из Москвы специального мастера для изготовления свинцовых досок, которыми предполагалось обить церковь Святой Троицы. В Москве уже в 1410 году взималась пошлина с серебряного литья. Но более крупные и искусные вещи все-таки изготавливали иностранцы. В 1345 году три больших колокола и два малых отливал в Москве мастер Борис римлянин; еще раньше, в 1342 году, он вызывался из Москвы в Новгород и отлил там большой колокол для Святой Софии. Продолжали существовать и работать на Руси и позолотчики, золотившие главы или маковицы церквей, раки или гробы святых, иногда даже и двери церковные. Но в общем это ремесло при бедности правителей и населения, конечно, не могло процветать в удельное время, как не могло процветать и чеканное, ювелирное дело. Драгоценные украшения церковной утвари и облачений, икон, убора князей и бояр сделались большой редкостью, тщательно хранились и передавались по наследству как большая ценность. Духовные грамоты московских и других князей подробно перечисляют шапки, шубы, ожерелья, цепи, кресты, иконы, коробочки и т. д. как великую ценность. Из драгоценных вещей удельной эпохи замечателен в художественном отношении саккос митрополита Фотия, хранящийся в Московской патриаршей ризнице. На нем по атласу вышиты золотом, серебром и шелком изображения праздников и святых и портреты великого князя Василия Дмитриевича, его супруги Софьи Витовтовны, греческого императора Иоанна Палеолога, его супруги Анны (дочери Василия) и, наконец, самого митрополита. Портреты великого князя и его супруги имеют славянские подписи, а византийского императора, его супруги и митрополита — греческие. Видно, что делали этот саккос все-таки греки. Василий Дмитриевич изображен в кафтане красного цвета с клетками, низко подпоясанном, в узких зеленых портах, запрятанных в высокие сапоги из красного сафьяна, перехваченные в трех местах застежками; сверху накинут зеленый плащ с золотыми разводами по синей подкладке. На голове великого князя сквозной золотой венец, с крестами и с красной бархатной тульей; в правой руке он держит скипетр, унизанный жемчугом. Великая княгиня Софья одета в сарафан из серебряной парчи с красными клетками в золотых рамах; сарафан украшен золотым ожерельем и таким же поясом; сверх сарафана надета шубка, или длинный плащ, золотой с серебряными кругами и в них синими и красными крестами. На княгине венец почти такой же формы, как и на ее супруге. Надо думать, что эти изображения являются все-таки приблизительным воспроизведением действительности и, следовательно, могут дать некоторое понятие об убранстве богатейших тогда на Руси князей — Московских. Другие князья едва ли могли так одеваться; еще менее могли допускать значительную роскошь в убранстве и одеянии бояре и слуги князей.

Внешний быт правящих и состоятельных кругов русского общества по всем признакам был в удельное время беднее, серее, чем в киевскую эпоху.

Образованность

Несомненно, пала и образованность на Руси с прибытием татар. Выше было указано, с какой любовью князья киевской эпохи собирали книги, учились языкам, заботились о насаждении грамотности и просвещения, об образовании духовенства. Все такие известия исчезают после Батыева погрома и утверждения татарского ига над Русью. Мы не встречаем нигде известий об образованности князей и вельмож. О Димитрии Донском прямо говорится, что он не был хорошо изучен книгам; о Василии Темном говорится, что он не был ни книжен, ни грамотен. Мы видели, что в киевскую эпоху русские епископы были уже довольно образованны, писали богословские трактаты, поучения и т. д. В удельную эпоху было уже мало таких епископов на Руси. Митрополит Исидор на Флорентийском соборе 1439 года говорил папе Евгению IV о современных ему епископах, что они «люди не книжные». Оскудением книжных людей среди высшей церковной иерархии объясняется тот факт, что Константинопольская патриархия постоянно держала на русской митрополии греков и южных славян. Таким образом, с 1283 по 1305 год был митрополитом грек Максим, с 1328 по 1353 грек Феогност, с 1306 года по 1406-й был митрополитом на Руси серб Киприан, с 1408 по 1431-й грек Фотий, за ним грек Исидор с 1436 по 1439 год, и так, вероятно, дела продолжались бы и дальше, если бы после Флорентийской унии не произошел разрыв русской церкви с греческой патриархией. Что касается низшего духовенства, то здесь еще меньше было книжности, меньше образования. Красноречивое свидетельство об этом имеем от самого конца эпохи. Новгородский архиепископ Геннадий бил челом великому князю Ивану Васильевичу, чтобы он велел училища устроить, для того чтобы было кого ставить в священники и диаконы. Тогдашние ставленники, по словам Геннадия, совершенно не годились для поступления в священство. «Приведут ко мне мужика; я ему велю дать апостол читать, а он и ступить не умеет; велю ему дать псалтырь, и он по нем едва бредет. Я его отреку, а они (прихожане) говорят: „земля, господине, такова, не можем добыть, кто был бы горазд грамоте“, и бьют мне челом: „пожалуй, господине, вели учить“. Я прикажу учить эктеньи, и он к слову пристать не может; ты говоришь ему то, а он иное говорит; велю учить азбуку, а он, поучився немного, просится прочь». Геннадий объясняет такое невежество лиц, ищущих священства, отсутствием училищ и невежеством мастеров, которые обучают грамоте: «Мужик невежа учит робят, да речь им испортит, сперва научит вечерне, и за то мастеру надо принести кашу да гривну денег, за заутреню тоже или свыше того, а за часы особо, и эти поминки опрочь могорца, что рядил от него; а от мастера отойдет, и он ничего не умеет, только бредет по книге, а церковного постатия ничего не знает».

Мы видели, что некоторые из князей киевского периода любили говорить с иноземцами о вере, и притом на их языках. Ничего подобного не было в рассматриваемое время и не могло уже быть. Новгородская летопись под 1348 годом рассказывает, что Магнуш, король Свейской земли, прислал новгородцам предложение: «Пошлете на съезд свой философ, аз послю свой философ, дажь поговорят про веру; а аз то хощу слышать, коя будет вера лучши, а иже ваша будет вера лучши, ино аз иду в вашу веру, или пакы, аще наша вера лучши, и вы пойдете в нашу веру». Но в Новгороде такого философа не оказалось, и новгородцы могли только отвечать королю: «Аще хощеши уведати, коя вера лучше, наша ли или ваша, пошли в Царьград к патриарху, зане мы прияли от Грец правоверную веру, а с тобою ее не спираем про веру». Если иногда и находились философы, то с не особенно высоким и широким полетом мысли. В летописи под 1471 годом стоит такое любопытное известие: «Того же лета нецыи философове начаша пети: Осподи помилуй, а друзии: О Господи помилуй».

Доморощенные философы, кроме того, усиленно дебатировали вопрос о том, нужно ли двоить или троить аллилуйю.

Прилив греческих и славянских книг в XIV и начале XV века

Духовный упадок русского общества в злые времена татарщины был бы, вероятно, еще более значительный, если бы Русь не получала дальнейшего подкрепления из тех самых стран, откуда приходило к ней просвещение и в киевскую эпоху, то есть из Византии, Болгарии и Сербии.

В удельную эпоху продолжали приливать на Русь разные произведения византийской литературы в подлинниках и югославянских переводах. За это время можно констатировать появление на Руси новых сборников поучений, как «Маргарит», «Златая цепь», «Златая Матица», поучения Василия Великого, Исаака Сирина и др. Вместе с поучительными книгами занесено было немало апокрифов, или «отреченных» книг, которые содержали разные легенды из священной или церковной истории, признававшиеся церковью ложными. Таковы были, например, сказания об Адаме, Енохе, патриархах, о лестнице Иаковле, о крестном древе Спасителя, о хождении Богородицы по мукам и т. д. Наряду с книгами религиозного содержания занесены были и некоторые светские книги, пользовавшиеся распространением в силу занимательности сюжета. Появилась новая, сербская редакция Александрии, затем сказания, неизвестные Киевской Руси, как «Сказание об Индии богатой», повесть о Соломоне и Давиде, притча царя Соломона о царе Китоврасе, чудесному существе, днем повелевавшем людьми, а ночью зверями, сказание о премудрости царя Соломона и о южской царице и о философах, Суды Соломоновы и т. д. Прилив греческих и славянских рукописей стал особенно сильным с конца XIV века, когда на Руси, как и в других странах, стали появляться ученые греки, болгары и сербы, покидавшие свою родину от турецкого насилия. Между прочим, немало рукописей вывез с собой из Афона митрополит Киприан, осербившийся болгарин. Прилив греческой и южнославянской славянской литературы, при всем невысоком ее качестве, как-никак поддерживал известное умственное возбуждение в верхних слоях русского общества и давал известный импульс, известные образцы для самостоятельного духовного творчества.

Литература удельной эпохи

Творчество это проявлялось в составлении поучений, житий святых, канонов и церковных песнопений, исторических сказаний, описаний разных стран и т. д. Поучения на религиозно-нравственные темы дошли от епископов Суздальских Серапиона и Дионисия, от Стефана Пермского, от митрополита Петра, Алексея, Киприана, Фотия, от преподобного Кирилла Белозерского. Что касается житий святых, то по примеру патерика Киевского стали составляться циклы житий и по другим областям — ростовские, муромские, новгородские, смоленские, а с XIV века, кроме того, московские, тверские и суздальско-нижегородские. Все эти жития, хотя и содержали немало чудесного или легендарного и успели выработать некоторые общие литературные приемы, все же содержали простой, краткий рассказ, довольно верно воспроизводивший разные обстоятельства времени и жизни святого, местные черты быта и природы. Митрополит Киприан своим «Житием митрополита Петра» открыл новую серию житий, искусственно и витиевато составленных. Таковы были жития преподобного Сергия и Стефана Пермского, составленные Епифанием Премудрым, учеником преподобного Сергия, и переделанные сербом Пахомием Логофетом. Этот ученый инок Афонской горы, как говорили о нем современники, «от юности усовершенствовавшийся в писании и во всех философиях, превзошедшей всех книжников разумом и мудростью», прибыл в Москву в княжение Василия Темного. Кроме переделанного жития святого Сергия, Пахомий, по поручению митрополита Ионы, описал житие, подвиги и чудеса митрополита Алексея, а по кончине Ионы и открытии его мощей написал канон и этому святителю. По поручению великого князя он ездил в Кирилло-Белозерский монастырь собирать сведения об его основателе и написал житие Кирилла Белозерского. По вызову новгородского владыки Ионы он ездил в Новгород и там отчасти переделал и украсил, отчасти вновь написал жития и каноны для некоторых новгородских святых, каковы Варлаам Хутынский, Савва Вишерский и др. Этот Пахомий главным образом и установил те однообразные приемы и выражения для жизнеописания и прославления святых мужей, тот холодный и риторический стиль, которому следовали потом составители житий.

Что касается исторических сказаний, то их надо различать два сорта. В удельную эпоху так же, как и в предшествующую киевскую, составлялись отдельные сказания о событиях, которые попадали потом в общие летописные своды. Таковы сказания: новгородское — о победе Александра Невского над шведами, псковское — о князе Довмонте, рязанское — о нашествии Батыя и Евпатии Коловрате, тверское — об убиении в Орде Михаила Тверского, ростовское — о Петре, царевиче ордынском, ярославское — о князе Федоре Черном, муромское — о князе Петре и супруге его Февронии, московское — о начале Москвы, о Мамаевом побоище, о разорении Москвы Тохтамышем, о нашествии Тамерлана и т. д. Наряду со сказаниями, содержащими более или менее подробный рассказ о событиях, велись и летописи в собственном смысле, краткие погодные записи о происшествиях. Летописи велись по отдельным местностям. Так, епископ Симен в своем «патерике» упоминает о «летописце старом ростовском»; до нашего времени дошел «Летописец Переяславля Суздальского». Но с XIV века стали предприниматься попытки составления общерусского летописного свода — «великого летописания». Около 1423 года в канцелярии митрополита из этих сводов, из местных летописей, из хронологических сборников, произведений духовной литературы, грамот, посланий, юридических актов и произведений словесности был составлен первый законченный общерусский летописный свод, так называемый «Владимирский Полихрон». В 1448 году в Новгороде составлен был на основании «Владимирского Полихрона» другой свод, в котором преобладали новгородские известия (это известная теперь Новгородская 4-я летопись). Этот свод перерабатывался в Новгороде в последующее время, а во второй половине XV и в первой половине XVI века в Москве возникло несколько переделок «Владимирского Полихрона», известных теперь под именем двух Софийских летописей, Воскресенской и Никоновской. В XV веке составлен был и прототип русского хронографа, так называемый «Еллинский и Римский летописец».

Литературное творчество возбуждалось на Руси не только знакомством с чужими книгами, но и знакомством с чужими странами. В удельную эпоху, как и в киевскую, довольно много русских людей ходило на поклонение святыням в Царьград, на Афон, в Иерусалим. Некоторые из этих богомольцев описывали все виденное и слышанное частью для того, чтобы ознакомить с этими странами и путями к ним будущих русских путешественников, а частью просто для удовлетворения любознательности читателей. Таким образом, в половине XIV века описал свое путешествие в Царьград новгородец Стефан, с великим удивлением повествующий о святынях и великолепии Царьграда, так что «и ум сказати не может». В его описании чрезвычайно интересно указание, что Студийский монастырь в Царьграде был приютом русских паломников и книжников. Стефан встретил там двух новгородцев, которые занимались списыванием книг. От того же XIV века сохранились: «хождение» архимандрита Агрефения, описавшего святые места Палестины, «хождение» епископа Пимена в Царьград, описанное его спутником смоленским иеродиаконом Игнатием. От XV века имеем путешествие иеродиакона Троицкой лавры Зосимы, посетившего Царьград, Афон и Иерусалим, и записки суздальского иеромонаха Симеона, одного из спутников митрополита Исидора на Флорентийский собор. Эти любопытные записки проникнуты великим удивлением автора ко всему, что ему пришлось увидеть в Западной Европе, и в частности в Италии, — к городам, их прекрасным каменным зданиям, фонтанам, статуям, часозвоням с хитрым механизмом. Тому же Симеону принадлежит любопытная повесть об Осьмом, или Флорентийском, соборе. Самое же дальнее и самое необычное путешествие совершено было тверским купцом Афанасием Никитиным и описано им в «Хождении за три моря». Увлекаемый торговой предприимчивостью и жаждой видеть новые страны, Никитин Волгой и Каспийским морем пробрался в Персию, а оттуда в Индию, где прожил целых три года. Он вернулся на родину в 1472 году, после многих приключений и опасностей, которые и описаны им в его путешествии.

Общий уровень духовного развития русского общества в удельную эпоху

Вся эта литература, как переводная, так и самостоятельная, давала, конечно, не особенно высокого достоинства умственную пищу читающей русской публике того времени. Большей частью она направляла помыслы русских людей на вопросы загробной жизни и приготовления к ней, причем трактовала их нередко наивно грубо. В этом отношении особенно заслуживает внимания послание архиепископа Новгородского Василия к тверскому епископу Федору по вопросу об аде и рае. Об этом много говорили в то время (половина XIV века) в Твери. Епископ Федор учил свою паству, что рай, где жил Адам, более не существует. Василий опровергает его выдержками из разных апокрифических сказаний о рае на Востоке (пустынник Макарий жил всего в двадцати поприщах от рая, а Евфросин даже принес оттуда три целебных яблока) и приводит рассказ «своих детей новгородцев», которые видели ад на дышущем море и рай за горой, где написан был Деисус (Спаситель с Богородицей и Иоанном Крестителем) «лазорем чудным»; за горой был свет великий и слышались голоса ликования. Так как истекала седьмая тысяча лет от Сотворения мира, то русских книжников стала угнетать мысль о надвигающейся кончине мира и они, в свою очередь, стали угнетать ею простецов. Сам митрополит Киприан писал в своих посланиях: «Ныне последнее время и летам скончание приходит и конец веку сему; бес же вельми рыкает, хотя всех поглотити». К этому бесу, к его козням и проискам, к борьбе с ними направляли воображение русских людей и разные поучения, дававшие наставления, как успешно бороться с ним, и жития святых подвижников, русских пустынножителей, которые давали необходимые иллюстрации, примеры борьбы. В качестве наиболее действенных средств предлагались евангельские — посты и молитва, умерщвление плоти, подавление страстей и непрерывное богомыслие. Не все, однако, в состоянии были пользоваться такими трудными средствами и искали средств проще и доступнее. В качестве этих средств служили различные гадальные книги — волховники, колядники, воронограи, сонники и т. д.

Ересь стригольников

Но как ни скудна была сама по себе умственная пища, которой питались русские люди удельной эпохи, все же по временам пробуждалась в них сильная критическая мысль. В этом отношении в высокой степени интересное и поучительное явление представляет то духовное течение, которое привело к образованию ереси так называемых стригольников.

Ересь стригольников имела свою историю, подготовлялась и развивалась постепенно, с самого начала удельной эпохи. В русской церкви по примеру греческой установился обычай брать плату за совершение таинства священства, как и за совершение других таинств. И вот совесть некоторых русских людей уже в XIII веке стала возмущаться этим обычаем и сопряженными с ним злоупотреблениями. На Владимирском соборе 1274 года митрополит Кирилл принял меры против злоупотреблений, но не отменил самого обычая. Он предписал, чтобы во всех епархиях за поставление во священники и дьяконы брали столько же, сколько он брал в митрополии, по 7 гривен за поповство и дьяконство вместе. Эту практику продолжали и его преемники, между прочим святой Петр. Но тверской епископ Андрей не мог примириться с таким порядком, который показался ему симонией, и принес на митрополита жалобу константинопольскому патриарху. Патриарх прислал клирика, который нашел, что митрополит не берет ничего лишнего, а только то, что ему полагается по обычаю. Андрей не поверил в законность такого обычая и отправил в Константинополь монаха Акиндина для получения разъяснений от патриарха непосредственно. Греки, по обычаю, слукавили. У них самих была в полном ходу плата за поставление (иперпир). Но они, не желая сталкиваться с канонами, запрещающими брать мзду за посвящение, нашли выход в том, что стали рассматривать эту плату не как таковую, а как вознаграждение клирошан патриарха или епископа за протори и убытки, понесенные при посвящении. Наивному тверскому монаху, простодушно спрашивавшему о плате за поставление Константинопольский собор, на котором присутствовали патриарх Иерусалимский и 36 митрополитов, отвечал, что брать плату за ставление противно всем божественным правилам и если возьмут хотя бы половину золотого или даже меньше, будут равны с Иудою «и не имут части со Христом ни зде, ни в будущем веце». Акиндин добросовестно принял заявление собора и написал великому князю Михаилу Ярославичу и всем русским людям целое послание против богоненавистного обычая старейших и меньших святителей «непродаемую благодать Духа Святого в куплю вводити и взимати от поставления митрополиту от епископа, и от попа, и от дьякона, и от прочих причетник, также и епископу от сущего под ним причта, от первых и до последних, и от всякого священия», потому что, доказывал Акиндин, «апостольское и богоносных отец соборное предание поставленного на мзде и с поставившим его обоих от сана измещет». Совершенно приравнивая взимание платы к симонии, Акиндин не смущался провозглашать и те конечные выводы, которые отсюда следовали: «Ставя бо и взимая ставленное, то уже извержен, а ставяся от изверженного никоея же не имать пользы от поставления, и приобщаяся Пречистых Тайн от него (поставленного) ведая с ним осудится».

Но Акиндин не принял своим посланием архиереев, и плата за поставление продолжала взиматься. Однако и агитация против нее продолжалась. При Иване Даниловиче Калите был составлен целый сборник под заглавием «Книга, нарицаемая Власфимия, рекше хула на еретики, главы различные от Евангелия и от канон святых отец, в них же обличения Богом ненавистных злочестивых, духопродажных ересей». Цель сборника, как это ясно из его содержания, состояла в том, чтобы дать противникам взимания платы за поставление оружия от писания для борьбы с его защитниками. Противники эти не переводились. В 1376 году, по рассказу летописи, новгородцы бросили в воду трех развратителей веры христианской: диакона Никиту, диакона Карпа и одного неизвестного по имени простеца. То были родоначальники и основатели секты стригольников. В чем состояла ересь стригольников, на это имеются указания в увещательной грамоте патриарха Константинопольского Нила, составленной в 1383 году при помощи суздальского епископа Дионисия, и в обличительном «Списании» святого Стефана Пермского. Стригольники «клеветали» на весь Вселенский собор — на патриархов, митрополитов, епископов, на игуменов и попов и на весь священный чин, говоря, что не по достоянию поставляются, так как патриархи, митрополиты, епископы духопродавчествуют, взимая мзду от поставления. Считая святителей, священников и клириков, как поставляющих и поставляемых на мзде, за еретиков, стригольники не хотели иметь дела с церковью, дабы через общение с епископами и священниками-еретиками и самим не стать таковыми же. Стригольники осуждали и поведение епископов и священников. Указывая на слова Спасителя к апостолам: «Не имейте влагалищ, ни меди при поясех ваших», стригольники говорили о современных им епископах и попах: «Недостойны их службы, яко не нестежаша, но имения взимают у хрестьян, подаваемое им приношение за живые и мертвые… многи собирают имения… сии учители пьяницы суть, ядят и пьют с пьяницами и взимают от них злато и сребро и порты, от живых и от мертвых…» Отделившись от священников и епископов, стригольники поставляли в свои учители и молитвосовершители людей простых, ссылаясь на апостола Павла, который повелел учить и простому человеку. Отвергнув всю современную иерархию, как поставленную на мзде, стригольники отвергли и всю прежнюю, которая также ставилась на мзде, а вместе с этим и все предания этой иерархии. Они пришли к выводу, что только апостольская церковь есть истинная христианская церковь, только апостолы были истинными пастырями и учителями, и только их писания должны служить руководством в вере. Так ничто не ново под луною: и в XIV веке мы уже имели своих доморощенных евангелических христиан. Богослужение стригольников было, по-видимому, просто и несложно. Храмы православные они отвергли на основании слов Священного Писания: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет». Можно думать, что у них было свое крещение, все же остальные таинства они или отвергали, или понимали их по-своему. Таинства евхаристии они не совершали, понимая его в духовном смысле. Таинство покаяния они совершали, припадая к земле. По уверению святого Стефана, стригольники отвергали пение над умершими и их поминовение: «Не достоит-де над мертвыми пети, ни поминати их, ни службы творити, ни милостыни давать за души умершего».

После казни основателей секты ересь не только не исчезла, но стала усиливаться. Патриарх Антоний прислал в Москву вифлеемского митрополита Михаила и с ним увещательные грамоты к псковичам и новгородцам. Михаил вместе с московским митрополитом Киприаном, новгородским и полоцким владыками составили как бы собор в Новгороде, который огласил патриаршие грамоты и свои собственные наставления. Некоторые сектанты после того вернулись в лоно церкви, а другие, боясь преследований, убежали в Галицию. В Пскове ересь удержалась, и митрополит Фотий не раз посылал туда увещательные грамоты, в которых просил православных не смущаться еретиками, вразумлять их, а в случае упорства изгонять от себя. На первое послание псковичи отвечали, что они «обыскали и показнили еретиков», из которых одни убежали, а другие продолжают упорствовать в заблуждении. Фотий на это отвечал, чтобы псковичи удалялись от нераскаянных еретиков в пище и питье и принуждали их к правой вере, но не смертными казнями, а другими наказаниями. После того, по свидетельству Иосифа Санина, псковичи похватали еретиков и посадили их в темницы, где они и закончили свою жизнь. Стригольники в то время уже разбились на два толка. Последователи одного, умеренного, удержали основное учение секты и даже старались не порывать связей с господствующей церковью, участвовали в богослужении, делали поминки и приношения в церковь. Последователи другого — крайнего — отрицали все внешнее в христианстве; перестали признавать всякие писания, даже апостольские, отвергали воскресение мертвых и будущую жизнь и даже утратили веру в Спасителя, полагая, что достаточно молиться Отцу небесному. Это разложение секты вместе с преследованиями ее привело к вырождению ее и уничтожению. Часть стригольников составила контингент для последующей секты жидовствующих.

Распространение научных званий

Ересь стригольников, как уже было сказано, была наиболее резким проявлением рационалистического течения в духовной жизни русского общества, в общем порабощенной церковной традицией и мистикой. Проблески такой же тенденции к умственной самостоятельности можно усматривать и в попытках усвоения различных приобретений научной мысли. В рассматриваемое время стали в довольно значительном количестве распространяться разные руководства по естествознанию. Кроме «Физиолога», бывшего и раньше в ходу, приобрел значение так называемый «Луцидариус», сборник естественно-научных познаний средневекового европейского Запада. С целью толкования непонятных слов и выражений составлен был так называемый «Азбуковник», превратившийся в целую энциклопедию, главным образом по естествознанию. В конце XIV века распространился перевод греческой поэмы Георгия Писиды VII века, которая содержала в себе описания различных явлений природы. В XV веке распространились в переводах география Помпония Мелы и несколько астрономических и астрологических книг, а также и отдельные статьи по естествознанию — о громе и молнии, о шарообразности земли и т. д. И в других областях знания замечается усиление серьезного интереса. В XV веке появляются переводы арифметики и риторики. Содержание старинных переведенных с греческого «Пчел» начинает подвергаться знаменательным изменениям и дополнениям. Так, в одной «Пчеле» XIV–XV веков трактуются важные вопросы «о власти и княженье», «об учении и беседе», «о законе» и т. д.

Глава семнадцатая

Возвышение Москвы и объединение вокруг нее Северо-Восточной Руси

Подготовка нового государственного порядка

В XIII–XV веках на северо-востоке Руси, в той области, где сосредоточивалось великорусское племя, как мы видели, складывался и развивался социально-политический порядок, имеющий в некоторых своих чертах много общего с западноевропейским феодализмом. Все более и более увеличивалось количество княжеств, и государственная власть все более и более дробилась. Параллельно с этим мельчавшие князья-государи все более и более становились похожими на частных вотчинников-землевладельцев. С другой стороны, вследствие приобретения иммунитетов частные вотчинники становились похожими на государей. Политические отношения подданства заменялись гражданскими отношениями по договору. Но одновременно с тем подготовлялись и такие результаты, которые в конечном своем развитии должны были привести к ниспровержению описанного строя. Здесь надо указать, во-первых, на сосредоточение владений в руках одного сильного княжеского рода; во-вторых, на материальное усиление старшего князя в этом роде, в-третьих, на усиление власти этого князя над остальными.

И в этом отношении наш исторический процесс не отличается особой оригинальностью. Известную аналогию ему можно видеть, например, в истории Франции, где разрушение феодализма также подготавливалось сосредоточением владений в руках одного из феодальных сеньоров и параллельным усилением его власти над другими. В истории человечества, как и в жизни вообще, оба процесса — разрушение и созидание, смерти и жизни — идут параллельно и одновременно, чем и обусловливается всякая жизненная эволюция.

Собирательная деятельность московских князей

Раздробленная на множество мелких владений Русь стала исподволь собираться в руках князей московского рода. Этот процесс начался с самого начала XIV века. В 1301 году князь Даниил Александрович напал на рязанского князя Константина, занял у него Коломну, а самого князя пленил, ослепил и посадил в заключение. В следующем, 1302 году умерший бездетным племянник Даниила Иван Дмитриевич отказал ему свой удел Переяславль. Это не было случайным приобретением князя Даниила, а также результатом известных усилий с его стороны. Даниил помогал племяннику в войнах его с старшим дядей Андреем Городецким, и племянник, умирая бездетным, естественно, завещал удел тому дяде, который был ему доброхотом и союзником. Сыновья Даниила — Юрий и Иван Калита — шли по стопам отца. Юрий Данилович в сам год своего вступления на московское княжение, то есть в 1303 году, напал вместе с братьями на Смоленскую землю и захватил Можайск, который с того времени навсегда стал владением московских князей. Рязанского князя Константина Романовича, взятого в плен еще отцом, Юрий приказал убить, а его город Коломну с уездом присоединил окончательно к своим владениям. Брат Юрия, Иван Калита, действовал уже не столько оружием, сколько деньгами. Из его духовной, а отчасти из духовных его потомков, узнаем, что он купил шестнадцать сел у разных частных владельцев во Владимирском, Юрьевском, Костромском и Ростовском уездах, а также волость Кистму. Из духовной грамоты внука его, Димитрия Ивановича Донского, узнаем, что Белоозеро, Углич и Галич были также «куплею» Калиты, хотя в действительное владение ими вступил только Дмитрий Донской. Калита оставил своим сыновьям пять городов: Москву, Можайск, Коломну, Звенигород, Серпухов, 54 волости и 32 дворцовых села. Переяславль, приобретенный его отцом, очевидно по распоряжению хана, был включен в состав великого княжения Владимирского. В общем, владения Калиты не обнимали еще нынешнюю Московскую губернию (в состав их не входили еще нынешние уезды Клинский, Волоколамский и часть Дмитровского).

Преемники Калиты неуклонно продолжали стяжательную политику Даниловичей. Сын его Семен Иванович прикупил к Москве еще несколько сел в округе великого княжения — в уездах Переяславском, Юрьевском, Костромском и в княжестве Галицком. Брат Семена Иван округлил свои владения, приобретя на левой стороне Оки путем мены с рязанскими князьями Новый Городок в устье Протвы, Лужу, Верею, Боровск и некоторые другие места. Сын Ивана Димитрий Донской в самом еще начале своего княжения «взял волю» над князем Константином Васильковичем Ростовским, а князей Димитрия Галицкого и Ивана Федоровича Стародубского (на Клязьме) выгнал из их княжений. Его боярин Федор Андреевич «на обчем рете» оттягал у смольнян Тов и Медынь. Еще ранее Куликовской битвы Димитрий купил Мещеру у ее князей. Но эта покупка оспаривалась рязанским князем Олегом Ивановичем, державшим в зависимости от себя мещерских князей. После Куликовской битвы, в которой Олег не принимал участия, Димитрий ходил на Рязань и заставил Олега навсегда отказаться от своих притязаний на Мещеру. Тогда же Димитрий утвердил за собой на рязанской стороне Оки Тулу со всем, как было при царице Тайдуле, когда ее ведали баскаки, и иные татарские места по соседству. Димитрий же первый признал великое княжение Владимирское с его округом (в состав которого входили тогда и Переяславль, Юрьев и Кострома) наследственным достоянием московских князей и распорядился им в своем духовном завещании, отказав старшему сыну Василию. Но это не было еще санкционировано тогдашним верховным государем Руси — ордынским ханом.

Нужная санкция была получена сыном и преемником Димитрия — Василием. По смерти отца он в сопровождении своих бояр отправился в Орду и вывез оттуда ярлык не только на великое княжение, но также и на Тарусу, Мещеру, а сверх того на Муром, и Нижегородское княжество. Эти новые приобретения сделаны были, по всем данным, покупкой их, но не у владельцев, а у хана. По крайней мере, мы знаем это относительно Нижегородского княжества. По сообщению Никоновской летописи, это княжество задолжало в Орду 3,5 тысячи рублей. Князь Василий внес эту недоимку и получил ярлык на Нижний, Городец и Вятку. Для ввода московского князя во владение Тохтамыш отправил своего посла в Нижний. Князь Борис Константинович хотел было сначала сопротивляться, но бояре покинули его и объявили собравшемуся народу, что отныне Нижний принадлежит к Москве. Попытка племянников Бориса и сыновей вернуть себе Нижний окончилась полной неудачей, и князья отчичи нижегородские должны были удовольствоваться мелкими владениями, которые им отвел московский князь, и низойти на положение служилых московских князей. В 1397 году Василий Дмитриевич отнял у Новгорода Великого Волок Ламский, Бежецкий верх, Ржеву и Вологду; но одновременная попытка его овладеть Заволочьем, или Двинской землей, кончилась неудачей. Василий продолжал примыслы отца и в области Оки: здесь он достал Козельск и Любутск; князья Новосильские стали с ним «за один человек». Наступившая по смерти Василия Дмитриевича усобица в среде московских князей затормозила их собирательную деятельность. Но при всем том в это время был присоединен к составу московских владений Заозерский удел Ярославского княжества с Кубеной и половина Ростова. После того как Василий Васильевич восторжествовал над своими противниками, он присоединил к своим владениям княжество Суздальское (при каких обстоятельствах — неизвестно), которое он и завещал старшему сыну Ивану. Он же купил у рязанских князей за рекой Окой Тешилов, Венев, Ростовец и другие места по реке Смедве и Осетру и на верхнем Дону, приобрел там же Елец и елецкие места.

При сыне Василия Васильевича Иване III собирательная деятельность Москвы приняла грандиозные размеры. В 1463 году Иван купил отчину князей Ярославских; в 1474 году другую половину Ростова. Это были последние покупки московского князя. Он сделался уже настолько силен, что мог развить теперь завоевательную политику на большую ногу. Еще в 1471 году после первого похода на Новгород Иван Васильевич добился от него уступки большей части Двинской земли: значительные пространства по нижней Двине, Пинеге и Ваге, по Мезени, побережья Белого моря от устья Онеги до Мезени, а также южный берег Кольского полуострова были выделены великому князю. В следующем, 1472 году Иван Васильевич завоевал Великую Пермь, населенную крещенным уже финским племенем пермяков. В 1478 году занята была московским князем и коренная Новгородская область, остальные части Двинской земли, а также Печора. Целым рядом военных экспедиций, предпринятых в 80-х и 90-х годах XV столетия за Урал, покорена была Югорская земля. В 1485 году в состав московских владений включено все Тверское княжество со всеми его уделами. Последний тверской князь должен был уступить силе Москвы, против которой не помог ему и союз с Литвой. Находясь под обаянием этого могущества, в конце 80-х годов и начале 90-х перешли на службу к московскому князю со своими отчинами так называемые «верховские» князья — Воротынские, Белевские, Одоевские, Мезецкие, прежние «голдовники» великого князя Литовского, а вяземских князей в начале 90-х годов отряженный с войском московский воевода взял в плен и привел в Москву, причем великий князь Московский пожаловал их же отчинами и велел им служить себе. Литовское правительство пыталось было и дипломатическими, и военными средствами отстоять этих князей, но безуспешно: по договору 1494 года все эти княжества были формально уступлены Москве. После новой войны с Литвой в самом конце XV и начале XVI века великий князь Иван Васильевич приобрел весь бассейн Десны и Сейма и верхней Оки: по договору 1503 года ему были уступлены: Брянск, Трубчевск, Новгород-Северский, Чернигов, Рыльск, Путивль и другие города и волости Чернигово-Северской земли вместе с некоторыми городами и волостями в бассейне Угры и Сожа из состава Смоленской земли; из состава Смоленской земли, а также Витебской и Полоцкой к Москве перешли Белая, Торопец, Велиж, Невель и Острый с волостями. Одновременно с тем великому князю Московскому досталась половина Рязани; его племянник от сестры Федор Иванович, умирая в 1502 году, завещал свою часть в Рязанском княжестве Москве. Когда умер великий князь Иван Васильевич, оставалось уже немного великорусских земель и княжеств не во власти Москвы. Эти земли и княжества неминуемо должны были теперь попасть в руки московских князей. И действительно, в 1510 году Москва лишает окончательно самостоятельности и самобытности Псков; в 1517 году занимает Рязанское княжество, владетель которого бежит в Литву. По договору 1522 года московский князь присоединяет к своим владениям Смоленскую землю, завоеванную у Литвы еще в 1514 году. В конце концов на севере и северо-востоке Руси вместо множества отдельных земель и княжеств возникает одно московское владение в руках немногочисленных потомков Калиты. Это московское владение, в котором великий князь берет свою волю над младшими, удельными, лишает их самостоятельности и подчиняет своей власти, получает название государства Московского.

Причины возвышения Москвы. Прилив населения в бассейн реки Москвы

Из приведенных здесь данных об объединительной деятельности Москвы видно, что князья ее с самого начала действовали двумя средствами — военными и финансовыми, войском и деньгами. Но каким образом они очутились в обладании этими средствами? Очевидно, что в Московском княжестве скопилось много населения, и князья были в состоянии собирать и много войска, и много денег. Объясняя скопление населения в Московском княжестве, Соловьев указал на выгодное географическое положение Москвы: «Москва лежала на дороге переселенцев с юга, на средине между Киевской землей, с одной стороны, и Владимирской и Суздальской — с другой. По бассейну Москвы-реки переселенцы, идя с юга, оседали густыми массами и делали Московское княжество одним из самых населенных. Кроме переселенцев с юга, в Москву шли переселенцы и из других областей Северной Руси вследствие отсутствия в Московском княжестве междоусобиц и бедствий от татар». Это же объяснение принимает в общем и Ключевский. Нам представляется, что из этого объяснения можно принять только вторую его половину, и притом с некоторыми оговорками. Колонизационное движение с юга, как известно, шло наиболее усиленно во второй половине XII и первой половине XIII века. Между тем за это время бассейн Москвы-реки по всем признакам не наполнялся населением. Сам город Москва, основанный Юрием Долгоруким в 1156 году, сделался стольным княжеским городом только в 1247 году. Москва досталась тогда третьему сыну Ярослава Всеволодовича, князя Переяславского и великого князя Владимирского, Михаилу Хоробриту, — ясное дело, что в составе Переяславского княжества она была в то время не первым городом (выше ее были Переяславль, доставшийся старшему сыну Ярослава — Александру, и Суздаль с Нижним, доставшиеся второму сыну — Андрею). После гибели князя Михаила в сражении с литовцами Москва на некоторое время перестала быть княжеской резиденцией, и только при великом князе Димитрии Александровиче она стала уделом младшего его брата Даниила — ясное дело, что и в то время она не выдавалась еще среди городов Суздальской области. Выше ее стояли Переяславль и Городец Волжский, которыми владели старшие сыновья Александра Невского — Димитрий и Андрей. Но прошло каких-нибудь сорок лет (Даниил стал московским князем в 1283 году), и картина уже резко изменилась. Московское княжество, бывшее одним из последних, становится одним из первых. Его владетель Юрий Данилович оспаривает в Орде у одного из сильнейших князей — Михаила Ярославича Тверского — великое княжение Владимирское. В 1327 году садится на великое княжение брат Юрия — Иван Калита, и с того времени с владимирского стола уже не сходят его преемники по Московскому княжеству. Владимир, первый город Суздальской земли, становится как бы придатком Москвы, и позднейший летописец под впечатлением этого факта пишет про Ивана Даниловича: «Пришел он от царя Азбяка (Узбека) из орды с пожалованием и е великой честью на великое княжение Владимирское, и сел на великом княжестве в Москве, а стол Владимир и иные многия княжества царь Азбяк дал ему к Москве». Ясное дело, что в конце XIII и начале XIV века произошло возвышение Москвы, ее материальное усиление. Но в это время не было уже значительного, массового передвижения населения с юга, и если Московское княжество наполнилось тем не менее народом, то откуда-нибудь с других сторон. Летопись совершенно определенно указывает, откуда могло прилить население в пределы Московского княжества.

Во второй половине XIII и начале XIV века Суздальская Русь подверглась неоднократным вторжениям татарских полчищ. Особенно опустошительны были набеги татар во время междоусобий сыновей Александра Невского. В четвертый приход татары взяли и разорили 14 городов в Суздальской области. Множество жителей было взято в плен, а множество разбежалось по лесам. Страшные разорения постигали Суздальскую землю и позже, когда уже началось соперничество между Москвой и Тверью. Если вникнуть в подробности летописных сообщений, обнаруживается, что погромы постигали преимущественно области, лежавшие к северу и востоку от Москвы, то есть Поволжье от устья Шексны и до устья Оки и бассейн реки Клязьмы. Это не случайное явление. В этих местностях в XIII веке сосредоточивалась большая часть населения Ростово-Суздальской земли. Здесь по летописям мы встречаем наибольшее количество городов и селений. Бассейн верхней Волги выше устья Шексны и бассейн Москвы-реки населены были гораздо слабее. Это видно и из распределения княжеств в Суздальской земле в XIII веке; большая часть княжеств находилась именно к северу и востоку от Москвы, каковые великое княжение Владимирское, Ростовское, Ярославское, Белозерское, Костромское, Галицкое, Юрьевское, Переяславское, Суздальское, Городецкое; в западной части Суздальского края встречаем только два княжения — Московское и Тверское. Самые сильные князья в XIII веке выходили именно из восточных княжеств, каковы, например, Ярослав Всеволодович Переяславский, сын его Александр Невский и внуки — Димитрий Александрович Переяславский, Андрей Александрович Городецкий. Если так, то неудивительно, почему татары громили преимущественно бассейн Клязьмы и Поволжье: очевидно, здесь им была наибольшая пожива. В результате этих вторжений должно было произойти перемещение населения с востока Суздальской области на запад. Летопись отмечает отдельные эпизоды из этого передвижения. В 1292 году татары, приведенные Андреем, отправились между прочим на Тверь. Тверичи сначала сильно было перепугались, так как и князя их в то время не было в городе. Но вскоре они ободрились и целовали крест на том, чтобы биться всем сообща с татарами: «Бе бо множество людий збеглося во Твери изо иных княжеств перед ратью». Благодаря отливу населения с востока Суздальской земли на запад и произошло возвышение княжеств Тверского и Московского в начале XIV века. Это возвышение констатируется тем, что князья Тверской и Московский в первой четверти XIV века получают ярлыки на великое княжение. Известно, что ханы в то время начали давать эти ярлыки тем князьям, которые были богаче других, могли больше заплатить им поминков. Очевидно, следовательно, что в названных княжествах произошло сильное увеличение населения. Некоторое время происходило колебание, какому княжеству быть первым — Тверскому или Московскому. В конце концов взяло верх Московское княжество. Тверской князь Александр Михайлович в 1324 году не сумел сдержать народного возмущения в Твери против ханского посла Чолхана. Тверичи сожгли Чолхана с его свитой, а других татар перебили. В наказание за это Узбек послал огромное татарское войско на Тверь, к которому должны были присоединиться и русские князья. Татары страшно разорили Тверское княжество: Александр Михайлович бежал в Псков, а братья его Константин и Василий, по выражению летописи, «седоша во Твери в велицей нищете и убожестве, понеже вся земля Тверская пуста, и все быша лесы и пустыни непроходимыя». Досталось и другим землям — Новгородской, Суздальскому княжению; «точию съблюде и заступи Господь Бог князя Ивана Даниловича и его град Москву и всю его отчину от пленения и кровопролития татарского» (Полное собрание русских летописей, т. X). От этого опустошения Тверское княжество не могло долго оправиться, и самым многолюдным княжеством осталось Московское, которое и начало дело собирания Руси.

Итак, скопление населения в Московском княжестве совершилось не столько благодаря его выгодному положению между Киевской Русью и Владимиро-Суздальской областью, сколько благодаря выгодному положению в отношении татарских набегов. Московское княжество наполнилось не колонистами с юга, а беженцами с Поволжья, Владимиро-Суздальской области и, вероятно, Рязанской, которые искали убежища в отдаленном и глухом Московском крае от татар. И позже совершался прилив населения в Московское княжество частью добровольный, частью невольный. В соседнем с Москвой княжестве Тверском по смерти Михаила Ярославича началась ожесточенная усобица между его сыновьями Константином и Василием, с одной стороны, и внуком Всеволодом Александровичем Холмским, с другой — из-за великого княжения. Население страшно пострадало от этих усобиц. «И была, — говорит летописец, — людям тверским большая тягость, и многие из них от такого нестроения разошлись». Куда? Скорее всего, в соседнее Московское княжество, где не было такого нестроения, стоял внутренний мир и царило благоустройство, отмеченное современником, где, по сообщению летописи, великий князь Иван Данилович «тати истреби». В 1341 году московский князь по повелению хана Узбека вместе с другими князьями ходил опустошать Смоленскую землю, заложившуюся за великого князя Литовского Гедимина, и вывел к себе много полона. Внук Калиты Димитрий неоднократно вмешивался в усобицы тверских князей и всякий раз, по сообщению летописи, выводил в свою землю множество людей со всем их богатством и скотом. Дальнейшее увеличение населения в Московском княжестве стояло уже в связи с примыслами его князей. Чем более расширялись эти примыслы, тем московские князья становились богаче и сильнее, тем больше приобретали средства к новым примыслам.

Итак, главной и основной причиной, обусловившей возвышение Москвы и ее успехи по части собирания Великой Руси под властью ее князей, было выгодное географическое положение в отношении татарских погромов и последовавшее вследствие этого скопление населения в ее области. В XIII и XIV веках все княжества вокруг Москвы разорялись и опустошались татарами, и одна только Московская область оставалась нетронутой. Естественно, что Москва сделалась вследствие этого сильнее и богаче других княжеств и оказалась в состоянии делать на их счет присоединения силой или деньгами.

Содействие ханов Золотой Орды и общественных сил

К этой главной и основной причине примыкает целый ряд второстепенных, от нее производных. Несомненно, что сосредоточению Северо-Восточной Руси в руках Москвы много помогли ханы Золотой Орды. Мы видели, что ханы отдавали московским князьям целые княжества, владетели которых не в состоянии были платить исправно выход в Орду. Так поступили они, например, в отношении княжества Нижегородско-Суздальского при Василии Дмитриевиче. Весьма вероятно, что и сами князья, как, например, Мещерские, Ростовские и Ярославские, продавали свои княжества Москве потому, что видели невозможность выполнять свои обязанности в отношении хана и своевременной продажей княжеств хотели только предупредить отдачу их Москве из-под неволи и таким образом хоть что-нибудь спасти для себя от надвигающегося крушения. Ханы, как мы видели, охотно санкционировали все подобные приобретения московских князей. Все это объясняется не чем иным, как богатством московских князей, которые могли больше и исправнее платить дань татарам, чем другие князья. Затем, в своей собирательной деятельности московские князья, как мы видели, встречали поддержку в местном населении. Так было, например, в Нижнем Новгороде, где бояре покинули своего князя и увлекли за собой население, которое предалось московскому князю. Но это содействие местного населения, очевидно, стоит в связи с той же главной и основной причиной, как и содействие хана: московский князь был богаче и сильнее местных князей и потому мог гарантировать населению больше безопасности от насилия татар и других врагов. Известно далее, что и сами князья в некоторых случаях отдавались со своими уделами-вотчинами на службу к московскому князю. Так было, например, на верхней Оке. Здешние князья чернигово-северского рода, потомки святого Михаила Черниговского, до поры до времени служили со своими вотчинами великому князю Литовскому, который по договорам с ними обязывался блюсти под ними их отчины и боронить их от всякого недруга. Но с усилением Москвы великий князь Литовский оказался уже не в состоянии выполнять этих договорных обязательств, и потому «верховские» князья со своими вотчинами стали переходить на службу к более сильному московскому князю. К этому присоединилось еще и то, что в последней четверти XV столетия верховские князья стали терпеть религиозные притеснения со стороны иноверного литовского правительства, задавшегося мыслью привести своих православных подданных к унии с римской церковью. Это обстоятельство еще сильнее толкнуло «верховских» князей в политические объятия Москвы. Сделавшись крупным политическим телом, Москва естественно стала притягивать к себе соседние более мелкие тела однородной национальной консистенции. Далее, успехам Москвы много содействовала дружная работа московского боярства. Московская политика собирания не прекращалась и не ослабевала даже в те моменты, когда в Москве были юные или не отличавшиеся особыми способностями князья. Так было, например, в малолетство Димитрия Донского и его сына Василия. Примыслы, и очень крупные, сделаны были Москвой именно в это время. Историки давно уже подметили тот факт, что при дворе московских князей образовался известный круг бояр, которые не отъезжали на сторону, тесно связали свои интересы с интересами московских князей и дружно работали с ними над общим делом собирания Руси. Этот круг бояр постоянно пополнялся пришельцами со стороны, которые приносили с собой новые силы и средства и не только нравственные, но и материальные. Некоторые из них, как, например, знаменитый киевский боярин Родион Несторович, пришедший на службу к Калите, привел с собой целый полк слуг в количестве 1700 человек. Но почему московские бояре так дружно жили и работали со своими князьями, почему к этим князьям льнули бояре со стороны? Очевидно, что в Московском княжестве боярам и слугам жилось лучше, чем в других княжествах, кормились они сытнее и лучше, чем где-либо. А этот факт объясняется не чем иным, как все той же основной причиной, о которой уже была речь, то есть многолюдством и сравнительным богатством княжества. Но, сплотившись вокруг московских князей, радея и промышляя сообща с ними над увеличением их владений, московские бояре таким образом усиливали и распространяли действие вышеуказанной основной причины. То же самое справедливо и относительно высшего духовенства.

Известно, что глава русской иерархии митрополит покинул свою резиденцию во Владимире и поселился под крылом богатого и могущественного московского князя. Этот высший иерарх русской церкви принял ближе всего к сердцу интересы Московского княжества и стал радеть о нем не меньше бояр. Когда умирал сын Калиты Семен Иванович, он наказывал своим братьям жить за один, не слушаться лихих людей, которые станут их ссорить: «Слушайте, — писал он им, — отца нашего владыки Алексея да старых бояр, которые отцу нашему и нам добра хотели». Митрополит Алексей стоял во главе московского правительства при Иване Ивановиче и его сыне Димитрии и своим советом и нравственным авторитетом сильно влиял на тогдашнюю московскую политику. Наконец, и сами личные свойства московских князей, которым историки отводят известное место при объяснении объединительных успехов Москвы, несомненно, стоят в связи с вышеуказанной основной причиной. Личные свойства людей развиваются и укрепляются в известной жизненной обстановке. Обстановка московских князей была именно такова, что она должна была возбуждать в них стяжательные аппетиты, скопидомство и страсть к приобретениям. Вследствие прилива населения в их княжество быстро и непрерывно росли их военные и финансовые средства. Между тем вокруг них все беднело, худало и ослабевало. Чем дальше, тем все больше и больше открывались московским князьям перспективы купить выгодно или отнять силой то или другое село, ту или другую волость и, наконец, целые княжества. В такой обстановке естественно должны были создаться князья-собиратели, направившие все свои усилия на примыслы, на приобретения.

Слабое противодействие Москве со стороны других княжеств

Здесь мы подходим ко второй основной причине, обусловившей успехи московских князей. Эта вторая причина лежала в той политической среде, в которой пришлось развивать московским князьям свою собирательную деятельность. Дело в том, что Великая Русь в XIII–XV веках достигла крайней степени политического разделения и раздробления. Политика московских князей не встречала дружного отпора и сопротивления со стороны других князей. Порознь выступали против Москвы и тверские князья, и нижегородско-суздальские, и рязанские. Но один на один они были бессильны против Москвы, а соединиться оказались не в состоянии. Удельная особенность и преобладание хозяйственных интересов совершенно отдалили большинство князей от общерусских политических интересов. Князья замкнулись в своих кельях-княжествах, каждый думал только о себе и знать не хотел о других, жил будничными заботами дня, мало думал о будущем и не предугадывал последствий совершавшихся вокруг него событий. При таких обстоятельствах Москва легко могла захватывать одно княжество за другим, не возбуждая дружного противодействия. Сами размеры княжеств облегчали собирательную деятельность Москвы. Вследствие размножения некоторых ветвей княжеского рода отдельные земли распались на множество уделов. Все эти мелкие княжества не могли противостоять захватам со стороны Москвы и даже, как мы видели, сами шли в ее объятия.

Глава восемнадцатая

Установление единодержавия в Московской Руси. Возвышение значения великокняжеской власти

Общий характер собирательной деятельности московских князей

Сосредоточение великорусских земель и княжеств в руках московских князей, несомненно, подготавливало разрушение удельного порядка, уменьшая в общем политическое дробление страны, по крайней мере на первых порах. Но само по себе оно не могло еще привести к полному падению удельной системы. Дело в том, что московские князья-собиратели, расширяя свои владения, долгое время не выступали с сознательными государственно-объединительными стремлениями. В своей собирательной политике они долгое время руководились чисто частными, семейными побуждениями — увеличить свое достояние, оставить побольше наследства жене, детям. Умирая, они, по обычаю, делили свои владения между детьми, оставляя известную часть жене и дочерям. Так поступил князь Иван Данилович, поделив свое княжество между сыновьями, женой и дочерьми.

Так поступили и внук его Димитрий Иванович Донской, и праправнук Василий Васильевич Темный. Производя эти разделы, московские князья, по обычаю того времени, старшего сына наделяли несколько больше, чем других, давали ему некоторую прибавку на старейшинство: предполагалось, что старший сын будет заботиться о младших, будет руководить ими, держать их в любви и согласии, и потому он должен быть богаче, сильнее младших, чтобы внушать им почтение, уважение и, если понадобится, страх. Этот обычай соблюдался в то время повсюду в Русской земле. Московские князья в данном случае не представляли исключения из общего правила.

Излишек на старейший путь

Но в чем они с течением времени стали уклоняться от общего правила — это в том, что все более и более стали увеличивать излишек «на старейший путь». Это увеличение и подготовило исподволь единодержавие на Руси и прекращение дробления суверенитета. Излишек «на старейший путь» был сначала незначительным. Старший сын Калиты Семен получил, кроме своей трети в Москве, Коломну и Можайск с волостьми и, кроме того, поименно 16 волостей; второй сын Иван — 13 волостей, третий Андрей — 11, а жена с дочерьми 14 волостей. В общем, таким образом, уделы были более или менее равномерны, с незначительным уменьшением книзу. Но далеко не то встречаем в распределении волостей уже между сыновьями Димитрия Донского. Какое отношение было между их уделами по величине и доходности, это ясно видно из количества дани, платимой ими в Орду: в каждую тысячу ордынского выхода старший брат Василий должен был платить 342 рубля, более трети, Юрий — 270, более четверти, Андрей — 167, Петр — 111 рублей. Еще более значительной представляется доля старшего сына Василия Темного — Ивана Васильевича. По завещанию отца он получил 16 городов с уездами, а остальные четверо его братьев — Юрий, Андрей Большой, Борис, Андрей Меньшой — все вместе 15 городов. Чем же объяснить это прогрессирующее увеличение излишка «на старейший путь» в завещаниях московских князей? Очевидно, в этом сказалось инстинктивное стремление московских князей удержать свой род на высоте того политического положения, на которое обстоятельства вознесли его во второй четверти XIV века. После бегства князя Александра Михайловича Тверского великое княжение Владимирское было отдано князю Ивану Даниловичу Калите. В качестве великого князя Владимирского Калита сделался старейшиной над всеми другими князьями, уполномоченным хана в Русской земле. Он передавал остальным князьям ханские приказы, водил их по повелению хана на войну и т. д. Когда он умер, ярлык на великое княжение Владимирское получил сын его Семен, причем, говорит летописец, «вси князи русский под руце его даны». Семен стал величаться уже великим князем всея Руси и надменно обращаться с остальными князьями, за что и получил прозвище Гордый. Великое княжение с того времени прочно утвердилось за московскими князьями и помимо их богатства и могущества должно было давать им известный авторитет и значение в глазах других князей. Великие князья Московские стали вождями остальных князей, особенно с того времени, как выступили против татар, и летописцы все чаще и чаще начинают говорить об этих князьях как подручниках Москвы. Про Димитрия Донского летописец говорит, что он «всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, и на тех нача посягати». Результатом этих усилий было подчинение князей его власти. И летописец под 1389 годом говорит: «Призва вся князи русские земли, сущая под властью его». Увеличение владений и усиление значения среди других князей дало возможность московским князьям развернуть широко свою внешнюю деятельность. Они выступили со стремлениями сбросить иго татар и не побоялись вступить с ними в открытую борьбу. Тот же Димитрий Донской стал бороться с могущественным Ольгердом, великим князем Литовским, а сын его Василий — с еще более могущественным Витовтом. Чем дальше, тем все шире и шире развертывалась политическая деятельность московских князей, тем тяжелее и сложнее становились их политические задачи. Московские князья должны были инстинктивно почувствовать, что эти задачи могут выполняться лишь в том случае, если старшие из них, великие князья, будут вооружены для этого надлежащими средствами, если они будут иметь решительный перевес над своими младшими родичами и держать их в должном подчинении и повиновении. Результатом этого и было прогрессивное увеличение излишка «на старейший путь» в духовных завещаниях московских князей.

Иван III и установление единодержавия

Но вполне оценил значение материального перевеса старшего брата над младшими великий князь Иван Васильевич, сын Василия Темного, выступивший с сознательными стремлениями к установлению единодержавия на Руси. Эти сознательные стремления пробудились в нем прежде всего под влиянием горького опыта, пережитого в юности. Иван Васильевич вырос в бурное время усобицы в семье московских князей, был свидетелем невзгод и бедствий своего отца и тех опасностей, которым подвергалась в это время Русь. Княжеская усобица задержала дальнейшие успехи Москвы в собирании Руси, подвергла ее опасности растерять добытое князьями-собирателями и утратить то значение, которое она уже приобрела на Руси. Впечатлительная душа молодого Ивана должна была болезненно почувствовать все это, и он уже с малых лет должен был почувствовать отвращение к удельному порядку, от которого происходит одно только «нестроение» и «брань» в земле. Позже он выработал уже вполне сознательный взгляд на этот предмет, который и выражал неоднократно словом и делом. В 1496 году он узнал, что зять его, великий князь Литовский Александр, собирается выделить удел брату своему Сигизмунду, отдать ему Киев. Немедленно отрядил он посла к дочери с советом, чтобы она всячески отговаривала мужа от этого намерения, и писал ей: «Слыхал я, дочь, каково было нестроение в Литовской земле, когда было там государей много, да и в нашей земле, — слыхала ты, какое было нестроение при моем отце, слыхала, какие и после были дела между мной и братьями». Здесь уже мы встречаемся с вполне сознательным отношением к удельному порядку. Это отношение помимо впечатлений юности должно было воспитываться в Иване III и чувством тягости политических задач, которые легли на него.

С присоединением Новгорода и Твери Московское княжество превратилось уже в громадное Великорусское государство. Это государство естественно взяло на себя задачу освобождения русского населения от татарской неволи и насилий. Могущественный московский князь, собравший под своей властью почти всю Великую Русь, перестал платить выход в Орду и вступил на несколько фронтов в борьбу с татарами. Этот князь вместе с тем сознал себя прирожденным национальным русским государем и стал считать своей обязанностью соединить с Москвой и те русские земли, которые находились под чужеземной властью. Своему титулу «великий князь всея Руси» он стал придавать теперь не почетное, а юридическое значение. В 1501 году в Москву явился посол от папы и венгерского короля Владислава в качестве посредника между Иваном и зятем его, королем Польским и великим князем Литовским Александром. Этот посол стал упрекать московское правительство за то, что оно захватывает чужие вотчины и земли, на которые не имеет никакого права. Иван отвечал послу: «Короли Владислав и Александр объявляют, что хотят против нас за свою отчину стоять; но короли что называют своей отчиной?.. Папе, надеемся, хорошо известно, что короли Владислав и Александр отчичи Польского королевства да Литовской земли — от своих предков, а Русская земля — от наших предков, из старины, наша отчина». Подобное же заявление Иван сделал и послам Александра при заключении перемирия 1503 года. Литовский господарь жаловался, что Иван не отдает ему его земель, что ему жаль своей отчины. «А мне, — возражал Иван, — разве не жаль своей вотчины, русской земли, которая за Литвою, Киева, Смоленска и других городов?» С национальной идеей тесно связалась и религиозная идея. После падения Греческой империи московский князь остался единственным государем, от которого православное христианство могло ожидать защиты веры, личности и имущества, и московский князь сам сознал это свое призвание. Поэтому он счел своей обязанностью вступиться за православную веру в соседнем Литовском государстве, когда ей стала возражать пропаганда унии с Римом. По поводу принуждения православных людей к римской вере московское правительство неоднократно делало представления литовскому в конце XV века, а затем взялось и за оружие. Но, взяв на себя выполнение всех этих новых задач в силу естественного хода вещей, великий князь Московский неминуемо должен был прийти к заключению о несовместимости их с удельным строем, неминуемо должен был принять меры к уничтожению этого строя.

Отдельные меры он принимал уже при жизни своей. Еще в 1472 году его брат Юрий Дмитровский, умирая бездетным, отказал ему свой удел. В 1481 году Иван взял удел по смерти бездетного брата Андрея Меньшого. В 1485 году Иван принудил верейского князя Михаила Андреевича завещать ему удел мимо сына своего Василия, отъехавшего по неудовольствию на великого князя в Литву. В 1493 году Иван отнял Углицкий удел у брата своего Андрея Большого за то, что тот не пошел по его приказанию на берег Оки против хана, а самого посадил в заключение. Митрополит, по обычаю, стал было печаловаться за князя Андрея, но великий князь заявил ему, что хотя ему и жаль брата, но он не может освободить его: «Когда я умру, он будет искать великого княжения под внуком моим, и если не добудет сам, то смутит детей моих, а татары будут Русскую землю губить, жечь, пленить и дань опять наложат, а кровь христианская опять польется по-прежнему, а все мои труды останутся напрасными, а вы будете рабами татар». Итак, национально-государственные соображения заставляли Ивана III сокращать уделы. Эти же соображения, очевидно, повлияли и на его духовное завещание. Иван не решился порвать окончательно с удельными традициями и все оставить одному из сыновей. Но он оставил ему так много, что доли всех остальных, взятые вместе, были ничтожны по сравнению с долей старшего сына. Иван отказал старшему сыну Василию приблизительно две трети своего государства (66 городов с уездами), а остальным приблизительно треть (30 городов), ибо старший сын должен был платить 717 рублей в каждую тысячу ордынских проторей. Таким образом, удельные князья и порознь, и все вместе стали представлять величину, вполне безопасную для великого князя. Не удовольствовавшись этим, Иван предоставил старшему сыну целый ряд преимуществ перед младшими. Между прочим он предоставил ему исключительное право чеканить монету и наследовать выморочные уделы после своих братьев. Еще при жизни своей он заставил второго сына Юрия заключить с Василием договор, в силу которого Юрий обязался держать великого князя господином старшим братом, держать честно и грозно без обиды. В силу этого обязательства Юрий вступал в те же отношения к великому князю, в коих находились его дядья к отцу его, то есть не имел права вести сношения с другими государствами помимо великого князя. Старший сын Ивана Василий венчан был торжественно на великое княжение и провозглашен митрополитом «государем всея Руси».

Так установилось единодержавие на Руси Московской. Уделы, правда, остались и после того, но это уже были только имения с княжескими правами суда и дани, владельцы которых находились в полной воле государя всея Руси — великого князя.

Отстройка резиденции великого князя

Итак, великий князь Московский сделался государем всея Руси. Этот факт, в свою очередь, также вполне естественно повлек за собой целый ряд последствий. Подобно тому как разбогатевшие и почувствовавшие свою силу частные лица изменяют свою обстановку, весь обиход своей жизни и свои отношения к людям, точно так же поступил и старший из московских князей, превратившийся в государя всея Руси. Это была естественная, психологическая эволюция, порожденная политическим объединением Великой Руси под его властью.

Этот князь начал с того, что стал отстраивать свою резиденцию. В 1475 году по его вызову прибыл в Москву болонский архитектор Аристотель Фиораванти и стал строить в Москве кафедральный Успенский собор на месте старого разобранного храма Калиты. В 1479 году новый храм был окончен и освящен митрополитом Геронтием. В 1484 году великий князь велел псковским мастерам разобрать по цоколь старую дворцовую церковь Благовещения и выстроить на готовом фундаменте новую. Эта новая церковь, нынешний Благовещенский собор, окончена была в 1489 году. Под этой церковью находился большой подклет, в котором помещалась казна московских князей. Но теперь эта казна была уже так велика, что не умещалась в подклете Благовещенского собора, и потому великий князь приказал пристроить с набережной стороны к церковному подклету еще новый подклет, а на нем соорудить каменную палату. Это сооружение стало впоследствии именоваться Казенным двором. Одновременно с тем великий князь стал строить себе новые каменные палаты. В Москву стали приезжать послы от папы, цесаря, королей Венгерского и Польского, и великому князю Московскому стало уже зазорно принимать их в старых деревянных хоромах. Поэтому в 1487 году он приказал итальянцу Марку Фрязину разобрать деревянный терем, стоявший за церковью Благовещения к западу, и выстроить каменную палату. Эта палата, получившая название Набережной, предназначалась для приема посольств, которые и проходили в нее через крыльцо церкви Благовещения. В 1491 году тот же Марк Фрязин и Петр Антоний построили большую палату, названную Грановитой по случаю отделки ее наружных стен по-итальянски гранями. Эта палата предназначалась также для официальных приемов. Сам же великий князь с семьей пока все еще жил в деревянных хоромах. Но в 1499 году он заложил на старом дворе у Благовещения каменный двор, палаты, а под ними погреба и ледники. Строителем всего этого дворца был Алевиз Фрязин из Милана. Но великому князю Ивану не удалось перебраться в этот новый дворец, который был окончен только в 1508 году. Заботясь об устройстве нового дворца, великий князь продолжал перестраивать и церкви. В 1501 году по его повелению разобрали старую церковь Чуда Архангела Михаила, строение митрополита Алексея, и соорудили новую, доныне существующую (освящена в 1503 году). Незадолго перед смертью Иван Васильевич распорядился разобрать ветхую соборную церковь Архангела Михаила, строение Ивана Калиты, и заложить новую на том же месте, более обширную.

Строя церкви и новые палаты в Кремле, великий князь Иван Васильевич озаботился и постройкой новых каменных стен вокруг Кремля. В 1485 году Антоний Фрязин выстроил стрельницу на берегу Москвы-реки и вывел под ней тайник для добывания воды из реки во время осады. В следующие три года была построена стена вдоль Москвы-реки с наугольными башнями — Беклемишевской и Свибловской. Таким образом, Кремль прежде всего был укреплен с татарской, ордынской стороны. В 1490 году выстроена башня над Боровицкими воротами и проведена стена от Свибловской башни до Нижних ворот близ церкви Константина и Елены. В 1491 году проведена была стена со стороны Большого посада и выстроены стрельницы Фроловская и Никольская над Спасскими и Никольскими воротами. В 1492 году проведена стена от Никольской стрельницы до ворот около Неглинной и выстроена наугольная башня с тайником к Неглинной, которую позже называли Собакиной. Наконец, в 1495 году заложена и последняя каменная стена возле Неглинной. Для вящего укрепления Кремля великий князь распорядился вырыть ров от Фроловских ворот до Неглинной. Все эти работы производились итальянцами — Марком, Антонием, Петром Антонием и Алевизом. Полное устройство Кремлевской крепости окончилось уже в 1508 году, когда Алевиз Фрязин со стороны торга и Красной площади выкопал глубокий ров и выложил его белым камнем и кирпичом, а со стороны Неглинной устроил обширные глубокие пруды, из которых по рву Неглинная была соединена с Москвой-рекой, так что крепость со всех сторон окружалась водой и Кремль стал островом.

Таково было неутомимое строительство Ивана III, совсем изменившее облик старого Кремля. Итальянец Контарини, бывший в Москве в 1475 году, писал про Кремль: «Расположен на небольшом холме, и все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные». Кремль тогда, следовательно, был типичным русским городом. Теперь он стал похожим на западноевропейский замок, и путешественники так и стали называть его «замком».

Василий III доканчивал начатое отцом. При нем, как уже сказано, достроен был каменный жилой дворец. В 1508 году после Пасхи великий князь Василий перешел в эти кирпичные палаты, которые сохранились и до нашего времени, составляя три нижних этажа так называемого Теремного дворца. В то же время великий князь велел «подписывать» свою дворцовую церковь Благовещения золотом, позолотить главы и украсить иконы золотом, серебром и бисером. В следующем году был окончен и освящен Архангельский собор, куда великий князь велел перенести останки прародителей своих начиная с Ивана Калиты. В 1514 году по приказу великого князя начали расписывать стены Успенского собора «вельми чудно и всякой лепоты исполнено». «Изумительно было видеть, — говорит современник-летописец, — каждому входившему в храм превеликое пространство соборной церкви и многочудную подпись и целбоносные гробы чудотворцев, воистину можно было думать, что не на земле, а на не-беси стоишь».

Так отстраивал и украшал свою резиденцию могущественный московский владелец. В исторической литературе эти факты ставятся иногда в связь со вторым браком великого князя Ивана: по инициативе греческой царевны Софьи великий князь Московский стал строить новые церкви и палаты, окружать себя великолепием и пышностью; Софья была недовольна убогой обстановкой великого князя Московского и т. д. Нам думается, что сама Софья в данном случае была не причиной вышеуказанных явлений, а наряду с ними последствием известной основной причины. Великий князь Московский потому и вступил в брак с бедной, но знатной царевной, что это соответствовало его повышенному самочувствию и самосознанию. Он поступал так же, как иной разбогатевший мужик, который старается жениться сам или сына женить на дворянке. Для такой жены, конечно, заводится и новая обстановка. Но это сплошь и рядом делается и независимо, просто потому, что данное лицо начинает чувствовать себя большим человеком. Московский великий князь отстроил свою резиденцию, несомненно, потому, что он почувствовал себя и сознал большим государем.

Новые титулы великого князя и венчание на великое княжение

Это сознание проявилось чрезвычайно определенно в новых титулах, которыми он стал величаться в сношениях с иностранными дворами и домами. Великий князь Иван Васильевич нашел для себя неприличным именоваться по-русски Иваном, а стал писать себя «Иоанн, Божьей милостью государь и великий князь всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Тверской, Пермский, Югорский и Болгарский и иных». Мало того, во внешних сношениях великий князь стал именовать себя так, как дотоле назывались на Руси самые могущественные государи — Греческий и Римский и хан Золотой Орды, то есть царем (от цесарь, цезарь, кесарь). Уже в грамоте к крымскому жиду Захарию, писанной в 1484 году, встречаемся с этим титулом. Этот же титул Иван употреблял в сношениях с Ливонским орденом, датским и, наконец, австрийским двором, которые, в свою очередь, величали его totius Russiae imperator, von Gotze Gnade Keiser и т. д. Сын Ивана Василий к титулу отца прибавил еще «самодержец», то есть независимый владетель, и новые владельческие обозначения.

Высоко смотря на свою власть, сознавая себя большим государем, великий князь Московский счел нужным передать эту власть своему наследнику особо торжественно, короновать его по примеру греческих царей и всех вообще великих монархов. В 1498 году, таким образом, произошло «венчание на царство» внука Ивана III Димитрия, а в 1502 году после опалы, постигшей Димитрия, сына его от Софьи — Василия, который и стал таким образом «боговенчанным царем».

Содействие духовенства возвеличению московского государя

Осмыслить свое новое положение великому князю Московскому много помогло и тогдашнее общество, в особенности духовная интеллигенция. Надо сказать, что эта интеллигенция давно, с самых первых времен христианства, пропагандировала у нас на Руси идею богоустановленного и боговенчанного царя, обладающего полнотой власти, ответственного только перед Богом и призванного охранять православное христианство. Но до поры до времени эта пропаганда не вела ни к каким практическим последствиям. Богоустановленным и боговенчанным царем, главой православного христианства оставался византийский император. Наряду с ним был еще царь поганский, хан Золотой Орды. Русские князья долгое время не подходили к тому высокому идеалу, который пропагандировала церковная литература. Во-первых, их было много, и большинство их были мелкие владетели. Свою власть они получали не от Бога, по праву простого рождения, а от людей — от городских веч, от содействия дружины или по распоряжению хана. Они не были и полновластными, независимыми государями: в церковных делах были подчинены византийскому императору, как главе православного христианства, а в мирских — татарскому хану. Во внутреннем управлении они долгое время были ограничены обществом, вечами и дружиной.

Но в XV веке эти условия постепенно исчезают. Падает Константинополь, и прекращается Греческая империя. Падает власть хана Золотой Орды на Руси. Московский князь объединяет в своих руках всю Великую Русь, подчиняет себе всех других князей и становится государем всей Руси. Считаясь со всеми этими совершившимися фактами, духовенство возобновляет свою пропаганду идеи русского царя, и на этот раз пропаганда сопровождается уже известными практическими результатами. Духовенство в своих писаниях и речах начинает величать великих князей московских царями. Так, автор сказания об Осьмом Флорентийском соборе, на котором установлена была уния, говоря о твердости великого князя Василия Васильевича в православии, величает его «боговенчанным царем всея Руси». Митрополит Иона в послании к псковичам, писанном в 1461 году, также именует его «великим господарем, царем русским, благородным и благочестивым великим князем». Ростовский архиепископ Вассиан в послании к Ивану III на Угру величает его «великим русских земель христианским царем».

Для нового титула находится и историко-юридическое оправдание. Титул царя носили греческие императоры. Но после падения Константинополя главой православного христианства стал московский государь, а Москва как бы новым Константинополем, или Третьим Римом. Поэтому московскому государю подобает и титуловаться царем. Эту мысль неясно выразил уже митрополит Зосима в новой пасхалии, составленной в 1492 году на восьмую тысячу лет от Сотворения мира. Упомянув о создании царем Константином града во имя свое, «еже есть Царьград и наречеся Новый Рим», Зосима замечает, что ныне прославил Бог «в православии просиявшего благоверного и христолюбивого великого князя Ивана Васильевича, государя и самодержца всея Руси, нового царя Константина новому граду Константиню — Москве и всей Русской земли и иным многим землям государя». Вполне ясно эта идея преемственности царской власти в Москве от Византии проводится в посланиях псковского инока Филофея к великому князю Василию Ивановичу, дьяку Мисюрю Мунехину и царю Ивану Васильевичу. Филофей пишет, что два Рима пали, старый — от Аполлинарьевой ереси, новый — потому, что греки предали православную веру латынству; третий Рим — Москва стоит, а четвертому не бывать. Московский великий князь поэтому — «браздодержатель святых Божиих престол» вселенской церкви, пресветлейший и великостольнейший государь, во всей поднебесной христианам царь, «яко же Ной в ковчезе спасенный от потопа, правя и окормляя Христову церковь и утверждая православную веру».

Не довольствуясь этим, мысль современных книжников изыскивает и другие оправдания для царского титула князей Московских. В казне московских князей со времен Калиты хранилось княжеское облачение: шапка, бармы и крест, принадлежавшие, по преданию, Владимиру Мономаху. И вот создается особое сказание, что эти вещи Владимир Мономах получил от деда Константина Мономаха и был тем царским венцом венчан в Киеве… «и оттоле боговенчанный царь нарицашеся в Российском царствии». Весьма вероятно, что это измышление московского книжника уцепилось за слова митрополита Никифора, который писал про Мономаха: «Его Бог издалеча проразуме и предповеле, его же из утробы освяти и помазав, от царские и княжеские крови смесив». Как бы то ни было, но по сказанию выходило, что московские князья от предков своих цари. Этого мало: московские книжники скоро доказали, что и самый корень московских князей вышел из царского рода. Создалось сказание, что обладатель вселенной Август Кесарь, умирая, поделил всю землю между братьями и сродниками, причем область по Висле выделил брату своему Прусу, отчего она и стала называться Пруссией. От этого Пруса был в четырнадцатом колене и прародитель московских государей — Рюрик. Московские книжники в данном случае, по-видимому, использовали книжную легенду, ходившую в польской и западнорусской письменности, о выходе литовцев из Италии и о родстве первых литовских князей с императорской римской династией. Эту легенду московские книжники переделали в пользу своих государей. Благодаря всем этим усилиям «царство» московских великих князей получило и религиозную санкцию, и историко-юридическое оправдание. Пропагандируемые ими идеи падали теперь на восприимчивую почву, входили в сознание и переходили в дело. Московский великий князь стал именовать себя теперь царем, стал венчать своих преемников на царство.

Сообразно с новоосмысленным значением своим великий князь Московский старался устроить и весь обиход своей жизни. Цесарский посол Сигизмунд Герберштейн, приезжавший в Москву при Василии III, поразился чинностью и церемонностью московского двора, пышностью и великолепием московской придворной обстановки. А ему ли, приехавшему от императора Священной Римской империи, было удивляться?! Значит, московский великий князь действительно обставил себя истинно по-царски, стал показывать себя настоящим царем, преемником византийских императоров. Недаром он усвоил себе и герб их — двухглавого орла.

Новые взгляды на власть московского государя

Дело не ограничилось одними внешностями — титулом, гербом, придворной церемониальностью. Византийская идея царя имела известное внутреннее содержание: с нею связывалось представление не только о внешнем могуществе и независимости (áυτοκρáτωρ, самодержец), но и о полноте и неограниченности власти, происходящей от Бога и ни перед кем, кроме Бога, не ответственной. Это представление и стали пропагандировать московское духовенство и книжники конца XV и начала XVI века. Особенно много потрудился по этой части Иосиф Санин, основатель-игумен Волоколамского монастыря.

Доказывая обязанность для государей казнить еретиков, Санин писал им: «Слышите, цари и князи, и разумейте, яко от Бога дана бысть держава вам, яко слуги Божий есте: сего ради поставил есть вас пастыря и стража людем своим, да соблюдете стадо его от волков невредимо: вас бо Бог в себе место избрал на земли, и на свой престол вознес посади, милость и живот положи у вас, и меч вышняя Божия десница вручи вам: вы же убо да не держите истину в неправде… и не давайте воля злотворящим человеком…» Если дадите волю, заключает Иосиф, будете истязаны об этом в страшный день второго пришествия. Итак, на царей наложены великие обязанности, великое призвание — охранять стадо Христово, вследствие чего и власть их и значение огромны: «Царь убо естеством подобен есть всем человеком, властию же подобен вышнему Богу». Иосиф проповедовал поэтому послушание и смирение перед царем как великие добродетели даже для епископов. Если кому-либо из святителей случится на соборе говорить с царем или князем, то должно прежде умолить царя, «дабы повелел рещи», и если он позволит, то говорить с кротостью и смирением: если царь и разгневается на кого, то надо с кротостью, смирением и слезами умолять его. «Сваритися» же с государем божественные правила никак не разрешают. Иосиф был вдохновителем целого политического направления в высшем московском духовенстве. Его взгляды в теории и на практике проводил митрополит Даниил. В слове о том «яко подобает ко властям послушание имети и честь им воздаяти», митрополит Даниил, повторяя доводы своего учителя о высоком происхождении и призвании царской власти, говорит о спасительности страха перед властями предержащими. «Страх вина бывает нам к благому житию»; власть земная поставлена для того, чтобы люди, если презрят страх Божий, вспомнили бы страх властителей земных, «да боящеся земных начальств, не поглотают друг друга, яко же рыбы».

Успех новых идей в московском обществе

Таковы были понятия о царской власти, которые пропагандировала известная часть, едва ли не большая, московского духовенства. Проповедь эта падала уже теперь на благоприятную, хорошо подготовленную почву. Великий князь Московский, сделавшись обладателем большей части Руси, сосредоточив в своих руках огромные военные и финансовые средства, подчинив себе и принизив удельных князей, должен был неизбежно почувствовать, что он теперь полновластный хозяин в государстве, его владыка и неограниченный повелитель. Это почувствовалось и в обществе. Великий князь стал величать себя государем, князья, бояре и служилые люди его холопами, духовенство — богомольцами, крестьяне — государевыми сиротами, — наинизшее звание, которое только было тогда на Руси. Герберштейн, видевший Василия, говорит, что он докончил то, что начал отец, и властью своей превосходил всех монархов в мире. Он же свидетельствует, что пропаганда новых воззрений на эту власть со стороны духовенства имела успех в обществе. Москвичи говорили: «Воля государева — воля Божья; государь исполнитель воли Божьей»; когда их спрашивали о каком-нибудь неизвестном деле, они повторяли: «Мы того не знаем, знает то Бог государь; один государь все знает» и т. п. В качестве преемника византийских царей великий князь Московский стал охранителем православной церкви и получил великую власть над нею. Он стал утверждать кандидатов на митрополию, архиерейские кафедры, а на практике даже избирать их, устраняя совсем собор. При поставлении митрополитов великий князь стал вручать им жезл, символ пастырской власти, произнося при этом знаменательные слова: «Всемогущая и животворящая святая Троица, дарующая нам всея Руси государство, подает тебе святый великий престол архиерейства, митрополию всея Руси… Восприими, отче, жезл пастырства и моли Бога о нас и о всем православии». Митрополит и епископы в своих пререканиях стали обращаться к разбирательству великого князя и т. д.

Так выросло внутреннее значение великого князя Московского с объединением Руси под его властью и установлением единодержавия. Это значение было очень далеко от того, какое приписывал себе великий князь Василий Дмитриевич в разговоре с митрополитом Киприаном: «Вы поставлены к миру и любви учити, мне же имения собирати и возноситися». Это уже не был теперь рачительный вотчинник-владелец, заботящийся о приумножении богатства, а великий государь, призванный охранять мир и доброе житие православного христианства и вооруженный для того полнотой и неограниченностью власти.

Этот великий государь не преминул объявить войну всем пережиткам удельной феодальной эпохи, которые еще уцелели к тому времени в объединенной под его властью Руси.

Глава девятнадцатая

Борьба с пережитками удельной эпохи при Иване III и Василии III и установление монархического абсолютизма

Прекращение удельного дробления не знаменовало еще собой полного уничтожения порядков удельной эпохи. В качестве наследия этой эпохи оставались еще договорный характер отношений между государем и боярами и соединение некоторых политических прав с землевладением. Новая верховная власть на Руси в лице Ивана III и его сына Василия вступила в борьбу и с этими пережитками старого порядка и одержала ряд крупных побед над ними.

Уничтожение права отъезда бояр и вольных слуг

Здесь на первый план надо поставить уничтожение права отъезда бояр и вольных слуг. Право это в теории подтверждалось великими князьями московскими до самого конца XV века. Исследователи справедливо указывают, что московским князьям, к которым со всех сторон приезжали вольные слуги, выгодно было охранять это право в своих договорах с другими князьями. Но на практике и в отношении к своим слугам они очень рано стали бороться с правом вольного отъезда. Так, например, еще великий князь Семен Иванович обязал своих братьев не принимать к себе на службу боярина Алексея Петровича, который вошел к нему «в коромолу», и заставил их формально признать, что «волен в нем князь великий и в его жене и в его детях». Из договора видно, что Семен конфисковал имущество мятежного боярина. Великий князь Димитрий Иванович Донской конфисковал села у Ивана Васильевича Вельяминова и Некомата Сурожанина, которые отъехали от него в Тверь, и затем, заключая перемирную грамоту с тверским князем, выговорил: «А что Ивановы села Васильевича и Некоматовы, и в тыи села тобе не вступатися, а им не надобе: те села мне». Мало того, когда названные лица попались ему позже в руки, он приказал их казнить за измену. Подобное же случилось и с Иваном Димитриевичем Всеволожским, который отъехал от великого князя Василия Васильевича. Великий князь захватил его села «в своей вине» и по договору с дядей Юрием Димитриевичем удержал их за собой; а когда Иван Димитриевич попался ему в плен, он приказал его ослепить. Шемяка, сделавшись великим князем на Москве, поотнимал села и дома у бояр и детей боярских, отъехавших в Коломну к Василию Васильевичу. Все эти факты, впрочем, можно еще объяснить тем, что отъезд названных бояр был по обстоятельствам равнозначителен действительной измене или враждебным замыслам их против князей. Но этого нельзя сказать про такие, например, меры, как договор Василия Васильевича Темного с дядей Юрием и Борисом Александровичем Тверским о неприеме служилых князей с вотчинами. В этих договорах не содержится прямого запрещения отъезда, но содержится только оговорка, которая почти равнозначительна прямому запрещению: «А кто моих князей отъедет к тебе служебных, и в тех ти вотчины не вступаться, кого ми Бог поручил, ни твоим детям, ни твоей братье молодшей».

Иван III, не издавая общего запрещения отъезда, стал брать с отдельных лиц письменные обязательства о неотъезде, и притом с крупным денежным поручительством за их верность со стороны родственников и друзей. Таким образом, например, в 1474 году он взял запись с князя Данила Дмитриевича Холмского, причем за него поручились 8 бояр всего на сумму 8000 рублей. Такие же «укрепленные» грамоты брал с князей и бояр и Василий III, и царь Иван Васильевич Грозный. При этом вошло в обычай требовать поручителей даже за тех, кто ручался за верность служилого человека. Таким путем весь военно-служилый класс, или по крайней мере его высший слой, опутывался круговой порукой. Не довольствуясь этим, московское правительство старалось положить конец переходам и некоторыми общими распоряжениями, и своими договорами с удельными князьями. Иван III в своем завещании говорил: «Боярам и детям боярским ярославским со своими вотчинами и с куплями от сына моего Василия не отъехати никому никуда; а кто отъедет — земли их сыну моему». Новое правило о неотъезде служилых людей было утверждено в малолетство Ивана Грозного митрополитом Даниилом и боярами. В 1534 году, по смерти Василия III, митрополит Даниил привел к крестному целованию братьев умершего великого князя Андрея и Юрия Ивановичей, на том, что «людей им от великого князя Ивана не отзывати». В 1537 году Андрей повторил свое обещание и обязался не принимать к себе служилых людей великого князя — князей, бояр, дьяков, детей боярских — и извещать правительство о таких охотниках до переездов. Наконец, в 1553 году Иван Грозный обязал единственного удельного князя, который еще оставался, Владимира Андреевича Старицкого, не принимать на службу московских бояр. Уничтожая исподволь право отъезда к своим удельным князьям, московский государь, само собой разумеется, должен был стремиться и к уничтожению права отъезда к иноземным государям. Этот отъезд он рассматривал уже как прямую измену и наказывал за нее не только самих виновников, но и их родственников и советчиков смертью, тюремным заключением, конфискацией имений и т. п. Отъезд не проходил даром даже в тех случаях, когда отъездчик возвращался обратно и приносил повинную. В таких случаях и сам он, и его род понижались в чести.

Так, постепенно уничтожились в Великой Руси договорные отношения между государем и его слугами. Эти отношения заменились обязательными отношениями подданства, а вольные слуги превратились в невольных служилых людей, холопов московского государя.

Установление обязательной службы с вотчин

Этот факт, в свою очередь, повлек за собой важные последствия. Мы видели, что в удельную эпоху не было обязательной службы князю с земельных вотчин. По земле тянули только судом и данью, а службу могли служить по договору и чужому князю. С уничтожением права отъезда с вотчинным землевладением должна была связаться и служба. Раз отъезд на службу к постороннему князю стал вызывать конфискацию вотчин, то и обратно — владение вотчиной стало предполагать обязательную службу государю, во владении которого лежала вотчина. Этот принцип тем более стал утверждаться в жизни, что одновременно с тем московское правительство стало практиковать раздачу земель в вотчину с обязанностью службы. Юридические представления, связывавшиеся с выслуженными вотчинами, должны были переноситься невольно и естественно и на вотчины родовые, невыслуженные. Отсюда естественно было уже перейти и к различным ограничениям в праве распоряжения вотчинами в государственных интересах. В рассматриваемое время эти ограничения коснулись пока княжеских вотчин. При Иване III князьям Ярославским, Суздальским и Стародубским запрещено было продавать свои вотчины кому бы то ни было без ведома великого князя, а также отдавать их по душе в монастыри.

Государственные права княжат и их уменьшение

Такое ограничение коснулось княжеских вотчин ранее, чем боярских, потому что с владением этими вотчинами связаны были государственные права. Потеряв свою внешнюю независимость и самостоятельность, сделавшись слугами московского государя, князья при всем том продолжали оставаться князьями-государями в своих уделах. Они творили в них суд и управу, раздавали жалованные грамоты, имели свой штат наместников, тиунов и дьяков, своих бояр и слуг, которых они водили сами на войну особыми отрядами. При таких обстоятельствах московский государь должен был особенно внимательно относиться к переходам княжеских вотчин и не мог оставить этого дела на произвол владельцев. Мало того, московский государь стал принимать меры против самих политических прав князей, против существования в его государстве владений с политическими правами. Но все эти меры были частного характера и лишены были всякого принципиального значения. Он начал с того, что стал исподволь уничтожать отдельные полки князей. Для достижения этого московский государь стал назначать князей воеводами своих полков. При этом собственные полки князей должны были неизбежно смешиваться с общегосударственным ополчением. Это во-первых. Во-вторых, придираясь ко всяким поводам и предлогам, московский государь стал отбирать у служебных князей их родовые вотчины и заменять пожалованными именьями, но уже без княжеских прав суда и дани. Таким образом, например, Иван III взял у князя Михаила Мезецкого город Мещовск, а ему взамен дал Алексин без права суда и дани. По стопам отца шел в настоящем случае и Василий III: оставляя во владении князей часть их наследственных земель, он систематически лишал их стольных городков их уделов. По словам Герберштейна, «этот государь исполнил то, что начал его отец, а именно отнял у всех князей и других владетелей все их города и укрепления и даже своим родным братьям не вверял крепостей и не дозволял им в них жить». Мы увидим впоследствии, что этот отзыв Герберштейна преувеличил несколько дело. Василий III не все кончил в настоящем случае и многое еще оставил доделывать и своему преемнику. Но он и много сделал по части уничтожения княжеских владений. Недаром князь Курбский писал потом: «Обычай есть издавна московским князем желати братии своих крови и губити их, убогих ради и окаянных вотчин, несытства ради своего». Так, не отменяя самих политических прав, связанных с княжеским владением, боролось московское правительство против этого пережитка феодализма тем, что сокращало по мере возможности княжеское владение.

Изменение значения великокняжеской думы

Лишая своих слуг прежнего самостоятельного и независимого общественного положения, московский государь в то же время ослаблял политическое, правительственное их значение. В удельный период служилые князья и бояре пользовались большим влиянием в качестве самостоятельных советников-думцев; великий князь должен был считаться с мнением своих вольных слуг, которые могли во всякое время от него отъехать. Теперь московский государь стал видеть в своих слугах только простых советников, которых он мог слушать и не слушать, покорных исполнителей его воли. Теперь опала и наказания стали постигать тех советников, которые особенно резко обнаруживали свою самостоятельность и некоторое упорство во мнениях и стремлениях. Так, в 1499 году Иван III велел схватить князя Ивана Патрикеева с двумя сыновьями и зятя его Семена Ряполовского и казнить их смертью за то, что они слишком «высокоумничали». Князю Ряполовскому отрубили голову на Москве-реке, просьбы духовенства спасли жизнь князьям Патрикеевым, но их постригли в монахи. Но Иван III был еще относительно терпим к проявлению самостоятельных и независимых мнений. Берсень-Беклемишев свидетельствует, что Иван «любил встречу, жаловал тех, которые против его говаривали». Но не то уже было при сыне его. Тот же Берсень-Беклемишев говорил про него: «Государь упрям и встречи против себя не любит: кто ему встречу говорит, и он на того опаляется». Берсень испытал это на самом себе: когда в думе обсуждался вопрос о Смоленске, он возразил Василию, и князь великий того не полюбил, да молвил: «Пойди смерд прочь, не надобен ми оси». Но таких лиц, как Берсень-Беклемишев, было уже немного: перед всесильным московским владыкой склонились все головы, смолкли все голоса. Между советниками его, говорит Герберштейн, никто не пользовался таким значением, чтоб осмелиться ему в чем-нибудь противоречить. Мало того. московский государь все чаще и чаще стал обходиться и без советников. Берсень-Беклемишев жаловался на Василия, что он всякие дела делал запершись сам-третей у постели, со своим дворецким Шигоной Поджогиным да дьяком. Так, московский государь становился самодержцем не только по отношению к другим государям, но и по отношению к своим подданным. Исчезали всякие свободы и вольности, доставшиеся по наследству от удельной эпохи, и Московское государство начинало превращаться в абсолютную, неограниченную монархию.

Общественная среда как благоприятное условие для развития московского абсолютизма

Естественно возникает вопрос: почему общественная среда Великой Руси оказалась столь податливой для развития монархического абсолютизма? На этот вопрос можно дать такой общий ответ: потому что общество Великой Руси от предшествующей истории не получило достаточно крепкой организации для борьбы с абсолютизмом. Великим князьям Московским при утверждении и расширении своей власти не приходилось считаться ни с самостоятельностью крупных местных миров, за небольшими исключениями, ни с сильными сословными корпорациями. В эпоху татарского владычества, как известно, в Великой Руси существовали только две крупных самоуправляющихся земли — Новгородская и Псковская, в которых верховная власть принадлежала вечам главных городов и которые крепко держались за свою старину. Вся остальная Великая Русь была разбита на множество мелких обществ под управлением князей-хозяев. Политическая самодеятельность в этих обществах, обязанных своим возникновением устроительной деятельности князей-хозяев, не развивалась, а где она встарь и проявлялась, как, например, в Ростове и Суздале, там давным-давно была подавлена князьями — устроителями земель. В Великой Руси еще в XII веке княжеская власть получила решительное преобладание над обществом. Когда же эта княжеская власть раздробилась, то вместе с тем распалось и общество на множество подчиненных князьям мелких общественных союзов. Из продолжительной эпохи удельного дробления общество Великой Руси не могло вынести привычки к солидарности, к совместному действию и энергичному отстаиванию общих интересов. Справедливо поэтому, что удельная раздробленность не только содействовала собирательным успехам Москвы, но в виде известных духовных переживаний содействовала и успехам московского абсолютизма. Когда вся Великая Русь объединилась в руках великого князя Московского, в ней не оказалось местных политических организаций, могущих мешать установлению монархического абсолютизма.

Политическое бессилие московского боярства; местничество

Не нашлось и достаточно сильного и солидарного общественного класса, который был бы в состоянии со своей стороны поставить пределы развитию этого абсолютизма. Некоторые шансы в этом отношении имел, конечно, высший класс князей и бояр, сгруппировавшийся вокруг московского государя. Князья наполнили собой передние ряды слуг московского государя и закрыли собой старое московское боярство. Становясь слугами московского государя, они не переставали быть по-прежнему князьями-государями в своих вотчинах, творили в них суд и управу, собирали с населения подати, имели свои собственные войска. В общем, следовательно, они могли составить великую силу для противовеса развивавшемуся абсолютизму. Но дело в том, что в то самое время, когда устанавливалось московское единодержавие и самодержавие, этот новый класс только что слагался и не успел еще приобрести нужной солидарности. Людей соединяет и сплачивают время, более или менее продолжительное общение и затем общие интересы. Этих условий пока еще не хватало для того, чтобы князья и высшее боярство могли составить тесно сплоченную и сильную общественную группу. Понаехав с разных сторон ко двору московского государя, князья и высшие бояре все еще чувствовали себя чужими друг другу и подчас соперниками, конкурентами. Каждый из них стал слугой московского государя после постигшего его крушения, надеялся в новом положении обеспечить себя и свой род и на первых порах только об этом и ни о чем другом не заботился. Главной заботой, господствовавшим помыслом было то, чтобы не затерли другие. Явственным и характерным обнаружением этого эгоизма, воспитанного веками удельной розни и дробления, было местничество.

Понаехавшие в Москву князья и бояре, смешиваясь здесь со старым боярством, стремились отстаивать не общее положение всего класса, а частное — каждого лица, каждой семьи, каждого рода. Не претендуя на то, чтобы за ними обеспечены были известные постоянные места, должности, известное политическое положение, князья и бояре хлопотали только о том, чтобы при назначениях на места и должности не быть ниже других, равных себе, кому они были «в версту». Своими горячими спорами и ссорами по этому поводу они заставляли и самого государя Московского признать за ними в этом отношении некоторые права, руководствоваться некоторыми правилами при назначении на должности. Князья и бояре стали рассаживаться в известном порядке в думе и за столом своего государя; установилось известное иерархическое взаимоотношение между должностями: известная должность стала считаться равной другой, выше или ниже и на столько-то степеней. Сажая к себе в думу и за стол, назначая на должности князей и бояр, государь стал руководиться их отечеством, то есть соображаться с положением, которое занимали их предки. Таким образом, например, потомки великих князей садились выше и назначались на более высокие и почетные должности, чем потомки удельных князей, а тем более простых, хотя бы и знатных московских бояр. Потомки удельных князей садились и назначались выше бояр, но не всегда: те из них, предки которых были слугами у других удельных князей, садились и назначались ниже бояр, служивших великим князьям и т. д. Кроме этих общих правил, в местническом распорядке действовали и прецеденты. Принималось во внимание, как прежде садились и назначались на службу те или другие князья или бояре и их предки, кто кому был в версту, кто выше или ниже и т. д. Об этих прецедентах справлялись в официальных или частных разрядных книгах, содержавших записи всех официальных торжеств и служебных назначений. В тех случаях, когда прецедентов совместного назначения на службу тех или других лиц или их предков не находилось в разрядных книгах, старались найти прецеденты совместного назначения их с третьими лицами или их предками и таким путем установить правильное взаимоотношение между ними. Но так как разные лица известного рода сами между собой не были равны, одни считались старше, другие моложе, то и в местнических назначениях и счетах принималось во внимание не только «отечество», общее положение рода, но и генеалогические степени. Поэтому, например, сын или внук известного лица не считался равным по чести тому лицу, которому равен был отец или дед, а был ниже его на несколько мест. Поэтому и при служебных назначениях наводились справки не только в разрядах, относительно того, кто под кем сидел прежде или был назначен на должность, но и в родословцах, кто кому и кем доводился. По этим двум коэффициентам и производились тонкие и сложные расчеты, часто спутанные и намеренно запутанные и потому возбуждавшие пререкания, споры и ссоры. На эти местнические тяжбы на первых порах уходили все нравственные силы высшего класса московского общества, который за своими ссорами мало обращал внимания на изменяющееся общее положение. Местничество было порождением удельной розни и обособления. Но, отлившись в форму, будучи закреплено обычаем и законом, местничество, в свою очередь, сделалось фактором, парализовавшим развитие солидарности в высшем классе. «Внося в боярскую среду соперничество и рознь, — говорит Ключевский, — питая мелочные споры и узкий фамильный эгоизм, оно притупляло чутье общественного, даже сословного интереса, было в полном смысле „враждотворным“ и братоненавистным обычаем, как оно характеризовано в отменявшем его приговоре…» Местничество делало бояр неспособными к общему делу, к дружной деятельности в каком-либо направлении. «Наконец, оно не давало никакого места заслуге… Не так воспитываются здоровые и сильные аристократии, способные создать прочный государственный порядок».

Общая политика московских государей в отношении боярства

Развитию солидарности в боярской аристократии не благоприятствовала и сама политика первых московских государей в отношении боярства. Эти государи, как уже сказано, узаконяли местничество и таким образом, как говорит Флетчер, злобу и взаимные распри бояр обращали в свою пользу. Но самое главное — это то, что они, беспощадно относясь к отдельным лицам, не трогали всего класса в целом, не нарушали разом его общих интересов и таким образом не вызывали общего неудовольствия, общего противодействия. Они создавали свой абсолютизм так же, как и государство, по маленьким дозам, по кусочкам, по частям и потому медленно, незаметно, но крепко строили свое политическое сооружение.

Как уже было сказано, в новообразовавшемся Московском государстве было множество владельцев с правами государей в их имениях. Существование таких мелких государей было, конечно, помехой в развитии власти великого князя Московского над обществом. Тем не менее ни Иван III, ни сын его Василий не предпринимали никаких общих мер против этих государей-вотчинников. Они, как мы видели, довольствовались только тем, что старались уменьшать их число, приобретать княжеские родовые вотчины себе, давать князьям взамен их княжеств простые имения без княжеских в них прав. Затем и свои, и иноземные наблюдатели отметили изменение отношений великого князя к боярству, его самовластие, деятельность без боярского совета. Но это самовластие и деятельность проявлялись только в будничной практике, не возводились в принцип. В особо важных случаях великий князь собирал на думу своих бояр и не только делом, но и словом подтверждал политическое значение боярства. В 1510 году великий князь Василий, на самовластье которого, как мы видели, жаловался Берсень-Беклемишев, решая в Новгороде судьбу Пскова, «велел своим боярам по своей думе творити, как себе сдумали». Результатом этого боярского совещания и был арест псковских властей и граждан, приехавших тогда к государю с челобитьями. Когда Василий умирал, он созвал к себе своих бояр и говорил с ними об «устроении земском», «как после него царству строиться». Он говорил об этом со всеми боярами, а не с теми только доверенными людьми, с которыми прежде, запершись сам-третей, делал всякие дела. Но раз в устранении бояр от обсуждения решения государственных вопросов не было никакой принципиальной последовательности, то и боярство со своей стороны не могло выступать с противодействием великокняжескому самовластью и определенными по этой части притязаниями и стремлениями. Боярство проявило определенные политические стремления в смысле ограничения утверждавшегося абсолютизма только в конце 40-х и в начале 50-х годов XVI века, во время юности царя Ивана Васильевича Грозного.

Глава двадцатая

Монархический абсолютизм и московское боярство в царствование Ивана Васильевича Грозного. Разгром боярства и упадок его общественного и политического значения

Произвол и насилия в малолетство Ивана Грозного

Утверждавшийся монархический абсолютизм своими отрицательными сторонами дал себя увидеть и почувствовать князьям и боярам Московского государства преимущественно в малолетство Грозного.

Хотя отдельные лица и страдали от самовластья Ивана III и его сына, но в общем Иван и даже Василий умело пользовались своей властью. В их крепких руках эта власть как-никак все же служила преимущественно государственным, национальным целям, а не личным страстям и прихотям. Не то стало по смерти Василия, в малолетство его сына — Ивана Васильевича. Умиравший Василий желал, чтобы бояре сообща и дружно правили после него государством. Призвав их к себе, он говорил им: «С вами держал я Русскую землю, вы мне клятву дали служить мне и моим детям; приказываю вам княгиню и детей своих, послужите княгине и сыну моему, поберегите под ним его государства. Русской земли, и всего христианства от всех недругов, от бесерменства и от латинства, и от своих сильных людей, от обид и от продаж, все заедин, сколько вам Бог поможет». Но это желание было уже не осуществимо. Василий до известной степени отучил бояр от дружной совместной деятельности на пользу государства, верша дела сам-третей у себя в спальне. Тот же порядок стал действовать и после его смерти. Его молодая вдова Елена Васильевна стала вершить всякие дела сначала втроем — с дядей Михаилом Глинским и со своим любимцем, князем Иваном Овчиной Телепневым-Оболенским, а потом и вдвоем — с этим последним. Но правительница стала пользоваться своей властью уже в угоду своим личным чувствам и пристрастиям. Она посадила в заключение дядю своего Михаила, укорявшего ее за зазорное поведение, арестовала князей Ивана Федоровича Вольского и Ивана Михайловича Воротынского с детьми, по всем данным, за то, что те выражали неудовольствие против князя Овчины-Оболенского. Крутое самовластие Елена обнаружила и в других случаях, угождая, главным образом, своему фавориту. Результатом этого был заговор, жертвой которого пали и сама правительница, и ее фаворит. По известию Герберштейна, Елену отравили; а на седьмой день после ее смерти был арестован и ее фаворит. Его уморили голодной смертью в тюрьме, арестованных же из-за него лиц освободили из заключения.

Во главе правительства стал после того первенствовавший в Боярской думе князь Василий Васильевич Шуйский с братьями. Казалось бы, что на этот раз установится уже правление Боярской думы, а не личное. В действительности так не вышло. Шуйские, овладев малолетним государем, ввели такой же личный произвол, который господствовал и при Елене. Они стали больше всего заботиться о повышении своей родни, приятелей и доброхотов, которым раздавали именем малолетнего государя чины и должности. Люди, осмелившиеся им противоречить, попадали в тюрьму и на плаху. Таким образом, например, они посадили в тюрьму князя Ивана Федоровича Бельского, а дьяку Федору Мишурину отрубили голову. Иван Шуйский по смерти своего брата Василия низложил митрополита Даниила и возвел на его место Иоасафа; освободив по просьбе нового митрополита князя Бельского, он немного времени спустя велел снова посадить его в тюрьму и там умертвить. Митрополит Иоасаф также едва было не погиб от его клевретов, был низложен и отправлен в заточение в Кирилло-Белозерский монастырь. По смерти Ивана Шуйского господами положения сделались его родственники: Иван и Андрей Михайловичи Шуйские и князь Федор Михайлович Скопин-Шуйский, которые также стали свирепствовать против своих врагов и соперников. Таким образом, самовластие великого князя сменилось горшим самовластием бояр. За это время в Москве разыгрывались дикие сцены варварства и жестокостей не только на площадях, в тюрьмах, но и в самом дворце, в присутствии государя-ребенка. Например, 3 января 1542 года клевреты Шуйского ночью стали кидать камни в келью к митрополиту Иоасафу. Спасаясь от них, митрополит бросился во дворец. Преследователи гнались за ним во дворец, ворвались в спальню к великому князю и сильно перепугали его. Не найдя митрополита во дворце, они отправились вслед за ним на Троицкое подворье и чуть было его не убили там. 9 сентября 1543 года клевреты Шуйских в столовой избе дворца, в присутствии государя и митрополита Макария, схватили любимого государем боярина Федора Семеновича Воронцова, били его по щекам, оборвали платье и хотели убить до смерти. Насилу государю и митрополиту удалось спасти Воронцова. Все эти насилия и жестокости, совершавшиеся в личных и партийных целях, сильно всколыхнули московское боярство и в лучшей его части должны были зародить стремление к изменению такого положения вещей. Активно эти стремления пробудились тогда, когда с полной ясностью обнаружилось, что самовластие боярских партий начинает заменяться еще более жестоким и необузданным произволом юного царя.

Воспитание Ивана Васильевича Грозного

Сын Василия III вырос в духовной атмосфере, пропитанной идеями о высоте и великом значении царской власти, и в людской обстановке, в которой царил всяческий произвол и насилие. Окружавшие его и воспитывавшие бояре своим обращением с ним развивали в нем болезненное самолюбие и вызывали усиленную, но преждевременную работу мысли о его природном назначении. Маленького мальчика выводили на все официальные торжества и окружали здесь величием и раболепством. Ребенок-государь важно сидел на троне, окруженный рындами и боярами. К нему подходили иноземные послы и говорили ему превыспренние речи; Иван отвечал им также заученными, высокопарными фразами. Ему кланялись до земли, целовали у него руку. Князья и бояре величали себя его холопами; он принимал от них всевозможные челобитья и т. д. Но все менялось как бы по мановению волшебного жезла, когда Ивана уводили с официальных приемов и торжеств во внутренние покои. Здесь лица, перед тем склонявшиеся перед ним, обращались с ним грубо, без нужды стесняли и оскорбляли его. Этот контраст не мог не броситься в глаза даже ребенку, не мог не вызвать в нем горького чувства. Это чувство Иван крепко хранил, сделавшись и взрослым человеком. «Нас с братом Юрием, — писал он Курбскому, — начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и в пище: ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами так, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись о постель нашего отца, ногу на нее положив». Это замечание очень характерно; оно указывает, как рано в мальчике пробудилось чувство своего величия, как рано стал он оскорбляться неуважением к этому величию. Это чувство заставило работать и мысль маленького Ивана. Учась по церковным книгам, читая часослов, псалтирь, хронографы и летописи, он с жадностью стал ловить и запоминать те места, где говорилось о величии и полноте царской власти, о ее божественном происхождении и высоком служении. Впоследствии он мог в любое время сыпать выдержками, цитатами в защиту царской власти, не справляясь с книгами, а прямо наизусть. Преисполняясь высокими представлениями о себе, юный великий князь все более и более проникался враждой к окружавшему его боярству, которое стесняло и оскорбляло его. Когда Иван подрос и стал более понимать в окружающей действительности, к детским горьким воспоминаниям о стеснении прибавились более серьезные мотивы. Иван видел своекорыстие бояр, произвол и жестокую тиранию. «По смерти матери нашей Елены, — писал он Курбскому, — остались мы с братом Юрием круглыми сиротами; подданные наши хотение свое улучили, нашли царство без правителя; об нас, государях своих, заботиться не стали, начали хлопотать только о приобретении богатства и славы, начали враждовать друг с другом. И сколько зла они наделали! Сколько бояр и воевод, доброхотов отца нашего умертвили! Дворы, села и имения дядей наших взяли себе и водворились в них… Что сказать о казне родителей? Все расхитили лукавым умыслом… из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных и написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследственное добро; а всем людям ведомо: при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зеленая на куницах, да и те ветхи;

так если бы у них было отцовское богатство, то чем посуду ковать, лучше б шубу переменить. Потом на города и на села наскочили и без милости пограбили жителей, а какие напасти были от них соседям — исчислить нельзя; подчиненных всех сделали себе рабами, а рабов своих сделали вельможами» и т. д. Так писал царь Иван Грозный Курбскому по воспоминаниям отроческой юности. Видно, что великий князь, несмотря на свои лета, очень хорошо понимал, что вокруг него творится, негодовал и только силы не имел расправиться с сильными вельможами. Заметив нерасположение к себе великого князя, властвовавшие бояре перешли в противоположную крайность — стали льстить мальчику, потворствовать его дурным инстинктам и всячески забавлять и утешать его. Дети, как известно, бывают нередко жестоки. Иван, когда ему было 12 лет, забавлялся тем, что бросал с высоты животных, собак и кошек, как нередко делают это деревенские дети и до сих пор. Пестуны не только дозволяли, но и поощряли подобные забавы. Иван травил собак, а затем стал забавляться травлей диких зверей. Все это делается иногда и теперь и проходит сплошь и рядом безрезультатно для развития характера: люди, в детстве занимавшиеся жестокими забавами, вырастают нередко мягкими, гуманными людьми. Здоровые человеческие инстинкты берут верх над животными склонностями. Но иное дело, конечно, когда этим животным склонностям дается постоянное возбуждение. Тогда, действительно, вырастают люди-звери. Воспитатели Ивана постоянно тешили его подобными забавами, может быть, и не сознательно, а потому, что ничего лучшего не могли придумать для его развлечения.

Когда весь запас этих развлечений истощился и великий князь уже притупел к ним, воспитатели придумали новые. Ивана рано развратили, рано приучили пить. Четырнадцати лет от роду он уже с толпой сверстников скакал верхом по улицам и площадям Москвы и давил народ, подобно купеческим саврасам недавнего прошлого, врывался в частные дома, грабил и оскорблял женщин. Окружающие великого князя только хвалили его за молодечество. Бессознательно, но артистически они воспитывали в нем будущего тирана.

Первые проявления тирании

Уже 13 лет от роду Иван заявил себя грозным государем. 29 декабря 1543 года он приказал схватить первого боярина князя Андрея Шуйского и отдать его псарям. Псари убили его, волоча по тюрьмам. Приятелей его — князя Федора Шуйского, князя Юрия Темкина, Фому Головина — разослали по разным городам. Бояре были поражены поступком молодого государя, начали, по словами летописца, иметь страх и послушание к государю. Прошел год, и опала постигла князя Ивана Кубенского, одного из пособников Шуйских: его сослали в Переяславль и посадили под стражу. 10 сентября 1545 года отрезали язык за невежливые слова Афанасию Бутурлину. Но особенно выдался опалами 1546 год. Весной великий князь отправился с войском в Коломну по вестям, что крымский хан идет к Москве. Здесь, во время прогулки за городом, великий князь был остановлен новгородскими пищальниками, которые обратились к нему с каким-то челобитьем. Но Иван не был расположен их слушать и велел им идти прочь. Пищальники не послушались, а когда великий князь приказал сопровождавшим его дворянам «отослать» их, они вступили с ними в бой. Великого князя не пустили ехать в Коломну, и он должен был возвратиться туда в объезд. После того Иван велел своему дьяку Василию Захарову разузнать, по чьему наущению пищальники допустили такое своеволие. Дьяк оговорил князя Кубенского и двоих Воронцовых. В великой ярости Иван велел казнить князя Кубенского и Воронцовых; людей близких к ним разослали в ссылку. По словам Курбского, в то же время погибли и другие лица: убит был Федор Невежа, удавлен был пятнадцатилетний князь Михаил Трубецкой, были казнены князья Иван Дорогобужский и Федор Овчина-Оболенский. Очень может быть, что все эти опалы и казни были результатом борьбы боярских партий, происков, интриг. Но раз воля государя-мальчика приобрела такое значение, что стали возможны страшные злоупотребления ею, это только резче оттеняло отрицательные стороны установившегося в Москве абсолютизма. Впрочем, несомненно, что уже в это время Иван Васильевич проявил большую самостоятельность в образе мыслей и действиях. Рассказав о том, как шестнадцатилетний Иван захотел венчаться на царство, современник замечает: митрополит и бояре плакали от радости, видя, что государь так молод и уже сам понимает дела и ни с кем не советуется. Эта радость была, однако, преждевременна. Юный царь не начал еще жить умом, а продолжал жить страстями и находиться под чужим влиянием. Его расположением овладели родственники Глинские. Находясь в приближении и жаловании у государя, Глинские распустили своих людей, от которых черным людям было большое насильство и грабеж.

Угодники их и приятели из бояр делали что хотели, и нельзя было добиться на них суда и управы. Весной 1547 года явились к Ивану в село Островское 70 псковичей с жалобами на наместника своего князя Турунтая Пронского. Царь, рассказывает псковский летописец, опалился на жалобщиков и бесчестил их: обливая горящим вином, палил им бороды и волосы, жег свечами и приказал раздеть их донага и положить на землю. И только случай спас псковичей: в Москве упал колокол-благовестник, и смущенный царь, бросив псковичей, поехал немедленно же к Москве и не «истерял псковичей». По словам Курбского, в это время все честные бояре молчали; шуты и скоморохи забавляли юного царя, а льстецы славили его мудрость.

Пожар 1547 года и перемена в настроении и поведении царя

Лучшей части московского боярства открылось поле деятельности лишь после того, как разразившаяся народная гроза очистила атмосферу московского дворца и зажгла некоторый свет в мрачной душе царя-юноши. В июне 1547 года страшный пожар опустошил Москву: в пламени погибло 1700 человек и имущество москвичей. Враги Глинских воспользовались народным бедствием для того, чтобы погубить их. Царю донесли, что Москва сгорела волшебством: чародеи вынимали сердца человеческие, мочили их в воде, водой этой кропили по улицам, и от того Москва сгорела. Царь велел произвести розыск. Для этого бояре собрали черных людей в Кремль к Успенскому собору и стали спрашивать: кто зажигал Москву? «Анна Глинская с детьми», — последовал ответ. Находившийся при этом Юрий Глинский, видя беду, немедленно удалился в Успенский собор. Но толпа бросилась вслед за ним, вытащила из церкви и умертвила. На третий день толпа черни явилась в Воробьеве у дворца царского с криком, чтобы государь выдал бабку Анну Глинскую и ее сына, которые спрятаны у него в покоях. Царь велел схватить крикунов и казнить; остальные разбежались по городам.

Страшный пожар и народный мятеж произвели сильное впечатление на молодого царя. Напоенный библейскими представлениями о царской власти, Иван пришел к заключению, что Бог покарал народ за его, царя, грехи, и сильно был удручен этим сознанием. Об этом он сам свидетельствует в своем заявлении церковному собору 1551 года. Упомянув о том, как он навык боярским обычаям в юности, как много грешил и делал всякого зла и насилия людям, Иван говорил: «Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и все я не каялся; наконец Бог послал великие пожары: и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смутился дух мой».

Избранная рада

Этим настроением, как мы знаем от Курбского, и воспользовалось духовенство и благомыслящая часть боярства. Нравственную поддержку удрученному царю оказал сначала придворный священник Сильвестр, а затем митрополит Макарий и другие «мужи, пресвитерством почтенные». К ним присоединился царский постельничий Алексей Адашев, а за ним и некоторые бояре, «мужи разумные и свершенные, во старости маститей сущие, благочестием и страхом Божиим украшенные», а другие, хотя и среднего возраста, но «предобрые и храбрые» и в военных и земских делах искусные. Все эти лица составили особый совет, избранную раду, без которой царь не решал никаких дел: с ней он стал чинить суд, назначать воевод, раздавать имения и т. д.

На первый взгляд кажется, что эта Избранная рада была все тот же интимный совет, ближняя дума или комнатная, с которой вершил всегда дела отец Ивана Грозного Василий Иванович. С формальной стороны Избранная рада, конечно, была продолжением ближней думы. Но по действительному значению своему она была далеко не то, что прежняя ближняя дума: Избранная рада стала не только помогать самодержавной царской власти, но и опекать ее, ограничивать ее. Курбский говорит, что Сильвестр и Адашев, собрав к Ивану разумных и совершенных советников, «сице ему их в приязнь и дружбу усвояют, яко без их совету ничего же устроити или мыслити». Сам царь Иван Васильевич впоследствии в письмах к Курбскому жаловался на то, что царь был в обладании у попа-невежи и злодейственных, изменных человек, что Сильвестр с Алексеем начали всех бояр в самовольство приводить, снимая с него, царя, власть и чуть не ровняя с ним честью бояр, что они творили все по своей воле и по хотению своих советников, оспаривали и отвергали его мнения, раздавали должности, чины и награды и т. д.

Так, известной части московского боярства удалось фактически ограничить установившееся самодержавие. Избранная рада в своих стремлениях к благоустроению земли пошла и еще далее — заставила царя (правда, мимоходом) признать формально необходимость боярского совета и приговора. В статье 97 нового Судебника, составленного в 1550 году, было постановлено: «А которые будут дела новые, а в сем судебнике не писаны, и как те дела, с государева докладу и со всех бояр приговору, вершатца, и те дела в сем судебнике приписывати». Итак, боярский приговор был признан необходимым моментом в создании новых законов. Избранная рада, очевидно, не хотела подражать предшествующим олигархиям временщиков, хотела поставить высшее управление государством на твердых, незыблемых основаниях и потому рядом с докладом государю поставила в создании закона и боярский приговор.

Первый Земский собор и издание нового Судебника

Не довольствуясь этим, Избранная рада направила верховную власть на путь сближения с обществом и устроения государства при общественном содействии. Ее внушению, по всем данным, обязан своим созывом Земский собор. Весьма вероятно, что идея созыва собора зародилась в среде окружавшего царя духовенства, которое знало собор церковный для устроения дел церкви. На созыв собора, быть может, навели царя митрополит Макарий и некоторые другие лица, «пресвитерством почтенные», которые были душой Избранной рады, окружавшей царя. Но и среди боярства, принадлежащего к этой Избранной раде, идея Земского собора пользовалась сочувствием. Таким образом, например, Курбский писал впоследствии: «Царь аще и почтен царством, а дарований которых от Бога не получил, должен искати доброго и полезного совета не токмо у советников, но и у всенародных человек, понеже дар Духа дается не по богатству внешнему и по силе царства, но по правости душевной».

С какой же прямой целью был созван первый Земский собор, какое участие принял он в устроении государства? К сожалению, источники не дают нам прямого ответа на эти вопросы, и приходится на этот счет строить догадки и предположения. Опорой для этих догадок служат речи царя, которые он произносил на церковном соборе 1551 года. Из этих речей выносится впечатление, что первый Земский собор созывался для всеобщего примирения, для прекращения тяжб и неудовольствий, накопившихся в обществе от предшествовавшей эпохи боярского, а затем царского произвола и тирании. Обращаясь к митрополиту, епископам, игуменам и всему священному собору, царь говорил им: «В предыдущее лето бил есми вам челом и с боляры своими о своем согрешении, а боляре такоже и вы нас в наших винах благословили и простили, а аз по вашему прощению и благословению и боляр своих в прежних винах во всех пожаловал и простил, да им же заповедал со всеми христианы царствия своего и в прежних всяких делах помиритися на срок, и боляры мои, и вси приказные люди, и кормленщики со всеми землями помирилися во всяких делех». Итак, первый Земский собор собирался в Москве для внутреннего умиротворения государства после неурядиц 30-х и 40-х годов. Роль его, по всем признакам, не ограничилась только общей постановкой этой задачи. Дело в том, что в том же 1550 году царь с братьями и боярами уложил новый Судебник, в коем переработал, дополнил и частью изменил Судебник своего деда. Весьма возможно, что импульс и даже материал для этой переработки дали те челобитья, которые к тому времени поступили в Москву из городов и уездов, жалобы на различные непорядки и злоупотребления. Раз царь задумал всех удовлетворить и умиротворить, он непременно должен был принять во внимание и эти заявления и жалобы. Любопытно, что и за окончательной санкцией нового Судебника царь обратился к обществу. На церковном соборе 1551 года, на котором присутствовали не одни духовные лица, но и братья князя, князья, бояре «и воини» и который представлял близкое подобие Земского собора, царь предложил новый Судебник на рассмотрение и утверждение. «Прочтите и рассудите, — говорил он, — аще достойно сие дело, на св. соборе утвердив, подписати на судебники и на уставной грамоте».

Так в истории развития верховной власти нового Московского государства наступил момент, когда установилось некоторое ограничение монархического абсолютизма. Это ограничение было преимущественно делом известного кружка лиц, воспользовавшегося благоприятным поворотом в душевной жизни царя, а не результатом дружного отпора, солидарных усилий всего высшего класса или большей его части. Не будучи результатом борьбы целого класса с монархом, это ограничение не было закреплено должными политическими гарантиями, известной конституцией, которая определяла бы точно права и обязанности монарха в отношении подданных. Вследствие всего этого и ограничение оказалось непрочным и оказалось не в состоянии предотвратить наступление еще горшей тирании.

Разрыв царя с Избранной радой

Недолго молодой царь Иван Васильевич ладил со своей Избранной радой и сносил терпеливо наложенную на него опеку и ограничения. Уже в 1553 году произошли у него крупные неприятности с его советниками. В начале этого года, вернувшись из казанского похода, царь опасно занемог и был при смерти. Возник вопрос о преемнике на случай смерти царя. Иван Васильевич потребовал, чтобы двоюродный брат его, князь Владимир Андреевич Старицкий, и бояре присягнули его сыну Димитрию, младенцу. Владимир уклонился от присяги, потому что сам возымел намерение сесть на московский престол по смерти царя. Бояре хотя и присягнули, но и то только после великих пререканий, шума и брани. Царю было поставлено на вид, подчеркнуто, что целуют крест именно его сыну, а не Захарьиным. Некоторые же бояре отказались совсем присягать царевичу Димитрию. Любимые советники Ивана, его Избранная рада, во время этой истории заметно были в рядах оппозиции, на стороне князя Владимира Андреевича. Очевидно, Избранная рада боялась повторения того, что творилось в малолетство Грозного, и потому в государственных интересах не прочь была устранить кандидатуру младенца и предпочесть ему взрослого — князя Владимира Андреевича. Но царь отнесся к этому как к вероломству и непостоянству своих избранных советников и затаил после того чувство обиды и мести по отношению к ним. Это чувство стали раздувать родственники царя Захарьины, оскорбленные враждой и недоверием к ним бояр, проявившимися в 1553 году. С другой стороны, и сама Избранная рада, по-видимому, стала злоупотреблять своим значением и, во всяком случае, не проявляла должного такта в отношении к царю. Иван жаловался в послании к Курбскому: «Подружился он (Сильвестр) с Адашевым, и начали советоваться тайком от нас, считая нас слабоумными; мало-помалу начали они всех вас, бояр, в свою волю приводить, снимая с нас власть, частью ровняя вас с нами, а молодых детей боярских приравнивая к вам; начали причитать вас, князей, к вотчинам, городам и селам, которые по уложению деда нашего отобраны у вас; они это уложение разрушили, чем многих к себе привязали. Единомышленника своего князя Димитрия Курлятева ввели к нам в синклитию и начали злой совет свой утверждать: ни одной волости не оставили, где бы угодников своих не посадили; втроем с Курлятевым начали решать и местнические дела, не докладывали нам ни о каких делах, как будто бы нас и не было. Наши мнения и разумные они отвергали, а их советы и дурные были хороши. Так было во внешних делах. Во внутренних же мне не было ни в чем воли: сколько спать, как одеваться — все было ими определено… Потом вошло в обычай: я не смей слова сказать ни одному из самых последних его советников; а советники его могли говорить мне, что им было угодно, обращались со мной не как с владыкой или даже с братом, но как с низшим; попробую прекословить — и вот мне кричать, что и душа-то моя погибает, и царство-то разорится. Началась война с Ливонией; Сильвестр с вами, своими советниками, жестоко на нас за нее восставал; заболею ли я, или царица, или дети — все это, по вашим словам, было наказание Божие за наше непослушание к вам». Но в особенную вину ставит царь своим советникам то, что они хотели воцарить князя Владимира, а царевича Димитрия погубить, воздвигли ненависть на царицу Анастасию, уподобляя ее всем нечестивым царицам. Когда началась Ливонская война, неудовольствие царя на Избранную раду достигло наивысшего напряжения и разрешилось ее разгромом. Адашев был удален от двора и послан воеводой в Ливонию; разосланы были из Москвы и его сотоварищи. Сильвестр добровольно ушел в монахи в Кирилло-Белозерский монастырь.

Опалы и казни

Оставшись без советников, которые стесняли и ограничивали его, а затем и без жены, которая укрощала и умиряла его страсти, Иван обнаружил тот же необузданный произвол и тиранию, как и во время своей ранней юности. Начались опалы и казни бояр и разных людей, которых царь подозревал в отравлении своей жены. Казни стали постигать бояр и по простому капризу царя, за резкие слова и другие неприятные для царя поступки. В это-то время и сказалось явственно отсутствие должной солидарности в боярстве, его неспособность к дружному отпору, к борьбе с деспотизмом. Терроризированные бояре стали думать лишь о том, как бы подобру и здорову убраться из Москвы за границу. Многие из них и выполнили это намерение, в том числе и князь Андрей Михайлович Курбский. Но большинство царь поспешил связать круговой порукой о неотъезде и таким путем укрепить в Москве.

В борьбе с ними царь Иван Васильевич пошел неуклонно по пути своих предшественников, то есть не трогал политического значения и общественного положения всего класса в целом и избегал таким образом вызывать общее дружное противодействие. Он старался бить своих противников поодиночке, истреблять их и унижать в отдельности, разрушать их положение не общими распоряжениями, а частными мерами. Принципиально же даже резче, чем его предшественники, он подчеркнул политическое значение боярского класса. Это наглядно выразилось в его отделении от земщины в учреждении опричнины.

Учреждение опричнины и ее эволюция

В эпоху господства Избранной рады в правительственных сферах Москвы сделала несомненные успехи государственная идея. Стала пробиваться мысль, что Московское государство не есть только государева вотчина, а известная организация, имеющая в виду обеспечение интересов общества, что дело государственное есть дело земское, а не только государево. Этим сознанием, несомненно, проникнута была Избранная рада. Как мы видели, она считала необходимым участие всех бояр в текущем законодательстве и даже участие представителей общества в устроении земли. Вероятно, и другие бояре уже в достаточной степени прониклись этой идеей. В свое время должен был ознакомиться с ней и сам царь Иван Васильевич, которому внушалось, что государственные дела не его только личные дела, а дела земские, которые надо делать по общему совету с боярами, а в некоторых случаях и с землей. Эта идея, очевидно, настолько уже распространилась и укрепилась в тогдашних правительственных сферах, а быть может, и в остальном обществе, что, когда царю тягостно стало править с боярами, он не нашел возможным устранить их от управления, а предпочел уйти от них, обособиться и поделить с ними государство, с тем чтобы в своей части господствовать уже на всей своей воле. Когда у него особенно обострились отношения с боярством, после бегства в Литву князя Курбского и других видных бояр, после устроенного ими двойного нападения из Крыма и Литвы, в конце 1564 года царь с семейством, ближними людьми и большим обозом, никому ничего не сказав, вдруг уехал из Москвы куда-то и зачем-то.

Через месяц прибыл от него из Александровской слободы гонец с грамотой к митрополиту, в которой царь извещал, что он положил свой гнев на него, митрополита, владык, игуменов и на все духовенство, на бояр, служилых и приказных людей за их беззакония, мятежи, расхищение государственных земель и казны, нерадение в защите государства от врагов; не терпя их изменных дел, царь и оставил свое государство и поехал поселиться, где ему Бог укажет. Так, царь, увидав невозможность для себя управлять государством вместе со своими прежними сотрудниками, не устранил от себя этих сотрудников, а предпочел сам уйти от них и предоставить им управление государством без него. Но это решение было принято, конечно, сгоряча, было поступком истерически больного человека. Все равно царю некуда было уйти из своего государства. Поэтому, поуспокоившись и придя в себя, царь раздумал уходить из государства, но предпочел поделиться со своим боярством, выделить из государства себе особую часть, опричнину, в исключительное распоряжение; и таким путем остаться царем-самодержцем. Вследствие этого, когда в Александровскую слободу явились духовенство и бояре и стали со слезами просить царя, чтобы он вернулся в Москву и правил государством, как ему угодно, царь согласился «паки взять свои государства», но поставил условия, чтобы вольно было ему на своих изменников и ослушников опалы класть, а иных казнить, имение их брать на себя, чтобы духовенство, бояре и приказные люди ему в том не мешали, и чтобы «учинить ему на своем государстве опришнину, двор ему и себе и весь свой обиход учинить ему особной». Согласие, разумеется, было дано, и царь учредил себе особый двор. При этом дворе учреждались особые бояре и окольничие, дворецкий, казначеи, дьяки и всякие приказные люди. На содержание этого двора взяты были в разных местах государства, преимущественно центральных и северных, отдельные села, волости и целые города с уездами, в общем с дальнейшими присоединениями чуть не половина всего государства.

Из служилых людей царь отобрал в опричнину тысячу князей, дворян и детей боярских, увеличив позже их число до 6 тысяч человек; им даны были поместья в уездах, взятых в опричнину, откуда прежние вотчинники и помещики были переведены на новые земли в неопричных уездах. Все остальное государство с его воинством, судом и управой царь приказал ведать и всякие земские дела делать прежним боярам, которым велел быть в земских, начальниках отдельных приказов и всем приказным людям продолжать свои приказные дела «по старине», а с докладами «о больших делах» приходить к земским боярам, самим же этим боярам докладывать государю только «ратные вести и земские великие дела».

Так московский государь отделился от земли, на управление которой претендовали бояре, выделил из нее для себя своего рода удел. Взгляд на опричнину как на удел сказался и в новом титуле, которым стал называть себя Иван как владелец опричнины. Некоторое время он официально назывался просто князем Московским, даже не великим, предоставив титул великого князя всея Руси поставленному им во главе земщины крещеному хану Касимовскому Симеону. Этим титулом своим царь противополагал опричнину земле, как удельную часть всему национальному и государственному земскому целому. В порывах болезненного самоуничижения паче гордости царь посылал великому князю Симеону челобитные, в которых называл себя его «холопом Иванцом», резко подчеркивая свое удельное значение. Разумеется, великий князь Симеон только трепетал, получая эти уничиженные челобитные, в которых видна была злоба и ненависть царя к так называемой земщине.

Но как царю не удалось уехать из государства, так не удалось и обособиться окончательно от земщины. Как-никак опричнина все же была частью Московского государства, и притом царь в конце концов не мог отказаться от власти и в земщине. Поэтому, хотя у него в опричнине образовалась и своя дума, и свои приказы — Разряд, Большой приход и др., набрано было и свое войско, тем не менее он продолжал править и в земщине. При таком условии случалось, что известные вопросы царь приказывал обсуждать всем боярам земским и из опричнины, и бояре «обои» ставили известное решение. Некоторые учреждения, как, например, приказы Посольский, Челобитный и Ямской, были общие у опричнины и земщины. Опричные полки сплошь и рядом отправлялись в поход вместе с земскими и т. д. С течением времени прямое значение опричнины как удела отошло на задний план, а на первый план выдвинулось производное, косвенное значение этого установления. Несомненно, что, учреждая опричнину, царь Иван Васильевич имел в виду не только размежеваться с боярством в управлении государством, но и получить в свое непосредственное распоряжение военные и финансовые средства для того, чтобы поднять свою силу, свое значение и взять решительный перевес над боярством, смирить его и прибрать к рукам. Этому именно назначению стала служить больше всего опричнина. По выражению Ключевского, она стала институтом особой охраны царя и царства от крамольников, а опричный отряд корпусом жандармов и вместе экзекуционным органом по изменным делам. Рядовые опричники были простыми палачами, которые по указанию царя производили избиения массами, опустошали целые города и уезды. Но такие люди, как Малюта Скуратов или князь Афанасий Вяземский, в застенках Александровской слободы производили розыски по политическим доносам и по ночам в спальне у царя обдумывали с ним планы борьбы с его недругами.

Новые опалы и казни

Учреждение опричнины по своему идейному началу, как мы видели, со стороны царя было признанием, своего рода санкцией, правительственного значения Боярской думы, укрепленного деятельностью Избранной рады. Но на деле, в своих конечных результатах, учреждение опричнины привело к торжеству абсолютизма, к разгрому боярства и падению его общественного и политического значения. Получив разрешение от духовенства и бояр класть опалы на виновных, наказывать их смертью и конфискацией имений, учредив целый отряд палачей, царь стал широко пользоваться данным ему разрешением. Объясняя этот факт, Ключевский говорит, что Иван действовал как не в меру испугавшийся человек, который, закрыв глаза, бил направо и налево, не разбирая своих и чужих; им овладело чувство страха, которому он всегда легко отдавался, инстинкт самосохранения. «За себя семи стал», — пишет он Курбскому, напоминая, как они, бояре, хотели посадить на царство Владимира, а его «и с детьми хотели извести». На наш взгляд, это чувство не вызвало новую тиранию, а только сделалось ее спутником. Новая тирания была вызвана чувством мести, злобой против боярства, которое спутывало царя по рукам, не давало ему воли и интересы государства ставило выше личных царских. Долго сдерживаемое чувство злобы шумно прорвалось наружу и за невозможностью погубить весь правящий класс стало обрушиваться на отдельных лиц этого класса. Но ведь известно, что сплошь и рядом люди, действующие по злобе и ненависти, подыскивают и приводят оправдания, которыми стараются заглушить совесть и очистить себя в глазах других. Так же поступал и Иван, раздувая подозрения относительно злоумышления бояр против его особы и семьи, говоря, что они хотели его самого извести и его сына-младенца, отняли у него его голубицу, царицу Анастасию, и т. д. Поэтому, когда он писал Курбскому: «за себя семи стал», едва ли писал искренно, наивно, и потому не особенно приходится верить его словам.

Читая рассказы современников о казнях Грозного, присутствуешь при какой-то оргии злобного неистовства. Царь буквально упивался людской кровью, мучимый жаждой злобы. Сидит он, например, в палатке на Ливонском театре войны за обеденным столом и ведет беседу на исторические и политические темы со знатным литовским пленником, князем Полубенским. Входит слуга и докладывает, что привели ливонских пленников. «На кол!» — восклицает царь и бросается из палатки наслаждаться предстоящим зрелищем. Совершая злодейства, царь не мог по временам не думать о последствиях, не мог не бояться расплаты за них на том и на этом свете. Эта душевная тревога приводила его к усиленной молитве или отчаянию в своем спасении, а это чувство, в свою очередь, приводило царя к новым оргиям, к новым жестокостям. Отчаиваясь в спасении на том свете, царь стремился пожить хорошо, во все свое удовольствие, по крайней мере на этом свете, прежде чем низойти на вечные мучения в ад, а для этого пускал вовсю ширь и мочь террор… Такое психологическое объяснение, на наш взгляд, можно дать поступкам царя Ивана Васильевича, принимая к тому же во внимание, что это был, несомненно, больной человек, в пьянстве, необузданном разврате и жестокостях совершенно истрепавший свою нервную систему, близкий к сумасшествию, хотя и не сумасшедший в обыкновенном значении этого слова.

Перетасовка землевладения княжат и последствия этого факта

При помощи опричнины царь Иван Васильевич не только разредил ряды боярства, но и нанес удар общественному положению боярства, главным образом той его части, которую составляли княжата. Он взял в опричнину нарочно те местности государства, где еще существовало на старых удельных территориях землевладение княжат, потомков удельных князей — ярославских, белозерских, ростовских, тверских Оболенских, мосальских и др. Эти княжата большей частью лишились своих вотчин, которые взяты были в опричнину, а взамен были наделены жалованными вотчинами. Царь таким образом сорвал княжат со старых мест и развеял по новым далеким и чуждым местам, где они не имели ни любви народной, ни влияния, ибо они не там родились и не были там известны. Так разделался Иван Грозный с опасными для царского абсолютизма пережитками удельной эпохи. Исчезли окончательно эти местные государи, имевшие свои воинства, крупные денежные и моральные средства, свой базис, свою опору в местных обществах. Английскому послу Флетчеру, посетившему Москву в 1588 году, рассказывали, что еще недавно были в Москве лица из древнего дворянства, которые владели по наследству различными областями с неограниченной властью и с правом судить и решать все дела в своих владениях без апелляции и даже не отдавая отчета царю.

«Теперь при Федоре Ивановиче, — говорит Флетчер, — высшая знать, называемая удельными князьями, сравнена с остальной знатью; только лишь в сознании и чувстве народном сохраняет она некоторое значение и до сих пор пользуется внешним почетом в торжественных собраниях». От всей удельной стороны князья сохранили только свои прозвания по именам уделов; исчезли уделы Одоев и Шуя, но оставались родовые фамилии князей Одоевских и Шуйских. Но с понижением общественного положения князей необходимо должно было понизиться и их политическое значение в центре государства, а через это и политическое значение всего боярства, в котором они составляли самую влиятельную часть.

Объединение боярства

Общественное, а следовательно, и политическое значение высшего московского боярства, помимо тирании Ивана Грозного, было подорвано и другими причинами, стоявшими в связи с политическим объединением Великой Руси. Одним из последствий этого объединения, как уже было указано выше, было установление обязательной службы с княжеских и боярских вотчин. Князья и знатные бояре обязаны были служить при дворе и в войске. Та и другая служба стала тяжела и разорительна. Московский государь окружил себя роскошью и пышностью сообразно с новым значением своим великорусского государя и православного царя. За ним должны были волей и неволей тянуться и его бояре. Мы видели, как косо смотрели при дворе на зеленую мухояровую шубу князя Шуйского на старом куньем меху. Мы видели, как Шуйские, добравшись до царской казны, спешили понаделать себе дорогой утвари. Очевидно, что это уже требовалось придворной модой и этикетом высшего боярства. Но не все были в положении Шуйских относительно царской казны и потому принуждены были шить дорогие собольи шубы и горлатные шапки, строить золотое платье, унизанное жемчугом и пуговицами из драгоценных камней, на свой счет. С другой стороны, новообразовавшееся Московское государство втянулось в крупную международную борьбу на несколько фронтов, и князьям и боярам приходилось теперь постоянно снаряжать своих слуг и самим снаряжаться на войну на собственных конях, с собственным вооружением и провиантом. Между тем вотчины их все более и более мельчали вследствие разделов. При таких обстоятельствах неудивительно, если князья и бояре все более и более разорялись и должали. Факт этот обнаруживается уже при отце Ивана Грозного Василии Ивановиче. От 1532 года сохранилось любопытное завещание богатого капиталиста Протопопова, раздававшего деньги в ссуду в большом количестве. Из этого завещания видно, что в числе должников Протопопова было много родовитых князей. Представитель одного из знатнейших княжеских родов князь Пенков-Ярославский был должен ему 120 рублей, князь Иван Михайлович Воротынский — 20 рублей, князья Кубенские, Василий и другие — от 120 до 7 руб. Князь Иван Мезецкий задолжал Протопопову 200 рублей; у него осталось от вотчины только полсела; он женился на дочери своего кредитора и жил во дворе тестя 13 лет, ел и пил у него и его подмогой снаряжался на войну. Случалось, что знатные князья для того, чтобы выехать на войну, закладывали платья своих жен. В 1547 году царь Иван Васильевич сосватал дочь князя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского за боярина князя Ивана Федоровича Мстиславского. Извещая об этом мать невесты, царь писал ей: «Да сказывал нам брат твой Фома, что князь Александр, идучи на нашу службу, заложил платье твое все, и мы было велели платье твое выкупить, а брат твой Фома не ведает, у кого князь Александр то платье заложил; и мы тебя пожаловали, послали тебе от себя платье, в чем тебе ехати; и даст Бог приедешь в Москву и скажешь, у кого платье твое заложено, и мы велим выкупить».

Нужда заставляла князей и знатных бояр продавать и закладывать по частям свои вотчины. Покупщиками чаще всего являлись монастыри, у которых скапливались значительные денежные капиталы. Таким образом, например, князь Ухтомский в 1557 году продал Кириллову монастырю село с 17 деревнями и починками за 350 рублей и вола в придачу. Через три года тот же князь продал монастырю еще 4 своих деревни за 100 рублей с лишком. Около того же времени Кириллов монастырь купил у другого князя Ухтомского большую вотчину — село Никитино с деревнями, а затем в 1563 году дал ему 200 рублей под залог села Семеновского. Третий князь Ухтомский заложил в 300 рублях свою вотчину князю Пронскому. Но последний вынужден был перезаложить эту вотчину монастырю. В короткое время, 5–6 лет, перешла во владение Кириллова монастыря большая часть земель князей Ухтомских. В 60-х и 70-х годах XVI века перешло к Троице-Сергиеву монастырю весьма много вотчин князей Стародубских, Ромодановских, Гагариных и других наследников земель прежнего удела Стародуба Ряполовского.

Разорение княжеских и боярских родов, помимо тягостей придворной и военной службы, вызывалось и другими последствиями объединения Руси. Новообразовавшееся Московское государство, как известно, перешло в наступление на татар и стало отвоевывать у них плодородные земли на востоке и юге, в пределах Казанского царства и в диких полях. Занятие новых плодородных земель вызвало усиленный отлив земледельческого населения из центральных областей государства, где расположены были вотчины князей и родовитых бояр. Поэтому и поземельные описи, сохранившиеся от второй половины XVI века, поражают обилием данных о пустошах, «что были деревни», о переложной пашне, поросшей лесом. Все это следы эмиграции населения.

Хозяйственное расстройство, обеднение и обнищание не только обессиливало материально княжье и родовитое московское боярство, но и удручающим образом действовало на его настроение и самочувствие. Князьям и боярам было не до высшей политики, когда приходилось думать о насущном хлебе, чем жить, на какие средства служить и т. д. Экономическая опора московской аристократии — крупное землевладение разрушилось, расстроилось. Естественно, что и аристократия эта сделалась политически немощной. Экономическим упадком объясняется отчасти и ревность, с какой она отстаивала свою родовую честь, свое отечество в местнических счетах. Известно, что разорившиеся аристократы особенно бывают щепетильны в делах фамильной чести, особенно бывают проникнуты генеалогической гордостью. Так было и с московской аристократией. Сравнявшись в большинстве по материальному положению с массой военно-служилого люда, эта аристократия тем более стала жить воспоминаниями прошлого, тем более стала дорожить своим отечеством. Но люди, у которых взоры обращены назад, а не вперед, редко когда выигрывают в жизненной борьбе, редко оказываются способными сообразоваться с новыми условиями и среди них надлежащим образом устраивать свое положение. Так случилось и с московским боярством, которое оказалось не в состоянии помешать торжеству монархического абсолютизма.

Глава двадцать первая

Организация военно-служилого класса Московского государства

Социальной базой образовавшейся великорусской монархии стал огромный военно-служилый класс, образовавшийся одновременно и в связи с объединением Великой Руси. При посредстве монархической власти этот класс подчинил себе огромную часть народной земледельческой массы и, в свою очередь, помогал ей держать в руках эту народную массу и править ею.

Военные потребности Московского государства

Пока Русь была разбита на множество княжеств, в ней не отлагалось многочисленного военного класса. Князья для внешних и внутренних войн пользовались большей частью народными ополчениями. В летописях XIII–XV веков можно найти множество сообщений об участии в войнах москвичей, тверичей, рязанцев и т. д. При сравнительно небольших размерах княжеств вполне было возможно собирать и пускать в дело народные ополчения как для обороны, так и для нападения. Сами войны XIII–XIV веков имели характер большей частью усобиц, мелких столкновений. Но уже не то стало, когда образовалось огромное Московское государство.

Соседями этого государства на западе сделались Швеция, Ливонский орден, Литовско-Русское государство, на юге и востоке — татары. Со всеми этими соседями молодое государство вступило в напряженную оборонительно-наступательную борьбу. Стремясь к присоединению Руси, находившейся под литовским владычеством, Московское государство вело почти непрерывную борьбу с Литвой и ее союзниками поляками при Иване III и Василии III. Война, начавшаяся в 1492 году, кончилась в 1494 году, но возобновилась в 1500 году и прекратилась в 1503 году. Но в 1507 году она уже началась вновь и продолжалась с некоторыми перерывами до 1536 года. Не менее естественное стремление к приобретению Балтийского побережья, как непосредственного выхода к морю, привело Московское государство к продолжительной и тяжкой Ливонской войне с Польшей и Литвой и Швецией при Грозном. Война, закончившаяся в 1582 и 1583 годах, возобновлялась и при Федоре Ивановиче. Ключевский высчитал, что в промежутке времени от 1492 до 1595 года войны с Литвой, Польшей, Ливонией и Швецией поглотили не менее 50 лет. Следовательно, на западе в означенные 103 года русские круглым счетом год воевали, год отдыхали.

Еще более непрерывную и изнурительную борьбу приходилось вести Московскому государству с татарами на необъятном степном пограничье. По рассказу Флетчера, война с татарами крымскими, ногаями и другими восточными инородцами бывала у Москвы каждый год. Особенно много беспокойств причиняли крымские татары. Самих крымцев, по сообщению Михалона Литвина, было не более 30 тысяч конных ратников. Но к ним присоединялись многочисленные орды, кочевавшие в приазовских и прикаспийских степях, благодаря чему Москве приходилось иметь дело иногда с полчищами в 100 и более тысяч человек. Крымцы нападали на московские украины часто не один, а два и более раза в году, обыкновенно около Троицына дня и во время жатвы. Лишь только начиналась весна в Крыму, татары, вооруженные луками, кривыми саблями, иногда пиками, на малорослых, но сильных и выносливых степных лошадях, питаясь пшеном и кониной, подвигались на север, по пробитым и хорошо изученным дорогам, или шляхам. Татары шли по водоразделам, избегая по возможности речных переправ, тщательно скрывая свое движение от московских степных разъездов, прокрадываясь по лощинам и оврагам, не разводя по ночам огней, татары незаметно подступали к пределам русской оседлости. Углубившись внутрь этой оседлости на некоторое расстояние, татары разделялись на отдельные отряды и рассыпались по всему пограничью, кружась подобно диким гусям, по выражению Флетчера. Они нападали на села и деревни, хватали в плен людей, особенно девочек и мальчиков, сажали их в корзины, прикрепленные к спинам лошадей, или прикручивали ремнями, хватали что поценнее из имущества и затем, запалив село или деревню, уносились с добычей в степь. Татары пользовались не только временем пахоты, но и временем уборки хлебов и повторяли свои набеги в июле — августе. Нередки были и зимние набеги, когда мороз облегчал переправу через реки и болота. Свой живой товар татары сбывали главным образом в Кафе, или Феодосии, откуда пленники увозились в Турцию и другие страны Востока.

Набор военно-служилого класса и общественные элементы, пошедшие на его образование

При таких обстоятельствах, когда внешняя борьба стала постоянной, непрерывной, и притом на огромном пространстве, стало уже немыслимо стягивать народные ополчения, как в удельную эпоху, а требовалось организовать особый, удобоподвижный и достаточно многочисленный военный класс (враги выступали десятками тысяч и даже сотнями). Эта организация и началась в последней четверти XV века. В состав организуемого класса вошли все военно-служилые элементы, унаследованные от удельной эпохи. Таковы были прежде всего многочисленные потомки бояр, не достигшие положения своих предков, так называемые дети боярские. В военно-служилой иерархии они заняли на первых порах положение, непосредственно следующее за боярами, так что и государевы грамоты в начале XVI века писались: «Бояром, детем боярским и всем служилым людям». За ними следовали различные дворовые слуги удельных князей, или дворяне. Дворовые слуги в удельную эпоху были не только у князей, но и у бояр. Московское правительство воспользовалось и этим элементом. «Как Бог поручил великому князю Ивану Васильевичу под его державу Новгород, — говорит Разрядная книга, — и по его государеву изволению распущены из княжеских дворов и из боярских служилые люди, и тут им имена, кто чей бывал, как их испоместил государев писец Дмитрии Китаев». В состав служилого класса Московского государства вошли и новгородские землевладельцы, так называемые своеземцы или земцы, то есть горожане, обзаведшиеся вотчинами, земельными владениями вне городской черты, ведшие сельское хозяйство и имевшие своих крестьян. Военно-служилый класс пополнялся и выходцами из-за рубежа. При Василии III вместе с князем Михаилом Львовичем Глинским выехала из Литвы толпа западных руссов, которые испомещены были в Муромском уезде и назывались «людьми Глинского» или литвой. К 1535 году, в правление Елены, выехало на службу государя Московского 300 семейств литвы с женами и детьми, которые испомещены были в разных уездах. Обильный прилив военных слуг был и с татарской стороны. Еще при Василии Темном приехал на службу в Москву казанский царевич Касим с отрядом татар. Касиму и его дружине был отдан Городец Мещерский с уездом, получивший после того имя Касимова. При Грозном были испомещены многие татарские мурзы около Романова на Волге.

Многие из этих татар, став русскими помещиками, принимали крещение и затем сливались с русскими служилыми людьми.

Из всех этих элементов и создался класс конной милиции, который по своему основному ядру и получил имя детей боярских. Со второй половины XVI века, когда началась колонизация степей и понадобилось для защиты украинных городов увеличить еще более количество конной милиции, правительство стало пополнять этот класс и другими элементами. Таким образом, например, в 1585 году в Епифани было набрано из казаков 300 детей боярских и испомещено в уезде этого города. К концу XVI века общая численность московского военно-служилого класса достигала, по сообщению Флетчера, до 80 тысяч человек, а по туземным свидетельствам — далеко превосходила эту цифру (до 400 тысяч человек).

Но одной конной милицией не ограничилась организация военно-служилого класса Московского государства. По известию Флетчера, кроме конницы, на службе московского царя состояло 12 тысяч пехоты — стрельцов, из которых 5 тысяч находились в Москве, составляя ее постоянный гарнизон, 5 тысяч были расставлены по другим городам и 2 тысячи состояли при особе государя (стремянной полк). Этот род войска существовал уже при Иване Грозном. Кроме стрельцов, гарнизоны городов составляли пешие казаки, пищальники, воротники, кузнецы, плотники и разные другие служилые люди по прибору, вербовавшиеся главным образом среди посадского населения.

Кроме своих, русских людей московское правительство уже в XVI веке стало пользоваться услугами наемных иноземных войск. Наемных солдат при Флетчере было 4300 человек: 4 тысячи черкас, то есть малороссийских казаков, 150 голландцев и шотландцев и смешанный отряд в 150 человек из греков, турок, датчан и шведов. Кроме иноземцев, Московское государство при случае пользовалось для войны отрядами инородцев — татар, черемис и мордвы.

Разделение военно-служилого класса на чины

Выбрав из общества годные к военной службе элементы, правительство в конце концов сделало им разборку, поделило их на разряды, или чины, смотря по их общественному положению и служебной годности. В 1550 году царь с боярами приговорили набрать тысячу лучших детей боярских из разных уездов государства и наделить их поместьями около Москвы, не далее 70 верст по радиусу. Из этих детей боярских вместе со знатными родами бояр и детей боярских московских предполагалось создать контингент лиц для постоянной службы в Москве и для исполнения всевозможных, преимущественно военных, правительственных поручений. Так создался чин московских дворян, или служилых людей «московского списка», в противоположность городовым или провинциальным. Знатнейшие из этих дворян становились боярами, окольничими, стольниками, стряпчими, отправляли приказные и придворные должности в центре государства. Другие служили в «начальных головах» вместе с провинциальными служилыми людьми, командовали уездными отрядами, стрельцами и т. д. По степени пригодности провинциальные служилые люди с течением времени были также разбиты на группы.

В конце концов создалась целая иерархия чинов в недрах военно-служилого класса. Высшее место занимали чины думные: бояре, окольничие и думные дворяне; среднее — чины московские: стольники, стряпчие, дворяне московские и жильцы, низшее — чины провинциальные: дворяне выборные, дети боярские дворовые и дети боярские городовые. Выборные дворяне были наиболее зажиточные и исправные по службе из детей боярских. Их вызывали на известный срок в Москву для службы при дворе; когда царь отправлялся в поход, они входили в состав его полка, служили младшими офицерами в уездных отрядах и т. д. Дворовые дети боярские выступали в дальние походы, а городовые служили на месте. В пределах этой иерархии совершалось известное движение, не для всех одинаковое.

Люди знатных боярских родов начинали свою службу в московских дворянах и поднимались выше, жалуемые в стряпчие, стольники, окольничие и бояре. Городовые дети боярские переводились в дворовые, выборные дворяне и т. д., дослуживаясь до чина жильца или дворянина московского, редко выше.

Денежное жалованье и поместья

Все служилые люди получали денежное жалованье. По свидетельствам Флетчера и Маржерета, бояре получали жалованье от 500 до 1200 рублей, окольничие от 200 до 400 рублей, московские дворяне до 100 рублей, дети боярские от 4 до 30 рублей; стрельцы по 7 рублей и по 12 четвертей ржи и овса. Но не всем и не каждый год выдавалось денежное жалованье, а лишь во время войны. Денежное жалованье для большинства служилых людей было только подмогой для снаряжения на войну, то есть для приобретения доброго коня и вооружения. Люди высших чинов, постоянно занятые службой, получали его ежегодно и сполна; дети боярские при Герберштейне получали его через два года на третий; по данным царского Судебника — через два года на третий и даже на четвертый. Главным средством для содержания военно-служилого класса сделалась земля. С объединением Руси в распоряжении Московского государя оказался огромный земельный фонд из черных и дворцовых земель прежних удельных княжеств и конфискованных частных владений. Из этого фонда московский государь и стал раздавать участки служилым людям, без права отчуждения и передачи по наследству. Это испомещение служилых людей сделалось простым обеспечением обязательной службы и по существу своему отличалось от феодальной раздачи поместий в удельную эпоху. Поместье XVI века никоим образом нельзя приравнивать к феодальному лену удельного времени. Феодальный лен давался в условное владение по договору сеньора и вассала, который мог быть расторгнут по воле одной стороны. Московский служилый человек получал поместье сплошь и рядом по простому распоряжению правительства и не мог уже законным путем уклониться от службы и бросить свое поместье. Испомещение служилого люда приняло уже принудительный характер. Таким образом, великий князь Иван Васильевич, отобрав у новгородцев часть земель, послал в 1482 году на поместья многих детей боярских. В 1506 году по благословению митрополита Симеона он «поймал за себя в Новгороде Великом церковные земли и владычни и монастырские и роздал детям боярским в поместья».

С другой стороны, конфисковав имения у бояр новгородских, он перевел их в Москву и подавал им поместья под городом. Той же самой политики держались и преемники Ивана III. Царь Иван Васильевич, например, набирая тысячу лучших боярских детей из уездов, распорядился отвести им поместья около Москвы в количестве от 200 до 100 четвертей, не соображаясь с тем, хотели или не хотели они этого испомещения.

Итак, с объединением Руси вокруг Москвы и образованием Великорусского государства земля стала главным средством содержания военно-служилого класса. Разные чины этого класса получали неодинаковое обеспечение землей. По известию Маржерета, бояре получали от 1000 до 2000 четвертей земли, окольничие и думные дворяне до 1200, московские дворяне от 500 до 1000, выборные дворяне до 500 и городовые дети боярские от 100 до 500 четвертей, «а в дву потому ж», то есть до 750 десятин по нынешнему времени. Впрочем, здесь сообщаются размеры окладов, то есть норм, которым не всегда соответствовали действительные дачи. Земли для раздачи в поместья не хватало уже во второй половине XVI века. В 60-х и 70-х годах довольно обычным было испомещение в половину оклада. Нельзя сказать, чтобы земли вообще не было. Земли было много, но мало было культурной, обработанной. Помещики отказывались брать необработанные земли, несмотря на то что правительство давало им льготы в податях на 8 и на 10 лет и деньги на построение хором (по 2 рубля на каждые 100 четей). Помещики в большинстве не имели свободного времени и капитала для того, чтобы заводить хозяйство на невозделанной земле, расчистить ее из-под леса, настроить жилых помещений для крестьян и т. д. Поэтому, стремясь естественно к пополнению оклада, помещики следили за тем, где за смертью владельца освобождалось поместье, с тем чтобы немедленно подать челобитье о пожаловании им этого поместья в счет их оклада. На величину дачи, кроме недостатка свободных земель, влияло также и другое условие, именно — владел ли и в каких размерах служилый человек вотчиной.

Обязательная служба с вотчин и поместий и ее наследственность

Мы видели, что уже до Ивана Грозного установилась обязательная служба с вотчин. При Иване Грозном в 1556 году служба с вотчин уравнена была в своих размерах со службой с поместий: вотчинники, как и помещики, обязаны были с каждых 100 четвертей земли в поле, «а в дву потому ж» выставлять одного всадника в полном вооружении. Правительство стало одинаково стремиться к тому, чтобы земля из службы не выходила, все равно, была ли она поместная или вотчинная. Таким образом, в 1556 году правительство, отметив, «что вельможи и всякие воины многими землями завладели, а службой оскудели» и что служба их не соответствует размерам их вотчин и поместий, распорядилось: «Творя уравнение в поместьях землемерием, учинить каждому, что достойно, излишки же разделити неимущим», при этом обращено было внимание на вотчинные владения служилых людей и не имеющим вотчин предполагалось давать большие поместья, чем лицам, у которых были вотчины. Такая практика установилась и в последующее время.

Обеспечиваемая землей военная служба стала обязательной наследственной повинностью служилого класса. Судебник 1550 года постановлял: «А детей боярских служивых и их детей, которые не служивали, в холопи не приймати никому, опрочь тех, которых государь от службы отставит». Следовательно, дети боярские по службе и рождению не могли уже располагать своей личной свободой. Грамота 1556 года содержит указание на то, что служилый человек должен был начинать свою службу с 15 лет и нести ее до смерти или до неспособности за старостью и увечьем.

Для приведения в известность всех годных или поспевших к военной службе служилых людей производились периодические смотры им, или разборы. Для этого из Москвы командировались в уезды особые лица, которые при помощи окладчиков, выбранных из местных служилых людей, определяли имущественную состоятельность и служебную годность служилых людей и составляли им списки. В разборные списки, или десятни, заносились сначала люди, уже состоявшие на государевой службе. О каждом таком человеке обозначалось, «каков он будет на государево службе конен и оружен и люден» или «что с кем на государево службе будет людей, и коней, и доспехов, и всякого служебного наряду», «кто каков отечеством и службой, и кому кто в версту, и в которую статью кто с кем поместным окладом и денежным жалованием пригодится, и кому мочно вперед государева служба служити, и на государевы службы приезжают на срок ли и с государевы службы до отпуску не съезжают ли, и которые к службам ленивы за бедностью, и которые ленивы не за бедностью». После внесения в десятни старых служилых людей вносились «новики», которые только что начали службу или только еще «поспели» к ней, вышли из «недорослей». Их верстали поместными окладами или «в припуск», или «в отвод», то есть они должны были отбывать военную службу с отцовского поместья, если это были дети многоземельных служилых людей, или же получали самостоятельный оклад.

Наследственная обязанность военной службы уже в XVI веке стала приводить фактически и к наследственному владению поместьями. Еще от 1532 года сохранилась духовная грамота, в которой завещатель просит душеприказчиков ходатайствовать о передаче его поместья его жене и сыну, а по одной духовной 1547 года братья-наследники наравне с вотчиной отца должны были поделить между собой и его поместье. Когда умирал служилый человек, его поместье стали оставлять за недорослями-сиротами, если не было неверстаного взрослого сына; если же таковой был, то ему вместе с отцовским поместьем передавалось и попечение о младших братьях и сестрах. Из поместья выделялись известные доли на прожиток вдове и дочерям, вдове до смерти или до вторичного замужества, дочери до 15 лет, когда она должна была выйти замуж. Если к тому сроку находился у девицы жених из служилых людей, она могла справить за ним свой прожиток. Закон 1550 года, испомещая под Москвой известную тысячу служилых людей, установил как правило переход подмосковного поместья от отца к сыну, годному к службе.

С установлением обязательной службы с вотчин и вотчинное землевладение стало таким же средством содержания военно-служилого класса, как и поместное. Вследствие этого государство не могло оставить это землевладение на произвол судьбы, без своей охраны и опеки. Судебник 1550 года санкционировал и урегулировал право выкупа родичами их родовых вотчин, предоставив это право тем из них, которые не были при сделке и не подписывались в купчей в качестве свидетелей-послухов. Для удержания вотчин в руках родичей судебник облегчал им возможность выкупа. Было определено, что заимодавцы при выкупе могут требовать только действительную стоимость вотчин; а кто из них дал взаймы денег больше той цены, и у того деньги пропали. Забота об обеспечении военно-служилого класса землей заставила московское правительство уже в самом начале XVI века поднять вопрос о церковных земельных имуществах.

Успехи церковного землевладения

Уже в удельную эпоху церковное, в частности монастырское, землевладение достигло огромных размеров. Монастыри, возникавшие в XIII–XV веках, были своеобразными землевладельческо-промысловыми колониями, которые устраивались на незанятых землях (пустыни), разрабатывали их, заводили на них хозяйство и получали от территориальных государей подтверждения на занятые земли. Сначала на этих землях трудились сами отшельники-пустынножители, монахи. Но затем, когда монастырь возрастал, к монахам присоединялись различные монастырские служки, а затем уже на земли монастыря рядились и селились крестьяне. Различные льготы, предоставлявшиеся монастырским имениям в отношении податей и повинностей и подсудности, меньшая требовательность монастырей-землевладельцев в отношении крестьян, привлекали на их земли огромное население.

Некоторые из монастырей с самого основания являлись владельцами населенных имений, именно те монастыри, которые основывались князьями, боярами, богатыми купцами и наделялись ими имениями. Первоначальные заимки и получки монастырей с течением времени расширялись разнообразными способами. Монастыри выпрашивали себе близлежащие луга и пустоши, покупали у соседних владельцев, когда представлялась тому возможность. Еще более обильным источником земельного обогащения были вклады в монастыри по душе, то есть для обеспечения вечного поминовения вкладчиков и всего их рода. Монастырские земельные имущества расширялись также и записями при пострижении. Пострижение в монашество в старости практиковалось в широких размерах в Древней Руси, причем землевладельцы записывали в монастырь часть своих имений, а иногда и целиком, как бы в обеспечение своего пожизненного содержания в монастыре. Иногда землевладельцы заключали с монастырем своего рода договор, заранее назначали земельный вклад в монастырь, еще задолго до своего действительного пострижения, выговаривая себе: «А похочу яз постричись, и игумену меня постричь за тем же вкладом». Вклад при пострижении считался тем более обязательным, что по смерти вкладчика он превращался в поминальный. В тех случаях, когда у вкладчиков не было земли, они или сами покупали землю для монастырей, или делали в монастыри денежные взносы, на которые монахи покупали земли.

Вклад делался для обеспечения вечного поминовения, чтобы «душа его во веки беспамятна не была». Деньги могли быть израсходованы, тогда как монастырская земля была неотчуждаема и должна была постоянно напоминать о вкладчике. Много земель попадало во владение монастырей и путем чисто гражданских сделок. Монастыри были капиталистами, у которых окрестные военно-служилые люди занимали деньги под заклад своих вотчин. При невыкупе в срок или отказе от уплаты долга вотчины переходили во владение монастырю. Такими разнообразными путями служилые вотчины, бывшие подспорьем поместий, уходили из служилых рук в монастыри.

Литературная полемика по вопросу о церковных имуществах

Развитие монастырского землевладения не только подкапывало источник государственных средств для содержания военных сил, но в конце концов стало разрушать и само иноческое житие. Монастыри из убежищ людей, искавших спасения души, стали превращаться в убежища праздной и сытой жизни. Монахи вместо богомыслия стали погрязать в мирской суете, в беспрестанных заботах и хлопотах по управлению монастырскими вотчинами, по обширному монастырскому хозяйству. Неудивительно поэтому, если не только среди мирян, но и в среде самого духовенства в конце концов зародилось сомнение в праве и пользе для монастырей владения имениями. Уже митрополит Киприан на вопрос одного игумена, что ему делать с селом, которое ему дал князь на его монастырь, отвечал: «Святые отцы не предали инокам владеть людьми и селами, когда чернецы будут владеть селами и обяжутся мирскими попечениями, чем они будут отличаться от мирян?» Но особенно восстали против монастырского землевладения преподобный Нил Сорский, поборник строгого аскетизма, пропагандист скитского жития, и его учитель Паисий Ярославов.

На соборе 1503 года, созванном для суда над жидовствующими и устранения разных церковных непорядков, преподобный Нил, поддерживаемый Паисием и другими заволжскими старцами, выступил с решительным осуждением монахов, кружащихся ради стяжаний и сделавших жизнь монашескую, некогда превожделенную, «мерзостной». Он стал умолять великого князя, чтобы у монастырей сел не было, «а жили бы черньцы по пустыням, а кормили бы ся рукодельем». Но против него выступил игумен Волоцкого монастыря Иосиф Санин. Он указал на примеры Феодосия Великого, Афанасия Афонского, Феодосия и Антония Печерских и на другие примеры, из которых видно, что древние святые отцы владели селами, а затем поставил на вид следующее соображение: «Аще у монастырей сел не будет, как честному и благородному человеку постричися? И аще не будет честных старцев, отколе взяти на митрополию или архиепископа, или епископа и на всякия честныя власти? А коли не будет честных старцев и благородных, ино вере будет поколебание». Великий князь Иван Васильевич очень сочувствовал идее отобрания от монастырей имений, столь нужных ему для наделения служилых людей поместьями. Как уже было сказано, при завоевании Новгорода он отобрал у новгородского владыки и монастырей значительную часть их имуществ. Но собор принял сторону Иосифа и отвечал великому князю, что по установлению святых отцов и равноапостольных христолюбивых царей и всех святых священных соборов как в греческих, так и в русских странах издавна и доныне «святители и монастыри земли держали и держат, а отдавати их не смеют и не благоволят, понеже вся таковая стяжания церковная — Божия суть стяжания, возложена и нареченна и данна Богу и не продаема, ни отдаема, ни емлема никим в веки века и нерушима быти и соблюдатися». Великому князю пришлось покориться. Но вопрос о церковных имуществах не сошел с очереди. Ученик преподобного Нила старец Вассиан, в миру князь Василий Иванович Патрикеев, сделавшись приближенным Василия III, настоятельнейшим образом внушал великому князю и проповедовал среди бояр, что у монастырей для их собственного блага и для возвращения монашеской жизни в ее первоначальное совершенство должны быть отобраны вотчины. Вассиан написал три небольших трактата против монастырского землевладения. Иноческая жизнь, доказывал он, есть всецелое отречение от мира; приобретение монахами недвижимых имений есть нарушение ими евангельской заповеди о совершенной нестяжательности. Обладание недвижимыми имениями заражает монахов страстью сребролюбия, а сребролюбие, по апостолу, корень всему злому, как это и видно на монахах-стяжателях. Они беспрестанно объезжают города, чтобы со всевозможным раболепством выпрашивать у богатых людей села и деревни; в лице своих крестьян они обидят, грабят и бичом истязают без милости христиан — своих братий; лихоимствуя по-язычески, они отдают в рост за огромные проценты свои деньги и без всякого милосердия и пощады взыскивают эти деньги; они таскаются по судам, чтобы взыскивать деньги или чтобы судиться с соседями о границах своих сел и деревень. Древние святые отцы как греческие, так и русские сел у монастырей не держали, но жили по Евангелию без имений; если кто давал им села, то не брали. Принятие монахами вотчин от князей было с их стороны нарушением заповедей евангельских, апостольских и отеческих. Благочестивые князья, жалуя вотчины в монастыри, хотели, чтобы монахи всецело предавались молитве и безмолвию, а избытки доходов употребляли на благотворения нуждающимся. Но монахи обратили все это в посмех, употребляют доходы с вотчин единственно на тучное питание самих себя и не только не благотворят нуждающимся, но и всячески угнетают крестьян, живущих в их отчинах.

Вассиана поддерживал в походе против монастырских вотчин и приехавший в то время в Москву знаменитый Максим Грек, написавший трактат под заглавием: «Стязание об известном иноческом жительстве, лица же стязающихся Филоктимон да Актимон, сиречь любостяжательный да нестяжательный». Повторяя все доводы Вассиана, Максим Грек допускал для монахов, кроме личного труда, сбор милостыни.

Соборные определения о церковных имуществах

Практическим результатом всего этого похода против монастырского землевладения была не секуляризация церковных имуществ, а только ряд мер, полагавших пределы дальнейшему развитию монастырского землевладения. По окончании церковного собора 1551 года царь Иван Васильевич издал указ, коим запрещал монастырям и архиереям покупать вотчины у князей, бояр, дворян и детей боярских и брать их по душе безденежно без доклада государю в каждом отдельном случае и предписывал возвратить прежним владельцам поместья и черные земли, которыми архиереи и монастыри насильно завладели за долги или которые неправильно записаны за ними описчиками земель. Указ предписывал отобрать у монастырей и архиереев те имения, которые надавали им бояре в малолетство царя и которые были ими куплены или получены в дар в нарушение уложения великого князя Василия Ивановича. В 1572 году запрещено было делать земельные вклады в богатые обители. Если бы какая-нибудь вотчина вопреки этому запрещению была отписана на монастырь, предписывалось такую вотчину не записывать в Поместной избе, а отдавать ее роду и племени — служилым людям, чтобы «в службе убытка не было, и земля бы из службы не выходила»; а если кто даст вотчину малому монастырю, у которого земли немного, такую вотчину записывать за монастырем, «доложа государя, а без докладу не записывати и без боярского приговора». Наконец, в 1580 году духовный собор, по предложению правительства, постановил, что духовенство на будущее время должно «земель не покупать, не брать в залог и не прибавливати никоторыми делы», а вотчинники должны не только не продавать в монастыри вотчин, но и не давать их безденежно по душам; в случае же если вотчинники нарушат это постановление и завещают земли монастырю, то родственники их как ближние, так и дальние имеют неограниченное право выкупа вотчины; если же родственников не окажется, тогда вотчина отбирается в казну, откуда за нее выдаются деньги.

Изменение положения крестьян в связи с развитием военно-служилого землевладения

Развитие служилого землевладения сопровождалось огромными последствиями для крестьянской земледельческой массы. Прежде всего оно ограничило и сократило поле самостоятельного приложения земледельческого труда. Раздача годных для земледельческой культуры земель сокращала возможность крестьянских заимок, практиковавшихся в древнее время в самых широких размерах. Свободному земледельцу волей-неволей приходилось садиться на занятую уже землю и рядиться во крестьяне. Бывали случаи, когда правительство раздавало в поместья и вотчины земли, уже занятые и разработанные крестьянами. Таким образом, развитие поместного и вотчинного землевладения приводило к обезземелению крестьянской массы и ее подчинению землевладельцам. Косвенным образом это отражалось и на положении самостоятельного крестьянства, жившего на государственных землях, так называемых черных крестьян. Обыкновенно за каждым самостоятельным хозяином-тяглецом, который записан был в книги и отвечал за податную исправность своего двора, жили, кроме его детей, неотделенные братья, племянники, а также и чужие люди — захребетники, суседи и подсуседки, люди «нетяглые и неписьменные». Таких людей и стали перезывать на свои земли помещики и вотчинники, соблазняя их перспективой заведения с их помощью самостоятельного хозяйства. Таким образом, развитие служилого землевладения вело к разрежению крестьянских дворов на казенных, черных и дворцовых землях. Косвенным образом развитие военно-служилого землевладения парализовало у нас и развитие города-посада. Оно сообщало одностороннее направление народному труду, увлекая на землю, в вотчины и поместья, рабочие руки, которые без того стали бы искать себе приложения в промышленности и торговле.

Увлекая самих служилых людей из городов в их деревни, поместная система лишала городскую промышленность и торговлю главных потребителей и покупателей. Служилые люди, обживаясь в своих поместьях и вотчинах, старались завести своих собственных дворовых ремесленников, все необходимое иметь дома, не обращаясь в город.

В конце концов все это тормозило торгово-промышленное развитие страны и сообщало односторонний земледельческий характер русскому народу.

Глава двадцать вторая

Организации тяглого населения в Московском государстве в XVI веке

Объединение Северо-Восточной Руси в Московском государстве отразилось и непосредственно на положении трудового населения, как посадских людей, так и крестьян.

Сосредоточение торговли на посадах

Посадскими людьми назывались жители торгово-промышленных селений, возникавших около городов или укрепленных пунктов и самостоятельно, в некоторых наиболее бойких пунктах, на сплавных реках, на перекрестках торговых дорог. До поры до времени торговля и промышленность свободно разливались по стране, исключительно в зависимости от собственных экономических условий. Но когда образовалось Московское государство, то и свободному распределению торговых и промышленных занятий по стране стали ставиться преграды в чисто фискальных целях. Все акты торгового оборота были обложены различными сборами в пользу казны. Чтобы следить удобнее за всеми торговыми сделками, правительство и стало издавать распоряжения о сосредоточении торговли в определенных пунктах, городах или посадах. Еще Иван III в уставной Белозерской грамоте 1488 года предписывал «всем приезжим из иных земель и иных монастырей торговати на Белеозере в городе житом и всяким товаром, а за озеро им всем торговати не ездити. А по волостям и монастырям не торговати житом и всяким товаром, опричь одное волости Углы; а на Угле быти торгу по старине». Исключение из этого правила было допущено только для белозерцев посадских людей, которым разрешено «за озеро ездити и торговати по старине».

Когда в 1539 году новоторжские таможники донесли, что в Новоторжском уезде тутошние и приезжие люди торгуют беспошлинно по многим селам, правительство предписало: «Однолично бы во всем Новоторжском уезде не торговал никто ничем, опричь Торжку посаду и села Медны». Когда выяснялась необходимость в допущении торговли в каком-нибудь новом пункте, издавалась специальная грамота. Таким образом, например, в 1592 году разрешено было в селах Чаронде и Коротком «уставити торг и торговати по вся дни, как и в иных городех».

Посадские люди и их разряды

Это сосредоточение торговли в известных пунктах было первым шагом к отделению от остального тяглого населения, населения посадов. Посадские люди не составляли однородной группы. Среди них было немало пахотных людей, которые занимались собственно крестьянским делом, имели около посада земли и угодья, а на посаде только приторговывали или занимались каким-нибудь ремеслом в подспорье земледелию. Были затем торговцы и ремесленники в специальности, и, наконец, были крупные торговцы, которые вели значительную оптовую торговлю с другими городами и за границей. Памятники XIV–XV веков упоминают о гостях сурожанах и суконниках. Сурожанами назывались купцы, которые вели торговлю с Сурожем, то есть Судаком в Крыму, по Дону и Сурожскому (Азовскому) морю. Суконниками назывались купцы, которые вели торговлю с Западом, главной ввозной статьей которой было сукно (ипское и фламское). Сурожане и суконники уже в удельное время занимали видное общественное положение. Князья занимали у них деньги, выводили их на войну, обязывались в договорах блюсти их «с одного», в службу их не переманивать и т. д. Московское правительство стало пользоваться их услугами для финансового управления. Их стали назначать в качестве присяжных сборщиков и счетчиков в таможни, над кабаками, у соболиной казны и т. д. Из них стали вербоваться так называемые верные головы таможенные, кабацкие, соляные и т. д. Все эти разряды посадского населения нашли себе и разную оценку в судебнике. «А гостям большим бесчестья 50 рублей; а торговым людям и посадским людям всем середним бесчестья пять рублев… А черному городскому человеку бесчестия рубль». К самому концу XVI века высшее купечество стало уже делиться на три чина или разряда: гости, гостиная сотня и суконная сотня. В эти чины государь стал жаловать торговых людей, смотря по их капиталам и служебной годности. В звание гостя стали возводиться самые крупные капиталисты-торговцы, которым поручались и самые важные ответственные посты по сбору пошлин; в гостиную и суконную сотню зачислялись те, которых можно было назначать в товарищи к гостям, целовальниками. Все эти служебные чины торговых людей стали пополняться периодическими наборами из среды лучших торговых людей по Москве и городам.

Начало прикрепления посадских к своему тяглу

Гости, гостиная и суконная сотни составляли только верхи торгово-промышленного класса. Главную массу его составляли, конечно, черные посадские люди, отбывавшие повинности со своих торгов и промыслов по мирской раскладке. Уже в XVI веке правительство стало принимать разные меры к прикреплению посадских людей к своему посадскому тяглу. Судебник постановлял: «А торговым людям городским в монастырях не жити, а жити им в городских дворах; а которые люди учнут жити в монастырех, и тех с монастырей сводити». Посадские люди с целью уклонения от посадских повинностей чаще всего уходили в архиерейские и монастырские слободки, устроенные в тех же посадах и пользовавшиеся разными льготами в отношении податей и повинностей.

Иван Грозный на соборе 1551 года указал, что от этих слобод «государская подать и земьская тягль изгибла», и предложил применить к этим слободам старые указы его деда и отца. Собор в своих постановлениях подтвердил недавний приговор 1550 года, по которому было предписано «слободам всем новым тянута з грацкими людьми во всякое тягло и з судом». Сверх того, собор установил: «Новых бы слобод не ставити и дворов многих в старых слободах не прибавливати», кроме случаев выселения на новые дворы отделившихся членов семьи, «а опричным прихожим людям градским и сельским в тех старых слободах новых дворов не ставити», только в опустевшие старые дворы разрешено называть сельских и городских тяглых людей.

Такими мерами полагалось начало прикрепления к тяглу и обособлению посадского населения от уездного крестьянства. Закрепительная тенденция с еще большей силой проявилась в жизни сельского крестьянства.

Крестьяне-старожильцы и порядчики

В Московском государстве на землях государственных, или черных, дворцовых, монастырских и частновладельческих было две категории крестьян. Одну из них составляли крестьяне, крепко усевшиеся на местах, издавна жившие в данных селах и деревнях, старожильцы. Эти крестьяне в черных волостях назывались также тяглыми, письменными или численными. Владея земельными участками в данном селе или волости, эти крестьяне платили с них подати, то есть дань и оброк, и несли повинности целым селом или волостью сообща, по разрубам или разметам, которые производил выборный староста или сотский с мирскими окладчиками, или целовальниками. Во владельческих волостях или селах раскладки эти производились с участием представителя владельца — приказчика или монастырского посольского старосты. Другую категорию крестьян составляли перехожие крестьяне, снимавшие свободные участки либо у черной или дворцовой волости, либо у монастыря и боярина. При съемке земли они заключали порядные, в которых прежде всего обозначалось, в какой волости или в чьем имении поселялся порядчик и на каком участке, каково отношение этого участка к платежу податей и несению повинностей, то есть будет ли это целая обжа, или выть, или половина, четверть и т. д. «Обжей» называлась раскладочная единица в уездах, входивших прежде в состав новгородских земель; в Суздальском крае раскладочная единица называлась «вытью». Принимая участок, крестьянин обязывался «меж не спустити», то есть держать его в определившихся уже границах, «орати и сеяти, и пары парити, и сено косити, и огороды у поля и пожень ставити, и гной (навоз) на землю возити, и земли не запустошити (пашни не запереложити)». Во всех порядных имелись условия относительно усадебных построек. Они могли быть уже налицо в крестьянском селении и в таком случае иногда подробно перечислялись, например, так: «Хоромов на той деревни изба, да две клети, да хлев, да мыльня». Такие старые постройки крестьянин обязывался чинить и крыть. Если же съемщик садился на пустоши, где не было хором или было недостаточно, он должен был выстроить новые хоромы в условленном количестве и размерах. Крестьянин обязывался жить тихо и смирно, корчмы не держать и никаким воровством не воровать. В случае неисполнения обязательств крестьянин обязан был заплатить заставу, или неустойку. Ввиду этого и при заключении порядной он должен был представить за себя поруку в том, что не сбежит, но будет жить в таком-то селе или деревне «во крестьянех», землю пахать и двор строить, новые хоромы рубить и старые чинить. Срок аренды в порядных определялся различный, от 1 года до 6 лет. Крестьянин обязывался в эти урочные годы «с той деревни (или выти) государевы подати, дань и оброк, и служба и всякие становые разрубы с хрестьяны такого-то стану или волости платити».

В пользу владельца порядчики обязывались платить оброк большей частью натурой — рожью, пшеницей, ячменем и овсом, по условию, такое-то количество коробей или четвертей, или такую-то долю урожая. Иногда этот натуральный оброк перелагался на деньги. С ним соединялся мелкий доход курами, яйцами, маслом, рыбой, ягодами, грибами и т. д. Помимо оброка в пользу землевладельцев, крестьяне обязывались еще отбывать на них разные барщинные повинности, которые назывались «издельем, боярским делом, помещицким делом» и т. д. Изделье было оплатой процентов по ссуде или подмоге, которую получал крестьянин от землевладельца на первое обзаведение.

И та и другая категории крестьян в XVI веке стали терять свою свободу.

Прикрепление к тяглу крестьян-старожильцев

Уже в удельное время, как сказано выше, князья уговаривались между собой не перезывать и не принимать друг от друга людей, которые «потягли к сотцкому», тяглых или письменных, но «блюсти их всем с одного». Точно так же еще в удельное время князья запрещали переход из черных, то есть государственных, волостей в частные вотчины. Так, например, углицкий князь Андрей Васильевич, пожаловав именье Покровскому монастырю, написал в жалованной грамоте: «А тяглых людей моих письменных и вытных в ту слободку не приимати». Эти тяглые люди, владея земельными участками в пределах черной волости, платили с них подати и несли разнообразные государственные повинности, между прочим — татарскую дань, целой волостью, за круговой порукой, Вследствие этого и лица, которые покупали у черных людей земли, должны были тянуть вместе с черными людьми или же, при нежелании, отступаться от своих земель. Вследствие этого же черная волость, в случае запустения участка или выти, старалась подыскивать тяглеца или отдавала землю на оброк, то есть за плату в пользу волости, и, наконец, вследствие этого же волость со своей стороны должна была стремиться к тому, чтобы не выпускать из себя тяглецов. Это стремление должно было особенно усилиться с конца XV века, с образованием Московского государства. Началась, как сказано, усиленная раздача поместий служилым людям. Последние стали созывать на свои поместья крестьян, заманивая их подмогой и ссудой на обзаведение и различными льготами. Все это должно было вызвать усиленный отлив крестьян из черных волостей. Но это было невыгодно как для казны, так и для самих черных крестьян. Поэтому устанавливается правило, что черные крестьянестарожильцы, издавна владеющие своими вытями и тянущие тягло, не могут покидать своих участков, не поставив вместо себя тяглецов. В половине XVI века крестьяне-старожильцы во всех черных волостях являются прикрепленными к своему тяглу, и в уставной, например, Важской грамоте 1552 года читаем: «Старых им тяглецов крестьян из-за монастырей выводить назад бессрочно и беспошлинно». Этот закрепительный процесс охватил наряду с черными крестьянами и дворцовых, которые всегда стояли близко к черным.

С увеличением государственной территории и ростом поместного землевладения опасность лишиться крестьян, а с ними и дохода стала угрожать и церковным имениям, и вотчинам князей, бояр и других служилых людей. Владельцы стали принимать против этого меры. Прежде всего они стали выхлопатывать у правительства специальные грамоты о невыпуске крестьян, грамоты, гласившие обыкновенно: «А которые люди живут в их селах и нынече, и яз, князь великий, не велел тех людей пущати прочь». Такие распоряжения правительство стало делать относительно крестьян-старожильцев в церковных и частных имениях. Раз оно прикрепляло к тяглу своих старожильцев крестьян, то элементарная справедливость требовала того же самого и относительно церковных и частновладельческих крестьян, и, вероятно, на этом и основывали свои домогательства в отношении крестьян частные владельцы и церковные учреждения. Кроме того, сплошь и рядом правительство прямо заинтересовано было в прикреплении крестьян к тяглу в частных или церковных имениях. Ведь эти крестьяне не только платили оброк своим владельцам и служили им своим «издельем», то есть барщинным трудом, но платили подати в казну и отправляли различные государственные повинности. Естественно, что в интересах исправного поступления податей и отправления государственных повинностей правительство должно было заботиться о полноте крестьянских общин в церковных и частных имениях, как и в своих доменах.

Наконец, не нужно забывать и того, что крестьяне своим трудом содержали вотчинника, который в XVI веке обложен был военной повинностью. Значит, и с этой стороны правительство заинтересовано было в сохранении крестьян его имения. Мы видели уже, какие меры оно принимало для удержания вотчин в руках служилых людей. Прикрепление крестьян в этих вотчинах было только дополнительной мерой, частным проявлением общей покровительственной политики правительства в отношении к вотчинам.

Прикрепление крестьян перехожих

Другим путем совершалось прикрепление крестьян перехожих, обрабатывавших свои участки по договору с волостью или владельцами, а также безвытных, обрабатывавших земли по частным условиям с отдельными тяглецами, их подсуседков, половников, казаков, а также бобылей, занимавших дворы, но не пахотные участки. Эти категории крестьян de jure могли свободно уходить из волостей и частновладельческих вотчин. К ним относились и все крестьяне, не записанные в тягло, братья, племянники и другие родственники тяглецов. Относительно крестьян, бравших тягло по условию с волостью или владельцем, судебники установили только правило, чтобы отказ их и уход из волости или села совершался один раз в году, и притом по уплате пожилого, то есть квартирной платы. «А христианам отказыватися из волости и из села в село, — гласил судебник Ивана III, — один срок в году, за неделю до Юрьева дня осеннего и за неделю после Юрьева дня осеннего; дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина». Судебник Ивана IV повторил эту статью и только увеличил размер пошлин на 4 алтына, 2 алтына за пожилое и 2 алтына за повоз. Существенной частью в статьях судебников является определение платы за пожилое. Здесь судебники, по-видимому, только санкционировали и регулировали практику жизни. Но нельзя не признать, что плата эта по тогдашним ценам довольно высока и могла, следовательно, удерживать крестьянина на месте. По исследованиям Ключевского, рубль 1500 года имел покупательную силу, в 100 раз превосходящую силу нынешнего рубля, равную 100 нынешним рублям; рубль первой половины XVI века — 63–83 нынешним рублям, второй половины — 60–74 нынешним рублям.

Не столько правительство, сколько сами землевладельцы, старались подольше удерживать за собой крестьян и исподволь превращать их в старожильцев, не имеющих права перехода. Обстоятельства благоприятствовали этим стремлениям. Перехожие крестьяне в силу своего положения в большинстве случаев не имели капитала, с которым могли приняться за хозяйство на новом месте, куда переходили. Они устраивались на новом месте обыкновенно только при помощи подмоги или ссуды от землевладельцев, которую получали деньгами, семенами, скотом, сельскохозяйственными орудиями. Такие крестьяне, называвшиеся серебряниками, обыкновенно рядились в крестьянство бессрочно, обязываясь при выходе выплатить ссуду. Но при размерах этой ссуды, в 2–3 рубля, при тяжести платежей в пользу государства и оброка в пользу землевладельцев, масса этих серебряников фактически не могла исполнить своих обязательств и выйти добровольно от своих владельцев. Этими ссудами землевладельцы фактически и стали укреплять за собой своих крестьян. Но крестьяне, со своей стороны, стали обходить это препятствие тем, что поряжались в крестьянство к другим владельцам с тем, чтобы они уплачивали их серебро, их долги прежним владельцам. Переход крестьян стал благодаря этому превращаться на практике в перевоз их. Факт этот обнаруживается по источникам уже в XV веке. «И вы бы, — пишет белозерский князь Михаил Андреевич в 1450 году своим боярам, детям боярским и слугам, — серебреников и половников, и слободных людей не о Юрьеве дни не отказывали, а отказывали серебреника и половинка о Юрьеве дни, да и серебро заплатить». Во второй половине XVI века вывоз крестьян был уже господствующим явлением. По писцовой книге тверских владений князя Симеона Бекбулатовича 1580 года, из 2217 крестьян за пять предшествующих лет ушло 305 человек, то есть из каждых семи человек один (14 процентов). Из них только 53 человека, то есть 17 процентов из всех ушедших, могли рассчитаться с хозяином и уйти самостоятельно, а большая часть — 188 человек (62 процента) были вывезены владельцами; остальные ушли без правильного отказа, то есть выбежали.

Указ 1597 года и его смысл

Во второй половине XVI века, когда центральные области государства пустели, между землевладельцами должна была обостриться борьба за крестьян. Многие вотчинники и помещики всячески старались не выпускать от себя крестьян. В 1555 году черные общины Псковской земли жаловались царю, что дети боярские псковские «крестьян из-за себя не выпускают, а поймав-де, их мучат и грабят, и в железа куют, и пожилое с них емлют не по судебнику, рублей по 5 или 10». Но чаще всего владельцы стали указывать, что эти крестьяне — их старожильцы, много лет за ними живущие, а потому не имеющие права перехода. Когда тем не менее такие крестьяне уходили к новому владельцу, прежний старался воротить их как беглых судом, предъявляя на них крепости, то есть различные документы, доказывающие их старожильство. Новые владельцы со своей стороны всячески старались опровергать это. Тяжбы о беглых плодились все больше и больше и задавили судебные учреждения непомерной работой. Это обстоятельство и заставило правительство издать известный указ 1597 года, коим запрещалось возбуждать иски о возвращении крестьян, бежавших за пять лет до этого указа: «На тех беглых крестьян, в их побеге и на тех помещиков и вотчинников, за кем они выбежав живут, суда не давать и назад их, где кто жил, не вывозити». На этот указ обыкновенно указывали прежде, да и недавно (например, профессор В.И. Сергеевич), как на свидетельство того, что в 1592 году крестьяне были прикреплены к своим владельцам по закону. Но этому мнению противоречат как факты, так и позднейшие узаконения начала XVII века. Законный перевоз крестьян продолжался по-прежнему, так что в 1601 году правительство Годунова в интересах большинства военно-служилого люда в виде временной меры на один год должно было воспретить особым указом богатым землевладельцам — боярам, окольничим, большим дворянам, духовенству вывозить крестьян в свои земли. В Московский уезд, в котором владели поместьями почти исключительно служащие высших чинов, запрещено было вообще перевозить крестьян из других уездов, московским помещикам запрещено было и между собой крестьян «отказывати и возити». Всем же остальным — провинциальным помещикам, дворянам и детям боярским — разрешено было переводить крестьян, но с тем условием, чтобы с земель одного какого-либо помещика другой не переводил более двух крестьян. Но, ограничивая перевоз, правительство в то же время подтверждало право крестьянского перехода, требуя, чтобы землевладельцы не удерживали насильно своих крестьян, «от налога и продаж давали им выход». При распространении указа 1601 года на 1602 год правительство настоятельно требовало, чтобы помещики «крестьян из-за себя выпускали со всеми их животы, безо всякия зацепки, и во крестьянском бы возке промежи всех людей боев и грабежей не было и сильно бы дети боярские крестьян за собой не держали и продаж им никоторых не делали». Указ 1606 года вновь подтверждал пятилетнюю давность для иска о беглых крестьянах. Под этим именем разумелись крестьяне ушедшие от землевладельцев без выполнения своих обязательств по уплате пожилого и повоза, без отказа.

Из других крестьян беглыми могли быть только старожильцы-тяглецы. В грамоте, выданной в 1614 году Иосифо-Волоколамскому монастырю, воеводам предписывается, если монастырь сведает где своих бежавших крестьян, «обыскивать всякими людьми накрепко, старинные ли те Иосифовы вотчины крестьяне», и в таком случае возвращать их монастырю.

Значение писцовых книг в деле прикрепления крестьян

Огромную роль в прикреплении крестьян в XVI веке сыграли переписи, составлявшиеся в интересах податного обложения. Мы видели, что уже в удельную эпоху письменные люди признавались крепкими к своему тяглу и не могли перезываться другими владельцами. Письменные люди — это те, которые были записаны в «данския» книги, заведенные еще татарами. С образованием Московского государства вместо данских книг стали составляться так называемые писцовые книги. Иван III произвел систематическое описание присоединенных земель (главным образом новгородских пятин). Первое большое письмо, то есть генеральная перепись, составлена была в промежуток времени между 1538 и 1547 годами. Но когда окончена была эта перепись, правительством произведена была важная финансовая реформа: податной единицей, сохой, вместо известного количества рабочей силы, сделана была определенная площадь распаханной земли. Пришлось поэтому составлять «новое письмо», в основание которого положить меру, то есть измерение земель с оценкой, хотя и грубой, качества земли. Новое письмо, приобретшее таким образом характер кадастра, составлялось целых 30 лет, с 1550 по 1580 год. В отличие от старых «книг письма» новые книги стали называться книгами «письма и меры». В этих книгах описывалась не одна только земля, но и перечислялись тяглецы. Писцовые книги благодаря этому и получили значение крепостей на крестьян. В исках беглых как черные волости, так и частные лица стали ссылаться на писцовые книги как на доказательства старожильства крестьян.

Крестьянская вечность

Всеми этими путями крестьянская масса все более и более прикреплялась к своему крестьянскому состоянию, к тяглу, и в известной мере и к владельцу. Хотя никаких общих мер прикрепления не издавалось, но рост крестьянского прикрепления шел колоссальными шагами. При действии условий, которые влекли неудержимо крестьянина в неволю, появились договоры крестьян с владельцами, в силу которых крестьяне уже прямо закрепляли себя за владельцами. Так как переход стал фактически невозможным, то крестьяне уже начали прямо рядиться с обязательством не выходить от владельца «на сторону и куды-нибудь не рядитца, никуды вон не выйти и впредь жити неподвижно», и с прибавлением: «а впредь во крестьянстве безвыходно или вечно». Развивая последнее обязательство, крестьянин предоставлял владельцу право отыскивать его и водворять в свою вотчину и в поместье: «И где нас сыщет, и мы крепки ему в крестьянстве, в его поместье на тое деревни, где он нас посадит».

Развитие кабального холопства

Экономическая несостоятельность значительного количества населения привела в XVI веке, кроме прикрепления крестьян, еще и к развитию нового вида холопства — так называемого кабального.

Кабальное холопство — это холопство, вытекшее из займа. Должник выдавал своему кредитору так называемую служилую кабалу, по которой обязывался за рост личной службой во дворе кредитора. Юридически такой кабальный холоп становился свободным по уплате долга. Но фактически это было почти невозможно, так как весь труд должника шел только на уплату процентов, а не на погашение долга, как это было у старинного закупа. Закабаление бедноты в XVI веке прогрессировало столь быстрыми шагами, что государство сочло нужным вмешаться в это дело и положить некоторые преграды его развитию. Государство теряло вследствие этого нередко и служилых людей, и тяглецов. Поэтому судебник 1550 года запретил выдавать служилые кабалы на сумму свыше 15 рублей и превращать простые ростовые кабалы в служилые.

Вслед за тем, в 1559 году, запрещено было брать служилые кабалы на лиц моложе 15 лет. Указ 1586 года ввел для служилых кабал по примеру записей в полное холопство доклад, то есть все служилые кабалы должны были составляться под контролем правительственных учреждений и заноситься в книги. Указ предписывал, чтобы такие докладные люди от господ своих не отходили, денег у них по кабалам не брали, а служили бы до смерти господ. Этот указ вскрывает любопытное явление фиктивной служилой кабалы. Оказывается, что бедняки поступали в холопы, совершая фиктивный заем, лишь бы только так или иначе пристроиться. Правила указа 1586 года о докладных кабальных холопах распространены были указом 1597 года на всех вообще кабальных холопов. Кабальное холопство сделалось личным холопством, прекращающимся по смерти господина-кредитора. Указ 1597 года прямо оговорил, что жене и детям умершего до кабальных людей его дела нет и денег по тем кабалам не указывать. Позже этот личный характер кабального холопства был закреплен еще больше. Указом 1606 года было запрещено выдавать кабалы на одних и тех же лиц двум господам, отцу с сыном, брату с братом и т. д.

Таким образом, уже в XVI веке обозначились те два встречных социальных течения, которые, соединившись вместе в конце XVII и начале XVIII века, создали крепостное крестьянство. С одной стороны, стало смягчаться рабство, а с другой стороны, крестьянин начал терять свою свободу, стал превращаться в раба.

Глава двадцать третья

Устройство управления в Московском государстве XVI века

Возникновение приказов; перечень главнейших из них

Московский государь, объединивший под своей властью всю Северо-Восточную Русь, в управлении ею уже не мог обходиться при помощи тех органов, которыми пользовались его предшественники — Московский и другие удельные князья. Такими органами, как уже было сказано выше, в центре государства были управители отдельных отраслей обширного дворцового хозяйства — дворецкий, казначей, стольник, чашник, конюший, ловчий, сокольничий и другие путные бояре, а в уездах и волостях — наместники, волостели и тиуны. Те дела, которые выходили из ведения всех этих правителей, решал сам князь единолично или советуясь с боярами. Органам княжеского управления в удельную эпоху были должностные лица, но не учреждения, не присутственные места с определенным кругом дел, с канцелярией и архивами. С объединением Великой Руси вокруг Москвы усложнились непомерно и увеличились правительственные задачи, и московскому государю стало уже невозможно обходиться при помощи старых удельных сотрудников, а понадобилось много и других, новых, а главное — невозможно стало править так, как раньше — через лиц, потребовалось создать целые учреждения, присутственные места, бюрократические средоточения. Такие учреждения получили название приказов.

Приказы частью выросли вокруг прежних должностей удельной эпохи, а частью появились вновь для заведования делами уже чисто государственного значения, для которых в удельную эпоху не было никаких особых должностей. С расширением владений великого князя Московского расширилось и его дворцовое хозяйство, умножилось количество дел у тех лиц, которые им заведовали, и прежде всего у дворецкого. Одному ему и даже с помощником было уже не под силу справляться со всеми делами, и поэтому мало-помалу около него выросло целое учреждение со штатом дьяков и подьячих, с книгами и столбцами, получившее название приказа Большого дворца. Название Большого дворца этот приказ получил в противоположность другим приказам — «дворцам», которым на первых порах поручалось управление делами новоприсоединенных земель и княжеств. Таковы были приказы дворцов Нижегородского, Дмитровского, Ростовского, Тверского и Рязанского. С течением времени, однако, эти дворцы упразднились, и дела их распределены были между другими приказами, в том числе и приказом Большого дворца. Исключение представил приказ Казанского (и Мещерского) дворца, в котором сосредоточено было высшее управление областями царств Казанского, Астраханского и Сибирского. Приказ Большого дворца заведовал содержанием дворца и теми людьми и местностями, которые доставляли это содержание. Таковы были: дворцовые села и разные оброчные имущества, московские ремесленные слободы, работавшие на дворец. Кроме того, в приказе Большого дворца судились те самые лица, которые освобождены были от суда наместников и волостей (преимущественно духовенство) и которых судил сам великий князь или его боярин введенный (дворецкий чаще всего бывал таким введенным, особо уполномоченным боярином). К приказу Большого дворца примкнули и стали к нему в подчиненное положение дворы: Кормовой, Хлебенный и Сытенный. В этих приказах сосредоточилось заведование теми делами, которые в удельное время подлежали ведению стольника и чашника, — около боярина-конюшия вырос в XVI веке приказ Конюший; соответствующие приказы образовались около ловчия и сокольничия. На место казначея удельной эпохи, принимавшего и хранившего княжеские доходы впредь до распоряжения князя, с образованием Московского государства, с увеличением поступлений и расходов и отчетности по ним, возник целый ряд приказов, а именно: приказ Большой казны, который под управлением боярина-казначея собирал и хранил преимущественно прямые налоги и ведал судом и управой гостей и торговых людей; ему подчинен был Денежный двор, где чеканилась монета; приказ Большого прихода, который ведал преимущественно таможни, мосты и перевозы, а также московские лавки, которые давали правительству большие доходы; и, наконец, так называемые чети, или четверти, взявшие на себя во второй половине XVI веке в известных районах государства прием и учет прямых (и некоторых косвенных) налогов, в том числе и оброков, заменивших кормы наместников и волостелей, а в связи с этим — и высший суд над податными людьми этих районов (четверти, по-видимому, возникли как ответвления приказа Большой казны и были первоначально столами, или повытьями в этом приказе).

Но особенно творческая работа жизни проявилась в сфере государственного управления в собственном смысле. Для этого управления в удельное время не было никаких центральных органов, помимо князя и его думы. Теперь эти органы вырастают один за другим. Таким образом, возникает особый Посольский приказ, или особая канцелярия при государе и его думе по иностранным делам, которой заведует думный посольский дьяк. В этой канцелярии хранятся получаемые бумаги и изготовляются отпускаемые, находится целый штат дьяков, подьячих и переводчиков. Образование такого учреждения было вполне естественно. Пока московский князь был мелким владетелем, у него не могло быть большой и сложной дипломатической переписки. Не так стало, когда этот князь превратился в правителя огромного государства. Уже у Ивана III завязались оживленные отношения с соседями и даже отдаленными государствами Европы и накопилось несколько ящиков дипломатических бумаг, которые по роду дел назывались немецким, волошским и т. д. и были отданы на хранение казначею. Чем дальше, тем более развивались дипломатические отношения, росла переписка и увеличивалось количество бумаг. В конце концов царь Иван Васильевич приказал в 1565 году построить особую Посольскую избу и сосредоточить в этой избе все делопроизводство по иностранным отношениям и весь архив. Таким же путем возникли и другие канцелярии думы — Разряд и Поместный приказ. В удельную эпоху все служебные назначения делались князем по совету с боярами или единолично. Таких назначений не могло быть особенно много, и потому не возникало надобности в особой канцелярии для записи этих назначений. Иное дело стало, когда под властью московского князя объединилась вся Великая Русь, оказались сотни мест и должностей, которые приходилось замещать, понадобилось давать сотни всяких поручений и т. д. Тут уже нельзя было без записей, без предварительного составления проектов служебных назначений к докладу государю и боярам. Эти записи и эти проекты стали необходимыми в силу требований местничества. Все это вызвало возникновение особой канцелярии при государе и думе — Разряда под управлением думного дьяка. Когда началась усиленная вербовка военнослужащих людей, то понадобилось вести списки этих людей и их денежных и поместных окладов. Это делопроизводство сосредоточилось также в Разряде. Через Разряд же шли различные распоряжения по обороне государства, по ведению военных действий, по управлению некоторыми окраинными городами, имевшими стратегическое значение. Для регистрации и учета земель, которые шли в раздачу военнослужащим людям при государе и думе, возникла третья канцелярия — Поместный приказ под управлением особого, иногда думного, дьяка.

Выяснившаяся потребность в создании особого пешего войска — стрельцов — вызвала к жизни и особый Стрелецкий приказ специально для набора и снабжения всем необходимым этого войска. С введением артиллерии возникло и особое специальное учреждение для литья пушек и ядер и заведования артиллеристами — Пушкарский приказ. Такие же специальные учреждения появились и для изготовления холодного оружия — приказы Оружейный и Бранный. В удельную эпоху великий князь сам с боярами разбирал тяжбы и иски, связанные с существованием холопства, важные уголовные и гражданские дела, переходившие к нему прямо в силу так называемых несудимых грамот. Теперь управиться ему со всеми этими делами стало немыслимо, и потому в центре возникают особые приказы для разбора таких дел — Холопий, Разбойный, судные приказы Владимирский, Московский, Дмитровский и Рязанский. Разнообразные отрасли государственного управления вследствие его осложнения получают теперь особые учреждения, которыми заведуют особые лица с дьяками и подьячими. Таким образом, возникают приказы Ямской, который заведует ямской гоньбой и ямщиками во всем государстве;

Каменный, который заведует казенными постройками; приказ Книгопечатного дела, Челобитенный с 1550 года (комиссия по принятию прошений на высочайшее имя) и т. д.

Увеличение и усложнение состава думы

Параллельно с возникновением и умножением всех этих центральных учреждений умножался и усложнялся и состав Боярской думы при московском государе, и по тем же самым причинам. Дело в том, что дума составлялась преимущественно из начальников отдельных ведомств. В удельное время такими ведомствами были отдельные отрасли княжеского хозяйства; с объединением государства такими ведомствами сделались уже многочисленные и разнообразные отрасли государственного управления. Раз увеличилось число ведомств, должно было ео ipso увеличиться и число членов Государственной думы. Не для всех ведомств могли назначаться начальники из знатных первостепенных бояр. Отдельные отрасли государственного управления требовали сплошь и рядом людей опыта и знаний, специалистов, которых московскому государю пришлось выбирать и из второстепенного боярства, и даже из рядового дворянства. Благодаря этому и в думе московского государя сошлись люди разного круга, разных степеней знатности. По тогдашним понятиям и обычаям их нельзя было посадить вместе без соблюдения известного порядка по степени знатности. Государева дума поэтому разделилась на три группы или чина. Первую группу бояр составили первостепенные бояре; вторую группу составили бояре менее знатные или более молодые: эта группа получила название бояр окольничих, а потому просто окольничих, и, наконец, третью группу составили думные дворяне, из лиц, сделавшихся начальниками отдельных ведомств и попавших в думу благодаря главным образом личным заслугам. В состав думы вошли под именем думных дьяков и начальники ее канцелярий по отдельным отраслям управления, но без права голоса. Такой состав Государевой думы обозначился уже в малолетство Ивана Грозного.

Система кормлений в местном управлении как наследие удельной старины

В связи с государственным объединением произошли крупные перемены и в устройстве местного управления. В удельную эпоху местное управление, как было уже сказано, находилось в руках наместников и волостелей. Наместник сидел в центральном городе уезда и чинил суд и управу по всем делам в пределах окологородней волости и по важным уголовным делам в пределах всего уезда. В пределах уезда наместник был обыкновенно и военачальником, распорядителем военных сил. Волостели чинили суд и управу в отдельных уездах независимо от наместника, будучи ограничены в своей компетенции только родом дел. Господствующей точкой зрения в отношении к этим должностям у княжеской власти был не интерес местных обществ, а интерес правящего персонала. Должности наместников и волостелей рассматривались преимущественно как кормления княжеских слуг, средства их содержания. Поэтому и случалось, что одну и ту же должность получали за раз двое лиц, которые делились уже между собой доходами. Поэтому случалось также, что наместничество пребывало долгое время в руках лиц одной фамилии, переходило как бы по наследству от отца к сыну; примером может служить кормление Мещерой в роде Протасьевых от начала XV до конца XVI века. Поэтому же и наместники, и волостели отправляли правосудие сплошь и рядом через своих холопов — тиунов и доводчиков. Наместники и волостели смотрели на отправление своих должностей преимущественно как на сбор доходов, а не как на общественное служение, и потому естественно пускали в дело своих холопов. Доходы наместников и волостелей составлялись из въезжего корма, периодических поборов деньгами или натурой, иногда тем и другим вместе, два или три раза в году (на Рождество, Велик день и Петров день), из судебных пошлин, торговых (с иногородних купцов) и брачных («выводной куницы» и «новоженного убруса»). Въезжий, великоденский, рождественский и петровский кормы собирались выборными людьми от местных обществ — старостами и сотскими, которые собирали с местных жителей и другие налоги, а равно вообще понуждали к отправлению всяких повинностей.

Описанная система кормлений могла не расходиться далеко с насущными интересами общества и государства только в удельное время, когда размеры княжеств не были значительными, когда вся судебно-административная деятельность местных правителей совершалась на виду у центральной власти, когда крепка была старина и пошлина, и для населения всегда была возможность бороться с злоупотреблениями администрации подачей жалоб князю или уходом в другие княжества. Не то стало с объединением Великой Руси вокруг Москвы, с образованием огромного государства.

По народной пословице, до Бога стало высоко, а до царя далеко, и система кормлений, перестав справляться со своими общественными задачами, быстро стала вырождаться в систему административного произвола и злоупотреблений. Московское правительство стало принимать против этого свои меры, и, таким образом, государственно-общественная точка зрения в организации местного управления стала все более и более выдвигаться на первый план.

Таксация кормов и установление порядка суда и управления в областях

Дело началось с того, что правительство стало таксировать корма наместников и волостелей, определять размеры судебных и других пошлин и определять порядок судопроизводства. С этой целью, не ограничиваясь обычными наказными списками наместникам и волостелям, оно стало издавать уставные грамоты для отдельных областей и уездов; позже стали вестись особые книги кормам в приказах. Кормления поделены были на две категории — с боярским судом и без боярского суда.

Наместники и волостели с боярским судом имели право решать дела об укреплении в холопство и о выдаче отпускных грамот, а также важные уголовные дела — о татях, душегубцах и всяких лихих людях — без доклада в Москву тем боярам, которым приказаны были эти дела, то есть начальникам приказов Холопьего суда и Разбойного, а наместники и волостели без боярского суда не имели этого права.

В конце XV века, в 1497 году, издан был общий Судебник для всего государства, исправленный и дополненный затем в 1550 году. Судебник более подробно и тщательно определял порядок судопроизводства и размеры судебных пошлин, чем уставная грамота.

Губные учреждения

Но всего этого оказалось недостаточно. Наместники и волостели, как кормленщики, больше всего заботившиеся о сборе своих доходов и потому заинтересованные в умножении преступлений, не проявляли должной инициативы и энергии в ограждении обществ от разбойников, воров и всяких лихих людей. В Москву со всех сторон стали приходить жалобы местных обществ на нерадение и попустительство властей с просьбами о разрешении «самим меж себя обыскивати и имати разбойников и лихих людей». Правительство вняло этим жалобам, и уже в малолетство Ивана Грозного стали по всем городам большим, по пригородам и волостям выдаваться грамоты, коими предоставлялось «лихих людей обыскивати самым крестьяном меж себя по крестному целованью и их казнити смертной казнью, не водя к наместникам и их тиунам». Для этого общественного самосуда первоначально не было создано особых учреждений: дело должны были взять в свои руки наличные выборные власти, то есть старосты, сотские, целовальники и т. д. Но затем, в начале 50-х годов, созданы были особые выборные власти для истребления воров и разбойников.

Все землевладельцы уезда — князья, дворяне и дети боярские, духовные лица и крестьяне — должны были съезжаться вместе и выбирать особого губного старосту из местных дворян и детей боярских, а также губного дьяка; сотские люди, то есть крестьяне, должны были со своей стороны набрать в помощь им губных целовальников. В тех случаях, когда выбор губного старосты не мог состояться по каким-либо причинам, его назначало само правительство. Все эти люди, составлявшие так называемую губную избу, и должны были разыскивать разбойников и профессиональных воров, судить их и казнить.

В частных вотчинах избрание губных властей предоставлялось обыкновенно владельцу, причем старостой мог быть кто-либо из людей, служащих частному вотчиннику, его приказчик. Губные власти подчинены были Разбойному приказу, который утверждал их в должности, давал им инструкции и контролировал их деятельность. Так народились в областях учреждения, которые можно назвать государственными в собственном смысле, которые преследовали исключительно интересы общества, а не отдельных лиц.

Земские учреждения Ивана Грозного

Губные учреждения были коррективом, который по требованиям жизни был внесен в систему кормлений. Несоответствие этой системы новой политической организации общества давало чувствовать себя все более и более и привело, наконец, к дальнейшему ограничению этой системы. В 1555 году царь издал указ, в котором заявлял: «Наперед сего жаловали есми бояр своих… городы и волости давали им в кормленье, — и нам от крестьян челобитья великия и докука была беспрестанная, что наместники и волостели чинят им продажи и убытки великия. И мы, жалуючи крестьянство… наместников, и волостелей и праветчиков от городов и от волостей оставили… велели есми во всех городах и волостях учинити старост излюбленных, кому меж крестьян управа чинити». Этой мере предшествовали частные пожалования земского суда отдельным обществам. Земский суд составляли: излюбленные головы или старосты, избранные тяглыми людьми, то есть посадскими и крестьянами, земские дьяки и лучшие люди (целовальники в различном числе — от 10 до 2, называвшиеся также и земскими судьями). Юрисдикция их простиралась только на тяглое население, которое подсудно было наместникам и волостелям. Военно-служилые землевладельцы, из которых многие имели жалованные несудимые грамоты, освобождавшие их от суда наместников и волостелей, должны были судиться в судных приказах в центре государства. Для полицейских надобностей земские власти должны были пользоваться прежними выборными каждой общины — сотскими, пятидесятскими, десятскими и т. д. Избрание совершалось обыкновенно на неопределенный срок, иногда на год. Но население всегда могло переменить выборных. Компетенция земских властей простиралась на все отрасли управления (кроме военной); в области судопроизводства выборные земские старосты и целовальники заведовали раскладкой и сбором податей, подвергаясь имущественной ответственности за недобор; распоряжались отправлением повинностей, мирскими выборами и пр.; им предоставлялось окончательное решение даже дел, ведущих к смертной казни. В данном случае земские учреждения должны были столкнуться с деятельностью губных. Это столкновение разрешалось или тем, что земским властям предписывалось судить вместе с губными, или тем, что им запрещалось судить губные дела, или, наконец, тем, что губные учреждения упразднялись в тех округах, где были введены земские учреждения. Вводя земские учреждения, правительство не отменило наместничьих и волостельских поборов с населения, но переложило их на оброк и приказало доставлять этот оброк в Москву в чети и другие приказы, на которые возложен был контроль и надзор за деятельностью земских учреждений, а также и высший суд по переносу от земского суда. И в данном случае правительство только обобщало то, что прежде практиковалось в отдельных случаях. Тяглое население отдельных общин и при существовании кормлений иногда откупалось от них по договору с кормленщиком. Теперь на оброк переводились все тяглые общины, где вводилось земское самоуправление. А вводилось оно главным образом там, где были черные и дворцовые волости. В уездах, где преобладало служилое землевладение, наместничье управление непосредственно перешло в воеводское. Осуществление этой реформы, несомненно, стояло в связи с некоторыми успехами народного хозяйства в первой половине XVI века, с накоплением у населения денежных капиталов. Помимо общей мировой причины — прилива благородных металлов в Европу из Америки, была и частная местная причина этого факта. Русь свергла татарское иго, и прекратился отлив денег из страны на восток. Население получило возможность удовлетворять деньгами не только ордынские запросы, но и свои обязанности в отношении к туземной власти.

Выборные земские власти, поскольку они были сборщиками кормов, судебных пошлин, прямых налогов, были финансовыми агентами центрального правительства. Такое же значение имели и так называемые верные головы и целовальники, которые заведовали таможенными и кабацкими сборами, казенной продажей соли и т. п. Верные головы и целовальники присылались из Москвы, из среды тамошних гостей и торговых людей, либо избирались на местах. В избрании верных голов и целовальников участвовали богатые люди из посадских, причем им предписывалось выбирать людей «добрых», «не воров, не бражников, которые были бы душой прямы и животом прожиточны и которым бы можно было верить в сборе государевой казны». Правительство обыкновенно назначало общую предполагаемую сумму таможенного и кабацкого дохода, и, если эта сумма не добиралась верными головами и целовальниками, это приписывалось злоупотреблениям или нерадению голов и целовальников, и весь недобор взыскивался либо с них самих, либо с их избирателей.

Земские соборы

Итак, в текущем управлении государством московское правительство пользовалось услугами высших чинов военно-служилого класса, приказных людей — дьяков и подьячих, и выборных от посадских людей и крестьян. В трудные минуты, при решении каких-либо чрезвычайной важности вопросов, московские государи стали созывать советы всей земли — высшее духовенство, военно-служилый класс и торгово-промышленный, преимущественно, конечно, высших разрядов или чинов. Первое совещание в этом роде было созвано еще великим князем Иваном III Васильевичем в 1471 году. Когда произошел у него разрыв с Новгородом, великий князь советовался сначала с митрополитом, с матерью и с «сущими у него боярами его», и, когда те поддержали его план идти на Новгород, он тотчас же «разосла по всю братию свою, и по все епископы земли своеа, и по князи и по боаре свои, и по воеводы и по вся воа своа; и якоже вси снидошася к нему, тогда всем возвещает мысль свою, что итти на Новгород ратию… И мысливше о том не мало… князь великий начят въоружатися итти на них, тако же и братиа его и вси князи его, и боаре, и воеводы — вся воа его» (Воскресенская и Никоновская летописи).

Итак, поход на Новгород, который вовлекал Московское государство в опасность войны с Литовско-Русским государством (Новгород отдался перед этим под власть Казимира), решен был на совещании великого князя с высшим духовенством, братьями, боярством и воинством. Такие же приблизительно советы имел и царь Иван Васильевич после того, как он решил умиротворить государство и упорядочить управление после семнадцати лет боярского произвола и всяческих злоупотреблений.

Из речи, произнесенной царем на соборе 1551 года, видно, что в предыдущее лето состоялось собрание, на котором царь и бояре били челом высшему духовенству «о своем согрешении» и получили от него прощение в своих винах и благословение, — после чего царь со своей стороны бояр своих в прежних винах пожаловал, и простил, и завещал им со всеми христианами своего царства во всяких прежних делах помириться на срок; «и бояре мои все и приказные люди и кормленщики, — говорил царь, — со всеми землями помирилися во всяких делех». Тогда же царь благословился у духовенства исправить судебник, какова работа и была выполнена уже в июне 1550 года. Из всех этих указаний явствует, что в 1550 году было торжественное собрание Боярской думы, освященного собора, бояр, кормленщиков и приказных людей и, быть может, также земских людей, на котором состоялось всеобщее примирение и постановление об исправлении судебника. В следующем году собирался собор для упорядочения церковных дел. Но этот собор по составу своему не был чисто церковным: на нем присутствовали также и бояре, и воины. Наконец, в 1566 году царь совещался со всем освященным собором, со всеми боярами и приказными людьми, с князьями, детьми боярскими и со служилыми людьми, с гостями, купцами и торговыми людьми по вопросу о том, продолжать ли войну с Литвой или мириться на предложенных условиях. Члены собора приговорили, что царю и великому князю городов Ливонской земли польскому королю «никак не поступитися и за то крепко стояти».

Под мнениями, поданными на соборе разными чинами, поставлены подписи, вследствие чего является возможным детально представить себе состав собора 1566 года. Из 374 членов собора 32 лица, оказывается, были духовные, 29 человек — думные люди, 33 приказных, 97 дворян первой статьи, 99 дворян и детей боярских второй статьи, 3 торопецких и 6 луцких помещиков, 41 человек торговых людей москвичей и 22 «смольнян». Сличив имена дворян первой и второй статьи с «тысячной книгой», то есть со списком дворян и детей боярских, размещенных под Москвой и составивших чин «московских дворян», исследователи (Ключевский и Клочков) пришли к заключению, что привлеченные на собор дворяне были преимущественно те лица, которые были командирами дворянских полков и сотен, начальствующими лицами, исполнявшими военные и гражданские поручения правительства. А так как и из среды торгово-промышленного класса были привлечены преимущественно те лица, из среды которых рекрутировались финансовые агенты правительства — различные таможенные, кабацкие и другие головы (под «смольнянами» исследователи подразумевают московских же купцов, ведших торговлю с западом через Смоленск), то и собор 1566 года представляется совещанием правительства со своими собственными агентами, явившимися на собор по своему общественному и государственному положению, но отнюдь не по доверию и выбору избирателей. Ключевский распространяет этот вывод и на последующие соборы XVI века — 1584 и 1598 годов, хотя этому противоречит избирательное значение этих соборов и упоминание о выборных дворянах из городов на соборе 1598 года. Само собой разумеется, что еще с меньшей уверенностью можно распространить эти выводы на соборы 1550 и 1551 годов, состав которых смутно намечается в источниках.

Но если начало выборного представительства и было совершенно чуждо организации земских соборов XVI века, все же земский собор по понятиям того времени представляет собой землю, государство; отсюда и наименование его вселенским. Это представительство осуществлялось не уполномоченными общества, а его высшими классами, правящими кругами, из среды которых преимущественно набирались должностные лица как по центральному, так и по местному управлению.

Успехи в развитии государственного начала

Так преобразился правительственный строй удельного Московского княжества после того, как оно превратилось в великорусское Московское государство. В исторической литературе иногда отмечается, что до самого Смутного времени Московское государство в существе своем оставалось вотчиной своих государей, не было еще государством в настоящем смысле этого слова. Но если принять во внимание, какие успехи сделала государственная идея уже при Грозном, успехи, выразившиеся в появлении идеи земщины как противоположности опричнине, княжескому уделу, в появлении представления, что государственное дело не личное только дело государя, а дело земское, которое надо делать сообща по общему «земскому» совету, если примем во внимание появление Земского собора и других учреждений, возникших специально для обеспечения интересов общества, как губные и земские учреждения, то едва ли можем без оговорок принять положение, что Московское государство XVI веке было только вотчиной потомков Калиты. Отдельных черт и красок удельной эпохи нельзя в нем отрицать, но в существе своем Московское княжество превратилось в политическую организацию уже иного, невотчинного типа. Эта организация вышла недоделанной, своеобразной, содержащей в себе внутренние противоречия, но при всем том, несомненно, государственной.

Глава двадцать четвертая

Культурное развитие Московской Руси XVI века

Политическое объединение Великой Руси и одновременное освобождение ее от татарского ига не могли не сказаться известным образом на культурном ее развитии, как материальном, так и духовном.

Подъем потребностей государя и государства

С низвержением татарского ига значительная часть материальных ресурсов, которая прежде уходила в Орду, стала оставаться в стране и поступила в распоряжение московского государя и его ближайших слуг.

Средства московского государя и независимо от этого выросли от приобретения новых территорий, из которых некоторые обладали крупными естественными богатствами. Все эти увеличившиеся средства стали идти на удовлетворение новых потребностей, вызванных как возвышением самого значения великого князя Московского, так и объединением Великой Руси в одно государство. Выше было отмечено развитие пышности, роскоши при дворе московского государя и в быту боярского, правительственного класса. Но еще более средств, конечно, должна была поглощать оборона огромного государства, содержание и снабжение вооруженных сил и крепостей.

Иноземный ввоз и иноземные мастера в Москве

Потребности двора, высшего класса и казны в значительной мере обслуживались, как и в удельное время, привозом необходимых предметов из-за границы. Русские купцы, ездившие в Кафу, Азов и даже Царьград, греки, приезжавшие оттуда в Москву, привозили разные предметы роскоши — шелк, сученое золото, шелковые и шерстяные материи, ковры, кисею, кушаки, сафьян, гребни, ожерелья, драгоценные камни, жемчуг, ладан, мускус, мыло и т. д., вина, сласти и пряности — грецкие орехи, миндаль, перец, имбирь, шафран и, наконец, разные москательные товары — краски, камфару и т. п. С Востока вывозилось также и некоторое оружие — сабли, сагайдаки. Немецкие купцы, приезжавшие в Новгород, московские купцы, ездившие в Литву и Ливонию и другие западные страны, привозили также дорогие ткани — сукна, шерстяные и шелковые материи, вина, плоды и пряности, а также еще металлы и минералы — серебро, олово, медь, свинец, серу и разные железные изделия. Англичане, которые завели торговлю с Москвой через Архангельск, и затем голландцы ввозили в Московское государство дорогие сукна, тонкие полотна, колониальные товары.

Не довольствуясь, однако, иноземным привозом, московское правительство стало принимать меры к тому, чтобы доставать у себя некоторые из предметов иноземного провоза, особенно металлы. Иван III, посылая к цесарскому двору Юрия Траханиота, наказывал ему отыскать в цесарской земле и нанять на службу рудника, который руду знает золотую и серебряную, да другого мастера, который умеет от земли отделять золото и серебро; рудознатцев просил Иван III и у венгерского короля Матвея. Кое-что удалось достигнуть по этой части и на деле. В 1491 году немцы Иван да Виктор нашли медную руду и серебряную на реке Цымне за полднища от реки Космы и за семь днищ от реки Печоры. Но каких-нибудь значительных результатов эти поиски не дали, и Московскому государству приходилось довольствоваться все-таки главным образом привозными металлами.

Материалы и вещества, привозимые с Запада и Востока, превращались в изделия работой собственных, доморощенных мастеров.

Мастерства разные, как было уже указано, не переводились у нас на Руси и в татарскую эпоху. Но в XVI веке московское правительство уже не удовлетворялось одной их работой и искало более искусных техников за границей. Вышеупомянутому Юрию Траханиоту было наказано добывать среди прочих хитрого серебряного мастера, который умел бы большие сосуды делать и кубки чеканить и писать на сосудах. У венгерского короля Матвея Иван просил, кроме рудознатцев, архитекторов, серебряных мастеров, пущечных литейщиков.

В 1490 году великокняжеские послы привезли в Москву лекаря, мастеров стенных и палатных, пушечных, серебряных и даже органного игреца; в 1494 году послы, ездившие в Венецию и Милан, привезли в Москву Алевиза, стенного мастера и палатного, и Петра-пушечника; под 1504 годом встречаем известие о привозе послами новой партии мастеров из Италии. Иноземными мастерами чрезвычайно дорожил царь Иван Васильевич. В 1556 году посылал в Новгород детям боярским приказ, чтобы они отправляли в Москву всех пленных немцев, умеющих делать руду серебряную, серебряное, золотое, медное, оловянное и всякое дело. Эти ливонские пленники, как известно, и составили первое поселение так называемой Немецкой слободы в Москве при устье Яузы. В 1567 году выехали в Москву из Англии доктор, аптекарь, инженер с помощником, золотых дел мастер, пробирер и другие мастера. Прилив этих мастеров, несомненно, поднял уровень технических знаний в Московском государстве, ибо русские люди учились у этих иноземцев, перенимали их «хитрости». Услугами иноземцев московское правительство стало пользоваться между прочим и в удовлетворении своих военных нужд. Известный архитектор Аристотель Фиораванти не только строил в Москве церкви, но и лил пушки; кроме него этим делом же занимался итальянец Павлин Дебосис, который в 1488 году отлил большую пушку, Петр-пушечник и др. Наконец, иноземные, преимущественно итальянские, мастера, как мы уже видели, принимали самое деятельное участие в украшении столицы московского государя новыми каменными храмами, палатами, стенами и башнями.

Зодчество

Главная заслуга иноземных мастеров состояла в усовершенствовании техники строительного искусства. Техника эта, как уже говорилось в своем месте, была очень слаба. Иван III, задумав перестроить собор Успения Богородицы, выстроенный Калитой и грозивший падением, поручил было это дело московским мастерам Кривцову и Мышкину. Разрушив старую постройку, они в 1472 году приступили к сооружению нового храма по образцу владимирского Успенского собора. Но лишь только они достроили до сводов, как часть постройки рухнула.

Псковские мастера показали, что плох был цемент. Тогда Иван III поручил постройку собора Аристотелю Фиораванти, который и закончил ее благополучно в 1479 году. Так как и ему было предписано взять за образец владимирский Успенский собор, то в общем он придерживался владимирского типа, хотя и сделал некоторые отступления от него, а именно: удлинил план, вместо четырех опорных столбов поставил шесть, из которых четыре были круглые, вместо трех алтарных полукружий сделал пять. Влияние владимирской архитектуры отразилось более всего на фасаде собора. Мы видим здесь такой же пояс из колонок, такие же порталы. Но вместе с тем исследователи отмечают в произведении Фиораванти увлечение не только формами владимирского Успенского собора, но и раннемосковскими архитектурными формами. Копируя порталы и арочный пояс, Фиораванти насаживает «бусы» на все жгуты и полуколонны; шеи глав у него гладкие, без всяких украшений, по образцу церкви Спаса на Бору и собора в Звенигороде.

Подобно Успенскому, и Архангельский собор в начале XVI века оказался ветхим и тесным. Иван III велел его разобрать и поручить другому итальянскому архитектору, Алевизу Новому, выстроить новый, более обширный храм по образцу Успенского собора. Алевиз исполнил это поручение, и в 1509 году собор был готов. Первоначальный фасад его был двухцветный: стены были красные, кирпичные, а пилястры, карнизы и тяги — белокаменные. Вся наружная орнаментовка собора — капители, арки, пилястры, наличники — выдержаны в итальянском стиле раннего Возрождения; по итальянскому же образцу выложены раковинами пустые пространства в полукругах кокошников; особенностью Алевизовой постройки является также карниз, на котором стоят эти раковины. Этот карниз быстро завоевал себе место в московской архитектуре, и с половины XVI века почти все новые храмы Москвы имели его в том или другом виде.

По образцу Успенского собора сооружен был и соборный храм в Новодевичьем монастыре, основанном в 1524 году по обету великого князя Василия Ивановича. Вообще влияние московского Успенского собора оказалось очень сильным. Благодаря ему создался определенный план соборного храма, которого придерживались всюду в XVI и XVII веках: это большой храм с шестью внутренними столбами, с наружными карнизами, с пятью большими луковичными главами на круглых шеях.

Своеобразный стиль получил Благовещенский собор, выстроенный в 1490 году на месте храма, сооруженного Василием Дмитриевичем. Строили Благовещенский собор псковские мастера. Храм представляет квадратное здание с тремя алтарными полукружиями и с четырьмя столбами посередине. С южной, западной и северной сторон его окружают крытые паперти, или галереи, с двумя крыльцами. Над папертями возвышаются примыкающие к четырем углам здания четыре придела (они пристроены были позднее, в 1563–1564 годах), увенчанные луковичными главами на круглых шеях. Сверху храм увенчивается пятью луковичными главами также на круглых шеях, поставленными на кокошниках (заостренных вверху и ступенчатых арках), по которым сделано и само покрытие храма. В Благовещенском соборе видно смешение приемов, употреблявшихся во владимиро-суздальской архитектуре, с приемами новгородско-псковскими и, хотя еще слабая, примесь мотивов деревянной архитектуры (в употреблении кокошников).

В дальнейшем московская архитектура уже эмансипировалась от влияния владимиро-суздальских образцов. Как в других сферах жизни, так и в искусстве пробудился дух национального творчества, которое направилось к разработке своих собственных, уже раньше выработанных им самим форм. При создании каменных храмов источником вдохновения начинают служить деревянные церкви северного края Руси; является стремление к воспроизведению в кирпиче форм деревянного зодчества, пышно расцветших на севере Руси. Политическое объединение Великой Руси, таким образом, приводит к объединению и концентрации духовных сил русского народа, которые и развертываются во всю свою мощь, прежде всего в художественном творчестве. Московское зодчество, руководимое талантливыми мастерами и вспомоществуемое всеми техническими средствами современного строительного искусства, приобретенными от итальянцев, создает архитектурные памятники высокохудожественного достоинства. Первые пробы в новом направлении относятся ко времени Василия III. В 1529 году великим князем и его супругой был выстроен по обету храм Усекновения главы Иоанна Предтечи в подмосковном селе Дьякове. Зодчий воспользовался формой плана деревянных церквей. Основной корпус храма представляет высокую восьмигранную башню с полукруглыми выступами с востока для алтаря, окруженную четырьмя меньшими башнями, соединенными галерейками, из которых каждая имеет в середине вход, а по бокам от входа — открытые пролеты вроде окон. Средняя башня увенчана карнизом, на котором стоят один над другим два ряда кокошников; из них выходит второй, меньший восьмигранник, украшенный наверху квадратными углублениями; на этом меньшем восьмиграннике поставлен цилиндр, облепленный восемью полукруглыми выступами, образовавшими собой как бы пук каменных столбов; все заканчивается невысокой главкой. В таком же роде выстроены и боковые меньшие башни. Еще дальше пошел в новом направлении строитель церкви Вознесения в селе Коломенском, построенной в 1532 году. По плану своему она представляет равноконечный крест, без внутренних столбцов. Основной корпус имеет вид высокой башни с двадцатью стенами, увенчивающейся кокошниками, из которых вырастает меньшая восьмигранная башня, увенчанная двумя кокошниками на каждой грани; восьмигранник покрыт высоким восьмигранным же шатром, с небольшой башенкой наверху, заканчивающейся небольшой главкой с крестом. Церковь стоит на подклети и со всех сторон окружена галереей из каменных арочек с тремя крыльцами. Все эти особенности взяты с деревянных церквей. Коломенская церковь своим видом приводила в восхищение современников. Летописец выразился про нее: «Весьма чудна высотою, и красотою, и светлостью, такова не бывала прежде на Руси». Дьяковская и коломенская церкви были предшественницами храма Василия Блаженного в Москве. Строители этой церкви — Постник и Барма — смотрели на дьяковскую и коломенскую церкви как на идею, которую они развили и усложнили в своем произведении. Храм Василия Блаженного (Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву) построен был царем Иваном Васильевичем в память взятия Казани. Храм этот представляет целую группу храмов: в середине находится главный, наибольший по размерам, а с боков его окружают в строгой симметрии восемь меньших, и вся группа в виде восьмиугольной звезды представляет собой стройное и художественное целое. Надо сказать, что нынешний вид храма несколько не соответствует древнему его виду. Прежде все главы, и особенно средний шатер, поднимались выше, отчего вся группа получила большее стремление вверх; средний шатер окружен был, наподобие средней главы дьяковской церкви, цилиндрическими выступами, теперь не существующими; крыльца не имели шатров; крыт собор был черепицей, средний шатер отделан был разноцветными изразцами с такими же шарами. В нижнем этаже храмов не было: здесь были кладовые для хранения ценного имущества прихожан. Храм Василия Блаженного остался единственным образцом неподражаемым. Но мотивы деревянной архитектуры выразились во многих каменных храмах, построенных в XVI и первой половине XVII века.

Живопись

Новые церкви, которые строились иноземными и русскими зодчими, расписывались и снабжались иконами большей частью русскими мастерами. Так, в 1481 году иконописцы Дионисий, поп Тимофей, Ярец и Коня «написали деисус с праздники и пророки вельми чюден в новую церковь Пречистыя Богородицы соборные в Москве»; в 1488 году мастер Долмат-иконописник подписывал церковь Сретения на посаде; в 1514–1515 годах новгородские, по-видимому, мастера украсили фресками Успенский собор в Москве. После большого московского пожара, когда сгорели многие церкви, царь послал за иконами в другие города, вызвал новгородских и псковских иконописцев и велел им снять копии; псковские мастера отпросились домой, написали там копии с местных икон. Так Москва и в области иконографии сконцентрировала в себе все, что тогда было лучшего на Руси, — как художественные образцы, так и художественные силы. Московское иконное письмо в общем воспроизводило манеру и традиции старого русского искусства, развивавшегося под византийским влиянием. Но в XVI веке можно заметить в нем уже реалистические черты, навеянные западным, итальянским влиянием. Этот «фряжский» стиль, отличающийся стремлением к природе, обнаруживающий знакомство с анатомией человеческого тела, заметен в работах даже некоторых псковских мастеров (в картине «Во гробе плотски»), но в особенности во фресках Благовещенского собора, открытых в 1884 году академиком Фартусовым.

Кроме церковной живописи, в Москве в XVI веке развивается светская, палатная живопись эмблематического характера. Эмблематической живописью изукрашены были царские палаты — Грановитая, Золотая, Расправная, Ответная и т. п. Здесь между прочим изображены были День и Ночь, лица четырех Ветров, Любовь со Стрелком, олицетворения добродетелей — мужества, разума, целомудрия, правды — и противоположных им пороков, изображены ангелы Страха Божия, ангел, держащий Солнце, Господь в виде ангела, держащего зеркало и меч, и т. д. Наконец, необходимо отметить успехи живописи исторической, проявившиеся особенно в роскошных миниатюрах, которыми украшена Царственная книга.

Образованность

Жалобы на недостаток грамотных, образованных людей, которые раздавались в конце удельной эпохи, повторялись и в XVI веке. На церковном соборе 1551 года было заявлено, что кандидаты на священство и дьяконство «грамоте мало умеют», а на вопросы архиереев объясняют: «Мы-де учимся у своих отцов и у своих мастеров, а инде де нам учиться негде; сколько отцы наши и мастера умеют, столько и нас учат». Но при всем том нельзя не заметить подъема образованности в Московской Руси по сравнению с удельной эпохой. Про московских государей XVI века уже нельзя сказать, что они были люди неученые: царь Иван Васильевич для своего времени был даже начитанным, образованным и развитым человеком. При нем стали посылать в чужие страны молодых людей «для науки разных языков и грамотам». Борис Годунов настолько уже ценил образование, что задумал основать в Москве нечто вроде университета с преподаванием иностранных языков и учителями-иностранцами, и только опасение духовенства, как бы от того не произошло повреждение в вере, помешало Годунову осуществить свой план. Новая система управления — приказная, бюрократическая — требовала множества грамотных чиновников, людей письменных, и в конце концов создался в государстве значительный их контингент. Среди них в Москве были лица, знавшие иностранные языки, толмачи греческого, латинского, немецкого и польского языков, служившие при Посольском приказе.

Но и среди служилой знати было уже немало грамотных, образованных людей. Исследователями отмечено, что на грамоте об избрании Бориса Годунова на царство около 80 процентов придворной знати приложили свои руки. Много грамотных было среди купечества; меньше было — среди посадских людей, крестьян, стрельцов, пушкарей, холопов, но все-таки были; в XVI веке почти во всяком населенном пункте были грамотные люди. Грамотность вызывалась требованиями практической жизни, которая с объединением Руси приняла новый масштаб, отличный от эпохи удельной замкнутости, тесных отношений, мелких домашних интересов. Грамотность стала нужна всем — и правящему классу, который должен был отказаться от патриархальных приемов управления, вести всему точный учет и подсчет, облекать свои акты в письменную форму, и торгово-промышленному классу, который производил свои операции в усиленных размерах и привлечен был правительством к сотрудничеству в управлении финансами, и мирским людям, крестьянам, получившим самоуправление под контролем центральной власти. При таких условиях грамотность, известная образованность должны были развиваться незримо для наблюдателя, и даже независимо от тех училищ, которые заводил архиепископ Новгородский Геннадий, и должны были заводить церковнослужители на основании определения собора 1551 года.

Подъем национального чувства

Политическое объединение Руси, создав новую жизненную обстановку, выдвинув новые жизненные задачи, повысило весь строй чувствований и идей русского общества, особенно верхних его слоев.

Здесь на первом плане надо отметить известный подъем национального чувства. Пока Русь была разбита на множество мелких княжеств, пока правители и правящий класс всецело поглощены были мелкими житейскими делами, заботами и помыслам, пока царила на Руси удельная обособленность и удельный эгоизм князей и управляемых ими обществ, не было и источника, который питал бы национальное чувство. Это чувство почти совершенно заглохло и иссякло в русском обществе и народной массе. Оно едва теплилось в высшей церковной иерархии, которая почти только одна и помнила о всей Русской земле, о ее общих интересах и задачах, напоминая о них иногда и великому князю всея Руси и его окружающим. Вне этого тесного круга русское национальное чувство стало пробуждаться с успехами объединения Руси под властью Москвы. Сильный толчок ему дан был Куликовской битвой. После того как на Куликово поле выступила под знаменем Москвы почти вся Русь и одержала над татарами блестящую победу, у русского общества открылись глаза на то, что есть Русская земля, есть православные русские христиане, естественные братья и союзники против безбожных татар. Это национальное презрение выразилось довольно ярко в сказаниях о Куликовской битве, в тех риторических прикрасах и излияниях, которыми сдобрены сказания о Куликовской битве. Некоторые из этих сказаний явились даже перепевами старинной национальной поэмы — «Слова о полку Игореве». Пробудившееся чувство не уснуло, несмотря на последующие усобицы и поражения, но все более и более крепло и возрастало. К концу XV века оно уже настолько выросло, что стало определяющим мотивом внутренней и внешней политики. Этим чувством насквозь проникнуты были Иван III и Василий III, уничтожавшие уделы для объединения сил Руси против внешних врагов, ведшие продолжительную и напряженную борьбу ради присоединения православных русских земель, находившихся под иноверным литовским владычеством. Этим же национальным чувством одушевлено было, несомненно, и московское боярство, и духовенство, вся тогдашняя интеллигенция.

Общерусские летописные своды и хронографы

Характерным выражением этого факта является изменение в русском летописном творчестве в XV и XVI веках. Местные летописи, ведшиеся в XIII и XIV веках, в XV и XVI веках все более и более заменяются общерусскими летописными сводами. Было уже сказано о появлении в XV веке так называемого Владимирского полихрона (около 1423 года). Во второй половине XV и первой половины XVI века возникло несколько переделок и продолжений этого Полихрона, составивших теперь летописи Софийские (Первую и Вторую), Воскресенскую и Никоновскую. Все эти летописные своды трактуют уже Русскую землю как единую, проникнуты насквозь идеями ее национального, политического и религиозного единства. Те же тенденции можно подметить в известной степени и в первом русском хронографе, и в так называемой «Степенной книге», первой систематической истории русской государственности, где события излагаются по родословным степеням правителей, начиная с Владимира. В основе ее лежит «Сказание о князьях Владимирских» с его легендой о присылке Владимиру Мономаху царского венца и барм византийским императором Константином, с генеалогией русских князей от Августа Кесаря и т. д. Книга насквозь проникнута стремлением к оправданию и возвеличению политики великих князей Московских. Первая редакция ее составлена, по-видимому, еще в XV веке, а вторая, более полная, в царствование Ивана Грозного митрополитом Макарием. К тому же времени относится составление грандиозной исторической энциклопедии с множеством иллюстраций в одиннадцати томах, известной под именем «Царственной книги». Это произведение является дальнейшим развитием хронографа.

Идея святой Руси и ее критика, рационалистическая и ученая; ересь жидовствующих

Национальная русская идея получила, как уже сказано, религиозную окраску. В сознании русских людей конца XV и начала XVI века выросла не простая Русь, а Русь святая. После заключения греческой церковью унии с латинской, после завоевания Константинополя турками Русская земля в глазах русских людей стала единственной хранительницей истинного ортодоксального христианства, единственным сосудом спасительного христианского благочестия. Эта идея святой Руси нашла себе наиболее яркое выражение и разработку в посланиях псковского инока Филофея к дьяку Мисюрю Мунехину, «к некоему вельможе, в миру живущему», к великому князю Василию Ивановичу и к царю Ивану Васильевичу Грозному. Но идея эта проникла в сознание мыслящего русского общества XVI века и укрепилась в нем не без борьбы, не без препятствий. В самом конце XV и в начале XVI века ей суждено было выдержать довольно сильный натиск рационалистической критики от так называемых жидовствующих.

Ересь жидовствующих возникла в Новгороде, на почве, уже подготовленной стригольниками. Возбудителем этого движения был жид Схария, прибывший в Новгород в 1470 году с литовским князем Михаилом Олельковичем. Прибыв в Новгород, Схария начал вести беседы с некоторыми новгородскими священниками и мирянами на богословские темы. По словам преподобного Иосифа Волоколамского, Схария представлял такие аргументы против христианства: 1) Как возможно представить и допустить, что сам Бог сошел на землю и воплотился? 2) Ветхий Завет говорит, что Бог есть един. Как же можно принимать Новый Завет, который говорит, что он троичен? 3) Апостолы писали, что Христос родился в последние лета, а между тем второго пришествия и до сих пор нет: не ясно ли, что их писания ложны? 4) Ефрем Сирин говорит в своих писаниях: «Се уже Господь наш Иисус Христос грядет судити живым и мертвым и се конец приспе»; а между тем после его смерти прошло уже около тысячи лет: не ясно ли, что этот уважаемый христианами их писатель, от которого можно заключить и к другим писателям, ошибался и говорил неправду? Эти аргументы произвели неотразимое действие на одного священника Дионисия, который привел к Схарии и другого священника Алексея. Дионисий и Алексей не только сами обратились в жидовство, но и совратили своих жен и детей. Они хотели было обрезаться, но Схария сам испугался результата своих бесед и посоветовал им, чтобы они оставались наружно христианами. Из этого можно заключить, что едва ли Схария имел какие-либо определенные намерения относительно совращения христиан в иудейство. Он скоро исчез с горизонта, но посеянные им семена взошли и дали свой плод. Необходимо заметить, что не одними критическими аргументами привлек к себе он русских последователей. Преподобный Иосиф говорит, что он был «изучен чародейству же и чернокнижию, звездозаконию же и астрологии». Поэтому и последователи его не только криво толковали некоторые «главизны» Божественного писания, но и «баснословна некая и звездозакония учаху и по звездам смотрети и строити рожение и житие человеческое, а божественное писание презирати, яко ничто же суще и непотребно суще человеком».

Алексей и Дионисий успели совратить в новую веру многих из священников, дьяконов и дьяков и простых людей в Новгороде. Когда в 1479 году великий князь Иван Васильевич был в Новгороде, ему очень понравились Алексей и Дионисий, он перевел их в Москву — одного протопопом Успенского собора, другого попом Архангельского. В Москве Алексей и Дионисий преклонили к своим идеям архимандрита Симоновского монастыря Зосиму, думного дьяка Федора Курицына, дьячков Истому и Сверчка, купца Кленова, невестку великого князя Елену и других. По свидетельству преподобного Иосифа Волоколамского, обличавшего их в своем «Просветителе», простейшие обращались в жидовство, то есть отвергали божественность Христа, считали его простым пророком, а не Мессией, который еще не приходил, но придет. Другие же если и не отступали в жидовство, то научились писания Божественные укорять, «и на торжищех и в домех о вере любопрение творяху и сомнение имеяху», — отрицали необходимость внешней, видимой церкви, иконопочитание и поклонение мощам, монашество, обряды и посты. По свидетельству Геннадия, епископа Новгородского, и Иосифа, эти религиозные вольнодумцы ругались над иконами и крестами, упивались и объедались и сквернились блудом.

Церковь и государство жестоко расправились с заводчиками и выдающимися последователями секты жидовствующих. По постановлению собора 1504 года сожжены были главные московские еретики. Кроме наказаний еретиков, изданы были полемические сочинения против иудейства. Посольский толмач Дмитрий Герасимов Малый перевел «Магистра Николая Лира прекраснейшие сказания, иудейское безверие в православной вере похуляющи» (это полемический трактат Николая Де Лира, францисканца, профессора Парижского университета, умершего в 1340 году). Николай Немчин перевел «Учителя Самоила Евреина на богоотметные жидове обличительно пророческими речьми» (Самуил, мароккский еврей, обратившийся в христианство в 1085 году). Наконец, преподобный Иосиф Волоколамский написал против жидовствующих свой «Просветитель».

Но, выдержав атаку рационалистической критики, идея «святой Руси» вслед за тем подверглась нападкам ученой критики. Некоторые греки, остававшиеся при великом князе Василии III после его матери Софии Фоминичны, стали указывать государю, что славянские богослужебные книги исполнены еретических погрешностей. Великий князь обратился к ученому греку Максиму, которого он вызвал для перевода Толковой Псалтыри. Максим подтвердил это и получил поручение от великого князя исправить эти богослужебные книги. Максим не только исправил Часословец, Псалтырь, Евангелие, Апостол и Триодь Цветную, но и написал некоторые трактаты, которые должны были больно уязвить русское общество, проникшееся религиозно-национальным самомнением. Он выступил с протестом против распространенной в Москве мысли о том, что истинное православие сохранилось только на Руси, что греческая церковь поколебалась в истинной вере, что русским митрополитам незачем ездить на поставление в Царьград. «Священные каноны, к соблюдению которых архиереи обязуются своим рукописанием, — писал Максим, — нигде не учат, чтобы отлучаться им от своего патриарха, доколе этот православно предстоит святой Божией церкви; если в Константинополе вместо православных царей неверные мучители, то первенствующая церковь от вознесения Спасителя и до Константина Великого находилась в таком же положении и не только не осквернялась властью нечестивых, но и сияла посреди нечестия, как солнце. Священство больше земного царства, и если в Константинополе не стало земных православно-христианских царей, то духовноцарствующий патриарх остается неотриновенным от руки Божией благодати и сохраняется этою благодатию среди нечестивых во всяком православии». Русские люди, присвоившие уже себе монополию святости, не особенно благосклонно должны были выслушивать подобные речи. Их раздражали даже и те исправления, которые вносил Максим в их богослужебные книги. Они говорили ему: «Велию, о человече, досаду тем делом прилагаешь воссиявшим в нашей земле преподобным чудотворцам: они бо сицевыми священными книгами благоугодиша Богови и живуще, и по преставлениих от Него прославишася святынею и всяких чудес действом».

Кончилось дело тем, что Максима привлекли к суду духовного собора за разные его еретические и уголовно-политические деяния. Ему поставили в вину разные неудачные исправления, допущенные им по недостаточному знанию церковнославянского языка, например, «взыде на небеса и седев (вместо седе) одесную Бога Отца, нестрашно Божество» (вместо бесстрастно Божество); «аще кто нарицает (вместо не нарицает) Пречистую Богородицу Деву Марию, да будет проклят» и т. д. Максим был осужден и посажен в заключение, где и провел более двадцати лет.

Канонизация русских святых

Так вновь восторжествовала идея святой Руси. Мы видели, что русские люди в своих пререканиях с Максимом Греком указывали ему как на доказательство национальной святости на существование множества святых в русской церкви, прославившихся при жизни и по смерти своими чудесами. Но значительная часть этих светильников русской церкви и ее молитвенников оставались еще не прославленными церковью, не канонизованными. Другая часть почиталась в отдельных только местностях, но не во всей Русской земле. До 1547 года было канонизировано 68 святых, из них лишь только семь, в качестве святых всей Русской земли (святые Борис и Глеб, Феодосий Печерский, митрополиты Петр и Алексей, Сергий Радонежский и Кирилл Белозерский). Перед самым собором 1547 года было причислено к лику святых всей русской церкви еще 15 святых. Около 46 святых оставались до 1547 года местночтимыми. Политическое объединение Руси и пробудившееся национальное чувство в связи с идеей святой Руси вызвали потребность в объединении и украшении русского неба сонмом всех святых. Этой потребности удовлетворил митрополит Макарий. На соборах 1547 и 1540 годов он провозгласил общерусскими святыми двадцать два местночтимых святых и восемь угодников, которые оставались еще прославленными, так что количество общерусских святых увеличилось более чем вдвое. После этих соборов было канонизовано при митрополите Макарии еще шесть новых святых. Так как некоторые из канонизованных святых вовсе не имели житий или же имели неисправные, митрополит Макарий распорядился, чтобы жития были составлены вновь. Таких житий насчитывается до десяти.

Великие Четьи Минеи митрополита Макария

Русь в сознании своих сынов XVI века стала сосудом истинного благочестия, сокровищницей истинного христианства. В ней хранились в полноте церковные предания, наставления и правила, в ней обращались все святые книги. Но чтобы не растерять эти сокровища, надо было так или иначе привести их в известность, совокупить воедино. Объединение Руси должно было совершиться и в этой духовно-религиозной сфере. За это дело взялся тот же самый митрополит Макарий. Еще в бытность свою архиепископом Новгородским Макарий задался целью собрать «все чтомые книги, яже в Русской Земле обретаются». Двенадцать лет, по его словам, трудился он над этим делом, «многим именьем и многими различными писари, не щадя серебра и всяких почестей». В числе его сотрудников по собиранию и составлению житий русских святых были дьяк Дмитрий Герасимович Толмачев и боярский сын Василий Михайлович Тучков. Плодом его трудов, которые он продолжал и в Москве, уже будучи митрополитом, были двенадцать фолиантов Великих Четьих Миней. В них Макарий поместил не только краткие (прилежные) и пространные (минейные) сказания о праздниках и жития святых, но и все существовавшие на те дни слова и все принадлежавшие данным святым творения, какие мог найти; в конце каждого месяца им помещены церковно-учительные сочинения писателей несвятых и безымянные. Число вновь составленных житий русских святых доходит в Минеях до шестидесяти. Макарий окончательно утвердил в нашей агиографической письменности то направление, которое возникло еще в XIV веке, когда слагатели житий на первый план стали выдвигать нравственное назидание читателю, простоту изложения стали заменять витиеватым сплетением словес, народный и русский язык церковнославянским, краткие молитвы святому похвальными словами в честь него и описаниями чудес, совершившихся от него по смерти.

В истории закрепления религиозно-национальной русской идеи сыграл известную роль и церковный собор 1551 года. На нем узаконены были различные местные особенности русской церкви, как непреложные истины православия, например о сложении двух перстов, о сугубой аллилуйе и т. д. Собор дал довольно полное уложение, коим устранялись различные непорядки и злоупотребления в церковной практике, но вместе с тем утверждалось и санкционировалось то, что считалось уставом, преданием русской церкви.

Влияние протестантизма; ереси Матвея Башкина и Феодосия Косого

Наряду с этим господствующим течением в духовной жизни русского общества на поверхность ее выбирались струи, которые шли вразрез с ним и производили как бы водовороты в сознании русского общества. К таким явлениям надо отнести ереси Матвея Башкина, Феодосия Косого, игумена Артемия. Эти ереси показывают, что не все русские люди того времени склонны были сосредоточиваться в убеждении правости и спасительности национального православия, что некоторые способны были к анализу и критике основных его догматов и к смелым построениям религиозных истин в совершенно новом направлении.

Великим постом 1553 года к попу Благовещенского собора Симеону пришел на исповедь боярский сын Матвей Семенович Башкин и, не ограничиваясь обычным покаянием, вступил с ним в беседу о вере. Беседа эта продолжалась на подворье у попа и в доме самого Башкина. Башкин своими речами привел в великое смущение священника. Наряду с прочим он говорил: весь закон Христов содержится в словах: «Возлюби ближнего своего, как сам себя, а мы де Христовых рабов у себя держим; Христос всех братьею нарицает, а у нас де на иных и кабалы, на иных беглыя, а иных нарядные, а на иных полныя; а я де благодарю Бога моего, у меня де что было кабал полных, то де есми все изодрал, да держу своих добровольно». Матвей поучал попа, что обязанность священников «посещати нас почасту и о всем наказывати, как нам самим жити и людей у себя держати, не томити». Боясь, как бы не попасть в беду от таких собеседований, Симеон сказал о недоуменных вопросах Башкина и развратном им толковании апостола товарищу своему, известному священнику Сильвестру, а тот доложил об этом царю. Башкина схватили и поручили допросить его двум старцам Иосифо-Волоколамского монастыря.

Башкин сначала не хотел признаваться ни в какой ереси, но затем его постиг гнев Божий: начал он страшно бесноваться, извешивать свой язык и кричать разными голосами. Пришедши в разум, он услышал страшный глас Богородицы, приказывавший ему во всем сознаться и выдать своих единомышленников. Башкин и сделал это письменно.

Из посланий митрополита Макария в Соловецкий монастырь и царя к Максиму Греку узнаем, в чем состояла ересь Башкина и его последователей: 1) «Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа неравна Его Отцу поведают; 2) честное и святое тело Его и честную и святую кровь Его ни во что ж полагают, но токмо прост хлеб и просто вино вменяют; 3) святую и соборную апостольскую церковь отричют, глаголюще, яко верных собор — сие есть токмо церковь, сия же зданная ничтоже есть; 4) божественные плоти Христовы воображение и Пречистые Богоматери и всех святых Его честных икон изображение идолы наричют; 5) покаяние ни во что же полагают, глаголюще: как престанет грех творити, аще у священника и не покается, несть ему греха; 6) отеческое предание и их жития баснословие вменяют; 7) вся божественная писания баснословие наричют, Апостол же и Евангелие не истинно излагают». Легко видеть, что Башкин и его товарищи прониклись крайними протестантскими идеями, распространявшимися тогда по всей Европе. Сам Башкин признался, что «злое учение он принял от литвина Матюшки, оптекаря, да Ондрюшки Хотеева — латынников». Так и Русь не осталась без влияния реформационных идей эпохи. Впрочем, это влияние было уничтожено в самом же начале энергичными мерами. По соборному определению, Башкин и его товарищи, два брата Борисовы, посажены были в пожизненное заключение. Матвей Башкин оговорил в ереси между прочим Феодосия Косого. Феодосий Косой был беглый дворовый человек одного московского боярина, постригшийся в монахи в Белозерском монастыре. О его учении мы узнаем из полемических сочинений, написанных против его ереси монахом Зиновием Оттенским («Истины показание к вопросившим о новом учении», «Послание многословно») и другим неизвестным автором. Из этих свидетельств видно, что учение Косого было развитием тех самых радикальных взглядов, которые ранее распространялись жидовствующими. Феодосий учил, что Бог един, а не троичен, что Иисус Христос, основатель религиозного общества, не есть Бог; подобает духом поклоняться Богу, а не внешним образом; вся внешняя церковь с ее иерархией, таинствами, богослужениями и учреждениями представляет собой позднейшее человеческое предание и измышление. Феодосий советовал в храмы не ходить, ибо они кумирницы, молебнов не петь, молитвы у священников не требовать, не каяться к ним и не причащаться от них, ладаном не кадиться, на погребение не отпеваться, по смерти не поминаться; кресты и иконы сокрушать, ибо они суще идолы; святых на помощь не призывать и мощам их не поклоняться, постов не соблюдать, писаний отеческих не читать. Истинное христианство состоит не в делах внешней набожности, а единственно в исполнении заповеди Иисуса Христа о любви к ближним. Не признавая Иисуса Христа Богом, Феодосий признавал его, однако, Божиим посланником, который вместо Ветхого Завета установил свой Новый Завет. Иисус Христос отменил обряды, предписал поклоняться Богу духом, а на место обрядов дал новую нравственную заповедь о любви к ближним, как к самим себе. В своем религиозном свободомыслии Феодосий доходил до признания, что люди всех вер — одно у Бога: и татары, и немцы. Нет никакого сомнения в том, что за подобное учение Феодосий дорого бы поплатился, если бы, схваченный и посаженный в заключение, он не спасся бегством в Литву в 1554 году.

В связи с делом Башкина вскрылось, что религиозное вольнодумство в протестантском духе охватило у нас довольно значительное число людей, и не отпадавших прямо от православия. Наиболее интересным из них является игумен Троицкого монастыря Артемий. Башкин и разные другие лица показали на него, что он отрицательно относился к иконному поклонению, проповедовал, что, чего не написано в Евангелии и Апостоле, того и содержать не нужно, не проклинал новгородских еретиков, хвалил латинян, не хранил поста. Троицкий келарь свидетельствовал, что Артемий говорил: петь панихиды и обедни по умершим нет пользы, этим они не избудут муки. Монах Игнатий показывал, что Артемий смеялся над поющими акафисты — только и знают выкрикивать: «Таки Иисусе, таки Иисусе; радуйся, да радуйся». По всем данным, Артемий представлял довольно распространенный у нас тип критиков существующего порядка, которые не идут далее разговоров и острых слов, оставаясь служителями этого порядка. И Артемий был не один. В том же Троицком монастыре четыре монаха были изобличены, как ученики Артемия; затем в ереси обвинялись: монах Савва Шах, монах Соловецкого монастыря Иосаф Белобаев, епископ Рязанский Кассиан и некоторые другие. Артемий со своими единомышленниками был осужден собором в 1554 году и послан для заключения в Соловки. Из Соловков он бежал, однако, в Литву и здесь, раскаявшись в своих заблуждениях, писал полемические сочинения против Феодосия Косого с товарищами и против местных еретиков. Розыски о еретиках продолжались и в последующие годы, до 1557 года включительно. Неизвестно только, к каким результатам они привели.

Ереси Башкина, Феодосия Косого и других не породили у нас на Руси могучего реформационного движения, как породили аналогичные учения на Западе. Но, во всяком случае, они показывают, что и в XVI веке Русь не была так изолирована духовно от Запада, как это может показаться с первого взгляда. Главнейшие духовные течения Запада просачивались и в нашу Русь; и у нас появлялись критики-обличители признанного порядка, выступавшие со смелыми религиозно-философскими построениями на началах рационализма.

Русская история XVII века и первой четверти XVIII века

Глава первая

В V веке до нашей эры, около полутора тысяч лет тому назад, по русской равнине стало распространяться славянское племя, основа русской народности. До того времени славяне врезались в нашу страну клином лишь в одном месте: у верховьев Западного и Южного Буга и Днестра и отчасти в бассейне рек Припяти и Березины. Это и была исконная славянская территория. Остальное пространство нашей страны населяли другие племена: на западе жили литовские племена, на востоке — очень многочисленное племя финнов, а на юге бродили кочевники. До V века это были главным образом народы иранского племени, родственные лидийцам, персам и т. д. Это были так называемые скифы, а потом сарматы.

Мало-помалу славяне размножились, им стало тесно жить у себя на прародине, и тогда началось расселение их по равнине. Этому содействовало и великое передвижение народов, начавшееся в то время. Вторжение тюркских кочевых орд в IV, V и начале VI века смело население наших степей, оседлое и полуоседлое. Степи запустели. Кочевники удалились в Приднепровье и в низовья Волги. Но природа не терпит пустоты, и лишь только наши степные пространства освободились, как туда хлынули потоки населения из Прикарпатья, с Припяти и Березины. Скучившиеся на юге массы славянства расползлись по степным рекам, под защитой лесов проходили они и в лесные области, раздвигая литовские и финские племена и оттесняя их в дебри, отчасти истребляя, отчасти ассимилируя. Но и в лесных областях они селились именно по рекам, в речной поросли, где можно было обзаводиться разными промыслами: тут можно было найти дичь, разводить пчел, ловить рыбу. Таким образом, леса служили естественной защитой и заключали в себе громадные богатства. В лесных областях, среди дебрей и топей, реки служили естественными и удобными путями сообщения, по которым летом поселения удобно внедрялись в лесную чащу. Кроме того, около рек всегда лежали луговые пространства, а мелкую приречную поросль легко было расчистить под пашню. Наши славяне уже на прародине стали земледельцами, и вопрос о нивах, о посеве ставился ими всегда. В начале VI и VII века они заняли пространства по Южному Бугу, Днепру, Дону, Западной Двине, Днестру, Оке, Волге и по озеру Ильмень. Расселение славян произвело переворот в их экономическом быту и общественной организации. До расселения по равнине среди них определенно господствовала родоплеменная организация. Основной клеточкой этой организации был род, то есть разросшаяся из нескольких поколений семья. Роды соединились потом в братства, а братства — в племена. Организация эта уцелела в форме исторического пережитка у боснийских и герцеговинских сербов и у черногорцев. Остатки этих институтов и учреждений дают повод с уверенностью утверждать, что эта форма родоплеменной организации была общеславянской. Когда славянское расселение разбило основную ячейку, когда прежние племенные связи неминуемо должны были разрушиться, сложился более или менее устойчивый родовой строй. Родственные связи оказались более устойчивыми, нежели племенные, да и обстоятельства и условия жизни не позволяли селиться слишком дробно. Не было еще прочной государственной организации, поэтому родичи в силу необходимости и по инстинкту самосохранения должны были селиться вместе для общей защиты от внешних врагов. О том, что родовой быт сохранялся еще долгое время после расселения славян по русской равнине, свидетельствует и обычай родовой кровной мести, которая была отменена только при сыновьях Ярослава Мудрого. Мало-помалу, однако, вследствие расселения родственные роды смешались, перетасовались и образовали группы поселений, члены которых были уже связаны только узами соседства; даже группы родственных родов соединялись с иноплеменными, и организация стала исключительно территориальной. Этот процесс не везде протекал одинаково быстро и успешно. Наибольшей успешностью отличался он в бассейне озера Ильмень и по великому водному пути «из варяг в греки». Тут возникали крупные поселки, в которых были представлены различные роды и племена. Эти пункты были рынками для местного населения.

Между ними и торговыми городами завязывались уже не родственные, а чисто политические связи. Мелкие поселки стали жить заодно с городами, в которых имели общее вече, заодно оборонялись от общих внешних врагов. Так возникла первая у нас политическая форма — городовая волость. Таких волостей возникло тогда несколько: Киевская, Черниговская, Переяславская, Смоленская, Полоцкая, Новгородская. Наряду с этим кое-где в стороне от великого водного пути уцелела и прежняя племенная организация. Остатки ее, например, находим у вятичей, у радимичей и древлян. Резюмируя все изложенное, мы должны сказать, что славяне, размножившись, двинулись из своей прародины, заняли южные степи и расселились по главным рекам русской равнины, а так как этот процесс расселения совершался не везде с одинаковой быстротой и успешностью, то и получилась такая дробность и несходство в общественной организации по местам.

Когда туземцы, сначала покоренные и раздробленные, освоились с новыми пришельцами, они вскоре сами стали нападать и завоевывать. С юго-востока двинулись хазары, кочевые орды смешанного состава, но главным образом тюркского племени. Они заняли низовья Волги и Дона и открыли оживленную торговлю. С севера надвигались нормандские конунги со своими дружинами. Этих новых пришельцев называли варягами. Хазары сжились со славянами, покорили некоторые их племена и удовольствовались скромной данью, которую они брали со славян. Завязались деятельные торговые сношения с хазарами. Предметами обмена были мед, воск и невольники. Пришельцы с севера разбрелись по городам и занялись сбором и отправкой в Грецию сырых продуктов. Удалые витязи-мореходы превратились таким образом в мирных купцов, которых нанимали для сбора дани «мира деля», то есть ради мира (и сама дань называлась тогда «мира») и для защиты. Норманны являлись господствующим элементом и в политическом, и в экономическом отношении. Они были деятельными экспортерами сырья и составляли вооруженную силу на Западе. От них и восточные славяне стали называться Русью. Будучи в постоянном общении со славянскими народностями, норманны и сами стали славянами. Слияние это подтверждается тем фактом, что норманны из дружины Игоря клялись Перуном, а Перун был богом славянским, а не норманнским.

С IX века новые кочевые орды прорывают хазарскую плотину. Южные степи опустошают сначала венгры, за ними печенеги, в X веке турки, в XI веке — половцы. Восточные славяне отодвигаются на север. До того же времени они жили по северным берегам Черного и Азовского морей, к северу от Азовского моря, по обе стороны реки Дон; теперь они вынуждены были покинуть низовья Днепра, Волги и Дона. Многие из них были истреблены, остальные почувствовали острую потребность в объединении для борьбы со степными кочевниками. Ранее других эту нужду в объединении почувствовали большие торговые города, так как пресеклось морское торговое движение, и вот тогда городовые волости начали соединяться под военным прикрытием Киева, одни добровольно, другие — «примученные» киевским князем — конунгом.

Таков был ход русской истории до X века. Сначала союз славян отличался крепостью и преуспевал в этом направлении. Киевский князь подчинил себе других князей и держал их у себя под рукой, покорял остальных князей или вовсе изгонял их из областей. Он набрал себе дружину, отчасти из варягов, отчасти из туземных элементов, и с ее помощью, с помощью своих княжьих мужей держал в повиновении население в покоренных охраняемых областях. Власть князя сделала успехи за это время. Прежде князь занимал подчиненное положение, играл роль предводителя войска, распорядительная же власть принадлежала местному вечу. С объединением городовых областей под своей властью князь стал вне городского общества, над ним — из наемного сторожа сделался правителем и хозяином области, распорядителем ее судеб, стал смотреть на нее как на свою вотчину, как на личное достояние, стал собирать подати и водить в поход ополчение. Распространение христианства с его высокими воззрениями на княжеский сан закрепило и усилило этот порядок, но не создало прочной долговечной государственной организации. Само возвышение власти не шло параллельно с успехами осознания ею своего государственного значения, что создало опасность для государственного единства. Киевский князь применяет к своем княжеству приемы пользования частным имуществом: дробит власть, раздает волости детям и внукам; так появляется много князей, но все они осознают, что они — «единого деда внуки», поэтому поддерживают между собой единение, повинуются старшему в роде, меняются волостями в зависимости от порядка старшинства; однако идеальным стремлениям князей не удалось возобладать над реальными эгоистическими побуждениями. Князья много и часто ссорились: в XI, XII и XIII веках шли непрерывно княжеские усобицы. Государственное единство распалось. От власти великого князя, старшего на Руси, осталась только тень. Младшие князья не слушались старшего и не почитали. В XII веке русское государство распадается на ряд земель, одни из этих земель появляются еще до образования великого княжества Киевского, другие — уже при киевском князе, как земли Переяславская, Черниговская, Суздальская, Новгородская, Витебская, Волынская, Галицкая, Муромская и Рязанская. Князья стали держаться особняком, лишь о порядке и благе внутри своего только княжества «промышлять и радеть» и действовать только в союзе с немногими соседями, а не сообща, не всей землей. В эту пору приобрели особое значение веча главных городов, за которыми стояли пригороды. На вечах пользовались влиянием члены княжеской дружины, осевшие на местах и положившие основание влиятельному земскому классу, превратившись из перехожих дружинников в землевладельцев. Мало-помалу с размножением князей, что послужило естественной причиной их обеднения, князья уже не были в состоянии содержать свою дружину на всем готовом у себя на княжеском дворе и принуждены были искать для нее иных средств к жизни: князья начинают тогда раздавать в пользование дружинникам земли с домашним скотом и челядью. Прежние перехожие дружинники благодаря этому оказались тесно связаны с князем. Они стали теперь местными обывателями, прочно усевшись на одном месте. Таким образом, тут уже не князь, явившийся со стороны, примкнул к обществу, а общество сгруппировалось вокруг князя.

Распад Киевского союза был вызван не только усобицами, но и некоторыми другими причинами. Он явился отчасти следствием географического разобщения Русской земли в XII веке, когда население разбрасывалось в разные стороны. Киевский союз был еще крепок, когда восточные славяне пробивались к озеру Ильмень, в Приднепровье и в бассейн Волги, а отсюда они уже разбрасывались отдельными полосами в степной области. Но здесь в XII веке учащаются княжеские усобицы и половецкие нападения. Случалось, что князья сами приводили половцев на Русскую землю. При таких условиях жизнь в Приднепровье стала невозможна. Население расходилось отсюда в разные стороны, большей частью в Суздальскую землю — в междуречье Оки и верхней Волги и на запад — в земли Волынскую и Галицкую, а также на север в бассейн верхнего Днепра и Западной Двины, так что в XIII веке получилось три ядра славянской народности. За географическим разобщением следовало раздробление экономическое и политическое.

Когда был крепок еще Киевский союз, тогда всех славян связывал единый экономический интерес: держать великий водный путь чистым от внешних нападений и оберегать его от кочевников. Теперь внешняя торговля прекратилась, и прежняя торговая дорога запустела. Торговля направлялась теперь в разные стороны и разными путями: из Суздальской земли она шла в Новгородскую землю через ильменский и ладожский бассейны; с верхнего Днепра и Западной Двины, из Смоленской и Полоцкой областей — по Западной Двине, из Чернигова и Киева — Волгой, из Галича — тоже на запад, через Польшу и Венгрию.

Прежде был и единый политический интерес, так как был всего только один враг — степняки; теперь у разных политических центров появились и разные враги: в Киевской и Черниговской Руси — степняки; Волынь и Галич должны были бороться больше с венграми, поляками, литовцами и меньше с кочевниками; Муромо-Рязанская и Суздальская области имели дело с финнами, мордвой и болгарами и никогда — со степными кочевниками. При таком разобщении Киевский союз уже не мог существовать. Татары довершили его разрушение. Они разгромили Приднепровье, изгнали и истребили население Малой Руси. Затем стала возвышаться Суздальская область. Тут жизнь шла особым путем, и порядок строился на новых основаниях. Здесь вокруг Москвы выросло и окрепло Русское государство. На истории этой Суздальской Северо-Восточной Руси мы теперь и остановим наше внимание.

В Суздальской Руси в деле устройства народной жизни первую роль играл князь. В Киеве и Новгороде князья пришли уже на готовое: они нашли области уже заселенными, нашли готовый политический порядок, который строился без них и до них, так что в Киеве и Новгороде князья не могли играть видной роли, не могли быть там полными хозяевами. Большое значение там получили веча. В Киевской Руси мы видели борющимися две политические силы: вече и князя. В Новгороде возобладала одна из них — вече. Совсем иное находим в Суздальской земле. Когда она досталась Юрию Долгорукому, одному из младших сыновей Владимира Мономаха, она представляла собой почти сплошную лесную пустыню. Население было редкое, больших городов не было, если не считать старинных пунктов Ростова и Суздаля; изредка встречались рассыпанные тут и там финские поселки. На редкие полянки, затерявшиеся среди лесов, и направлялась русская колонизация. Такова была Суздальская Русь. Юрий Долгорукий, Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо устраивали эту пустыню. Заселили земли, строили города. В конце XII века благодаря колонизаторской деятельности князей эта пустынная земля начала заселяться, появились многочисленные славянские поселения, но это было совсем не то, что в Киевской Руси, это были не большие торговые города, а села, деревни, починки. Русское население тут было не торговое, как в Приднепровье, а хлебопашеское. Крупный торговый экспорт не свил себе гнезда в Суздальской Руси. Тут князь не примкнул к обществу, а, наоборот, сам явился на новом месте устроителем и начал властвовать и повелевать. Не встретил он тут и сильных земских миров с их вечами, как в Киевской и Новгородской Руси. Единственные старинные города не были достаточно сильны, чтобы бороться с самовластием князя; известно, как была неудачна их попытка выступить против первого русского самовластца Андрея Боголюбского: когда они вздумали было по собственному усмотрению выбрать ему преемника, то встретили энергичное сопротивление со стороны людей «молодших, мизинных, володимирцев», жителей пригорода. Таким образом, из двух политических сил в Суздальской Руси возобладала княжеская власть, а вече мало-помалу исчезло совсем. В виде исключения оно удержалось еще в Новгороде и Пскове. Упадок веча обнаруживается постепенно еще до татарского нашествия. Татарские погромы лишь ускорили и обострили этот процесс порабощения народной массы. Это в значительной степени было обусловлено хроническим обеднением населения вследствие необходимости платить «выход», постоянную дань татарам. Таким образом, капитал уплывал из страны, а при таких условиях не могли развиваться ни промышленность, ни торговля. Единственным ресурсом в руках населения оставался личный труд, и притом труд, прилагаемый к земле. Заботы о материальных интересах поглощали все внимание, а между тем этот труд не мог быть организован без помощи и содействия княжеской власти. Когда улеглась тревога после татарских погромов, князья принялись за организацию народного хозяйства. Те крестьяне, которые не могли восстановить своих хозяйств, начали прилагать труд на чужих землях, сделались перехожими съемщиками чужой земли. В такой общественной среде князь нашел больше простора для своей власти и деятельности. С обедневшего бродячего населения нельзя уже было получить больших доходов, поэтому князья начинают организовывать собственные хозяйства. Эти княжеские поместья, их личная собственность, стали привязывать их к месту, благодаря чему становятся реже, а потом и вовсе прекращаются перемещения князей по старшинству. Таким образом, татарские погромы оказали на князей действие, обратное тому, которое они имели на население: население стало бродячим, князья же сделались более оседлыми. Так окончательно установился удельный порядок в Северо-Восточной Руси.

Глава вторая

Тенденция к оседанию среди князей, к присвоению ими безграничной власти в своей области обнаружилась уже в Киевской Руси. Неизбежным следствием размножения князей явилось то, что области стали мельчать, доходы с волостей уменьшаться, дани и пошлин, собираемых с населения, уже не хватало на княжеский обиход, и князьям пришлось искать иные средства к существованию. Тогда князья становятся сельскими хозяевами. У них появляются села, населенные челядью, с большими запасами хлеба и скота и со всем хозяйственным обзаведением. При таких условиях перекочевание для князей становилось уже невозможным. Князья стараются держаться ближе к своим селам. Когда наступает татарский погром, население разоряется от набегов и уплаты «выхода», князья начинают еще больше заниматься хозяйством. Теперь и им приходится выступать в роли организаторов народного труда. Они собирают бродячее население, прикрепляют его к земле, помогают обзаводиться хозяйственным инвентарем. Мало-помалу окончательно устанавливается удельная система, так как князья уже не переходят, а владеют наследственно своими волостями, которые раз и навсегда достаются им в удел.

Установление удельного порядка повлекло за собой, в свою очередь, своеобразные последствия. Вот что случилось: волости дробились, уделы мельчали, и в конце концов княжества по размерам стали близко подходить к типу простых частных владений. У Ключевского в его «Курсе русской истории» приводится характерный пример такого князя-землевладельца. Все его владения состояли из одной «веси» на берегу Кубенского озера. Многие простые землевладельцы-бояре нередко имели большие владения. При таких размерах княжества деятельность князей состояла уже не в суде и не в управлении, а в распоряжении хозяйством. Прежние помощники, советники князя — бояре выступали уже не как правители, а как приказчики. Они носили и соответственные титулы — дворецкого, то есть заведующего княжеским двором, всеми службами и слугами, казначея — заведующего домашней казной князя и так далее; все эти стольники, то есть заведующие столом князя и людьми, работающими для кухни, — рыболовами, пчеловодами и прочими, ловчие, начальники княжеской охоты и другие должностные лица были, по большей части, просто слуги князя, часто его холопы.

Многие удельные княжества походили на частные владения не только по размерам, но и по всему внутреннему порядку и строю, а с другой стороны и одновременно с этим, вотчины бояр и церковных учреждений стали походить на княжества. Раз суд и управление не стали давать уже много доходов князьям, они перестали дорожить этим правом и стали жаловать частным землевладельцам право судить и рядить в своих владениях и облагать данью население своих земель. Землевладельцы хлопотали о получении грамот, которые освобождали их земли от подсудности князю; особенно охотно такие грамоты давались тем землевладельцам, которые устраивались вновь, занимали пустые земли, с которых князья все равно не получали никаких доходов и которые они, следовательно, не жалели отдать. Выходило, таким образом, что владельцы имений, снабженные правом дани и суда, были похожи на князей. Значит, князья стали походить на вотчинников, а вотчинники — на князей. При таких условиях затмевалось представление о князе как о государе, как о политическом властителе, князь стал рассматриваться как владелец земель, которые он непосредственно эксплуатировал в свою пользу; вместе с тем и подчинение князю в глазах населения приобретало договорный характер: люди, жившие на землях князя, стали считать, что сидят на них добровольно, подобно тому как на землях церковных и частновладельческих. Служилые люди стали переходить свободно с княжеских земель на земли частных владельцев и на земли монастырские или, как говорили тогда, стали «закладываться за бояр и за монастыри». Свободно переходили и крестьяне. Князья, конечно, не могли быть равнодушны к этому, так как им было важно обеспечить за собой необходимый контингент слуг; к тому же требовалось платить обременительный «выход» в Орду; поэтому князья боролись с правом отъезда служилых людей и со свободой перехода крестьян, уговариваясь друг с другом не принимать людей, записанных в писцовые книги в той или другой местности, и не пускать своих людей на земли бояр и духовенства. Но на землях князей жили и те элементы населения, которые изначально считали себя слугами вольными: бояре и дети боярские, которым прямо запретить переход было нельзя, почему князья всегда оговариваются в своих договорных грамотах: «А бояром и слугом межи нас вольным воля».

Все эти отношения объединяются в одном порядке явлений: господствовавший у нас в XIII, XIV и XV веках общественно-политический строй близко подходит к западноевропейскому феодализму. У нас мы находим те же элементарные черты, которые характеризуют феодальную систему: во-первых, и у нас замечается дробление власти не только между князьями, но и между князьями и частными землевладельцами, а также между князьями и церковными учреждениями; во-вторых, и у нас было соединение политических прав с землевладением, и в-третьих, у нас также существовала система частного подданства, вассальных отношений. Значит, самые главные признаки феодализма у нас были налицо. Вся разница заключается в том, что у нас они не развились в стройную систему социально-политических отношений. У нас не сложился феодальный coutume, действия которого в истории Западной Европы сказались, например, в устройстве Иерусалимского королевства. У нас господствующие общественные отношения не вылились в прочную юридическую форму: ленные учреждения у нас были в эмбриональном, зачаточном состоянии; однако можно сказать, что и Русь все-таки прошла ту фазу исторического развития, которую проходили все народы Европы. Это является необходимым и естественным ходом истории. Феодальному порядку отношений положило конец возвышение Москвы и объединение вокруг нее удельных княжеств. На этом факте мы теперь и остановимся и попытаемся осветить причины, которые создали это возвышение Москвы.

Московское княжество во второй половине XIII века было одним из самых мелких княжеств, почему и досталось одному из младших сыновей Александра Невского. В последующее время в распределении власти над княжеством наблюдается градация, обычный порядок владения по старшинству, в течение более чем 50 лет, пока один из московских князей не получил от хана ярлык на великое княжение. За это время Москва успела возвыситься и окрепнуть. Что же произошло за эти годы и каковы причины такого быстрого усиления? В ряду причин на первое место, конечно, нужно поставить выгодное географическое положение в середине Северо-Восточной Руси, на дороге между Киевской землей, с одной стороны, и Владимирской и Суздальской — с другой. Это главная, если не единственная, причина быстрого роста Московского княжества. Во второй половине XIII века в Киевской Руси шла страшная усобица между сыновьями Александра Невского Дмитрием Переяславским и Андреем Городецким. Князья приводили на Русскую землю татар, которым было все равно, кому помогать и служить, лишь бы представлялась возможность пограбить и обогатиться за чужой счет. Из-за этого население уходило из Киевской Руси туда, где было безопаснее: на верховья Волги и в бассейн реки Москвы. Тогда это был глухой лесистый край, но зато он был безопасен в смысле татарских нападений. В результате Киевская земля запустела; был упразднен ряд княжеств в бассейне Клязьмы и по Волге; зато появляются новые в бассейне реки Москвы и верхней Волги. Особенно видное место между ними занимают два: Тверское и Московское. Некоторое время между ними происходит соперничество, завязывается борьба за первенство и главенство над остальными землями. Одержало верх княжество Московское. Московский князь воспользовался критическим моментом, когда тверской князь Александр Михайлович не только не смог удержать население от бунта против татар, от избиения татарских баскаков, пришедших для сбора дани, но и сам стал во главе движения. Баскаков заперли в деревянные срубы и сожгли. Тогда хан предпринял большой поход на Тверь, в котором приняли участие и русские князья. После понесенного удара, после разорения от русско-татарского ополчения Тверь уже более не могла оправиться. Тогда Москва осталась без соперников и утвердила свое господство в Северо-Восточной Руси. У московских князей было мною и денег, и войска; они и начинают, благодаря этому, «примышлять» разными способами чужие земли и расширять свои владения. Иногда они просто отнимали уделы у более слабых князей. Так, в 1301 году князь Даниил Александрович Московский напал на рязанского князя Константина и захватил у него Коломну, а в 1303 году Юрий Данилович захватил у смоленского князя Можайск. Кроме того, много княжеских владений было выкинуто на рынок с возрастающим обеднением князей и населения от татарских погромов, вследствие чего князья стали несостоятельными плательщиками «выхода»; в особенности это резко сказалось в потомстве Константина Всеволодовича Рязанского. Известно, что, когда частное лицо оказывается не в состоянии платить необходимые налоги, оно продает свое имущество. Так поступали и князья со своими княжествами: они продавали свои владения по частям или целиком, а сами поступали в разряд слуг московского князя, что в политическом отношении было спокойнее, нежели положение владетельных князей. Бывало иногда и иначе: уделы несостоятельных плательщиков хан передавал московскому князю, который всегда платил исправно. Так были переданы княжества Суздальско-Нижегородское, Муром, Таруса, Мещера; все это — одновременные присоединения.

Московские князья все родились и воспитывались в этой атмосфере стяжательства и соперничества, все выросли в одинаковой обстановке, потому все они были похожи друг на друга как две капли воды и в политике все шли по одному пути.

Успеху Москвы много содействовала «дружная» работа московского боярства. Московские князья и бояре были дружными сотрудниками. Чем более росли владения московского князя, тем выгоднее было у него служить. Бояре других княжеств, видя, как хорошо живется у московского князя, сами переходили на его земли, чтобы радеть о его интересах. Духовенство тоже стало содействовать торжеству московского князя. Оно желало видеть на Руси единого государя, подобно царю Греческому, желало объединения Руси и в церковной организации, вот почему духовенство деятельно помогало всем московским князьям стремиться к объединению власти.

Народные массы тоже тяготели к Москве, потому что думали, что легче содержать одно большое государство, нежели несколько мелких, которые, как известно, всегда стремятся больше великих обременять подданных; кроме того, у московского князя было спокойнее жить: он — друг хана и всегда может предотвратить его гнев и охранить от набегов. Особенные симпатии населения к Москве проявились после первой победы над татарами на Куликовом поле, где московский князь явился со значением национального государя, так как выступил от лица всей земли бороться за ее самостоятельность и свободу.

И действительно, в конце концов из соединения самостоятельных крупных княжеств — Тверского, Смоленского, Рязанского, Новгородского и других — выросло великое национальное государство.

Вот в общих чертах процесс его возвышения и объединения. Первые присоединители волостей, сел и княжеств вовсе и не думали сначала об установлении единодержавия, они хотели лишь увеличить свое семейное достояние, умирая, по-прежнему делили свои владения и выделяли вдовам «опричнину» на «прожиток». Но хотя в первое время тенденции к объединению еще не было, процесс объединения уже совершался. Владения скапливались в руках одного княжеского рода, хотя в пределах этого рода они по-прежнему дробились, и в наследовании частей наблюдалась градация по старшинству. Главной заботой князя было то, чтобы поддержать в своем роде мир и согласие, обеспечить подчинение и повиновение старшему, а для этого ему нужно было дать перевес и в материальном отношении. И так было не в одной Москве. Обычным явлением при делении княжеских владений был излишек «на старейший путь». Этот излишек мало-помалу стал достигать непомерных размеров и подавлять величиной владения других членов княжеского рода. В таком случае у князей начинал уже действовать инстинкт династического самосохранения: желая обеспечить власть за своим родом, князь давал старшему его представителю и необходимые средства для того, чтобы держать в подчинении других князей. Особенно этот инстинкт, хотя в несколько иной, более сознательной форме, проявился у Ивана II, уже в форме стремления к сохранению государства. Однако наблюдается, что этот излишек «на старейший путь» не давал гарантий порядка: во все время княжения Василия Васильевича продолжалась усобица, причем великого князя даже ослепили, татары вторгались и разоряли землю. Вот почему Иван III решил, что борьба возможна лишь тогда, когда великий князь объединит всю Русь под своей властью и сделается единым полноправным государем; поэтому он позаботился сосредоточить выморочные уделы братьев в своих руках, отобрал также мало-помалу уделы и у живых братьев. Старший сын Ивана III, Василий III, был, можно сказать, первым настоящим государем: в его руках оказались 66 городов, то есть две трети всего государства, а на долю четырех его братьев досталась всего только треть, то есть приблизительно 30 городов. Кроме того, он получил и политические преимущества: исключительное право вести дипломатические сношения, чеканить монету и наследовать выморочные уделы братьев. Иван III еще при жизни венчал сына царем и великим князем всея Руси, и этот факт можно рассматривать как установление единодержавия и прекращение древнего суверенного порядка феодальной эпохи. В начале XVI века феодальный порядок прекратил свое существование. Правда, уделы еще оставались, но они уже не были самостоятельными княжествами, а имениями, владельцы которых имели право суда и дани над населением. Это было то же, что и аналогичное право частных вотчинников, которое еще существовало при Иване III, Василии III и даже Иване Грозном. Последним уделом был Углицкий. Сделавшись единодержавным государем великого государства, московский князь почувствовал себя более важной персоной и стал смотреть на себя иными глазами, чем прежде. Это возвышение самосознания сказалось в изменении всей обстановки, придворного быта и в новом титуле. Князь отстроил заново свою столицу, обнес каменной стеной и башнями свою резиденцию — Кремль, построил каменные палаты для приемов и для жилья, развелся со своей прежней супругой и женился на знатной византийской принцессе, завел роскошь при дворе, а в сношениях с другими государями стал называть себя царем, что тогда было равносильно титулу цесаря, кесаря, императора, в смысле независимого властителя. Осмыслить свое новое положение князю помогла тогдашняя церковная интеллигенция, которая внушала князю взгляд на себя как на единого защитника от внешних и внутренних врагов, как на правителя.

Превращение вотчинника в государя всея Руси, в царя всего православного мира вело к изменению отношений князя к обществу, к уничтожению последних пережитков феодальной эпохи, в частности к уничтожению господства договорных отношений с обществом, которые нашли себе наиболее яркое выражение в праве вольного отъезда бояр и слуг. Право отъезда было выгодно до поры московским князьям, потому что отъезд совершался к ним, а не от них, однако вместе с тем они были заинтересованы в том, чтобы удержать военных слуг за собой; поэтому, оговаривая по-прежнему в своих договорных грамотах «а боярам и слугам межи нас вольным воля», московские князья принимали меры, направленные к тому, чтобы не пускать от себя бояр, брали с них записи о неотъезде, и притом с крепким денежным поручительством за их верность от приятелей и родных. Таким образом, например, в 1474 году была взята запись с князя Даниила Дмитриевича Холмского, причем за него поручилось 8 бояр, всего на сумму 8 тысяч рублей. Такие же укрепленные грамоты брались с отдельных лиц и позже, при Василии III и при царе Иване Васильевиче Грозном, причем вошло в обычай брать поручителей даже за тех, кто ручался, то есть поручителей за поручителей. Не довольствуясь этим, московское правительство старалось положить конец переходу и некоторыми общими распоряжениями, и своими договорами с удельными князьями: так, уже великий князь Семен Иванович, сын Калиты, обязал своих братьев не принимать к себе на службу боярина Алексея Петровича и заставил их признать, что волен в нем великий князь и в его жене и в его детях, а Иван III в своем завещании обусловил: «Боярам и детям боярским Ярославским со своими вотчинами и куплями от сына моего Василия не отъехати никуды, а кто отъедет — земли его моему сыну». Так исподволь уничтожалось право вольного отъезда бояр и слуг к своим удельным князьям, так что отъезд мог совершиться лишь в чужое государство, а такой отъезд раньше трактовался как измена. Прежние вольные слуги стали, таким образом, невольными, а невольными слугами по тому времени были холопы. Удельные князья и бояре это сознали и сами стали называть себя холопами и, обращаясь к великому князю, писали о себе: «Холоп твой Петрушка князишка челом бьет тебе». Понятие государя стало, таким образом, соотносительно с понятием землевладельца и рабовладельца. Со всех вотчин стала обязательной служба, и сами вотчины стали средством содержания служилых людей. «А городняя осада, кто где живет, тому туто и сесть», — встречаем в княжеских договорах, значит, нельзя было жить у одного князя, а служить у другого. Мало-помалу московский князь стал искоренять и другие пережитки феодального строя — политические права удельных князей, которые стали его слугами, но в своих вотчинах все еще оставались государями: судили, рядили, собирали подати, имели своих бояр и слуг. Московские князья под разными предлогами начали отбирать вотчины, а владельцев сажать в других местах, но уже без княжеских прав.

Изменилось и отношение московского князя к боярам, своим ближайшим сотрудникам. В удельное время бояре имели большое значение, были сотрудниками и советниками князя, с мнением которых князь должен был считаться и которые, будучи свободны, не сойдясь с князем, не поладив с ним, могли во всякое время отъехать от него на сторону. Теперь князь стал смотреть на бояр как на исполнителей своей воли и налагать опалы и наказания на тех, которые начинали противоречить ему, «высокоумничали», как тогда говорили, то есть шли наперекор князю в своих мнениях и действиях. Таких, впрочем, было мало. Барон Сигизмунд Герберштейн, который посетил Москву во второй четверти XVI века, говорит, что московский государь властью своей превосходит всех монархов Европы, перед всесильным московским великим князем склонялись все головы, смолкали все голоса.

Московский государь, как мы видим, становится самодержавным не только по отношению к другим государям, но и по отношению к подданным. Исчезают вольности и свободы. Московский государь превращается в абсолютного национального монарха. Общественная среда благоприятствовала развитию монархического абсолютизма. Удельная эпоха разбила общество на множество мелких мирков, которые при подвижности населения лишены были внутренней стойкости, — это были отдельные сгустки населения, которые легко рассыпались. Над этими малоустойчивыми мирками московскому властителю легко было утверждать свою власть. Не было солидарных и сильных общественных классов, которые поставили бы предел развитию монархического абсолютизма. У бояр и удельных князей и были шансы сгруппироваться против московского государя: в их руках были военные и финансовые средства и крепостные слуги, но дело в том, что этот общественный класс еще не успел сплотиться и достигнуть солидарности. После постигшего их житейского крушения удельные князья чувствовали себя в Москве чужими и начали соперничать, конкурировать друг с другом, начали стремиться поправить свои семейные дела, опасаться, как бы их не затерли; между ними вошло в обычай местничество, обычай считаться местами по службе и родовитостью. Это не только не сплачивало их, а, наоборот, разъединяло.

Обстановка этих исторических споров и дрязг делала князей неспособными к общественному делу, к дружной деятельности в одном направлении. Что касается самого московского властителя, то он осторожно обращался с опальным общественным классом: до поры великий князь Московский вел политику, которая не затрагивала интересов класса в целом и не возбуждала к дружному противодействию. Первый московский самодержец распространял на отдельных лиц лишение политических прав, имущества и жизни, но не трогал целого класса, поэтому возмущались отдельные лица, а не целый правительственный класс. Боярство проявило политические стремления в сторону известного сдерживания развития абсолютизма лишь в 1553 году. К этому времени абсолютизм уже успел обнаружиться в значительной степени в отрицательную сторону. После полновластного монарха в 1533 году остался ребенок, который не мог пользоваться властью, поэтому власть захватила его мать с фаворитами и некоторыми боярами. Они от имени царя-ребенка делали что хотели и ознаменовали свое правление своекорыстием и несправедливостью, рядом насилий и жестокостей. Самодержавие ребенка сменилось, таким образом, самовластием и произволом боярских фамилий. Самовластие оказалось вредным и тогда, когда власть сосредоточилась в руках дурно воспитанного государя-юноши. Обнаружился недостаток в постоянном и устойчивом учреждении, которое гарантировало бы последовательность и твердость во внутренней и внешней политике и устраняло бы опасность от дикого произвола и беспримерных насилий в правлении. В это время нашлись наверху у царя люди, которые сплотились, чтобы спасти государство от падения. Это были царский духовник монах Сильвестр, царский постельничий Алексей Адашев, митрополит Макарий и некоторые благомыслящие люди из боярской знати, как князь А.М. Курбский и другие. После пожара и мятежа 1547 года, событий, которые произвели сильное впечатление на царя и благодаря которым он впал в удрученное состояние, считая их наказанием за свои грехи, эти люди воспользовались изменением в настроении царя, чтобы повлиять на него и оказать ему нравственную поддержку. С тех пор они составили его постоянный совет, или Избранную раду, и ставили своей задачей ввести текущие дела в настоящую колею. Подумали они и об установлении доброго порядка управления. По их инициативе был составлен новый Судебник, в котором определялся порядок судопроизводства в центре и в областях, доходы и, как основное правило, устанавливалось: «А которыя будут дела новыя, а в сем Судебнике не писаны, и как те дела с государеву докладу и со всех бояр приговору вершатся, и те дела в сем Судебнике приписывати». Предполагалось, следовательно, что закон не есть дело усмотрения одного государя, а совместной его деятельности с думой, постоянным совещательным учреждением при государе. Не удовольствовавшись этим, Избранная рада привлекла и остальные классы населения к участию в управлении. Одним боярам оказалась не по силам задача управлять великим государством.

Внушениям Избранной рады, несомненно, обязан своим созывом первый Земский собор 1550 года. Задачей первого Земского собора предполагалось всеобщее примирение и сложение тяжб и недовольств, накопившихся в обществе за время боярского правления и царского произвола и тирании. Предполагалось выслушать и разобрать все жалобы, удовлетворить все желания.

Внушениями рады созван был и церковный собор, так называемый Стоглавый (по книге «Стоглав» — сборник правил церковного порядка и благочиния, составленный собором), для устроения церкви. Судя по признаниям членов Избранной рады, признаниям, рассеянным в тогдашней литературе (см. «Беседы валаамских чудотворцев»), созыв Земского собора предполагал «в обычай дать царю пользоваться не только от мудрости бояр высокородных, но и всенародных человек, дар бо духа дается не по рождению, а по правости духовной». Так легко установлено было ограничение абсолютизма, благодаря влиянию благомыслящих людей, а не в результате борьбы против него общества. Это ограничение не было закреплено конституционной хартией и было поэтому непрочно и недолговечно. Впоследствии настала еще горшая тирания. Избранная рада, окружив царя опекой, не удержалась на высоте своего положения. Опека приняла мелочный, докучливый характер. Опеке подвергалась не только политическая, но и личная, семейная жизнь царя. Члены Избранной рады не сумели остаться и совершенно беспристрастными и не могли иной раз удержаться от того, чтобы не покровительствовать своим близким. В вопросе о престолонаследии члены Избранной рады заняли положение, которое дало повод царю усомниться в их преданности ему и его семье: и 1553 году они выставляли кандидатуру князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата царя, против Дмитрия I, младшего сына Грозного от Анастасии Романовны, умершего в младенчестве. Все это подготовило разрыв царя с Избранной радой. Смерть Анастасии Романовны нарушила душевное равновесие царя: он обрушился на боярский класс, стал истреблять без милости своих прежних советников, однако он не считал все-таки возможным удалить их вовсе от управления государством. Тут ясно сказалось сознание идеи государства: государство есть не простая княжеская вотчина и должно быть управляемо не просто единой царской волей, а советом бояр и всей земли; но править вместе с боярами царь не мог и решил поделиться с ними: он выделил и известную часть государства в свое единоличное распоряжение, а остальную отдал боярам. Государство разделилось на опричнину и земщину. В опричнину отошел ряд волостей и городов, по преимуществу в центральных и северных уездах (Вязьма, Козельск, Суздаль, Галич, Вологда, Старая Русса, Каргополь и др.). Владение особой частью царь оставил за собой и стал называться просто московским князем, сняв с себя даже титул царя, а остальную землю предоставил в управление боярам, поставив им даже особого царя — крещеного татарина князя Симеона Бекбулатовича. Но затея этого обособления не могла удаться. Даже современниками она рассматривалась как комедия, и бояре не могли отнестись к этому делу серьезно и по-прежнему в больших делах обращались к царю, а Грозный, забывая, что он уже не царь, а просто Иван, князь Московский, отдавал приказания боярам «сидеть» с ним вместе о делах и решать всем «сообча». Опричная часть не составила особого государства уже потому, что опричные владения не были сосредоточены в одном месте, а были разбросаны в разных мостах и сносились с земщиной по необходимым общим делам: военным, ямским, дипломатическим, так что вскоре и сам царь перестал смотреть на опричнину как на нечто отдельное, а стал в ней видеть простое учреждение для борьбы с внутренними врагами, учреждение, которое помогало ему утверждать свою власть в государстве. С помощью этого своего рода корпуса жандармов Грозный стал истреблять бояр, боярские ряды поредели. Многие княжеские и боярские вотчины были конфискованы, владельцы их были заменены другими. Таким образом, произошла перетасовка землевладельцев, причем прежние удельные князья и бояре, которые должны были выйти из своих старых гнезд на новые земли, уже не могли там, конечно, приобрести такого уважения и авторитета в глазах населения, как у себя в прежних вотчинах. К этому политическому разгрому присоединились и неблагоприятные экономические условия, которые разорили массу боярства: с половины XVI века занятие новых плодородных земель на востоке и юге вызвало усиленный отток землевладельческого населения из центральных областей Московского государства, где расположены были вотчины князей и родовитых бояр, на окраины в казанские и астраханские земли, в дикие поля и южные степи.

Таким образом, не стало сильной аристократии, которая могла бы помешать торжеству развивающегося монархического абсолютизма. При Грозном, по сравнению с правлением великого князя Василия III, сделала большие успехи идея ограниченной монархической власти, но средств осуществить ее оказалось еще меньше, чем прежде.

Глава третья

Выше мы рассматривали, как удельная княжеская вотчина князей Данилова рода исподволь превратилась в Великорусское государство.

В этом государстве начинает быть заметной государственная идея, то есть не только у правительственного класса, но и у самой государственной власти возникает мысль о том, что государство есть не вотчина, не частное имение, а общественное установление, которое должно жить интересами общества как такового. Эта идея выразилась в учреждении опричнины и в противопоставлении опричнины земщине.

Царь Иван Васильевич по своим привычкам и наклонностям, взглядам и убеждениям был способен быть только вотчинником, а не государем, поэтому он отделил себе удел в частное владение, а остальное государство отдал боярам земским и противопоставлял его своему уделу как самодовлеющее установление. Это сознание, то есть сознание, что государство есть самодовлеющее установление, сказалось и в устройстве местного управления XVI века.

До этого времени Московское государство в этом отношении представляло вотчину. Сотрудники московского князя, бояре, были его приказчиками, которые заведовали отдельными статьями обширного княжеского хозяйства. Таковы были разные «путные бояре» — дворецкие, чашники, стольники, ловчие, сокольники и прочие. К этим приказчикам принадлежали и те лица, которые чинили суд и управу в городах и волостях, то есть наместники и волостели. Сама эта управа и суд рассматривались не как государственные функции, а как хозяйственные статьи, как источники дохода.

И наместники, и волостели посылались по городам и волостям не в интересах общества, а для извлечения доходов с населения, часть которых шла князю, а часть составляла их кормление. Конечно, тут заключались и некоторые элементы государственного управления, но, во всяком случае, они стояли не на первом плане. Вообще областные чиновники были не столько правителями, сколько приказчиками, и с этой точки зрения они и рассматривались главным и преимущественным образом. Из этих же приказчиков слагался и правительственный совет князя, его дума, обсуждавшая всякие дела, не только хозяйственные, но и государственные. Особых лиц или учреждений для заведования государственными делами тогда не было, да и самих правительственных дел было так немного, что князь легко управлялся со всеми этими делами со своими сотрудниками, хозяйственными чиновниками. В удельную эпоху учреждений вообще не было, при небольших размерах княжеств легко было обходиться и с отдельными лицами, которым обыкновенно поручались дела, и не было нужды создавать присутственные места — канцелярии, архивы и пр. Но положение дел совершенно изменилось, когда Московское княжество превратилось в Великорусское государство: государственных дел оказалось тогда великое множество, и явилась нужда поручить заведование ими должностным лицам, а при них учредить канцелярии. Тогда появляются целые учреждения — так называемые приказы — для заведования государственными делами: Разряд, или Разрядный приказ, заведовал служебными делами и вел списки служилых людей; Посольский приказ ведал дипломатические сношения, переводил бумаги, получаемые от иностранных государств, сам составлял документы для отсылки за границу; Поместный заведовал раздачей поместий и регистрацией их; возникли также приказы Стрелецкий, Пушкарский, Судные приказы, Ямской, Челобитный и финансовые приказы — Большого дворца и Большого прихода. Выросли такие учреждения, которые мы назовем теперь с полным правом министерствами, учреждения, которые ведали исключительно государственные дела, которых в Московском государстве стало теперь великое множество. Центральное управление усложнилось, организовалось в систему учреждений, которые стали обслуживать не личные хозяйственные интересы государя, а интересы государства, страны, народа.

Аналогичные изменения произошли и в организации местного управления в XVI веке. В удельную эпоху на первом плане имелось в виду кормление княжеских слуг, извлечение доходов из управления. Пока эти доходы были невелики, система кормлений не расходилась особенно с интересами общества. При незначительных размерах государства вся судебно-административная и финансовая деятельность местных правителей совершалась на виду у центральной власти, а население всегда имело возможность бороться с проявлением произвола подачей жалоб князю, а если жалобы не доходили, то просто уходом в другие княжества. Но совершенно изменилось положение вещей, когда расшатались прежние удельные обычаи, а новые еще не установились. С объединением Руси, по народной пословице, «до Бога стало высоко, а до царя далеко», тогда и система кормлений перестала удовлетворять общественным задачам и быстро превращалась в систему административного произвола и злоупотреблений. Тогда и со стороны центрального правительства предпринимается ряд мер в центральном и местном управлении, мер, направленных на ограждение интересов общества. Дело началось с того, что правительство начало выдавать отдельным уездам и волостям особые уставные грамоты, а наместникам и волостелям такие же грамоты, где определялась их будущая деятельность, их права, порядок судопроизводства и доходы с населения, на которые они имели право. Но так как уставных грамот не хватало для всего государства и их было трудно выдавать отдельным волостям и городам, то для того, чтобы регулировать деятельность наместников и волостелей, в конце XV века при великом князе Иване III издан был Судебник, исправленный и дополненный потом при Иване Васильевиче Грозном в 1550 году, была, так сказать, написана одна уставная грамота для всего государства; впрочем, те местности, которые уже получили отдельные уставные грамоты, продолжали руководиться последними, так что Судебник явился дополнением к уставным грамотам отдельных областей. Судебник 1550 года более подробно и тщательно определял порядок судопроизводства и размер судебных пошлин, чем уставные грамоты. Но и этого оказалось недостаточно. Наместники и волостели, как и кормленщики, больше всего заботившиеся о сборе своих доходов, а потому заинтересованные в умножении судебных дел всякого рода, пассивно относились к умножению преступлений, не проявляли должной инициативы и энергии в ограждении общества от разбойников, воров и всяких лихих людей. В Москву поэтому стали со всех сторон приходить жалобы на нерадение и попустительство наместников и волостелей. Правительство вняло этим жалобам и жаловало отдельным обществам и селениям право самих «лихих людей меж себя обыскивать и казнить», не водя на суд к наместнику. Для этого дела все землевладельцы уезда — князь, дворяне, дети боярские, духовные лица, крестьяне — должны были съезжаться вместе и выбирать губного старосту из местных дворян и детей боярских и их помощников, губных целовальников, присяжных, которые крест целовали, — из крестьян. Эти выборные власти составляли полицейское учреждение, так называемую губную избу, где делопроизводство велось губными дьяками.

Когда же и все эти предпринятые правительством меры не привели к цели, а злоупотребления наместников и волостелей чрезвычайно развились, так что искоренить их уже оказалось невозможно, правительство попросту уничтожило наместников и волостелей в большей части городов и волостей и предоставило самому населению избирать «старост излюбленных, которых себе крестьяне меж себя излюбят и выберут всею землею». Этой мерой бы пожалован земский суд отдельным общинам. Этот суд состоял из излюбленного головы и старосты, выбираемых посадскими людьми и черными крестьянами. Земские дьяки и лучшие люди, целовальники, выбирались в количестве от десяти до двенадцати. Эти целовальники, лучшие люди, назывались также земскими судьями и судейками. Полицейские обязанности при судьях несли выборные в каждом обществе сотские, пятидесятники, десятники и т. д. Вводя земские учреждения, правительство отменяло наместников и волостелей, но не отменяло наместничьих кормов, а лишь перелагало их на оброк, который было поручено собирать самим выборным и отвозить в Москву, причем оброк взимался уже не натурой, а деньгами.

Итак, идеи общественного блага начинают выдвигаться и в устройстве местного управления на первый план. Уже в XV веке Московское государство, поглотив в себя всю Великую Русь, значительно отошло от удельной вотчины. Князь начал видеть в нем не одну только свою собственность, но и общественную земскую организацию, и в управлении стал руководиться не одними своими владельческими интересами, но и интересами управляемого общества, создал для обеспечения этих интересов ряд учреждений, как в центре, так и в областях, и дал им известные права. Так эволюционировал политический строй Северо-Восточной Руси вместе с объединением ее в одно государство. Главной задачей этого государства сделалась охрана его от внешних врагов. Эта задача при ограниченной территории не встречала затруднений. Теперь же она сделалась очень сложной и трудной. Для выполнения ее Московское государство поспешило организовать военные силы общества, постаралось навербовать многочисленный военно-служилый класс с тем, чтобы он взял на себя задачу обороны государства, задачу, которая падала ранее на все население. Теперь населению уже было не под силу нести эту обязанность, обнаружилась нужда в разделении труда: нужно было определить, кому пахать, а кому с ружьем стоять на страже. Так и построилось Московское государство. Оно выбрало в состав старых общественных классов подходящие элементы, служившие в удельное время в войске; таковыми были прежде всего дети боярские. Впоследствии оно пополнило контингент прежних служилых людей другими элементами: дворянами и разными слугами дворцовыми; кроме того, правительство верстало в службу казаков, жалуя их в дети боярские, а также и крестьян. К концу XV века военно-служилый класс Московского государства стал уже очень многочисленным. По свидетельству Флетчера (английский посол), численность его простиралась до 80 тысяч человек, а по туземным известиям, до 400 тысяч человек. Из них, по свидетельству Флетчера, 12 тысяч человек было пеших стрельцов, а остальные служили в коннице. Кроме стрельцов для гарнизонной службы вербовались охочие люди из тяглого, посадского, главным образом, населения. Эти служилые люди по прибору носили разные названия: пищальники, пушкари, затинщики и пр.

Большая часть людей военно-служилого класса не имела земель; правительство наделило их землей в пожизненное пользование на поместном праве. Поместьями же, за неимением других средств, наделяло оно и новые поколения служилого класса. Так слагалось служилое поместное землевладение. Это обстоятельство влекло за собой, в свою очередь, важные последствия для народной массы, для земледельческого населения. Раньше уже говорилось, что в эпоху татарских погромов многие мелкие землевладельцы стали перехожими арендаторами чужой земли. В дальнейшем крестьянское землевладение реставрировалось туго вследствие крайнего обеднения народной массы, а также и того, что земли захватывались крупными землевладельцами, боярами, сильными людьми.

С образованием Московского государства обеднение народной массы еще более усилилось, потому что правительство захватывало огромную массу земель в раздачу служилым людям.

Таким образом, поместная система и организация служилого класса стала служить новой помехой для развития крестьянского землевладения. Оно даже поглощало его, так как правительство раздавало не только пустые земли, но и заселенные крестьянами.

Поместная система создавала удобные условия для экономического и юридического закрепощения крестьян: деваться им после татарского погрома было некуда, на пустых землях нельзя было осаживаться без хозяйственного инвентаря; зато можно было садиться на земли, заселенные помещиками и вотчинниками, которые, получив поместья, всякими льготами, ссудами на хозяйственное обзаведение старались заманить к себе крестьян-земледельцев. Им самим были необходимы рабочие руки, так как с пустых земель они не могли содержать себя и своих вооруженных слуг. Крестьяне шли на земли помещиков, должали им, заживались подолгу и превращались в старинных засидевшихся крестьян, которые, по общему правилу, не могли уходить от своих владельцев. Это правило стало устанавливаться еще в удельную эпоху. Обязанные платить подать хану и отвечая перед ханом за исправное поступление «выхода», князья уговаривались между собой «не перезывати и не перенимати друг от друга людей тяглых или письменных», то есть крестьян-старожильцев и записанных в писцовые книги. Жалуя земли монастырям, князья и с ними заключали те же условия. Массовая раздача земель в поместное владение при организации военно-служилого класса содействовала прикреплению крестьян. Льготы в платеже податей, которые давали служилые люди крестьянам на своих землях, вызвали усиленный отток крестьян с дворцовых и черных земель. Тогда правительство устанавливает общим правилом прикрепление всех крестьян-старожильцев черных и дворцовых волостей к своему тяглу. С ростом поместного землевладения опасность лишиться крестьян и дохода с них стала угрожать не только черным волостям, но и вотчинам бояр и церковным имениям; особенно эта опасность давала себя чувствовать в местностях с плодородной почвой: там между землевладельцами должна была прямо возникнуть борьба за рабочие руки. Поэтому вотчинники, бояре и монастыри начали хлопотать перед правительством о получении для себя грамот, которые давали им право не пускать от себя крестьян, а беглых сыскивать и возвращать. Раз правительство держалось того же правила в отношении своих черных волостей, оно не могло не признать его и за землями монастырей и частных владельцев.

Итак, раздача поместий, размножение частных имений ускорило процесс прикрепления крестьян к земле. Мало того, одновременно с прикреплением развивался успешно и другой процесс — процесс закабаления народной массы, превращения мелких земледельцев в холопов. Чтобы иметь больше прав на труд земледельцев, помещики, пользуясь задолженностью крестьян, стали обращать их в холопов, брать с них «служилыя кабалы». Энергия землевладельцев в этом отношении вызывалась стремлением оградить себя от тяжести лежавших на них самих повинностей. Можно сказать, что великая государственная постройка ложилась тяжелым гнетом на народную массу, служившую для нее фундаментом. Главное неудобство заключалось в том, что эта тяжесть оказалась чрезвычайно большой, что обнаружилась перегрузка, и Московское государство чуть не рухнуло по окончании государственной отстройки.

Вот к каким результатам привело построение такого громадного государства в Северо-Восточной Руси: создано было огромное государство, но с разбросанным, неорганизованным помещичьим землевладельческим классом, неспособным к организованной политической самодеятельности в большом масштабе уже потому, что само земледелие носило подвижный, неустойчивый характер. Прежняя крупная политическая организация была разрушена, а новая еще не народилась, общество переживало еще удельную рознь и могло держаться в порядке лишь силой центральной власти. Вследствие этих ненормальных условий в Московском государстве накопилось много недовольных элементов из среды тех, которые подверглись юридическому и экономическому закрепощению. Все благополучие государства зависело только от силы центральной власти, а она была неспособна для этой роли, хотя и достигла тогда удивительных размеров. Поэтому в начале XVII века и начинается в Московском государстве «великая разруха» или «смута».

Великая разруха в Московском государстве началась с момента прекращения династии князей-собирателей. Этот факт не был простой случайностью: прекращение династии Рюриковичей было естественным финалом ее выродившегося абсолютизма. Дело началось с того, что царь Иван Васильевич убил собственного старшего, способного царствовать сына Ивана. Об этом событии мы знаем по разным источникам: Псковская летопись передает, что царевич однажды горячо заспорил с отцом о том, что необходимо подать помощь Пскову, который в то время был осажден Баторием, царь в это время уже не мог терпеть «встреч», то есть возражений: ткнул сына в гневе посохом в висок и пробил ему черепную кость на виске. По другим известиям, царевич заступился за жену, которую старик свекор избил за неисполнение правил придворного этикета.

Смертью царевича Ивана открывался путь к престолу третьему сыну Грозного, Федору, от Анастасии Романовны. Но царь Иван Грозный, с юности не знавший удержу своим страстям, передал ему очень дурную наследственность. Царевич Федор рос хилым созданием и в физическом, и в нравственном отношении: низкого роста, с опухшим лицом, нетвердой походкой и с вечной улыбкой на лице, он производил впечатление одного из тех людей, которых называли тогда юродивыми, то есть был физическим и нравственным уродцем. Родившаяся от такого отца дочь умерла уже в первый год своей жизни, а больше у него детей уже и не рождалось. Следовательно, дорога к престолу открывалась царевичу Дмитрию, младшему сыну Грозного, от седьмой жены, Марии Нагой; но Дмитрий попал в такие условия, которые не допускали его до престола: он был сыном седьмой жены, в сущности, незаконный уже сын Грозного; царевич был как бы живым укором его памяти, а потому его поспешили убрать из Москвы подальше, дав ему в удел отдаленный Углич, где Дмитрий и жил со своей матерью (Дмитрий и был последним удельным князем на Руси). Этого требовало простое приличие: ведь нельзя же было держать такого человека при дворе. Царевич уже с малых лет проявлял неприязненные чувства к боярам. Флетчер сообщает, что, по отзывам близких людей, царевич обещал быть похожим во всем на своего отца. Рассказывали, что царевич любил смотреть на мучения животных.

Другие источники передают о нем и более яркие факты, характеризующие его отношение к боярам. Буссов рассказывает, что однажды Дмитрий наделал из снега чучел, назвал их именами знатнейших московских бояр, рубил им головы своей саблей и приговаривал, что так он будет поступать с недругами своими — боярами, когда займет московский престол. Авраамий Палицын пишет, что из Углича сообщали в Москву, будто Дмитрий враждебно настроен к боярам и особенно к Борису Годунову. И этому свидетельству мы, конечно, вполне можем верить. Царевич действительно по-детски мог выражать чувства, которые вызывались в нем окружающими его людьми, и эти чувства в будущем не обещали ничего хорошего боярам, особенно тем из них, которые, как говорилось, были приставлены к нему для береженья, на самом же деле для стереженья и на которых прежде всего должна была обратиться ненависть матери царевича и его самого как на тюремных сторожей, дозорщиков и утеснителей. Флетчер в год смерти царевича Дмитрия писал, что жизнь его (Дмитрия) в опасности от тех, кто имеет виды на престол, так как в случае бездетной смерти царя он останется единственным наследником. Слова Флетчера оказались пророческими: в то время, когда Флетчер писал об этом, Дмитрий был убит. Трудно теперь сказать, кто был истинным виновником его смерти. Быть может, в этом виноваты были приставы, так как им прежде всего грозила опасность со стороны Дмитрия при вступлении его на престол, и, кроме того, они могли надеяться на безнаказанность вследствие сочувствия со стороны московских бояр, которые тоже желали избавиться от Дмитрия. Впоследствии в убийстве царевича Дмитрия обвиняли Бориса Годунова, и до сих пор все еще идет спор об этом среди историков. Мы должны признать, однако, что спор этот неразрешим, потому что все это дело представляет собой, в сущности, судебное следствие, и если уж по горячим следам бывает трудно разобраться в таких делах, то через несколько столетий тем более трудно воспроизвести все и сказать определенно, кто был душой всего этого предприятия. По-видимому, обвинение действительно падает больше всего на Бориса. Некоторые определенно считают его убийцей: так, например, думал Карамзин, так думал и Пушкин со слов Карамзина. То же самое получается, если мы будем рассматривать дело со слов официальных актов об избрании царя Михаила Федоровича на царство, но тут, может быть, мы опять-таки наталкиваемся на обычный случай поспешного умозаключения. Быть может, Годунов и мог бы наследовать престол по смерти Федора, но весьма возможно, что он все-таки не был виновнее других бояр, которые тоже постарались замять дело, тоже «ни во что вменили кровь невиннаго младенца», по словам Авраамия Палицына. С другой стороны, мы не можем с такой уж уверенностью и оправдать Годунова, как это делает, например, Погодин. Не нужно все-таки забывать, в какой обстановке вырос Годунов: ведь он воспитывался в школе опричнины, был родней Малюте Скуратову, близким человеком Грозному, и мы имеем основание думать, что Годунов не отличался и особенно развитым моральным чувством, так что нет ничего невозможного в том, что он и был тем злодеем, который совершил это дело. Одно несомненно: мы слишком удалены, поэтому не можем расследовать дела вполне и сказать определенно, виновен Годунов или нет.

Как бы то ни было, но династия князей-собирателей прекратилась, и Московское государство испытало сильное потрясение. Прекращение династии редко когда проходит без потрясений, а в Московском государстве они должны были быть сильнее, чем где-либо. Как раз в момент прекращения династии в Московском государстве происходило сильное общественное брожение: все общественные группы были недовольны своим положением и ходом дел в государстве. Источником общественного недовольства был выродившийся абсолютизм, ярким представителем которого являлся Иван IV. Мы не будем добираться сами до коренных причин этого общего недовольства, а послушаем лучше, что говорят современники, вдумчивые, объективные наблюдатели. Я разумею опять-таки Флетчера, который писал: «Низкая политика и варварские поступки царя Ивана так потрясли все государство и до того возбудили общественное недовольство и непримиримую ненависть, что все может кончиться не иначе, как общим восстанием». Отметив улучшение правления при Федоре, Флетчер все же характеризует его как правление тираническое. «Правление у них чисто тираническое, — говорит он, — все действия клонятся к пользе и выгоде одного царя, и притом все это достигается варварскими способами: подати и налоги вводятся без справедливости, дворяне и мужики — только хранители царских доходов. Едва только они успеют нажить что-нибудь, как все переходит тотчас же в царские сундуки». Эта тирания, по замечанию Флетчера, давала полную свободу для угнетения низших классов общества высшими. Впрочем, дворяне при общем угнетении пользуются несправедливой и неограниченной свободой повелевать, особенно же в тех местах, где дворянам принадлежат еще особые права по управлению. «Нет слуги или раба, — пишет он, — который бы больше боялся своего господина, как здешний простой народ боится царя и дворянства. Здесь каждый — раб, и не только в отношении царя, но и в отношении чиновников и военных; что касается движимости и другой собственности народа, то она принадлежит ему только по названию и ничем не ограждена от хищений и грабежа, и не только высших властей, но и низших чиновников, даже простых солдат».

Широкий произвол и угнетение народной массы отразились своеобразными последствиями и на экономическом развитии народа: чрезмерные потрясения, которым подвергались простые люди, лишили их бодрости и охоты заниматься промыслами, при более или менее успешном ведении дела была опасность лишиться не только имущества, но и самой жизни. При таких условиях заниматься промыслами, конечно, было мало охотников. Вот почему народ, по природе способный и трудолюбивый, стал предаваться лени и пьянству. «Бродяг и нищих у них, — пишет Флетчер, — великое множество. Голод и нужда изнуряют их до того, что они просят милостыню прямо отчаянным образом: „подай или зарежь, подай или убей меня“, — говорят они. Это угнетение наложило печать на нравы и на характер народа:

видя жестокости начальников, подчиненные бесчеловечно относятся друг к другу, самый низкий мужик, готовый лизать сапоги дворянина, — несносный тиран для своих подчиненных, как только их получит. Всюду грабежи, убийства, жизнь человека здесь нипочем, развилась лживость, слову нет никакой цены, для выгоды готовы на все. Административное и социальное угнетение вытравило и здоровое национальное чувство народа, он хочет вторжения чужой державы как избавления от тирании». Таково в общих чертах свидетельство современника — иноземца и, следовательно, вполне беспристрастного наблюдателя. В этом брожении всех общественных элементов и скрывалась причина великой разрухи, которая обусловила нравственное разложение общества, вызвала те чувства социальной ненависти и вражды, ту жестокость и лживость, которые играли такую видную роль в Смутное время. Наблюдалось падение здорового национального чувства: миру люди предпочитали измену стране и предавались врагам. Флетчер является великим комментатором событий, которые развернулись вслед за тем, как он был в Москве. При такой общей разрухе благополучие государства было непрочно: оно держалось только по инерции, опиралось еще пока на целость традиционной царской власти, которая скрепляла государство. Как только она распалась, заколебалось и чуть было не распалось само государство, если бы не было поддержки снизу, со стороны общественных классов.

После падения династии государство продержалось еще некоторое время.

По смерти Федора московский престол достался шурину царя — Борису Годунову. Еще при жизни Федора Годунов сделался первым человеком в государстве. За границей и дома он пользовался большой популярностью. В Англии его называли «лордом-протектором», наместником; в России — «печальником земли русской», дворцовым воеводой, боярином, конюшим и «держателем царств Казанского и Астраханского». Еще правителем Борис имел официальное право писать от своего имени грамоты иностранным государям, иноземные посольства искали аудиенции у него, при царских приемах иностранных посольств он стоял у царского трона и держал в руках «царского чину яблоко золотое», символ власти — державу, а его собственные приемы были копией царских. Такой человек, конечно, должен был приобрести большие материальные и моральные средства, чтобы получить престол. По сообщению Флетчера, годовой доход Бориса равнялся 100 тысяч рублей, и он мог выставить в поле целую армию слуг со своих земель. Борис снискал себе популярность среди простого народа «своим правильным и крепким правлением, разумом и правосудием». В правление Бориса общество отдохнуло от ужасов террора. «Умилосердись Господь Бог на люди своя, — пишет один современник, — и возвеличи царя и люди и повели ону державствовати тихо и безмятежно… и дарова всякое изобилие и немятежное на земле русской пребывание и возрастание велиею славою. Начальницы же Московского государства, княже и бояре и воеводы и все православное христианство начата от скорби утешатися и тихо и безмятежно жити».

Это свидетельство современника подтверждает голландец Исаак Масса. «Состояние всего Московского государства, — пишет он, — улучшилось, и народонаселение увеличилось; Московия, совершенно опустошенная и разоренная вследствие страшной тирании покойного великого князя Ивана и его чиновников, теперь, благодаря преимущественно доброте и кротости князя Федора, а также благодаря способностям необыкновенным Годунова, снова стала оправляться и богатеть». Даже по словам Авраамия Палицына, врага Годунова, «Борис о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся и таковых ради строений всенародных всем любезен бысть». Понятно, что Борис, как никто другой, мог бы угодить народу, но обстоятельства воцарения его были таковы, что ему пришлось вступить на престол только после борьбы с соперниками, и с соперниками очень серьезными, которых успокоить было нелегко. Литовский пограничный староста (нечто вроде военного губернатора) Андрей Сапега еще в январе 1598 года сообщал литовскому гетману К. Радзивиллу, что на московский престол есть четыре кандидата: Борис Годунов, Федор Иванович Мстиславский, Федор Никитич Романов и Богдан Яковлевич Бельский, и что больше всех шансов у Ф.Н. Романова. Позже эта кандидатура пошатнулась. Сапега передает, что, когда Годунов спрашивал умирающего Федора в присутствии Ирины и Ф.Н. Романова, кому быть на престоле, Федор сказал: «Ты можешь быть великим князем, если только тебя изберут единодушно, но я сомневаюсь, чтобы тебя избрали, так как ты низкого происхождения», и указал на Романова, говоря: «Если его изберут на престол, пусть удержит тебя при себе». Между претендентами, естественно, должна была завязаться борьба, и отголоски этой борьбы были слышны за границей. Сапега писал, что у Бориса идут ссоры с боярами, которые упрекают его в убийстве царевича Дмитрия и в отравлении царя Федора, что Ф.Н. Романов однажды в пылу благородного негодования бросился с ножом на Годунова и тот после этого перестал бывать в думе. Сам Борис, как говорят источники, перед своим избранием на престол агитировал в свою пользу. В Германию писали из Пскова, что там чиновники Годунова агитировали за его избрание. Дьяк Иван Тимофеев в своем сказании говорит, что Годунов «всю Москву наполнил клевретами и подчинил себе даже патриарха». По свидетельству Буссова, у Бориса было много агентов, через которых он узнавал о том, как к нему относятся в разных углах государства. Буссов рассказывает, что Ирина, сестра Бориса, собирала каких-то сотников, пятидесятников, стрелецких голов и подкупала их в пользу брата, а сам Борис подкупал монахов, вдов и сирот, которые славословили его народу. В «Повести о Самозванце» (1606) рассказывается, как сгоняли народ на площадь перед дворцом для избрания Бориса на царство и как приказывали, чтобы все «с великим кричанием вопили и слезы точили». Но, конечно, своим избранием на престол Борис был обязан главным образом своей популярности. Земский собор, составленный в большинстве из московских служилых людей и духовенства, избрал Бориса. Бояре хотели было взять с него ограничительную запись, но Борис просто отмолчался, они не посмели настаивать — так он и вступил на престол самодержцем.

Глава четвертая

В 1598 году был избран на русский престол Борис Годунов. Так как Годунов был фактическим правителем государства уже при царе Федоре, то казалось бы, что царствование Бориса Годунова явится продолжением царствования Федора, но на деле вышло иное. Возбуждение страстей, вызванное избранием на царство Бориса Годунова, не улеглось. Борис не мог забыть своих счетов с боярами, не мог забыть того, что Романовы сами искали царства. Противники Годунова, в свою очередь, не могли забыть того, что он им не только не ровня, но значительно ниже их по происхождению. Нашлись люди, которые стали разжигать эту вражду, натянутые отношения между царем и боярами все обострялись и разрешились опалой на Романовых. Ф.Н. Романов и жена его были пострижены, а остальные Романовы разосланы по дальним городам в ссылку. Пострадали также их родственники и друзья, князья Сицкие, Черкасские, Репнины и думный дьяк Василий Щелкалов, пострадал и Богдан Яковлевич Бельский, который сам метил в цари. Мы не знаем ближайших причин, которые вызвали опалы, но можем о них догадываться. Есть указания на то, что Борис встречал со стороны бояр не только пассивную неприязнь, но и активные попытки к его низвержению. Однако открытым путем это осуществить было трудно, так как Борис был все-таки утвержден на престоле всенародным избранием, сделался царем по усиленным мольбам «всех чинов государства», так что его мог свергнуть только прирожденный наследник, царь «Божьей милостью», имеющий права на престол по самому своему происхождению. Любопытно, что такой царь имелся уже в самый момент избрания Бориса. В 1598 году, в год смерти царя Федора и в разгар избирательной борьбы за престол, литовский наместник Андрей Сапега писал в Вильну, что «будто бы по смерти великого князя (Федора) Годунов имел при себе своего друга, во всем очень похожего на покойного князя Дмитрия, и что будто из-за него у Бориса были большие неприятности с боярами, особенно с Ф.Н. Романовым». Появление мнимого Дмитрия в Москве было встречено с большим изумлением. Быть может, это и был Гришка Отрепьев, холоп бояр Романовых. Первоначально, может быть, им хотел воспользоваться сам Годунов, на случай, если бы счастье улыбнулось Федору Никитичу; ведь известия, которые сообщает Сапега, очень странны: он пишет, что этот неизвестный был в дружбе с Борисом. Когда Годунов был избран на престол, то друг ему, естественно, больше не понадобился и даже перестал быть для него безопасным, поэтому Борис мог заботиться лишь о том, как бы от него отделаться. Тогда Гришка (будем называть его так) укрывается от Бориса в Чудов монастырь и постригается «в чернцы», но с врагами Бориса продолжает поддерживать сношения. По известиям летописи, он «у князей Черкасских в их благодатном доме бывал и от князя Ивана Борисовича Черкасского честь большую приобретал». Теперь мысль о самозванце возникает уже в этом кругу, куда прилепился Отрепьев. Некоторые обстоятельства показывают, что самозванца готовили именно Романовы: Борис начинает изводить Романовых именно с момента появления самозванца в Литве. С предположением о том, что именно Романовы выдвинули первого самозванца, вполне согласуется и тот факт, что Лжедмитрий, утвердившись в Москве, поспешил осыпать Романовых милостями. Тут, безусловно, имели значение не родственные чувства, а чувство благодарности за оказанную Романовыми поддержку. На то, что Романовы принимали участие в авантюре первого самозванца, указывает и поведение Федора Никитича Романова в Антониевом Сийском монастыре, куда он был заключен Борисом. Сначала царю доносили, что старец Филарет все время находится в удрученном состоянии, ни о чем не говорит, вспоминает лишь о жене и детях и просит Господа Бога, чтобы Он поскорее прибрал их к себе. Позже получались известия иного рода: говорили уже, что старец Филарет живет в монастыре не по монастырскому чину: смеется неведомо чему, толкует о мирском, к старцам жесток стал, все ругает их и приговаривает: «Вот увидите, каков я впредь буду». Перемена в настроении была, очевидно, вызвана успехами Лжедмитрия. Филарет получил ободряющие вести, почувствовал, что удалась их затея, почувствовал близость освобождения, и в нем снова проснулся жизнерадостный московский боярин.

С предположения о том, что Лжедмитрий начал свою авантюру по инициативе недругов Бориса, переходим к вопросу о самой личности самозванца. Прежде в литературе по этому вопросу господствовала официальная традиция: признавалось, что самозванец был именно Гришка Отрепьев, родом из галицких детей боярских, послушник Чудова монастыря. Эта традиция вела свое начало от манифеста Годунова, который он опубликовал тотчас после появления самозванца и в котором указывал, кто такой этот самозванец.

Впервые эта традиционная версия о самозванце была заподозрена Костомаровым. Разобрав известия о первом самозванце, Костомаров пришел к заключению, что он — человек западнорусский, не москаль, так как для москаля он был слишком боек, образован, слишком отрешился от всего московского, был передовым человеком своего времени, каких было много в Западной Руси. Другими далее указывалось на то, что Лжедмитрий не знал московского обычая, не мог, например, даже истово приложиться к иконе. Потом домыслы продолжали развиваться дальше, фантазия исследовательская все разыгрывалась, начали уже доказывать, что появившийся самозванец — на самом деле не самозванец, а действительный Дмитрий, которого друзья с малолетства еще увезли в Польшу. Такое мнение встречаем, например, у графа Шереметева, знаменитого исследователя русской старины. Но за последнее время в исторической литературе снова возобладала старинная официальная версия. Много сделал для ее реставрации ученый иезуит отец Пирлинг. Он предпринял целый ряд исследований, которые и объединил потом в одном труде под названием «Россия и Св. Престол». Эти исследования он предпринял с целью выяснить отношения между русским правительством и папским престолом и в связи с попытками установить унию в России. Попутно он обратился и к вопросу о событиях Смутного времени, в которых Папская курия принимала большое участие.

Пирлинг обратил внимание главным образом на одно обстоятельство: странно было, что Годунов, у которого полицейская часть была поставлена так хорошо, который всюду имел своих агентов, не мог узнать достоверно, кто такой самозванец. Ведь слова манифеста Бориса являются результатом действительных изысканий. Далее, в 1611 году на литовском сейме литовский канцлер Лев Сапега определенно говорил, что первый самозванец — Отрепьев. Наконец, сохранились письма Лжедмитрия I, которые подвергли филологической критике польские ученые Петербургского университета Бодуэн де Куртенэ и С.Л. Пташицкий и пришли к выводу, что они писаны лицом великорусского происхождения, человеком, который плохо знал язык и писал под чужую диктовку.

Итак, эта странная версия является и наиболее правдоподобной.

С выступлением Лжедмитрия на сцену политической жизни борьба за московский престол выходит из тесной сферы придворного боярства, она усложняется: в нее постепенно втягиваются и другие слои населения, отчасти по импульсу сверху, когда их привлекают как военную силу, отчасти и в своих целях и интересах. Таким образом, придворная усобица переходит в социальную борьбу.

Ранее других в борьбу вмешивается население Северской и Польской Украины, то есть население бывшего Чернигово-Северского княжества и степной окраины Московского государства, городов, стоявших на границах Дикого поля. Это население состояло из разного сбродного люда, недовольного политическим и социальным положением, ушедшего сюда из внутренних областей искать лучших условий жизни. В царствование Бориса Годунова недовольство низших слоев населения страшно возросло. Обеспечивая интересы служилого класса, правительство приняло ряд мер, содействующих порабощению народной массы. Крупным землевладельцам запрещено было перевозить крестьян с земель мелких помещиков. Кроме стеснения свободы мера эта вызвала недовольство еще и потому, что у крупных помещиков крепостным крестьянам жилось лучше, чем у мелких. Ограничение свободы коснулось и всех вообще крестьян, так как правительство считало «старожильцами» тех из них, которые были записаны в писцовые книги 1592–1593 годов. Правительство желало таким образом закрепить не только крестьян, но и просто челядь. При Федоре же издавались указы, запрещающие состоятельным людям держать у себя вольных холопов и предписывающие формально укреплять людей или «брать с них кабалы», как говорилось. На почве этого закона выросло много злоупотреблений. Богатые помещики продолжали принимать людей на службу и «вымучивали» у них кабальные записи. По свидетельству Авраамия Палицына, «написание служивое», служилую кабалу, вымогали силой и муками, иногда зазывали к себе «винца токмо испить» и выманивали кабальную запись у пьяных, «по трех или четырех чарочках». Запрещение держать вольных слуг было вызвано полицейскими соображениями. Дело в том, что за холопа отвечал его господин, а вольный слуга отвечал сам за себя, но с вольного слуги были взятки гладки. Поэтому в интересах правительства было укрепление вольных слуг. Единственным средством восстановления свободы для таких закрепощенных слуг было бегство на Украину, куда бежали и закрепощенные крестьяне. К этим причинам политического и социального характера, которые должны были питать недовольство низших слоев населения, присоединились и экономические причины. При Борисе Годунове Россию постигли бедствия, разорительные для крестьянской массы. Летом 1601 года хлеб пророс на корню, а сильными заморозками его совсем сразило. Сбор был ничтожный, стали жить впроголодь. Первое время питались запасами (хлеб тогда не продавали, а хранили его в закромах, на месте), но, когда в следующем году посевы погибли в земле, наступил настоящий голод со всеми его ужасами. Народ питался травой, сеном, трупами, бывали даже случаи убийства людей, чтобы потом употреблять их в пищу. В это время многие богатые люди распустили свою дворню, потому что ее нечем было кормить. Отпущенные на волю холопы стали составлять разбойничьи шайки, которые приводили население в еще больший ужас и отчаяние.

В тяжелые годины общественных бедствий народ задается вопросом не о том, отчего произошло бедствие, а о том, кто является его виновником. Так было и тогда, причем готовый ответ уже давали недоброжелатели Бориса: Борис похитил престол, убив законного наследника, и Бог покарал народ за грехи царя. Очень скоро появилась и другая версия: Борис не убил, а только устранил наследника от престола, законный наследник спасся чудом от руки убийц и скоро явится в Москву добывать себе отцовский престол. Эти слухи возбуждали ненависть к законному правителю. Голодный народ повалил на Украину, в польские и северские города.

В первую четверть XVII века, по свидетельству Авраамия Палицына, туда переселилось более 20 тысяч человек.

Но и на Украине этому люду приходилось сталкиваться с ненавистным правительством. Вышедшие на южную границу государства «приходцы» записывались там или в приборные служилые люди — в казаки, пушкари, стрельцы и затинщики, или в крестьяне на поместных землях. Московское правительство действовало в этом отношении довольно либерально: оно не спрашивало паспортов, а просто записывало являвшихся людей и наделяло их землей. Так как выяснилась необходимость держать в городе запасы хлеба на случай осады, то около города заведена была государева «десятинная» пашня, для которой отбирались лучшие земли служилых людей, а им взамен отводились земли отдаленные, отхожие, где они могли бывать только наездами, и обрабатывать эти земли приходилось урывками. Кроме того, и государеву пашню правительство заставляло обрабатывать служилых людей. Вольный люд опять попадал в то самое ярмо, от которого он освободился бегством. Другим средством устроиться на Украине было поступление в артели вольного казачества. Правительство царя Бориса принимало строгие меры против этого казачества: казакам запрещено было приезжать в Москву, покупать у московских купцов товары и пр. Правительство хотело вообще уничтожить вольное казачество на Дону, а потому неудивительно, что донские казаки первыми стали под знамя самозванца против Бориса Годунова. К ним присоединились служилые люди Северской земли, а за ними и дворяне заречных городов. Когда стали читать грамоты самозванца в Москве, восстала и московская чернь. Одни видели в этом суд Божий над домом Бориса, другие — надежду хоть на какой-нибудь исход кризиса, хоть какой-нибудь выход из тяжелого положения, иные — просто повод выразить давно наболевшее чувство недовольства. Так политическое междоусобие стало принимать характер социальной борьбы. Поднявшаяся народная волна поглотила Годунова и утвердила на престоле Лжедмитрия, но он скоро погиб, так как был лишь орудием в чужих руках для низвержения Годунова. Как скоро цель эта была достигнута, орудие стало не нужно, бесполезно и нужно было его устранить.

Безрассудное поведение самозванца лишь ускорило его гибель, но не вызвало ее. Бояре помогли, конечно, подчиниться заведомому самозванцу, ими же самими созданному. В борьбе против Годунова принимали большое участие Романовы: от них вышла авантюра самозванца, в их среде она была выкована, но не Романовым пришлось воспользоваться несчастьем Годунова. В борьбе пострадали обе стороны. Большая часть Романовых померла в ссылке. Остались в живых только Федор и Иван. Но Федор Никитич не мог уже выступать с прежними домогательствами на престол, так как самозванец надел на его голову архиерейский клобук и этим лишил его возможности надеть царский венец. Пока Федор был простым чернецом, он мог еще рассчитывать вернуться в мир, не шокируя ничьего чувства, но он не мог уже этого сделать, раз принял святительский сан (он сделался архиепископом Ростовским), и притом, по крайней мере наружно, принял добровольно. Сын его Михаил был еще слишком юн, а брат Иван не пользовался популярностью. Поэтому с поползновениями на московский престол должны были выступить другие фамилии. Шансы в настоящем случае находились на стороне той фамилии, которая явится с наибольшими правами по своему происхождению.

Эти права и признал за собой князь Василий Иванович Шуйский, принадлежавший к старшей линии в роде Александра Невского и, следовательно, превосходивший правами даже угасшую линию Даниловичей. Свои хлопоты князь Василий Иванович Шуйский начал с агитации против самозванца. Он стал распространять слухи, что Дмитрий — вор, еретик, расстрига Гришка Отрепьев. Эта агитация едва не стоила головы Шуйскому. Противников самозванца Шуйский начал вербовать в торговых рядах Китай-города. В рядах Китай-города торговцы чаще других имели случай наблюдать мнимого Дмитрия и были возмущены его странным поведением: вместо того чтобы ложиться спать после обеда, Лжедмитрий шел гулять по площади и по рядам без всякой свиты, запросто, и во время этих прогулок вступал в разговоры с торговцами и, должно быть, не очень тактично вел себя, унижая свое царское достоинство, слишком уж был запанибрата с торговцами, так что невольно закрадывалось подозрение, подлинно ли он царь. С ужасом рассказывали о том, что он в церковь мало ходит, постов не соблюдает, в бане по субботам не моется, телятину ест, что тогда считалось запрещенным, и проч. Благодаря тому, что здесь, в торговой среде, эти слухи чаще слышались и передавались, были вовлечены в борьбу новые элементы общества, которые по роду своих занятий дорожили скорее миром, спокойствием.

Итак, сначала борьба велась в недрах боярских верхов, потом в борьбу вступили казаки и сбродный люд Северской и Польской Украины и служилые люди заречных городов, а теперь вступило в борьбу и московское купечество.

Одновременно привлечены были к борьбе В.В. Голицын, Куракин и другие бояре. Шуйский вступил в соглашение и с Романовыми. Это ясно видно из того факта, что Иван принимал участие в перевороте 17 мая, примкнув к руководителям заговора, а Федор наречен был при Шуйском в награду за оказанную помощь патриархом. В борьбу были вовлечены и служилые люди, стоявшие под Москвой числом до 18 тысяч человек.

Заговор удался. Лжедмитрий погиб утром 17 мая 1606 года, а Шуйский поспешил использовать свою победу. Рано утром 19 мая на Красной площади собрался народ. Духовенство и бояре предложили собравшимся избрать патриарха, который бы разослал грамоты для созвания «советных людей», то есть Земский собор для избрания нового царя; но из толпы закричали, что царь нужнее патриарха. В это время В.И. Шуйский и был, по удачному выражению современников, «выкрикнут царем». Чувствуя, что восходит на царство путем coup d’Etat[3], а не общественным избранием, новый царь счел необходимым обеспечить себе признательность земли и тех классов общества, которые помогли ему взойти на престол, то есть бояр, служилых людей и торговых людей. Когда наступило ему время венчаться, он целовал к земле крест на том, что «всякого человека, не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати; и вотчин и дворов и животов у братьи их и у жен и у детей не отымати, будет которые с ними в мысли не были, также у гостей и у торговых и у черных людей, хоти который по суду и до сыску доидет и до смертныя вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок и животов не отымати, будет с ними они в той вине невинны, да и доводов ложных мне, великому Государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски накрепко и ставити с очей на очи… а кто на кого солжет, и, сыскав, того казнити, смотря по вине его». Так московский государь ограничивал свою власть, брал на себя известные обязательства в интересах общества. Крестная запись Шуйского была выдана в пользу тех классов русского общества, которые помогали ему в борьбе с самозванцем, в пользу бояр и купцов. Относительно этой крестной записи Шуйского существовало мнение, будто это первая русская конституционная хартия. По обнародовании всех материалов нельзя признать ее за конституционную хартию в том виде, как она была издана: ниоткуда не видно, чтобы царь дал в ней какие-либо обязательства по соглашению с обществом, не дано также никакого указания на то, что он будет когда-либо отвечать за исполнение этих обязательств перед народом, сказано лишь, что царь отвечает перед Господом Богом на Страшном Суде, — ни на какую конституцию не похоже. Крестная запись Шуйского в значительной своей части без изменений вошла в Уложение царя Алексея Михайловича — до такой степени она, значит, не походила на конституционную хартию, что кодификаторы не задумываясь внесли ее в состав законодательного свода «всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержца». На основании других источников можно полагать, что эта запись была результатом негласного уговора Шуйского с боярами, которые натерпелись раньше от царского произвола и теперь решили оградить свои права. Но так как в исполнении указанных ограничений были заинтересованы и другие классы общества, то запись и была составлена в такой общей форме, в какой мы ее знаем. Но обнародованием подкрестной записи еще не исчерпывались ограничения власти царя Василия Шуйского. Есть известия, идущие из русских источников, что бояре уговаривались с царем «общим советом» Русской землей управлять и никому не мстить за прежние обиды. Этому известию можно поверить, так как при Шуйском действительно бояре имели большую силу и держали себя с царем довольно свободно. В.И. Шуйский был только как бы председателем Боярской думы в силу негласного уговора. В московском обществе до начала XVIII столетия сохранялось убеждение, что власть Шуйского была ограничена боярами. Швед Стралленберг сообщает, что в числе условий, предложенных В.И. Шуйскому, было обязательство без ведома Боярской думы не издавать законов и не вводить новых налогов. Шуйский, по выражению современников, был «боярским царем». Это обстоятельство и было, как мы увидим, главной причиной постигшего его крушения. Шуйский не имел корней в народе и держался только при содействии бояр; вся задача его сводилась поэтому только к тому, чтобы дружить с боярами, держать их в согласии и самому быть с ними в мире. Но Шуйский этой задачи не выполнил: прежде всего оказалось, что боярский царь, обязавшийся править сообща с боярами, не был в состоянии поладить с ними. Предшествующая история не приучила бояр к дружной совместной работе на общую пользу. Бояре сумели еще объединиться для того, чтобы поставить царя, но, когда начались обычные текущие будничные дела, среди них опять начались интриги и раздоры, а царь, сам недавний боярин, не сумел защитить себя, не сумел остаться нейтральным, начал снова считаться с боярами, отнимать вотчины и рассылать в ссылки по городам.

Расправился Шуйский и с Романовыми. В конце июля произошла уличная демонстрация, толпа кричала, что царем должен быть первоприсутствующий в Боярской думе Ф.И. Мстиславский. Шуйский увидел в этом интригу и ответил на демонстрацию рядом репрессий по отношению к боярам. Филарет был скинут с патриаршества, Шереметев отдан под суд и сослан. Чем дальше, тем больше портились отношения Шуйского с боярами: И.С. Куракин и князь Голицын отшатнулись от Шуйского, а так как только бояре были опорой для Шуйского, то разрыв с боярством имел роковые последствия для него.

В остальном населении воцарение В.И. Шуйского встречено было сильным неудовольствием. Оно прежде всего проявилось в Москве. В народе обвиняли бояр и Шуйского, что они погубили настоящего царя, горячие головы начинали верить, что и на этот раз Бог спас Дмитрия от руки бояр, что он успел скрыться. Эта молва с первых же дней воцарения В.И. Шуйского все росла и росла. Чтобы рассеять эти слухи и успокоить народное возбуждение, Шуйский распорядился перенести гробницу царевича из Углича в Москву, но и это не помогло, а только усилило подозрения. Как было верить? Шуйский уже не раз выступал с заявлениями о смерти царевича Дмитрия. Первый раз он выступал в царствование Федора. Шуйский вел следственное дело и пустил ту версию, что царевич Дмитрий сам закололся во время игры в свайку. Когда же Лжедмитрий низверг с престола Годунова, Шуйский подготовил и другую версию, что царевич Дмитрий чудом Божьим спасся, что убит был не он, а поповский сын, его сверстник. Два раза Шуйский лгал. Теперь он в третий раз выступал с объявлением о смерти Дмитрия, и оно, конечно, не находило веры. Qui s’excuse, s’accuse[4], решил народ и тысячами собирался на Красной площади в Кремле, так что Кремль пришлось объявить на военном положении и расставить везде стрельцов с пушками, но ничто не помогло. Такое же действие имели грамоты с объявлением произошедшего переворота и с разъяснением некоторых документов, компрометирующих самозванца, по которым он намерен был подчинить государство папе. Но народ не слушал уже ничего. Все видели здесь козни Шуйского, интригу и ложь. Не помогло и открытие мощей нового святого.

Со времени избрания Бориса сложился прецедент избрания царя всей землей, и общество не могло все еще примириться, что при воцарении Шуйского нарушен обычный порядок избрания.

Мятежное движение, начавшееся в Москве, распространилось дальше: сначала поднялись северские города, к ним примкнули Тула и Рязань, присоединились поволжские города, a затем мятежное движение перескочило через Волгу на Вятку и, наконец, восстала и отдаленная Астрахань. Брожение началось и по западной границе — в новгородской и псковской областях. Сильнее всего поднялось восстание в Северской Украине. Это движение носило яркую социальную окраску: оно выступает перед нами как война низших классов общества против высших. «Собрахуся боярские люди, и крестьяне, — говорит летопись о движении Болотникова, — с ними же пристаху».

Глава пятая

Мы остановились на том моменте Смутного времени, когда избран был на русский престол князь Василий Шуйский и когда со всех сторон обнаружилось враждебное к нему отношение московского общества. Избранием Шуйского были недовольны не только низы: движение против него началось, как известно, на Северской Украине, под предводительством Шаховского и Болотникова, — но недовольны им были также дворяне и дети боярские, служилые люди заокских заречных областей, которые тоже стали против него под начальством Ляпунова. Движение перекинулось на восток, в казанские места, так что даже уже к моменту избрания Шуйского Смута была в полном разгаре.

На первых порах правительство Шуйского справилось с мятежным движением. И это неудивительно. В возникшем движении соединились собственно социальные враги, которые расходились в самых существенных своих интересах. По словам патриарха Гермогена, Ляпунов и другие вожди движения стали рассылать грамоты по городам, в которых «велят боярским холопам побивать своих бояр, и жены их, и вотчины, и поместья им сулят; и шпыням, и безымянникам ворам велят гостей и всех торговых людей побивати, животы их грабити; и призывают их, воров, к себе и хотят им давати боярство и воеводство, и окольничество, и дьячество». Таким образом, низы общества поднялись, собственно, по поводу Шуйского, а не против Шуйского: движение направлялось, собственно, против состоятельных классов — бояр, то есть землевладельцев, если употреблять этот термин в его экономическом, а не политическом значении, и против высших слоев торгово-промышленного люда — гостей и купцов. Естественно, что служилые люди, которые соединились с «ворами» для низвержения правительства Шуйского, знали, что торжество «воров» угрожает и им. Тогда дворяне Северской Украины всей корпорацией во главе с Ляпуновым «отъехали» от «воров» и явились с повинной к Шуйскому. Казалось бы, при таких условиях правительство его должно было бы восторжествовать. И действительно, 2 декабря 1606 года войска Шуйского разгромили полчища Болотникова у села Коломенского. Много «воров» было побито, еще больше было захвачено в плен, и тогда была произведена жестокая расправа с «ворами»: Шуйский распорядился «посадить в воду» захваченных «воров», то есть отдал приказ утопить их. Топили «воров» тысячами, и не только в Москве, но и в Новгороде (в реке Волхов), так как там тоже обнаружилось враждебное движение. Все-таки значительная часть войска Болотникова спаслась бегством, и с этими остатками воровских шаек правительству Шуйского пришлось бороться еще около года. Эти «воры», которым удалось бежать из-под Коломенского, засели в Туле. В октябре 1607 года Шуйский взял Тулу хитростью, окружив город со всех сторон водой. И на этот раз много мятежников было «посажено в воду», но далеко не все, многим царь оказал милость: тех из них, у которых отыскивались прежние господа, отдавали назад по старым крепостям, а заключенных в тюрьмы предоставлено было брать на поруки. Этим широко воспользовались многие корыстолюбивые люди из служилых. Взяв «воров» из тюрьмы на поруки, они брали с них служилые кабалы, то есть закрепощали за собой в качестве холопов. Таким образом, восставшие на крепостной порядок «воры» снова становились жертвами этого порядка. Само собой разумеется, что они оставались недолго в этом положении и снова бежали при первом удобном случае туда, откуда их привалили целые полчища, то есть на Северскую Украину. Лучшая участь постигла тех «воров», которые сами пришли с повинной, их приводили к присяге и отпускали по домам.

Теперь, следовательно, снова собирались разбойничьи шайки на Украине и ждали только нового предводителя. Этот новый предводитель скоро появился. Он принял в истории имя Лжедмитрий II или Тушинский вор, как его тогда называли. Характерно само появление этого лица, указывающее на странное психическое состояние русского общества в начале XVII века. Когда был убит Лжедмитрий I, многие никак не хотели с этим мириться, не хотели верить. На этой почве среди недовольных элементов общества и распространился слух о том, что Дмитрий и на этот раз спасся каким-то чудом и явится рано или поздно добывать себе отеческий стол. Из уст в уста эта молва передавалась, росла, увеличивалась конкретными подробностями, так как в этом деле был полный простор фантазии. Появились даже лица, которые рассказывали, что видели Дмитрия. И вот случилось однажды в Путивле, один из таких очевидцев, подьячий, сидя в кабаке и порядочно подвыпив, разболтался (имя царя ведь тогда было у всех на языке). Подьячий говорил, что царь жив, не убит, что о нем появились слухи в Литве и что он скоро появится и в этих местах. Шпионы, которые подслушали эти рассказы, донесли кому следует, тогда подьячего схватили и начали пытать, спрашивая, где царь и от кого подьячий слышал о нем. Когда подьячего начали пытать, хмель с него уже сбежал: он начал говорить, что ничего не знает, что все наболтал сдуру и спьяну, но ему уже не поверили, продолжали держать в заключении и подвергать пыткам. Рассказанный случай имел место в Путивле, а в это же время по соседству, в Литве, схватили праздношатающегося человека, который вызывал против себя подозрения.

Это был «беглый мастер», то есть странствующий учитель, промышлявший тем, что ходил из села в село и учил ребят. Человек он был бедный, ходил весь год в нагольном тулупе и также, по-видимому, любил выпить. Он показался почему-то подозрительным литовскому старосте, поэтому, по приказанию последнего, его схватили и начали пытать, а так как он был человек без роду и племени, не помнящий родства, то и не мог удовлетворительно сказать, кто он такой. Когда его начали пытать, он сказал, что он — родственник царя Дмитрия, один из служилых людей московских, что он бежал, спасаясь от правительства Шуйского. Тогда литовский староста, желая избежать неприятностей с этим царским родственником, выдал его новгород-северскому воеводе. В Москве этого неизвестного допрашивали снова, и там он по-прежнему давал сбивчивые указания. Тогда решили поставить его на очную ставку с подьячим из Путивля. Очевидно, население Украины ждало появления царя, искало узнать, где находится желанный государь. Когда устроили очную ставку между мнимым родственником царя и подьячим, то на первых порах из этого ничего не вышло. Родственник по-прежнему не говорил ничего определенного, по-прежнему от него нельзя было добиться откровенных и прямых указаний; тогда подьячего начали истязать на его глазах, и тот, не терпя мук, бросился к ногам мнимого царского родственника и заявил: «Вот — батюшка царь. Он не узнал меня и смотрит, как вы тут надо мной издеваетесь». Тот сначала смешался, не знал, что ему делать, а потом оправился, принял важный вид, схватил палку и закричал: «Что же вы меня не узнаете? Я — царь. Вот я вам задам».

Мнимого царя ввели с торжеством в город, отвели ему лучшую избу, изготовили царское одеяние. Весть о царе быстро распространилась и проникла в Украину. Скоро к нему потянулись отряды приверженцев. В Польше в это время были люди, жившие военным ремеслом, записываясь в так называемые жолнеры. Эти люди были мелкие безземельные шляхтичи. Естественно, что это был народ отпетый, отчаянный, военное ремесло интересовало их постольку, поскольку давало возможность весело, шумно, беззаботно жить. В это время им уже надоело бездействие в Западной Украине, где они стояли гарнизонами в городах для защиты от татар. Теперь весь этот люд под начальством нескольких удальцов подступил к Москве. Предводители были по большей части люди с большим прошлым, люди, которые дома у себя были в опале за всякие грабежи и разбои. Итак, толпы военных гулящих людей явились из Польши разорять Московское государство под начальством Рожинского, Сапеги и Лисовского. Под знаменем вора сгруппировались такие же, как и он сам, воры, которые, конечно, совершенно не интересовались его правом на московский престол, а просто искали удобного случая пограбить и поживиться на его счет. Это была, в сущности, колоссальная разбойничья организация, которая только прикрывалась политическими целями. Основной контингент этой разбойничьей шайки составляли польские жолнеры, а затем к ним примкнули и свои русские воры. В права мнимого Дмитрия они, конечно, нисколько не верили, но они хорошо понимали его значение, они величали его не царем, а «цариком», обращались с ним как с игрушкой, он нужен был им лишь как предлог для смуты и, следовательно, как залог их успеха. Демократическое движение шло на Руси так далеко, что всякий атаман разбойничьей шайки спешил выдать себя если не за царя, то за царского родственника или приближенного к царю человека. Много тогда появилось у нас таких царьков и царевичей, сыновей и внуков Грозного и царя Федора Ивановича. Донцы привели к Лжедмитрию II его племянника, царевича Федьку, мнимого сына царя Федора. Дядя очень нелюбезно принял своего племянника, приказав его повесить. В Астрахани появился царевич Август, который выдавал себя за сына Ивана Грозного от Анны Колтовской. Там же появился и Лаврентий, мнимый внук Грозного от царевича Ивана. В степных городах появились еще царевичи Клементий, Савелий, Симеон и Василий, а дальше пошли просто Ерошка, Мартынка и другие — все сыновья Федора Ивановича, и вокруг каждого из этих царевичей собирались разбойничьи шайки.

Самая колоссальная шайка сгруппировалась около Тушинского вора. Эта шайка выросла в такую силу, что московское правительство было не в состоянии справиться с ней своими средствами. Сам мастер, когда явились к нему поляки и казаки, пожалуй, уже готов был бежать, потому что сообразил, что затея и для него добром не кончится, но за ним зорко следили, его не пускали, он был теперь нужен мятежникам и был уже теперь царем поневоле. Это, конечно, нисколько не улучшало положения дел, нисколько не облегчало борьбы с ним правительства Шуйского. Воровские полчища подошли к Москве и, не будучи в силах взять город, расположились в 12 верстах от него, в селе Тушино. Отдельные отряды этих полчищ грабили окрестности. Это так напугало и деморализовало население столицы, что в ожидании победы Тушинского вора служилые люди, стольники, стряпчие, подьячие и другие стали отъезжать из Москвы в Тушино. И этот отъезд, конечно, имел влияние и на других служилых людей, оставшихся в Москве, которые еще заранее переселились сюда и перевезли все имущество, жен и детей. Когда Сапега разбил московское войско под селом Рахмановым и распространил свои захваты дальше на север, в Москве произошла паника. Дворяне северных городов поспешили убраться из Москвы на помощь своим семьям, так как дорога туда была открыта. За служилыми людьми северных городов бросились из Москвы и служилые люди поволжских городов. Шуйский оказался в критическом положении. Он вышел из этого положения благодаря чужеземной помощи шведов и благодаря уходу поляков из Тушина под Смоленск по вызову Сигизмунда. Эти два обстоятельства — вмешательство шведов и уход поляков под Смоленск — устрашающим образом подействовали на воровское скопище: самозванец бежал на юг, в Калугу. Но внутренние смуты не прекратились. Сигизмунд же решил воспользоваться наступившим междоусобием, чтобы вернуть области, отрезанные раньше Москвой от Великого княжества Литовского. В особенности он стремился отторгнуть Смоленск. Сигизмунд и раньше старался содействовать смуте. Теперь, когда Сигизмунд подступил к Смоленску с намерением овладеть городом и Смоленской областью, перед ним открылись такие политические перспективы, о которых он и не мечтал, и встали перед ним такие задачи, которых он себе не ставил.

Из-под Москвы явилось к нему посольство с предложением русской короны сыну его, королевичу Владиславу. Это посольство явилось, конечно, не из Москвы, а было отправлено теми людьми, которые от Москвы перешли на службу к Тушинскому вору. Когда вор бежал в Калугу, перебежчики очутились в критическом положении: дело вора было проиграно, а от московского правительства они не могли ожидать ничего хорошего. Среди них созрела мысль возвести на русский престол Владислава, и они снарядили посольство в Смоленск.

Во главе этих людей стоял «нареченный патриарх» Филарет Никитич. Он был захвачен в плен Тушинским вором, но жил в Тушине на свободе и даже в почете. Приезжавшие в Тушино представлялись и самозванцу, и патриарху. От имени патриарха писались грамоты духовенству, печатавшиеся особой патриаршей печатью. В стане самозванца Филарета держала вражда к Шуйскому, но он не был расположен поддерживать самозванца и ждал результатов борьбы. По свидетельству Авраамия Палицына, Филарет, будучи окружен в Тушине знаками патриаршего достоинства, «разумен сый и не преклонися ни на десно, ни на лево, но пребысть твердо в правой вере». Ядро русских людей, которые звали на царство Владислава, составляли представители знатных боярских фамилий: тут мы видим князя Д.М. Черкасского, князей Трубецких, Шаховских, князя Рубец-Мосальского и других. К ним примыкали и люди менее знатные, наконец, в составе этого посольства заметен и прямо демократический элемент — люди простые, неродовитые. Виднее других в этом кружке был Михалка Молчанов, а также торговый мужик, кожевник, Федька Андронов. Эта компания «самых худых людей и торговых мужиков» при нормальном ходе дел в государстве оставалась бы в полной неизвестности, но в Тушине она попала в исключительные условия. Вор «сказывал им чины и подарки», и торговый мужик Федька Андронов попал в думные дворяне. Все эти люди, оставшись без предводителя, должны были искать выход из своего затруднительного положения — теперь, когда вор убежал из Тушина, единственным выходом для этих людей было искать нового царя помимо Василия Ивановича Шуйского. Это заставило их отправить посольство к Сигизмунду с просьбой отпустить на московский престол сына Владислава. Результатом этого обращения явился договор 4 февраля 1610 года, заключенный послами от имени «всей земли», самозваными представителями которой они были.

Не касаясь вопроса о перемене веры, о переходе из католичества в православие, договор обязывал царевича Владислава венчаться на царство от руки патриарха, сохранять неприкосновенность православной веры, судить по старым законам, суд вести по старине, никого не наказывать, не осудив истинным судом со всеми боярами, вводить новые законы с согласия бояр и всей земли, то есть Боярской думы и Земского собора, великих чинов людей без вины не понижать, а меньших возвышать по заслугам, дозволять выезд для науки в чужие земли, подать собирать по старине, новые налоги вводить не иначе, как с согласия всех бояр, родственников и детей виновных их имущества не лишать, холопам воли не давать и т. д. Этот письменный договор послов с Сигизмундом был у нас первым конституционным актом. Это уже не подкрестная запись Шуйского, которая заключала только своего рода моральные обязательства, а не политические обязательства царя перед землей. Конституционный характер этого договора объясняется, конечно, не успехами политической мысли в русском обществе XVII века, а просто обстоятельствами жизни и составом того кружка людей, которые вступили в переговоры с королем Сигизмундом. На московский престол вступал иноземный королевич, которому были чужды московские порядки и который мог поэтому их нарушать. В будущем надо было обеспечить национальный порядок особым договором с новым царем.

Люди, которые проявили при заключении этого договора особую инициативу, должны были, естественно, позаботиться в договоре о себе. К числу таких людей, которые приняли особенно деятельное участие в составлении договора, принадлежало по большей части боярство, поэтому в договоре встречаем ряд статей, повторяющих обязательства Шуйского боярам: тут мы находим те же требования относительно новых законов, которые нельзя издавать без приговора бояр и всей земли, о новых налогах, которые не могут вводиться без согласия думы, постановления о том, чтобы жизни и чести никого не лишать, не осудив праведным судом со всеми боярами, о том, чтобы жен и детей виновного ни жизни, ни имущества не лишать и пр. Но вместе с тем в этом договоре были и другие статьи, продиктованные уже не боярами, а людьми низших чинов: таковы, например, статьи, говорящие о том, чтобы меньших людей возвышать по заслугам, новые законы издавать не только «со всех бояр», но и «со всей земли приговора». Несомненно, что этими же людьми была продиктована и та статья, где говорится, что царь будет отпускать людей свободно для науки в чужие земли. Это они, конечно, люди меньшие, желали отъезжать в чужие земли за наукой, чтобы, возвратившись, потом повышаться у себя на родине по заслугам. В общем, договор, несомненно, стремился к обеспечению интересов военно-служилого класса: договор обещает сохранять за служилыми людьми жалованье, «денежные оброки и поместья и отчизны»; оговорена в договоре и необходимость произвести новую перепись: будущий царь обещал послать дозорщиков исследовать доходы, получаемые с поместий, и установить тягости на основании живущих, то есть по степени населенности, и запустошенным полям дать льготы. В пользу служилого класса продиктована и та статья, которая говорит, чтобы холопов на волю не отпускать, крепостных людей держать по-прежнему.

Договор 4 февраля ускорил падение Шуйского. После того как князь Дмитрий Шуйский потерпел поражение от Жолкевского, Сигизмунд двинулся на Москву, чтобы посадить на царство Владислава, Тушинский вор в последний раз сделал попытку овладеть Москвой и из Калуги с оставшимся у него сбродом двинулся к Москве и остановился неподалеку, в селе Коломенском. Московское население под влиянием этих наступлений с двух сторон, поляков с запада и Тушинского вора с юга, пришло в большое возбуждение. По словам летописи, «все люди подвигошася на царя», в народе говорили, что «государь несчастлив», что при нем «кровь многая льется» и «многие люди к погибели приходят», и просили, чтобы он «царство оставил».

После того как Шуйский был свергнут, остались два кандидата на русский престол: Владислав и Лжедмитрий II, и каждый из них имел своих приверженцев. Однако были и такие члены общества, которые не склонялись ни в ту ни в другую сторону. Вот к этой-то части и апеллировал патриарх Гермоген, убеждая стоять за Михаила Федоровича Романова, за которого были также люди меньшие, служилые и торговые. Некоторыми выдвигалась еще кандидатура князя В.В. Голицына, так что было, следовательно, четыре кандидата. Отсюда ясно, какое раздробление в мыслях в среде русского общества произошло, когда возник вопрос о том, кому быть царем.

Московские бояре склонялись по преимуществу на сторону Владислава, они ждали от него больших милостей, бояре принимали в расчет то обстоятельство, что он приходил из страны, где аристократия играла важную роль. На такую же роль в государстве рассчитывала и русская аристократия, призывая иноземного царевича, но самым главным мотивом симпатий к Владиславу со стороны аристократии был все-таки страх торжества Тушинского вора и окружающего его сброда, страх торжества черни, поэтому, как только Жолкевский подступил к Москве, бояре поспешили открыть ему ворота. 17 августа 1610 года был заключен новый договор с Жолкевским, в основу которого был положен договор 4 февраля, но бояре внесли в него и некоторые изменения, направленные главным образом к тому, чтобы духовенство не противилось польскому кандидату на престол, именно: в договоре требовалось, чтобы царевич принял православие; затем были внесены и другие изменения: были вычеркнуты статьи о свободном выезде в чужие земли и о повышении меньших людей. После присяги Владиславу Жолкевский вступил в Москву и прогнал вора, который убежал в Калугу. Тогда Москва оказалась во власти поляков, и наступил момент, который мы можем определить как время самого бедственного положения Московского государства. Внутри государство разрушали воры, группировавшиеся около самозванца. Правда, скоро самозванец погиб (его зарезали однажды на охоте), но гибель его не улучшила положения вещей. Сброд, окружавший самозванца, рассыпался по всей стране; разбойничьи шайки грабили, жгли, убивали и производили всевозможные бесчинства. Образовывались и новые шайки воров, повсюду на пространстве государства шла война неимущих против состоятельных.

На государство, раздираемое внутренними усобицами, бросились со всех сторон внешние враги, почувствовав возможность добычи. После договора с Сигизмундом шведы, бывшие прежде союзниками русских, обратились во врагов и заняли Новгород. Поляки после заключения договора, несмотря на завязавшиеся новые отношения с Московским государством, не прекратили военные действия. Король Сигизмунд хотел во что бы то ни стало добиться возврата Смоленска и требовал от смолян, чтобы они все-таки сдались на его имя. Сигизмунд склонен был даже отказаться утвердить главный пункт договора с Жолкевским — о принятии православия царевичем. Это и понятно. Ведь Сигизмунд был фанатиком католицизма. У себя в Польше он дал торжество воинствующему католицизму. Мало того, он обнаружил намерение вовсе не пускать сына в Москву. Под тем предлогом, что ему нужно очистить путь молодому неопытному царевичу и подготовить его въезд в столицу, Сигизмунд требовал, чтобы его допустили в Москву. Филарет Никитич и некоторые другие бояре не соглашались на эти условия, тем более что Сигизмунд очень недвусмысленно обнаруживал намерение самому завладеть Московским государством.

Такой оборот дела грозил Московскому государству не только потерей национальной самобытности, но и утеснением православной веры от государя, который уже насадил унию в Западной Руси. Эта двойная опасность пробудила в русском обществе сильные национальные и религиозные чувства и вызвала движение в его среде, которое и привело к восстановлению государственного порядка. Толчок этому движению дал, как известно, патриарх Гермоген. Он стал рассылать по городам грамоты, в которых призывал русских людей стать на защиту православной веры и отечества. Города заволновались.

Прокопий Ляпунов со свойственной ему горячностью первым приступил к делу — после воззвания патриарха он сразу же стал собирать войско. В январе 1611 года Прокопий Ляпунов двинулся к Москве на освобождение. К нему присоединились земские ополчения из Рязанской, Северской, Муромской, Суздальской областей и из поволжских и понизовых городов. Религиозно-национальное движение захватило даже тушинцев и казаков. Тушинцы двинулись к Москве под предводительством Д.Т. Трубецкого, одного из тушинских бояр, и атамана И.М. Заруцкого. С севера пришли казачьи разбойничьи шайки под начальством атамана Просовецкого. Всего под стенами Москвы в 1611 году оказалось до 100 тысяч вооруженных людей.

Однако это первое ополчение оказалось не в состоянии отстоять Москву от поляков. Причины этого бессилия лежали в самом составе первого ополчения: здесь опять соединились социальные враги — служилые люди и казаки. На первых порах они могли еще действовать сообща, когда же осада Москвы затянулась, среди защитников проявилась эта скрытая до того времени рознь и вражда, и дело кончилось распадом ополчения. Предводители этого ополчения считали себя представителями земли и поспешили установить временное правительство. Трое воевод: Ляпунов, Д.Т. Трубецкой и И.М. Заруцкий — именем земли издавали распоряжения о собрании ратных людей, назначали и сменяли воевод в городах, защищали Новгород от шведов, раздавали поместья и пр. В своих действиях воеводы руководились «общим советом рати», который представлял собой некоторое подобие Земского собора. Тогда было трудно созвать настоящий Земский собор, поэтому и потребовалось организовать выборных от служилых людей, которые и составили особый совет при военачальниках. Однако скоро в среде ополчения начались раздоры. Военачальники начали ссориться между собой и считаться, кто кому служит и кто за кого стоит; стали раздаваться жалобы, что военачальники жалуют меньших людей лицеприятно; а служилые люди были недовольны тем, что они принимали под свои знамена беглых холопов, обещая считать их вольными казаками.

Для устранения возникших недоразумений созван был 30 июня собор всей рати. На этом соборе всего войска были представители всех служилых людей и казаков. На соборе приговорили и выбрали опять Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого, которые должны были «строить землю и всяким земским и ратным делом промышлять». Так как фактически они и раньше уже выполняли эти обязанности, то это избрание их на соборе было лишь формой, выражающей им доверие. Несмотря на это, им все-таки дали и некоторые специальные инструкции: например, от них потребовали не казнить смертью и не ссылать без общего всей рати приговора. Затем, в войске были установлены все те учреждения, какие существовали и в столице, то есть главным образом приказы: Большой приказ, Поместный приказ, Земский, Разбойный и др. Так как Смута внесла большой беспорядок в поместные дела, то решено было отобрать земли из незаконного пользования у тех лиц, которые не служили в войске, и все те лишние земли, какие окажутся у помещиков сверх их нормальных наделов. Отобранные земли решено было отдать в поместья неимущим и разоренным служилым людям, служащим в войске. Кроме того, было приговорено вернуть в московское войско всех казаков, разосланных на службу и ушедших в города, и впредь в целях борьбы с грабежами посылать их за припасами не иначе, как под надзором служилых людей. Постановлено было также беглых крестьян и холопов, которые считались казаками, возвратить прежним господам и обратить в прежнее состояние. Эти постановления вызвали бурю негодования среди казаков и сильное раздражение против Ляпунова, которого считали инициатором собора. «И с этой поры, — говорит летописец, — начаша над Прокофием думати, како бы его убить». О возникших несогласиях прослышали поляки и воспользовались ими в своих целях. В стан казаков были подброшены грамоты, в которых Ляпунов обвинялся в каких-то замыслах против казаков. Казаки вызвали его в свой круг для объяснения, а когда он явился, зарубили его саблями.

Тогда ополчение окончательно распалось. Скоро на смену ему явилось другое, которому и удалось выполнить главную задачу — очистить государство от внешних и внутренних врагов.

Глава шестая

Первое земское ополчение, которое собралось на выручку Москвы, не достигло цели, так как в его среде соединились социальные враги: казачество и служилый люд. Первый порыв национального одушевления был поэтому непрочен и недолговечен. Внутренняя вражда охватила все ополчение, и служилые люди разъехались из-под Москвы, а под Москвой остались одни казаки под начальством Заруцкого. Это был критический момент в истории Московского государства, оно достигло в своем затруднительном положении последней крайности: западная часть Русского государства была уже во власти внешних врагов. 3 июня 1611 года Сигизмунд взял Смоленск. 16 июля шведы захватили Новгород, а в Пскове в то же самое время утвердился третий Лжедмитрий — дьякон Исидор, или самозванец Сидорка, как его называли. Но этот критический момент был в то же время поворотным моментом Смуты. Усиление внешних и внутренних врагов вызвало в населении новый прилив патриотического чувства, новые усилия к одолению врагов родины. На этот раз усилия русских людей увенчались успехом. Дело происходило так: города Поволжья пересылали друг другу грамоты, в которых советовались между собой о том, как поступить и что нужно делать русским людям в их тяжелом положении. Все поволжские города согласились в том, чтобы им «быть в совете и единении»; решили не допускать грабежей, не заводить усобиц, не принимать новых начальников, откуда бы они ни приходили, а держаться старых и не знаться с казаками. Первоначально поволжские города, движимые единственно инстинктом самосохранения, советовались лишь о том, как обороняться от внешних и внутренних опасностей, но от обороны они в конце концов должны были перейти и к вопросу о том, как совсем избавить страну от внутренних и внешних врагов. На этот путь решительного наступления против врагов родины города были увлечены патриархом Гермогеном, который как-то нашел возможность из своего заключения рассылать грамоты по городам, а когда умер Гермоген — грамотами Троицкого монастыря. Грамоты эти возымели свое действие. Первый пример подали нижегородцы. Нижегородцы были увлечены пламенной речью своего земского старосты Кузьмы Минина Сухорука. Они приговорили собрать «третью деньгу» (то есть третью часть имущества) на содержание ратных людей и организовать ополчение на выручку Москвы. Весть о деятельности нижегородцев скоро распространилась по городам Поволжья, и к ним стали приставать бездомные дворяне и дети боярские. Первыми пришли к ним смоляне, вязьмичи и дорогобужцы, дворяне, которые, лишившись своих поместий, когда их земли были заняты поляками, пришли искать приюта и были «испомещены» в Арзамасском уезде, но откуда были изгнаны Заруцким и казаками. Однако нижегородское ополчение было еще слишком незначительно, а поэтому нижегородцы обратились к другим городам с окружными грамотами, в которых они призывали города «с ними быти в одном совете и ратным людям на польских и литовских людей итти вместе, чтобы казаки по-прежнему низовой рати своим воровством, грабежи и иными воровскими заводы и Маринкиным сыном не разгромили». Нижегородские грамоты приглашали население государства стать против польских и литовских людей и против казаков, так что и те и другие в этих грамотах прямо объявляются врагами отечества. На призыв нижегородцев откликнулось много городов, и первым — Коломна. Когда ополчение выросло уже во внушительную силу, оно выступило в марте 1612 года вверх по Волге по дороге в Ярославль. Князь Д. Пожарский, ставший во главе ополчения, предпринял этот обходной путь для того, чтобы по дороге собрать еще ратных сил, дать русским людям возможность примкнуть к нему, объявить по Руси, что собирается земское ополчение. Около трех месяцев ополчение стояло в Ярославле, выжидая, пока подойдут новые силы. В недрах этого второго земского ополчения, как и в недрах первого, организовался Земский собор для ведения государственных дел. Организация такого Земского собора была необходима, так как всеми признаваемого правительства в Московском государстве в то время не было, ополчение же, которое выступало по своей воле на защиту всей земли, имело, конечно, моральное право установить временное правительство в своих недрах. Еще когда ополчение находилось в Нижнем, города присылали сюда не только ратных людей, но и своих выборных представителей, а в апреле из Ярославля Пожарский разослал грамоты по городам, в которых просил прислать выборных «для царского обиранья». Когда же не все города прислали своих выборных, Пожарский разослал новые грамоты. Очевидно, у него было желание, чтобы Земский собор отличался возможной полнотой, чтобы все города были на нем представлены. Подобно тому как в первом земском ополчении исполнительная власть находилась в руках трех воевод — Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого, так и теперь князь Пожарский управлял не только ополчением, но и всей землей: принимал челобитные, давал тарханные и жалованные грамоты монастырям, производил сборы на ратное дело, заведовал постройками в городе, но всем этим он распоряжался не по своей единоличной воле, а «по указу всей земли», то есть по приговору Земского собора, который заседал в его стане. Так Земский собор в военном стане два раза становился верховным правительством страны.

Земское ополчение, собравшееся в Ярославле, предполагало вступить в борьбу не только с поляками, но и с казаками, уцелевшими от первого ополчения. В грамотах, разосланных Пожарским и его товарищами в апреле, казаков, как врагов государства, выставляли даже на первый план: писали, что «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеименитому царю, убив Ляпунова, хотели всем в государстве по своему воровскому обычаю владети», присягнув Маринкину сыну, и вернулись к злому совету: лучших земских людей убили, животы разграбили и владеют ими по воровскому своему обычаю. Поэтому Пожарский принимал в свое ополчение всех, кто крепко стоял против польских и немецких врагов и воров, которые, по его словам, в государстве «новую кровь вчинают». Казаки сами открыли военное действие против нижегородцев. Пожарский выбил казаков из поволжских уездов и отбросил их к Москве, где они не только не были вредны, но и полезны для целей Пожарского, так как с поляками они не дружили, вели с ними борьбу в Кремле и подрывали польские силы. Предоставляя врагам истреблять друг друга во взаимной борьбе, Пожарский не спешил к Москве: предполагая избрать царя всей землей, он рассылал грамоты по городам, приглашая избрать «советных людей» «для царского обирания», то есть для избрания царя. Но в Ярославле этому делу не удалось осуществиться: пришли вести о приходе гетмана Ходкевича с большими силами на выручку литовского гарнизона, сидевшего в Кремле. Пожарский ускоренным маршем должен был отправиться к Москве. С приближением земского ополчения часть казаков под начальством Заруцкого поспешила ретироваться на юг, а другая часть более мирных и умеренных под начальством Трубецкого осталась под Москвой и стала ждать столкновения Пожарского с Ходкевичем. После переговоров Пожарского с казаками произошло их соединение с войсками Пожарского для общих действий. Очень много содействовал этому соединению троицкий келарь Авраамий Палицын. Дело происходило так: в тот критический момент, когда Ходкевич подходил к Москве-реке, чтобы соединиться с польским гарнизоном, в стане казаков явился Авраамий Палицын и произнес воодушевленную речь, обещая казакам все сокровища Троице-Сергиевой лавры и именем преподобного Сергия убеждая их встать против врагов православной веры. Эта речь затронула национальные и религиозные чувства, еще дремавшие в душах казаков: они поднялись и ударили на Ходкевича, которого задумали отбить и заставить отступить из-под Москвы. 22 октября 1612 года соединенное земское ополчение взяло Китай-город, а 26 октября сдался Кремль, который представлял тогда мерзость запустения: в Кремле нашли истощенных голодом поляков, которые питались павшими лошадьми и даже, как полагают, трупами людей; по крайней мере, в чанах, где хранилась солонина, будто бы найдены были и части человеческого тела. Итак, государственный центр был очищен от врагов. Оставалось реставрировать царскую власть. За это-то и взялись русские люди по очищении Москвы от поляков.

Первоначально князь Пожарский предполагал избрать царя в Ярославле, но, когда Москва была очищена от поляков, это намерение было изменено. Во-первых, должно было избрать царя в Москве, как в древней столице государства, а во-вторых, можно было рассчитывать, что Земский собор в Москве был бы более полного состава, так как в земском ополчении были представлены только север государства и Поволжье, а южные окраины вовсе не были представлены в земской рати; поэтому после занятия Москвы, в половине ноября 1612 года, князь Пожарский разослал новые грамоты по городам Московского государства с предложением избрать по десять человек «крепких и разумных людей» для «царского обирания». В грамотах населению предлагалось дать своим выборным «договоры», то есть инструкции о том, как строить государство до избрания царя.

В январе 1613 года выборные съехались в Москву и составили Великий земский совет, или думу. Этот совет отличался небывалой полнотой своего состава. На избирательной грамоте Михаила Федоровича имеется 277 подписей, но участников собора было, несомненно, гораздо больше, так как подписывались только те, кто был «грамоте учен». Например, от Нижнего Новгорода подписались на грамоте четверо: протопоп, посадский и 2 стрельца, а между тем известно, что выборных от этого города было 19 человек: 3 попа, 13 посадских, дьякон и 2 стрельца. Подписывались тогда не все потому, что на само это дело смотрели иными глазами, нежели теперь. Подписываясь, имели в виду лишь засвидетельствование совершенного акта, а для этого было достаточно и небольшого числа подписей; при подписании грамоты практиковалось широкое заместительство, причем подписывающийся даже и не перечислял всех по именам, а писал просто, например так: «Такой-то за себя и за всех тулян место руку приложил». Если предположить, что каждый город прислал по 10 выборных, то общее число их будет около 500 человек, так как на соборе было представлено, как видно из грамот, 50 городов. К этому надо прибавить еще освященный собор, который входил в Земский собор в полном составе; если прибавим еще думных людей, стольников, чины служилые и промышленные, то окажется, что участвующих в Земском соборе 1613 года было по крайней мере 700 человек. Этим большим количеством участников собора объясняется и то обстоятельство, что для них не нашлось помещения, и заседания происходили в Успенском соборе. Собор 1613 года был полон не только по количеству представленных на нем местностей, но и по количеству различных сословных рубрик, по своему социальному составу. Этим он значительно отличался от всех предыдущих и следующих за ним Земских соборов, так как в них принимали участие, кроме высшего духовенства и Боярской думы, только московские придворные и торговые люди, боярские дети и посадские. На соборе же 1613 года мы видим также представителей посадского населения от областей, видим выборных от казаков и даже от «уездных людей», то есть от государственных крестьян черносошных; впрочем, относительно последних в литературе существует разногласие: иные разумеют под «уездными людьми» помещичьих крестьян, указывая на факт нахождения на соборе «уездных людей» из южных уездов, где государственных черносошных крестьян не было; другие разумеют под «уездными людьми» крестьян государственных. Во всяком случае, этот вопрос еще не решен: может быть, мы не вполне еще точно знаем население южных уездов, чтобы утверждать, что там не было государственных крестьян. Можно сказать только одно с несомненностью: все слои свободного населения Московского государства участвовали в «царском обиранье» и Земский собор 1613 года по составу вполне заслуживает название Великого земского совета. Но необходимо заметить, что на соборе 1613 года не было первостатейного боярства, «князя Ф.И. Мстиславского со товарищи»: они скомпрометировали себя службой королевичу Владиславу — во время осады Кремля они сидели за его стенами с поляками, а когда Кремль был взят, поляки их выпустили, и они разъехались по своим имениям. Но так как эти бояре скомпрометировали себя службой иноземному царевичу, то их сначала и не пригласили на собор, так что они не участвовали ни в агитации за того или другого кандидата, ни в самом избрании, а явились уже в конце, когда осталось только торжественное провозглашение избранного царя. Временное правительство разослало первостатейных бояр в почетную ссылку на воеводства.

Долгое время на Земском соборе не могли прийти к соглашению относительно того или иного кандидата на русский престол. «По многие дни, — говорит летописец, — бысть собрания людям, дела же утвердити не могут и всуе мятутся семо и овамо». «Начальники» не прочь были избрать иноземца (выставлена была кандидатура королевича Владислава), но «народы ратные», то есть служилые люди, «не восхотеша сему быти». Большинство было озлоблено на иноземцев, так как они грабили Русскую землю и мучили население. Национальное чувство присутствующих на Земском соборе 1613 года находилось в приподнятом состоянии, что выразилось в решении собора: «Литовского и свейского короля и их детей за их многия неправды, и иных никоторых земель людей на Московское государство не обирати и Маринки с сыном не хотети». Кого же хотели иметь своим царем московские люди? «Говорили на соборах и о царевичах, которые служат в Московском государстве», то есть о сибирских и касимовских, потомках Кучума, и «о великих родах, кому из них Бог даст быть государем». Выставлялись кандидатуры различных бояр. Много искали, но не могли остановиться ни на ком. «И тако препроводиша не малые дни», по словам летописи. «Многие же от вельмож, — говорит летописец, — желающи царем быть, подкупахуся, многим и дающи и обещающи многие дары». Итак, бесплодно продолжались споры, когда в конце концов заблистала звезда Романовых, представителей угасшей династии Рюриковичей. За Романовых прежде всего были казаки (те самые мирные и умеренные, которые остались под Москвой и соединились с Пожарским). Нет сомнения, что они выдвинули кандидатуру Михаила Федоровича по тушинским воспоминаниям. Как мы знаем, Филарет был в Тушине нареченным патриархом, так что избрание на царство Михаила Федоровича Романова представлялось некоторым современникам делом казаков. Литовский канцлер Лев Сапега говорил самому Филарету, что «сына его посадили на Московское государство государем казаки донцы». Шведы высказывали мнение, что во время царского избрания казаки играли в Москве главную роль, что казаки на Москве были самыми сильными людьми. Конечно, такое освещение событий является слишком односторонним: дело в том, что Романовы были вообще популярны в Москве. Уже в 1610 году Михаил Федорович Романов считался возможным кандидатом на престол.

На кандидатуре Романова сошлись и служилые люди, и казаки. У современников мы читаем, что какой-то дворянин из Галича выступил на соборе с грамотой о правах Михаила на престол. То же самое делает какой-то донской атаман. К Палицыну приходили многие люди с просьбой передать Земскому собору свою мысль об избрании Романова. Кандидатура Михаила Федоровича нашла сочувствие, и 21 февраля 1613 года он был провозглашен царем. Так восстановлена была царская власть в Московском государстве.

Теперь нам должно обратить внимание на один важный вопрос, который в науке не получил еще окончательного разрешения, на вопрос об ограничении власти царя Михаила Федоровича. Существует ряд известий о том, что новоизбранный царь получил неполную власть. Первое из этих известий принадлежит современнику, русскому человеку, автору сказания «О бедех, скорбех и напастех», помещенного в Псковской летописи. Рассказывая о том, как бояре при Михаиле обладали Русской землей, царя не боялись и ни во что ни ставили, он говорит, что при самом поставлении царя ему было поставлено условием не казнить людей, ни бояр родовитых, а только рассылать в ссылку: «От их вельможеска роду и болярска, аще и вина будет преступлению их, не казнити их, но рассылати в затоки».

Второе известие принадлежит подьячему Посольского приказа Григорию Карповичу Котошихину, который двенадцать лет спустя по смерти Михаила Федоровича, то есть в 1657 году, бежал в Швецию и по требованию шведского правительства написал там мемуары «О России в царствование Алексея Михайловича». Коснувшись вопроса о царском самодержавии, Котошихин говорит, что «прежние цари после царя Ивана Васильевича обираны на царство и по них были иманы письма» в том, чтобы им не быть жестокими, опалы ни на кого не налагать и никого не казнить, без совета бояр и думных людей никакого дела не делать.

Так продолжалось до Алексея Михайловича. «А нынешнего царя (Алексея), — продолжает Котошихин, — обирали на царство, а письма он на себя не дал никакого, почему и писался самодержцем и управлял государством по всей своей воле. А отец его блаженныя памяти царь Михаил Феодорович хотя самодержцем писался, однако без боярскаго совету не мог делати ничего». Вот туземные известия об ограничении власти Михаила Федоровича Романова.

Затем идет ряд иноземных известий. Значительную ценность представляет известие, которое принадлежит шведу Страленбергу. Он был взят в плен под Полтавой и сослан в Сибирь, где находился до Ништадтского мира. Вернувшись на родину, в Швецию, он в 1730 году выпустил сочинение на немецком языке «Историческое и географическое описание северной и восточной частей Европы и Азии». В этом сочинении Страленберг, со слов москвичей, рассказывает, что М.Ф. Романов был избран на царство при следующих условиях: 1) обязался блюсти и охранять православную веру; 2) забыть прежние обиды, причиненные отцу Михаила и вообще всей его фамилии; 3) по собственному усмотрению не издавать новых законов и не отменять старых; 4) рассмотрение важных дел и исков производить не по усмотрению, а по закону и правильному суду; 5) не начинать войны и не заключать мира по собственному почину и 6) свои вотчины или отдать родственникам, или присоединить к коронным землям.

Четвертое известие приписывается секретарю прусского посольства Фокеродту, который по поручению Фридриха в 1737 году, то есть спустя 7 лет после Страленберга, составил по поручению прусского кронпринца, будущего короля Фридриха Великого, записку о состоянии России в начале XVIII века для Вольтера, задумавшего в то время писать историю Петра Великого. Фокеродт сообщает, что бояре в 1613 году решили взять с избранного царя следующее обязательство: 1) держать суд по старым земским законам, 2) никого не судить собственной властью, 3) без собора не вводить новых законов, не назначать новых налогов, не начинать войны и не заключать мира.

Пятое известие принадлежит видному русскому историку XVIII века Татищеву. Он пользовался многими источниками, которые до нас не дошли; может быть, они погибли во время пожара 1812 года, только, во всяком случае, в «Истории» Татищева есть известия, которые не подтверждаются в других местах. Татищев сообщает, что хотя Михаила Федоровича выбрали всенародно, но с ограничительной записью.

Шестое сообщение принадлежит Шмидту Физельдеку. Физельдек кратко говорит, что в 1613 году с М.Ф. Романова была взята формальная запись об ограничении «eine förmliche Kapitulation». Все эти известия давали повод говорить об ограничении власти Михаила Федоровича если и не формальной конституционной хартией, то тайным уговором с боярами. Однако эти известия были впервые заподозрены профессором Одесского университета Маркевичем. В недавнее время они были подвергнуты тщательному разбору профессором Петербургского университета С.Ф. Платоновым (см. статью в «Журнале Министерства народного просвещения» за 1906 год — «Московское правительство при первых Романовых»), который пришел к заключению, что нельзя поверить ни сообщениям иностранцев, ни рассказам Псковского сказания, ни Г. Котошихину и, кроме того, по обстоятельствам того времени, нельзя признать, чтобы власть Михаила Федоровича была ограничена.

Разбирая дошедшие до нас известия об ограничении власти Михаила Федоровича, профессор Платонов сосредоточивает свое внимание на туземных сказаниях. Он указывает, что автор сказания «О бедех, скорбех и напастех» был проникнут ненавистью к «владущим боярам», и поэтому там, где дело касалось «владущих», он готов был на всякие обвинения и подозрения. В его сообщении о присяге Михаила профессор Платонов видит простой домысел, которым автор хотел объяснить всемогущество, своеволие и безнаказанность бояр. По мнению профессора Платонова, автор сказания желал изобразить бояр при Михаиле такими, какими они были при Шуйском, боярском царе: с Шуйского была взята ограничительная запись, поэтому бояре так вольно и держали себя при нем. Очевидно, и с Михаила была взята такая же запись, если и при нем бояре допускали своеволие.

Что касается сообщений Котошихина, то они грешат, по мнению профессора Платонова, большими неточностями. Котошихин представляет дело так, будто все цари после Ивана Грозного давали ограничительные письма. Но ведь в действительности этого не было: ни Федор Иванович, ни Борис Годунов, ни Лжедмитрий никаких записей не давали. Годунов, как известно, очень ловко увернулся от ограничения своей власти, с Лжедмитрия тоже никаких обязательств взято не было и т. д. Впервые с Шуйского и с королевича Владислава были взяты ограничительные обещания. Само содержание писем у Котошихина излагается так, что они неверны как по отношению к Шуйскому, так и по отношению к Владиславу. Следовательно, сообщения Котошихина слишком легко и поверхностно касаются излагаемых фактов.

Что касается иностранных свидетельств, то Фокеродт черпал свои сведения у Страленберга, следовательно, его известия разбирать не приходится. Что же касается сообщений Страленберга, то они характерны только для того времени, когда записаны. В 20-х годах XVIII столетия в высших кругах русского общества господствовала мысль о создании чего-либо наподобие Боярской думы, пробудилось конституционное движение, окончившееся «затейкою» 1730 года, то есть попыткой ограничить самодержавную власть. В это время в русском обществе наводили справки об историческом прошлом и, как это всегда бывает, находили там те данные, которые были желательны. Ходившие в русском обществе толки и рассказы и были подхвачены иностранцами, которые стали ссылаться на них как на результаты архивных изысканий. Страленберг упоминает о «письме», «которое, как говорят, можно было еще видеть в оригинале у недавно умершего фельдмаршала Шереметева и из коего некто, его читавший, сообщил ему несколько данных». Физельдек, живший в доме Миниха, только по слухам, ходившим в кругу его патрона, мог знать о документах, хранившихся в Успенском соборе и в каком-то архиве. Татищев сам сомневается в существовании конституционной записи и сознается, что не знает письменных свидетельств об ограничении власти Михаила Федоровича.

Таким образом, все известия не заслуживают веры.

Профессор Платонов не видит возможности вывести заключение об ограничении власти Михаила и из фактов, предшествовавших его избранию и последовавших за ним. Не сохранилось фактических указаний на то, что личный авторитет государя был чем-нибудь стеснен даже в первые годы правления, а затем бояре вовсе не были в таком положении, чтобы иметь возможность ограничить власть избранного государя: они были, как мы знаем, подвергнуты почетной ссылке и вернулись только после избрания. «Возможно ли допустить, — говорит профессор Платонов, — чтобы эти недавние узники польские, а затем казачьи и земские, только что получившие свободу и амнистию от „всея земли“, могли предложить не ими избранному царю какие бы то ни было условия от своего лица или от имени их разбитого смутою сословия? Разумеется, нет».

Все эти доводы являются, несомненно, чрезвычайно сильными, но все-таки вопрос об ограничении власти Михаила Федоровича нельзя считать бесспорно решенным.

В.О. Ключевский принимал известия псковского летописца, но на существовании формальной записи настаивать не решался.

Как бы то ни было, будем мы признавать существование конституционной записи или не будем, мы все-таки должны прийти к выводу, что с избранием Михаила началась новая эпоха в истории государственного развития России. Дело в том, что реставрация верховной власти усилиями общества является фактом огромной важности. Фактом, который открывал собой новую эпоху в отношениях между московским государем и государством. Старое Московское государство развилось из вотчины московского князя и носило поэтому характер частного хозяйства, имело в виду не самодовлеющие цели, а интересы князя-вотчинника. Идея государства сделала успехи еще при Грозном, однако все-таки было еще очень далеко до ее полного торжества. Московское государство все еще мало отличалось от удельной вотчины по приемам управления и по воззрениям государя и общества. «Бог дал нам людей в работу, — говорил тогда государь устами царя Ивана Васильевича, — и мы вольны их жаловать и казнить, не отвечая никому, кроме Бога». Правда, в торжественные минуты и Грозный говорил, что Бог дал ему людей не только для работы, а и для того, чтобы держать их в православии, но это было лишь в торжественные минуты, а в обыкновенное время царь смотрел на государство теми же глазами, как и вотчинник смотрел на свой дом, землю и на живущих у него людей.

В конце XVI и начале XVII века старое вотчинное государство, собранное усилиями дома Калиты, было разрушено, и на развалинах его выросло новое государство, созданное усилиями общества, и в противоположность старому вотчинному государству стало называться государством земским. С самого начала оно имело уже в виду благо общества, охрану жизни, имущества и религии своих членов. Московские люди восстановили его для собственного блага, и в этом возрожденном государстве появились и новые отношения, была усвоена иная точка зрения: уже не говорилось, что Бог дал людей в работу царю, а говорилось, что Бог дал царя народу для его блага. Послы Земского собора, выражая эту идею, говорили Михаилу Федоровичу, когда он вздумал было отказываться от престола, что «такое великое Божье дело не по людей хотению учинилось» и что «если Михаил на царство не поедет, то Бог взыщет на нем гибель государства». Государь по положению своему стоял теперь не выше государства, а ниже его, был к его услугам, занимал подчиненное служебное положение. Верховным органом воли Божьей был теперь уже не царь, а Земский собор, избирающий царя и переносящий на него всю полноту власти, которая нужна для блага государства.

Таким образом, будем или не будем признавать ограничение власти Михаила Федоровича, мы должны признать, что его царствование начинало собой новую эпоху в государственном развитии России. Мы видим, что произошла коренная перемена в понятиях и взглядах на государя и государство, и эта перемена не замедлила сказаться и на языке людей того времени. Тогда заговорили о земском и о государевом деле, как бы земскому делу было прибыльнее.

Уже один тот факт, что произошла такая перемена в воззрениях общества на государство, на его цели, является опровержением того взгляда, который развивался некоторыми учеными, в том числе и Костомаровым, взгляда, заключающегося в том, что Смута прошла для Русского государства совершенно бесследно, не оставив никаких последствий, кроме временного экономического упадка.

«Смутная эпоха, — писал Костомаров, — ничего не изменила, ничего не внесла нового в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления, ничего такого, что, истекая из ее явлений, двинуло бы течение русской жизни на новый путь, в благоприятном или неблагоприятном для нее смысле. Страшная встряска перебуровила все вверх дном, нанесла народу несчетные бедствия, но в строе нашей жизни нет следов этой страшной кары Божьей… Русская история вообще идет чрезвычайно последовательно, но ее разумный ход будто бы перескакивает через Смутное время и далее продолжает свое течение тем же путем… В тяжелый период Смуты были явления новые и чуждые порядку вещей, господствовавшему в предшествовавшем периоде, однако они не повторялись впоследствии, и то, что, казалось, в это время сеялось, не возрастало после».

С этим утверждением Костомарова едва ли можно согласиться, ведь идея государства выплыла именно в Смутную эпоху. Тогда русские люди получили, можно сказать, предметный урок и почувствовали, что государство — не вотчина, а общественное установление, обслуживающее интересы народного блага. Если присмотримся к самим формам русской народной жизни той поры, то и там мы найдем последствия Смутной эпохи. И в XVI веке высшая власть в известных случаях, в моменты внешних и внутренних затруднений, когда пробуждалось сознание, что устроение государства — дело земское, общественное, обращалась к содействию общества. После Смуты это сознание стало постоянным.

С реставрацией верховной власти не прекратились для Московского государства внутренние и внешние опасности, и общество принимало деятельное участие в устроении земли. Земский собор 1613 года после избрания М.Ф. Романова не разошелся, а продолжал свои заседания до 1615 года включительно. В 1615 году на смену этому собору появился новый собор, и так продолжалось до 1622 года включительно. И после этого, до конца царствования Михаила Федоровича, Земские соборы собирались очень часто и заседали подолгу, но постоянного собора уже не было. Время Михаила Федоровича было, можно сказать, временем процветания деятельности Земского собора, который чуть было не сделался постоянным учреждением. И неудивительно: реставрированная верховная власть не могла обойтись без содействия общества. Страну опустошали «лисовчики», шведы и казаки, государственная казна была пуста, поступления в нее прекратились вследствие обеднения населения, а также и по причине общей распущенности. В людях была «шаткость и измена». Одному царю немыслимо было справиться со всеми задачами, которые выдвигала жизнь. Помимо всего новому государю нужна была и моральная поддержка общества, которая сообщала бы нужную силу его требованиям. Высшее верховное правительство Михаила Федоровича и функционировало все время при помощи Земского собора. Не прав поэтому Костомаров, говоря, что Смута не внесла ничего нового в нашу государственную жизнь, напротив, она внесла большое подпорное колесо в виде Земского собора.

Глава седьмая

Выше мы обсудили, какое огромное значение в правительственной деятельности Михаила Федоровича получил Земский собор. Без Земского собора правительство не предпринимало никакой сколько-нибудь важной меры. Земский собор заседал почти непрерывно всю первую половину царствования Михаила Федоровича и очень часто собирался во вторую половину, и деятельность его была чрезвычайно разнообразна. Земский собор решал вопросы внешней политики и внутреннего законодательства, принимал и финансовые мероприятия, чтобы удовлетворить насущные нужды государства. Время Михаила Федоровича было временем процветания Земского собора. Можно сказать, что он достиг в это время кульминационного пункта в своем развитии. Ввиду этого необходимо ознакомиться поближе с характером его деятельности, произвести оценку его политической роли.

Земский собор состоял из трех групп: 1) из Боярской думы в полном составе, 2) Освященного собора в полном составе и 3) из выборных от разных чинов Московского государства, от разных общественных классов.

Боярская дума слагалась из всех наличных бояр, то есть из тех, которые в настоящее время были в Москве, окольничьих и думных дворян.

Бояре и окольничьи — два старших звания, это были члены государева совета. Из окольничьих жаловали в бояре или «сказывали боярство», как говорили тогда. Разделение на бояр и окольничьих произошло из состава думных людей разных степеней знатности. В древности у нас было деление людей на статьи, так, существовали посадские люди первой, второй и третьей статьи; такая же расценка по статьям была и в среде высшего класса — бояр. Знатные и не очень богатые люди были окольничьи. Более старшие из них, заслуженные, возводились в боярство по выслуге, а очень знатные прямо жаловались в бояре. Думные дворяне были люди, по случаю вынырнувшие в служебную среду, люди обыкновенно незнатные, это были по большей части люди знания и таланта. И вот Боярская дума, слагавшаяся из этих трех элементов — бояр, окольничьих и думных дворян, и входила вся целиком в состав Земского собора. Освященный собор состоял из патриарха, митрополита, архиепископов, епископов, архимандритов и игуменов важнейших монастырей. К этой группе примыкали и те духовные лица, которые попадали на Земский собор по выбору от местных обществ. Так, на учредительном соборе 1613 года от нижегородцев было, как известно, два попа выборных. Эти выборные духовные лица не должны были сидеть в светской среде. Таким образом, эта вторая категория участников Земского собора была смешанного состава. Люди попадали в эту категорию отчасти по должности, по званию, отчасти по выбору.

Третью группу составляли выборные от разных чинов Московского государства. Особенно богата выборными была Москва. Она давала по одному или по два представителя от служилых московских чинов; а служилых чинов московских было несколько: во-первых, придворные чины — стольники, стряпчие, дворяне московские, от них, значит, по два выборных; затем жильцы, провинциальные служилые люди, которые по очереди приезжали в Москву и там дежурили, чтобы во всякое время быть в распоряжении правительства для выполнения разнообразных его поручений. Итак, на соборе были выборные от придворных чинов и жильцов. В составе придворных чинов стольники прислуживали за столом государя, стряпчие были люди, которые шли за государем для выполнения разных мелких услуг: держали, например, шапку государя, когда он разговаривал с иностранными послами, или его посох и пр. В эту должность было возведено очень много людей. Конечно, для всех них не хватало этих мелких обязанностей, так что эта должность стала со временем просто почетным званием, подобно тому как у нас теперь звания камергера, камер-юнкера носят просто как титулы, как чины.

Хорошо была представлена Москва на Земском соборе и от людей тяглых классов: прежде всего по одному или по два представителя посылали высшие разряды московского купечества — гости, люди гостиной и суконной сотни. Остальное тяглое население столицы послало также по одному представителю от каждой черной сотни и слободы. Москва представляла собой соединение множества отдельных тяглых миров, которые соединились, срослись в одно целое. Это были миры посадские, сотни и слободы. Разницы между сотнями и слободами в то время уже не было, но в старину эта разница была: сотнями назывались селения, состоящие из людей одного ремесла, одного промысла, например, были лесницкая сотня, кузнецкая сотня. Эти сотни представляли собой нечто вроде замкнутых цехов, но с течением времени в среде лесницкой, кузнецкой и других сотен стали покупать дома и усадьбы и поселяться посторонние, между тем как местность по-прежнему называлась сотней. Часто и в слободах селились люди той или другой сотни, благодаря чему деление на сотни и слободы мало-помалу приобретало исторический характер. Но как бы то ни было, все-таки это были отдельные миры, от которых шли представители на Земский собор.

Представлены были на соборе и провинциальные области. Уезды московские прислали выборных от каждого чина — от городовых дворян, от детей боярских: от каждого посада посылался один или два выборных.

Государственные крестьяне после 1613 года не имели отдельных представителей, на соборе они объединялись с посадскими, так что посад и волость государственных крестьян составляли один посадский мир. Владельческие крестьяне не имели своих представителей на Земском соборе, за них представительствовали их владельцы. Таков был обычный состав Земских соборов.

Но не все соборы были одинаковы по своему составу. В царствование Михаила Земские соборы не всегда имели всех представителей: некоторые соборы имели неполный состав, то есть заключали в себе представителей не от всех чинов государства. Только что рассказанная схема Земского собора варьируется в зависимости от момента. Иногда на Земском соборе, собравшемся наспех, присутствовали только московские чины. Из служилых людей были на нем только те, кто случайно находился в Москве. Но всегда бывало так, что неполный Земский собор все равно считал свои действия правильными, как и при полном составе.

Какие же дела решал Земский собор? Собор 1613 года, избравший на царство Михаила Федоровича, покончив с этим делом, то есть с избранием царя, стал принимать меры против мятежников, заботился об устройстве царского двора, разграбленного поляками и русскими, отбирал дворцовые земли от тех, кто неправильно завладел ими во время смуты, собирал запасы для дворца, принимал меры для пополнения казны, заботился о сборе податей и недоимок, назначал сбор «пятой деньги», то есть сбор 120 рублей с сохи (соха была крупной искусственной податной единицей, и 120 рублей — колоссальные деньги по тому времени, составляют по нашему счету около полутора тысяч рублей). Собор 1616 года, который продолжался и в 1617 и 1618 годах, издал целый ряд мер: сделал постановления о сборе денег, о мерах защиты против Владислава, о местничестве и пр. Новый собор 1619 года решал вопрос о новой описи государства, о прикреплении посадских людей к тяглу, об учреждении наместников для разбора жалоб на сильных людей и т. п. Собор 1620–1621 годов занимался делами текущего законодательства, решал вопрос о заключении союза с турками, шведами и татарами против Польши; собор 1623 года решил вопрос о войне с Польшей; соборы 1632, 1633 и 1634 годов издали распоряжения и определили экстренный сбор налогов на средства для войны (пятую деньгу); собор 1636 года заботился о защите государства от набегов крымских татар; наконец, в 1642 году выборные обсуждали вопрос о том, принять ли от казаков Азов и воевать ли с турками, и если воевать, то откуда взять для этого денег. Вообще правительство царя Михаила все важные вопросы государственного управления решало на Земских соборах и все важные меры принимало при моральной поддержке и содействии Великого земского совета. Какое же значение имели соборы в этом сотрудничестве?

Юридически Земский собор был совещательным учреждением, но фактически значение его этим не исчерпывалось.

Порядок обсуждения дел на Земском соборе не был определен с точностью. Собор не имел никакого регламента для своих занятий.

Обыкновенно дело происходило так: выборные люди собирались в Грановитую палату или «залу ответа», где принимали иностранных послов, и им читали «письмо», правительственное предложение или проект, заранее обсужденный царем с Боярской думой, а иногда и с Освященным собором, так что было уже намечено известное решение, которое и предлагалось выборным людям. Выборные, ознакомившись с правительственным предложением и «накрепко помыслив», должны были подать свои мнения государю тоже на «письме». При обсуждении того или другого вопроса, как всегда бывает в неорганизованном собрании, собор делился на группы, и каждая группа вырабатывала отдельное мнение. Иногда эти группы состояли из людей одного чина: например, иногда все посадские сходились вместе на соборе и вырабатывали общее письменное мнение; иногда сочетались люди разных чинов, но земляки, то есть выборные одной какой-либо местности, например чебоксарцы посадские и слободские; иногда группы составлялись из людей, которые случайно оказались одного мнения;

бывали и отдельные лица, которые, как бы мы теперь сказали, оставались при особом мнении. Письменные заявления отдельных групп подавались «наверх» царю и боярам. Там мнения подданных сводились, обрабатывались, обобщались, иногда чисто механически, так что мы можем читать в акте Земского собора, например, что те-то написали то-то, а такой-то написал то-то и то-то и т. д., а потом делается общий вывод, но общий вывод делал царь, так что эти мнения имели лишь совещательное значение. Однако обыкновенно, несмотря на неорганизованность, на отсутствие правильной подачи голосов на Земском соборе, он все-таки составлял хор и пел в унисон, может быть, потому, что сама жизнь держала камертон и давала направление голосам. Благодаря этому в суждениях и мнениях отдельных групп и выделялось нечто общее, как приговор всей земли. Из этого видно, что Смутное время внесло в правительственный механизм Московского государства сильное подпорное колесо, вопреки утверждению Костомарова. На деле оказалось не так. Земский собор, который прежде созывался редко, теперь заседал почти постоянно, и хотя с внешней, формальной стороны был учреждением совещательным, внутреннее моральное значение его было очень велико. Государь сам признавал это значение Земского собора и считался с ним. Это была, можно сказать, неписаная конституция. Неправильность утверждения Костомарова обнаруживается еще яснее, если познакомиться с изменениями, которые произошли после Смуты не только в центральном, но и в местном управлении. В областях и уездах до Грозного сидели кормленщики: наместники и волостели. При Иване Грозном наместники и волостели были отменены и заменены выборными земскими властями, излюбленными головами, земскими старостами и целовальниками. Во главе этих выборных властей был поставлен излюбленный голова или земский староста, его помощниками являлись земский дьяк и лучшие выборные люди — целовальники, то есть присяжные, которые целовали крест. Кое-где были введены также особые выборные для суда и экзекуции над профессиональными ворами и убийцами — губные головы или старосты с губными целовальниками и дьяками. Полицейские обязанности исполняли сотские и десятские. Земский староста с целовальниками творил суд в пределах своего мира, собирал подати и отправлял их в Москву.

Эти выборные власти не судили тяглых посадских и крестьян, что же касается служилых людей, то они не судились общим судом даже и при наместниках и волостелях, а имели особые «несудимые» грамоты, по которым суда и управы на них нужно было искать у самого великого князя. В летописи находим выражение «А сужу их аз» (великий князь или царь). Дело обыкновенно обстояло так, что на них ездили бить челом в Москву, и там с этой целью было учреждено два приказа: Московский и Владимирский. Так продолжалось до «Расстригина прихода», то есть до появления самозванца, до Смутного времени. В Смутное время явилась нужда иметь на местах сильную военную власть, которая могла бы защищать население от воров и лихих людей. Это почувствовало прежде всего само население и сделало попытку создать такую сильную власть. Далее, требовался глава, командир этой вооруженной силы. Земские старосты с целовальниками, конечно, не подходили для этой роли. И вот в 1609 году жители Устюжны Железопольской (позже город Вологодской губернии — Устюг-Железный) собрались всем городом и выбрали себе воеводу. Потребность в сильной военной власти на местах не исчезла и с избранием на царство Михаила Федоровича. Смута долго давала себя чувствовать в виде оставшихся после великой разрухи анархических привычек населения, неповиновения властям и нежелания платить государственные повинности, в виде многочисленных шаек воров и разбойников, бродивших по стране. Центральное правительство должно было почувствовать нужду в местных органах с сильной сосредоточенной властью. Такой властью и явился воевода, который сосредоточил в своих руках полномочия военные, политические, финансовые и судебные. Он был, если можно так сказать, генерал-губернатором в уезде. С самого начала воеводы явились органами государственного управления и заботились об удовлетворении государственных потребностей. Правительство настоятельно подчеркивало ту мысль, что воеводы — не кормленщики. Посылая, например, воеводу в Бежецкий Верх, правительство писало населению, чтобы оно воеводам кормов не давало и этим себе убытков не чинило. Откуда же воевода получал содержание? Они должны были получать жалованье из центральных учреждений — приказов, которые назывались четвертями. Так, были Галицкая, Новгородская, Костромская и другие четверти. Туда крестьянское население посылало оброки взамен кормов.

Итак, воевода получал жалованье из приказов, однако прежние привычки и в среде самой власти, и в населении были еще очень сильны. Население само стало приносить воеводам подарки, и обе стороны (то есть население и воевода) считали это вполне естественным. Таким образом, если население теперь и не кормило воеводу, то, во всяком случае, «прикармливало» его. Но главной целью власти теперь все-таки стало не кормление, а обслуживание интересов населения. Воевода не один правил уездом. В больших городах (как, например, в Астрахани, Пскове) было по несколько воевод с товарищами. В маленьких городах товарищами или помощниками воеводы были дьяки и подьячие. Из воевод, дьяков и товарищей воеводы составлялась в уездном городе воеводская или приказная изба. Иногда эта изба разделялась на столы. Круг ведомства воевод определялся особыми наказами. Наказы эти очень различны по своей форме. Для каждого города обыкновенно устанавливалась особая форма наказов, которая повторялась с некоторыми добавлениями и изменениями, вызванными временем и обстоятельствами, для каждого воеводы, вновь назначаемого в данный город. Впрочем, при всем разнообразии этих инструкций в них всегда можно выделить и кое-что общее. Каждый воевода при приезде на воеводство должен был произвести ревизию управления своего предшественника, учесть его, то есть воевода должен был сделать опись всего, что ему оставил его предшественник, и произвести опрос населения, нет ли у него жалоб на старого воеводу. Результаты ревизии воевода должен был изложить письменно и свой доклад представить в Москву. Затем, в наказах перечислялись обязанности воеводы, определялся круг его административной и военной деятельности. Воевода должен был охранять безопасность вверенной ему местности, ведать укрепление пограничных городов, вести сношения с иностранными властями, если его город был пограничным, должен был преследовать воров и разбойников, не допускать корчемства, уничтожать притоны и непотребные дома, следить, чтобы «курения табаку не было». Наконец, воеводе был предоставлен суд во всем уезде. В этом отношении воеводы отличались от наместников, так как последние судили только в пределах подгородной волости и лишь по некоторым делам в пределах всего уезда.

Итак, после Смутного времени, в царствование Михаила Федоровича повсеместно в Московском государстве были учреждены новые власти, именно воеводы, в руках которых сосредоточилось военное и финансовое управление и суд.

Является вопрос: куда же девались земские выборные власти, которые существовали в уездах? Что сделалось с прежними излюбленными головами или земскими старостами и целовальниками, с губными старостами и целовальниками? Учреждением воевод эти власти не были уничтожены, но встали по отношению к воеводам в подчиненное положение, сделались помощниками воеводы, исполнителями его поручений. Губные старосты сделались помощниками воеводы не только в отправлении уголовного правосудия, но и в общем управлении уездом. Губной староста выбирался всем уездом из всех бояр и детей боярских, главными его обязанностями были поимка, суд и казнь лихих людей. В XVII веке к этому были присоединены и разные другие обязанности по управлению уездом, например сбор податей. Словом, губные старосты стали товарищами воевод по выбору от местного населения. Когда старый воевода уезжал в Москву, а новый еще не успевал приехать, то обыкновенно заменять воеводу в городе оставался губной староста, действовавший на правах воеводы: он судил, командовал войсками и собирал подати. Так как губной староста сделался помощником воеводы, то случалось так, что правительство отменяло воевод, а управление уездом поручало губному старосте. Одно время во многих уездах совсем не было воевод — их заменяли губные старосты, но потом должность воеводы была опять восстановлена.

Хотя вообще губные старосты занимали при воеводах подчиненное положение, случалось, что губному старосте поручался надзор за воеводой, а воевода, в свою очередь, должен был следить за губным старостой. В XVII веке были не очень щепетильны в отношении служебной иерархии, и такие отношения были вполне возможны. Были случаи, когда губной староста даже арестовывал воеводу, правда, в таких случаях он брал на себя и ответственность за эту меру.

Что касается земских старост и целовальников, то в большей части уездов они были отменены. По свидетельству Котошихина, на их место были учреждены «судейки» и «судят промеж себя», кроме разбора тех дел, которые касаются очень тяжких преступлений. Грамоты 1615–1616 годов подтверждают существование таких «судейков». На них возлагалась также обязанность собирать подати и отвозить в Москву, в центральные приказы под ответственностью перед воеводой.

Итак, Смутное время не прошло бесследно для внутренней организации государства.

Смутное время имело крупные последствия и в социальном развитии Московского государства. Прежде всего оно отразилось на положении боярства. Бояре в Смутное время подорвали свой нравственный авторитет в глазах общества изменой, службой иноземному царю и вору. Кроме того, многие бояре вовсе выбыли из строя. Боярская аристократия поблекла и захудала, и на высшие государственные должности стали чаще и чаще попадать люди из средних и низших чинов, правительственный класс становился все более и более демократическим. Смута в данном случае продолжала дело, которое начал еще царь Иван IV с опричниной, то есть дело искоренения московской аристократии.

Напротив, значение рядового дворянства после Смуты должно было подняться: оно захватило в свои руки государственные должности в центральном и местном управлении, фигурировало в Государевой думе и в Великом земском совете, то есть на Земском соборе.

Следовательно, Смута содействовала падению боярской аристократии и возвышению дворянского класса или рядового служилого сословия. Служилое сословие не только повысилось теперь в своем значении, но все более и более обособлялось от остального населения и становилось привилегированным. В Смутную эпоху уже зарождались дворянские привилегии XVIII века. Начало дворянской России восходит к Смутному времени. В XVIII веке дворянство — класс, господствующий и социально, и политически.

Увеличив количество внешних и внутренних врагов, Смута заставила дорожить наличностью служилого класса. Правительство тогда стало стремиться к прикреплению военно-служилых людей к службе, как посадских и крестьян прикрепляло к тяглу. В 1621 году дворяне и дети боярские жаловались на тяготы службы. Оно распорядилось, чтобы все помещики, поступившие на частную службу к знатным лицам и богатым землевладельцам, были взяты и поверстаны на службу, и впредь запрещало принимать в холопы дворян и детей боярских. Правительство стало вообще запрещать отдаваться в холопы с целью избежать военной службы.

С другой стороны, чтобы дать возможность служилым людям отбывать военную службу, правительство начало усиленно наделять служилых людей поместьями и одновременно запрещать неслужилым людям приобретать вотчины, так что землевладение стало сословной привилегией военно-служилого класса.

Так отдельные течения жизни вели к тому, что военно-служилый класс все больше замыкался, обособлялся от остального населения.

Для облегчения хозяйственного положения служилых людей правительство давало им и податные привилегии. В XVI веке военно-служилые люди обрабатывали часть своей земли сами при помощи своих дворовых слуг или холопов, а остальную землю отдавали крестьянам на оброк или «издолье», то есть барщину. Таким путем образовались две категории земель: барская и крестьянская запашки. В XVI веке это разделение было чисто хозяйственным, так как поземельный налог падал одинаково на те и на другие земли. После Смуты дело обстояло иначе. Служилый класс воспользовался своим положением, своим выросшим политическим значением, чтобы избавиться от обложения налогом барской запашки. В договоре с Сигизмундом 1610 года служилые люди выставили требования, по которому податному обложению должны были подлежать только населенные земли, то есть крестьянские, так как барская запашка считалась землей ненаселенной. Правительство царя Михаила Федоровича для облегчения жизни служилого населения и стало применять это правило.

Так ратной службой, которая становилась определенным обязательным тяглом, и своими привилегиями военно-служилый класс все более обособлялся и сплачивался в отдельное сословие.

Таковы были последствия Смуты в социальной жизни Московского государства. Влияние Смуты можно отметить и на положении других общественных классов. После Смуты Московское государство ощущало острую нужду не только в людях для борьбы с внешними и внутренними врагами, но и в денежных средствах, необходимых на содержание двора, администрации и военно-служилого класса, нуждалось в организации финансовых сил. Государственная казна пополнялась очень туго вследствие разорения населения и общей деморализации: население после Смуты стало уклоняться от несения податей и повинностей. Поэтому одной из главных задач царствования Михаила Федоровича и была борьба с этим уклонением податного населения от платежа податей и прикрепление общественных классов к их специальным повинностям, к их тяглу. Тяглые люди уклонялись от несения повинностей, уходя со старых мест жительства на сторону и укрываясь за спиной других владельцев в качестве подсуседков и захребетников или закладчиков. Что такое представляли собой эти захребетники или закладчики, объяснить очень просто: положим, крестьянин несет самостоятельное тягло, у него есть земля, и с этой земли он и несет государственные повинности. Но повинностей этих сравнительно много, он не может справиться с ними одними своими домашними силами и поселяет у себя на дворе сотрудника, человека семейного по большей части, строит ему хибарку, и тот обрабатывает часть земли своего патрона и платит ему за прожиток. Этот сидящий на чужой земле в личном тягле не состоит, государственным тяглецом является хозяин земли, а этот сиделец и называется захребетником, закладчиком или подсуседком. Правительство царя Михаила и начало принимать меры к возвращению подобных людей на старые места. Еще в 1613 году велено было посадских людей, ушедших из Москвы, разыскивать по всем городам и возвращать обратно. Для тяглых общин побеги тяглецов были тем труднее, что правительство с ними не считалось и неизменно взыскивало с тяглой общины определенную сумму, так что оставшиеся члены должны были платить и за «выбылых», поэтому уже практический интерес заставлял посадские городские общины разыскивать бежавших тяглецов. В 1619 году состоялось общее постановление Земского собора, гласившее, что все ушедшие посадские люди должны быть возвращены на прежние места. По-видимому, это постановление не исполнялось, так как его пришлось подтвердить и в 1638 и в 1642 годах, причем розыски бежавших предписывалось производить под угрозой известных наказаний. Целью этих распоряжений было более исправное поступление податей и повинностей. Хотя и существовала круговая порука, но она цели не достигала, так как общины все-таки были не в силах заплатить всей требуемой суммы податей и за ними всегда оставались так называемые «доимки», то есть то, что еще оставалось добрать, в противоположность современному «недоимки» — то, что недобрано.

В результате правительственных распоряжений произошло прикрепление к тяглу и посадских людей, потому что они, уходя, могли жить не только в другом посаде, но и проживать «во крестьянех» в качестве закладчиков. К такому же результату, то есть к прикреплению людей к тяглу и обособлению общественных групп в составе населения, приводило и составление нового земельного кадастра, то есть новых писцовых книг, предпринятое в целях наиболее равномерного и полного обложения податями и повинностями. Надо сказать, что в Смутное время произошли огромные перемены в распределении податного населения: иные местности совершенно разорились и были покинуты податным населением, в других, наоборот, замечался прирост населения. Московское правительство, несмотря на такую перестановку населения, взыскивало подати по старым писцовым книгам. Благодаря этому, в силу круговой поруки, разоренным областям приходилось очень тяжело, а местностям с увеличившимся населением несоразмерно легко. Собор 1619 года постановил послать в разные места дозорщиков, то есть ревизоров, чтобы они привели все в известность: и площадь запашки, и все перемены в количестве населения и в культуре земель, и вообще платежную способность населения на местах, затем посланы были писцы для составления новой описи. В книги записывались все наличные податные люди, и, кто попадал в эти книги, тем самым навсегда был прикреплен к государственному тяглу; даже побег больше уже не мог избавить от платежа податей благодаря установленной системе строгого розыска.

В том же направлении Смута подействовала и на положение перехожих крестьян, связанных с владельцами земли известными обязательствами. Уже при Федоре Ивановиче для сыска крестьян, бежавших, не исполнив обязательств, был установлен пятилетний срок. В царствование Михаила служилые люди, нуждавшиеся в рабочих руках, не раз били челом о продлении этого срока. Правительство внимало этим просьбам и давало льготы в этом отношении отдельным лицам, а в 1642 году был установлен как общее правило 10-летний срок для сыска бежавших и 15-летний — для вывезенных насильно в другие земли. Это было сделано с целью лучшего обеспечения помещику и вотчиннику дарового крестьянского труда. Служилому человеку надо было, чтобы его земли обрабатывались как следует, чтобы ему «было из чего государева служба служити».

Итак, необходимо признать, что Смутное время не осталось без влияния на государственную жизнь: оно сопровождалось дифференциацией общества, как в смысле социального обособления и закрепощения разных общественных классов тяглом, так и в смысле внутреннего настроения, потому что именно в Смутное время возникла и укрепилась идея государства. Кроме того, из Смуты народ вышел более впечатлительным и раздражительным, более склонным к возражениям и ропоту на произвол властей, утратил ту политическую выносливость, которой он обладал раньше в XV и XVI веках. В XVIII веке все классы общества усиленно жалуются на свое положение, на злоупотребление властей, жалуются на то, от чего страдали и прежде, но страдали молча. Эта перемена народной психологии выразилась и в целом ряде мятежей в царствование благодушнейшего из царей дома Романовых, Алексея Михайловича Тишайшего, так что нельзя утверждать, будто Смута не внесла никаких крупных внутренних изменений в народную жизнь. Изменение было внесено и в социальные отношения, и в нравственное настроение общества, не говоря уже о внешних последствиях экономических и политических.

Глава восьмая

Мы видим, что последствия Смутного времени во всех областях жизни были очень значительны. Если оценивать влияние Смуты на жизнь Московского государства вообще, то придется сказать так: Смута не изменила самого хода жизни, жизнь направлялась по старому руслу, как и в XVI веке, но сам процесс этого поступательного движения, как это бывает и во время болезни живого развивающегося организма, обострился. Например, история нам дала известную социальную организацию, но под влиянием событий Смутного времени процесс разделения и обособления сословий выразился гораздо резче, чем это было бы при отсутствии такого сильного внутреннего потрясения.

Теперь посмотрим, какие общие результаты имело царствование первого земского царя, с которым связано восстановление государственного и общественного порядка.

Правительству земского царя удалось так или иначе выполнить неотложные задачи, поставленные Смутным временем. Первой задачей, самой настоятельной, было внутреннее умиротворение государства, очищение страны от воровских шаек, из которых самой многочисленной и сильной являлась шайка Заруцкого, в стане которого находилась и Марина Мнишек с сыном или с «воренком», как тогда выражались. Заруцкий занял Астрахань и манил к себе казаков с Дона и Терека. Московское правительство, со своей стороны, тоже посылало к казакам ласковые грамоты с подарками. Казачество не стало помогать Заруцкому, а Астрахань возмутилась против него, и он должен был засесть в Астраханском кремле. Небольшой стрелецкий отряд выбил Заруцкого из кремля, разбил его и взял в плен с Мариной Мнишек и с ее сыном. В Москве Заруцкий был казнен вместе с «воренком», а Марина кончила свою полную приключений жизнь в тюрьме. Мальчик, конечно, ни в чем не был виноват, но в оправдание той жестокости, которая была допущена по отношению к нему, нужно сказать, что на этого мальчика русские люди того времени смотрели как на исчадие ада: ведь он был сын какого-то темного, неизвестного человека; самозванец в глазах русских людей того времени был какой-то злой, нечистой силой, а этот «воренок» был его порождением, и, следовательно, его нельзя было щадить. После того как Заруцкий был уничтожен, правительство направило свои силы на борьбу с разбойничьими шайками на севере. 1 сентября 1614 года Земский собор решил послать туда для увещания архиепископа Герасима и князя Лыкова, но увещания не подействовали. Напротив, воры увидели, что с ними считаются; в том, что московское правительство вступило в переговоры, они видели бессилие правительства и осмелели еще больше. Особенно буйствовал атаман Баловень. Он осмелел до того, что решил идти на Москву. Его встретил из Москвы окольничий Измайлов, а с севера пришел князь Лыков. Воры были разбиты, многие из них были переловлены и сосланы по тюрьмам, а атаман Баловень казнен. Так были уничтожены самые опасные скопища воров во внутренних областях, но борьба с мелкими воровскими шайками продолжалась все царствование Михаила Федоровича — правительство возложило это дело на местных воевод. Кроме своих собственных воров, казацких шаек, по стране бродили еще так называемые «лисовчики», то есть польские и литовские отряды под начальством пана Лисовского. Лисовский был прямо неуловим. Он со своей шайкой описывал круги по Московскому государству, ускользая от царских войск. С верхней Оки, где на него напал Пожарский, он бросился к Ржеву, отсюда направился на восток, на Кашин и Углич, прошел между Костромой и Ярославлем в суздальские места, отсюда между Владимиром и Муромом пробрался к Туле, прошел мимо Тулы и Серпухова к Алексину. Здесь его настигли царские воеводы и побили его людей, а сам он с оставшимися силами выбрался за рубеж, в литовские пределы.

С уходом Лисовского внимание правительства было обращено на внешних врагов — на шведов и поляков.

Шведы с воцарением Михаила Федоровича предприняли ряд набегов на русские области: захватили Старую Руссу, Гдов и подошли к Пскову, но взять его не могли. В конце концов благоразумие шведского короля, знаменитого Густава Адольфа, взяло верх. Он увидел, какие огромные затруднения для Швеции возникают от завоевания московских областей, и, кроме того, у него на плечах лежала война с Польшей и была опасность со стороны Дании. Поэтому Густав Адольф был склонен к заключению мира с Россией. Посредниками явились английский посол Джон Мерик и голландские послы во главе с Жаном Бродераде. Англичане и голландцы давно тяготились смутой в Московском государстве и в своих торговых интересах желали скорейшего прекращения военных действий. Еще в половине XVI века англичане и голландцы вступили с Россией в выгодные торговые сношения, теперь эта внутренняя междоусобная война и внешняя борьба разоряли население и отвлекали его от мирного труда, все это непосредственно било иноземцев по карману, а кроме того, они хотели за свое посредничество получить и некоторые торговые льготы. Их старания увенчались успехом: в деревне Столбове, близ города Тихвина, в конце февраля 1617 года был заключен мирный трактат. Шведы отрекались от притязаний на русский престол для своего королевича Филиппа (ведь раньше Новгород признал королевича Филиппа царем, да и в Москве у него была своя партия; теперь шведы отказывались окончательно от этой кандидатуры); кроме того, они возвращали Новгород с областью, получали с Московского государства 20 тысяч серебряных рублей и оставляли за собой южный берег Финского залива с городами Ямом, Ивангородом, Копорьем и Орешком. Значение этого трактата было прекрасно оценено Густавом Адольфом в его речи на сейме вскоре после заключения мира: «Теперь без нашего позволения Россия не может выслать ни одной лодки в Балтийское море; даст Бог, теперь русским не так-то легко будет перепрыгнуть через этот ручеек».

Шведы, очевидно, все-таки побаивались Московского государства. Теперь Густав Адольф в своей речи подчеркивает, что эта опасность миновала, что русским надолго прегражден доступ к Балтийскому морю. И действительно, потребовались многие усилия и железная воля внука Михаила Федоровича и тяжелые жертвы со стороны населения для того, чтобы стать твердой ногой на берегах Балтийского моря, и для того, чтобы без чьего бы то ни было позволения высылать на его воды свои корабли.

Но при тогдашнем положении вещей этот мир был величайшим благом для России, так как он давал возможность сосредоточить все свои силы для борьбы с польско-литовским государством. До 1618 года оба государства, Польша и Россия, вели между собой мелкую затяжную войну, дело ограничивалось отдельными стычками, но до большой войны не доходило. Эта затяжная мелкая борьба была одинаково тяжела и для Польши, и для России, потому что требовала больших расходов. Поэтому в 1618 году Польша решила покончить с Московским государством одним ударом. В 1618 году в пределы Московского государства явился сам королевич Владислав добывать себе престол. На помощь ему пришел гетман Сагайдачный с 25-тысячным отрядом казаков. Они подошли к Москве и пытались захватить ее, но безуспешно. Казаки были весьма равнодушны к кандидатуре королевича Владислава, им важно было идти с ними ради грабежа; когда же они увидели, что это не так легко осуществить, они перестали деятельно помогать Владиславу. В довершение бедствий неисправный подвоз съестных припасов поставил поляков в такое положение, в каком в 1812 году очутились французы. Все это заставило Владислава вступить в переговоры, результатом которых было 14-летнее перемирие, заключенное в деревне Деулино и называемое Деулинским. По этому миру поляки удержали большую часть своих завоеваний; они оставили за собой Смоленскую и Северскую земли, исключая Вязьму, Можайск, Козельск и Мешовск. На реке Поляновке (около Вязьмы) был произведен обмен пленными; Филарет Никитич с товарищами возвратился в Москву. Щекотливый вопрос с кандидатурой Владислава был пока обойден. В положении, в каком находилась Москва, 14-летнее перемирие было крупным успехом московской политики. Но московское правительство на этом не остановилось, а как только оправилось и как только представился внешний повод, оно снова вступило в счеты с Польшей.

Срок перемирия приходил к концу, наступал 1632 год. Московское правительство усиленно готовилось к войне: оно производило ремонт старых укреплений на западной окраине государства, усиленно верстало новиков и набирало даточных людей по одному конному и пешему с 400 четей земли. Затем московское правительство отправило полковника Александра Лесли в Швецию и Данию, Голландию и Англию, а подполковника Генриха Фандама в Голштинию для найма военных людей и закупки артиллерии и оружия. Это было как раз время Тридцатилетней войны. Тогда в Германии, Франции, Англии, вообще повсюду в Европе была масса военного люда, предлагавшего свою службу за деньги: это были так называемые ландскнехты, их-то и задумало московское правительство навербовать на свою службу. Лесли и Фандаму удалось навербовать четыре регимента иностранных солдат. Независимо от этого приглашены были иностранные офицеры и сформировано шесть русских полков и один конный полк по немецкому образцу. Таким образом, сформировано было одиннадцать полков иноземного строя. По окончании этих приготовлений московское правительство объявило Польше войну. В то время в Польше умер Сигизмунд (1632), и там наступило междуцарствие. Начатая война не оправдала ожидания русского правительства. Московский воевода Шеин капитулировал под Смоленском и сдал Владиславу всю артиллерию, приобретенную со страшным напряжением финансовых средств. Но все-таки русские добились того, что Владислав отказался от престола, и с Польшей был заключен вечный мир.

Все эти задачи московское правительство выполняло с крайним напряжением платежных сил страны. Об этом напряжении свидетельствуют следующие факты. В первые дни по приезде избранного царя в Москву Земский собор разослал сборщиков с грамотами, в которых населению предлагалось, чтобы оно для пополнения казны вносило в нее деньгами, хлебом, сукнами и другими товарами. Особая грамота была отправлена к Строгановым. Кроме этого, правительство предписало строго взыскивать недоимки. В 1615 году по указу царя и приговору Земского собора велено было со всех людей собирать «пятую деньгу», то есть 20 процентов с валового дохода. Это постановление касалось, собственно, посадского населения, а крестьяне должны были платить по 120 рублей с сохи, то есть с 800 четей земли. «Пятая деньга» собиралась с большой строгостью, нещадным правежом, и притом чистыми деньгами. Подобные чрезвычайные сборы делались и позднее. Каждый Земский собор назначал какую-нибудь деньгу: либо пятую, либо десятую. На соборе 1632 года постановлено было собрать пятую деньгу с торговых людей и добровольные взносы с бояр, дворян и приказных людей. Когда началась война с Польшей, патриарх Филарет приказал монастырям прислать сведения об их денежной наличности и предложил половину капитала отдать в Москву на жалованье ратным людям. В то же время правительство стало вместо даточных взыскивать 5 рублей за конного и 10 рублей за пешего выбылого человека.

Нужда заставила правительство прибегнуть и к другим мерам, которые должны были отразиться на благе населения, особенно тяглого. К числу этих мер надо отнести различные казенные монополии. Московское правительство не задумывалось взять в монополию отпускную торговлю хлебом, очень выгодную для купечества. Кроме того, высший класс московского купечества кормился от прибылей, получаемых через перепродажу заморских товаров на московском рынке: после Смуты московское правительство иначе организовало эту торговлю: оно предложило английским купцам торговать беспошлинно. Эта привилегия давалась им за то, что они обещали ставить свои товары в царскую казну по той же цене, по какой они продавались в Англии. Правительство полагало, что купцам от этого убытку не будет, так как англичане будут торговать только партиями, а не в розницу. Чтобы стеснить их в этом направлении, московское правительство запрещало им держать русских приказчиков. Но на деле вышло не так. Крупные московские фирмы лишились своих заработков, так как англичане стали свободно разъезжать по государству и продавать товары хотя и оптом, но очень мелкими партиями. Мало того, англичане стали закупать русские товары и переправлять их к архангельскому порту, стали сами учиться русскому языку и обходиться без русских посредников. Такие же привилегии получили и голландцы. Вообще иноземцы, благодаря своим капиталам, опытности и энергии, совсем стеснили русских купцов. Царская казна, несомненно, пополнялась, но русские торговые люди совершенно обнищали. Итак, борьба с внутренними и внешними врагами требовала страшного напряжения финансовых сил страны, вызывала налоговое бремя, которое ложилось страшной тяжестью на все классы общества, и создавала финансовую политику, которая была очень тяжела для туземного населения.

Результатом всех этих финансовых мер было страшное экономическое изнурение податного населения — посадского и крестьянского. Об этом красноречиво свидетельствовали представители земли на Земском соборе 1642 года «от беспрестанных служб, — говорили торговые люди, — и от пятинныя деньги, что мы давали тебе в Смоленскую службу ратным и всяким служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца». «Мы, сироты твои, — заявляли представители от черных сотен и посадских людей, — черных сотен и слобод соцкие и старостишки и все тяглые людишки ныне грехом своим оскудели и обнищали от великих пожаров и от пятинных денег и от даточных людей, от подвод, что мы, сироты твои, давали тебе, Государю, в Смоленскую службу, и от поворотных денег и от городового земскаго дела и от твоих Государевых великих податей, и от многих невольничьих служб, которых мы, сироты, в твоих Государевых, в разных службах в Москве служили и с гостьми и опричь гостей. И от тое великия бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелися розно и дворишки свои мечут».

Кроме финансовых тягостей на Земском соборе 1642 года было отмечено и еще одно условие, подрывавшее благосостояние всех классов общества: это злоупотребления московской администрации, центральной и местной. Если торговые люди много терпели от областной администрации, то служилые люди, которые чаще бывали по делам в Москве, угнетались здешней администрацией. Высшие классы общества говорили: «А в городех всякие люди обнищали и оскудали до конца от твоих Государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводскаго задержания и насильства в проездех торгов своих отбыли». Служилые люди писали в своей сказке: «А разорены мы, холопи твои, пуще Турских и Крымских бусурманов московскою волокитою от неправд и от неправедных судов». Для доказательства правильности своих жалоб выборные писали: «А твои Государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим государским денежным жалованием и поместьями и вотчинами, и будучи безпрестанно у твоих государевых дел и обогатев многим богатством неправедным, своим мздоимством, и покупили многия вотчины и домы свои строили многие, палаты каменныя такия, что неудобь-сказуемыя, блаженныя памяти при прежних Государях и у великородных людей таких домов не бывало, кому было достойно в таких домах жити». Жалобы населения на злоупотреблении администрации раздавались до самого конца царствования Михаила Федоровича. 12 июля 1645 года Михаил Федорович скончался. К концу царствования Михаила Федоровича в обществе накопилось раздражение против правящего класса. О нем дают яркое представление те сказки, которые были поданы представителями разных классов общества на Земском соборе 1642 года. О силе общественного раздражения наглядно свидетельствуют и те события, которые произошли в начале царствования нового государя.

Юный (он вступил на престол 16 лет) и тихий царь Алексей Михайлович находился всецело в руках своего воспитателя Бориса Ивановича Морозова. Чтобы упрочить свое положение, Морозов женил царя на Марии Ильиничне Милославской, а сам женился на ее сестре, так что царь и его воспитатель сделались свояками. Илья Данилович Милославский, по свидетельству Олеария, который был в Москве в царствование Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, сделавшись царским тестем, вошел в большую силу и стал покровительствовать в назначении на важнейшие государственные должности своим бедным родственникам и слугам, которые не прочь были поживиться за счет государевой казны. В этом отношении особенно отличался Леонтий Степанович Плещеев, бывший главным судьей на Земском дворе, то есть в Земском приказе, нечто вроде обер-полицмейстера города Москвы. Он, по словам Олеария, «безмерно драл и скоблил кожу с правого и виноватого… высасывал мозг из костей и отпускал приходивших к нему нищими». В числе таких безбожных чиновников был и Петр Тихонович Тарахантиотов, управлявший Пушкарским приказом. Тарахантиотов грабил всех, с кем сталкивал его случай.

Долготерпение общества наконец истощилось, и летом 1648 года разразился в Москве мятеж, повторившийся и в других городах. «Бысть мятеж, — говорит летописец, — возсташа чернь на бояр и слуг мзды и бысть междоусобица велика». Восстала не только чернь, но и служилые люди. Мятеж был направлен против Морозова, Плещеева и Тарахантиотова. Но, конечно, эти лица были только теми каплями, которые переполнили народное терпение, — их деятельность была только искрой, которая зажгла готовый горючий материал. В мятеже принимали участие все классы общества: и служилые люди, и высшие торговые классы московские, недовольные привилегиями, предоставленными иноземцам, и московская чернь, недовольная налогом на соль, так как все они потерпели от насилий администрации. Против кого направлено было движение — это ясно из следующих фактов. Когда наемные немецкие отряды с распущенными знаменами и барабанным боем шли на защиту дворца, москвичи давали им дорогу и говорили, что «немцы люди честные и к ним у них недружбы нет». Движение было направлено против правящего класса. Народ говорил, что на царя он не жалуется, а «жалуется на людей, которые его именем воруют». Заявления общества на соборе 1642 года, бурно повторенные во время мятежа 1648 года, и определили внутреннюю деятельность правительства царя Алексея в первые пять лет его правления, последовавшие за мятежом 1648 года, до самого начала затяжной Польской войны, то есть до 1654 года включительно.

Одной из главных причин народного раздражения была «московская волокита» и злоупотребления приказных людей, чиновников центрального и областного управления. Эта причина коренилась не только в злой воле, не в одной деморализации московской администрации, а преимущественно в несовершенстве самого московского законодательства. В XVI веке руководством для правительственной деятельности был Судебник и частные указы, изданные царем и думой по отдельным случаям. Эти указы записывались приказами, до которых они касались, в их указные книги, и служили для приказов руководством в их деятельности наравне с Судебником. Таких указов к половине XVII столетия накопилось довольно много, причем они сплошь и рядом нисколько не были согласованы между собой. Другим недостатком московского законодательства было отсутствие по многим вопросам внутреннего управления каких бы то ни было законодательных установлений. Все это сильно затрудняло и тяжущихся, и судей и, с другой стороны, открывало широкую дорогу для злоупотреблений. У дьяков и подьячих создалась вредная монополия знания законов, и они пользовались ею, снабжая справками и указаниями, иногда такими, которые им самим были выгодны, но которые не были согласны со справедливостью. Необходимость усовершенствования законодательства, необходимость сделать законы для всех очевидными и доступными, чтобы каждый мог сам защищать свое право на суде, чувствовалась на каждом шагу и правительством, и обществом. Во время мятежа 1648 года и были предложены определенные требования в этом смысле.

Мятеж произошел в июне, а в июле Алексей Михайлович по совету с патриархом Московским Иосифом и с боярами по челобитию всех чинов Московского государства решил «на всякия расправные дела написать Судебник и Уложенную книгу, чтобы впредь по той Уложенной книге всякия дела делать и вершить без всякаго переводу и безволокитно». Ясное дело, если сопоставить хронологически эти два факта, что намерение составить новый законодательный сборник родилось под давлением событий 1648 года. Это предположение подтверждается и свидетельством патриарха Никона о Земском соборе 1648–1649 годов: «И то всем ведомо, — говорил Никон, — что сбор был не по воле, боязни ради и междоусобия от всех черных людей, а не истинныя правды ради». Значит, мятеж не прошел бесследно для правительственной политики и заставил его взяться за составление нового кодекса. И русское общество приняло активное участие в составлении этого кодекса.

У нас в исторической литературе долго господствовал взгляд, что русское государство строилось исключительно силами правительства, что общество представляло собой как бы мягкий воск, из которого правительство лепило все, что ему угодно. Такую точку зрения можно найти, например, у Чичерина. По мнению Чичерина, собор только слушал уложение, а сам не принимал участие в его составлении, созван был только для осведомления, только для того, чтобы заслушать предлагаемые правительством мероприятия, так как иного способа осведомления населения, за отсутствием газет и журналов, тогда не было. Но после того, как детально изучены были факты и новые источники, оказалось, что дело обстояло не так. На самом деле общество принимало деятельное участие в составлении нового кодекса законов.

Первоначальный проект Уложения был составлен комиссией, в которую вошли князь Н.И. Одоевский, князь С.В. Прозоровский, окольничий князь Ф.Ф. Волконский и два дьяка: Леонтьев и Ф. Грибоедов. Комиссия должна была воспользоваться при составлении нового кодекса следующими материалами: выписать те статьи, «которыя написаны в правилах святых Апостол и св. отец, и в градских законех греческих царей», то есть комиссия должна была прежде всего обратиться к Кормчей книге и заимствовать оттуда те статьи, «которыя к государственным и земским делам пристойны», и затем она должна была «собрать указы прежних государей и боярские приговоры на всякия государственныя и на земския дела, и те государские указы и боярские приговоры с судебниками справити», наконец, комиссия должна была написать вновь те статьи, на которые «в прошлых годех прежних государей в Судебниках указу не положено». Все это комиссия должна была написать в доклад царю и Боярской думе. Но из всего этого должен был получиться только начальный проект, который нужно было исправить, дополнить и подписать «по общему совету», то есть по указанию Земского собора. Поэтому «для того своего государева и земскаго великаго царственного дела указал государь… выбрати из стольников, и из стряпчих, и из дворян московских и из жильцов, из чину по два человека; также всех городов из дворян и из детей боярских взяти из больших городов, опричь Новгорода, по два человека; а из новгородцев с пятины по человеку; а из меньших городов по человеку; а из гостей 3 человека; а из гостинныя и суконныя сотни но 2 человека; а из черных сотен и из слобод, и из городов с посадов по человеку, добрых и смышленых людей, чтобы его государево царственное и земское дело с теми со всеми выборными людьми утвердити, и на мере поставить». Из этой выдержки можно видеть, что земским выборным отводилась видная роль в предстоящем деле, предполагалось активное их участие в разработке начального проекта. Сроком для явки выборных в Москву было назначено 1 сентября 1648 года. Итак, в трудах по составлению нового Уложения принял участие и Земский собор. В чем же конкретно, реально выразилось участие общества в выработке Уложения? Участие это было довольно разнообразное: прежде всего некоторые из выборных были привлечены в комиссию «князя Одоевского со товарищи» и, таким образом, принимали участие даже в разработке начального проекта Уложения. Это были, как видно, особо выдающиеся люди — они обнаружили большое усердие к государеву и земскому делу и поэтому по окончании работ были награждены: служилые люди получили прибавку в 5 рублей к своему денежному жалованью, а один из них, депутат от Бежецкого Верха Заборовский, обнаруживший особенно много ума и опытности, взят был в Государеву думу, пожалован в думные дьяки.

Участие других выборных в подготовке Уложения носило более пассивный характер: они привезли с собой много челобитных, которые поступили к государю и боярам в думу, а оттуда в комиссию и послужили материалом для составления новых статей.

Наконец, все вообще выборные слушали составленное в комиссии Уложение и скрепили его своими подписями. По-видимому, при окончательном чтении Уложения в него вносились поправки и дополнения. Это ясно уже из того, что чтение Уложения продолжалось слишком долго. Выборные приехали в Москву к 1 сентября 1648 года и слушали Уложение до 29 января 1649 года. Едва ли целых пять месяцев выборные только «слушали» составленный комиссией проект Уложения. Вероятно, по отдельным статьям были «разговоры», делались поправки и вносились дополнения. Работы закончены были 29 января. В мае того же года Уложение было напечатано в количестве 1200 экземпляров. Это первое издание Уложения быстро разошлось, и в конце 1649 года было выпущено второе издание, также в количестве 1200 экземпляров. Собственно, можно считать, что было только одно издание, потому что второе издание отличалось от первого только тем, что в нем шрифт не разбирался не в тех же местах, что в первом. Сам текст Уложения написан был на длинном свитке (длиной в 426 аршин). Этот свиток хранится теперь в Московском архиве Министерства иностранных дел. Со свитка была составлена тогда рукописная книга, которая тоже была сверена и засвидетельствована подписями, как и свиток, на котором члены собора приложили свои руки, а уже с рукописной книги было сделано и печатное издание.

Новый свод законов резко разошелся в своем содержании с прежними законодательными сборниками. Прежние собрания законов были прежде всего судебники, практические руководства для суда, «как суд судить окольничьим, боярам и думным людям». Уложение шире захватывает сферу действий правительства, оно является опытом органического законодательства, где нашли выражение не одни только нормы суда. Правда, и в Уложении самая большая (десятая) глава посвящена порядку судопроизводства, но ведь, кроме этой главы, там есть еще 24 главы, трактующие и о верховной власти, и о положении различных классов общества, и об их взаимном отношении и т. д.

Если всмотреться в содержание статей Уложения, то мы увидим в них не простой механический свод старых законов, а следы теоретической законодательной мысли, которая работала по чужим образцам (литовский статут, византийские законы и др.), благодаря этому в нем мы находим много законодательных определений, имеющих не практический, а принципиальный неказуистический характер. Так как в составлении нового кодекса принимали участие военно-служилые и торговые люди, то в Уложении, хотя оно и имело значение общегосударственного свода законов, нашли защиту главным образом интересы этих классов русского общества.

Глава девятая

На соборе 1648–1649 годов, который созван был для составления и слушания нового Уложения, участвовали представители военно-служилого класса и торгово-промышленного, почему их интересы главным образом и нашли удовлетворение в новом кодексе. Остановимся прежде всего на военно-служилом классе и посмотрим, какие нужды и потребности этого класса удовлетворяло новое Уложение.

Главным интересом военно-служилых людей было обеспечение их землей и рабочими силами. Ведь служилый класс, можно сказать, жил землей, и для него главными потребностями были земля и рабочее население, а между тем землевладельческие интересы много страдали от произвола властей и от необеспеченности землевладения вообще: ведь землевладение было условно, рассматривалось как жалованье за службу, а в раздаче этого жалованья часто бывали злоупотребления, и служилые люди не могли поэтому чувствовать себя обеспеченными в отношении владения землей. В новом Уложении были приняты следующие меры в этом направлении: прежде всего, чтобы обуздать произвол властей, в Уложении были сгруппированы все законы, которые гарантировали и регулировали вотчинное и поместное землевладение. Прежде эти законы входили в состав Судебника и Указных книг Поместного приказа, издавались по разным отдельным случаям и никогда между собой в согласии не были, и, конечно, при таких условиях служилым людям было очень трудно отстаивать свои права. Затем созданы были новые статьи и подтверждены старые, которые имели целью упорядочить и обеспечить служилому человеку его землевладение. Было постановлено, что старые и увечные люди не должны лишаться поместий, а могут нести более легкую службу — сторожевую, гарнизонную, то есть им было разрешено не ездить в походы, а служить в городе или «с города», как тогда говорили. Затем подтверждено было, что жены и дочери служилых людей не остаются без всяких средств, а обеспечиваются землей: вдовы до нового замужества или до смерти, а дочери до замужества. Размеры «прожитка» вдовам и дочерям были разнообразные: если служилый человек умирал дома естественной смертью, то размер прожитка жене равнялся 10 процентам его имения, а дочери 5 процентам; если он умирал, хотя бы также естественной смертью, но не дома, а на войне, то размер прожитка увеличивался в 1,5 раза, то есть жена получала уже 15 процентов, а дочь 7,5 процента; наконец, если служилый человек был убит, то вдова получала 20 процентов прожитка, а дочь — 10 процентов. Эти поместья, которые выдавались вдовам и дочерям служилых людей, так и назывались «прожиточные» поместья. Если у служилого человека оставались сыновья, то поместья его переходили целиком жене и детям, а когда дети (мальчики, разумеется) вырастали, они вступали во владение поместьем. Так как поместья фактически сделались наследственными, то Уложение разрешило менять не только поместья на поместья, но и вотчины на поместья и обратно. Это правило было большим удобством для служилых людей: хозяйственный интерес требовал сосредоточения земель в одном месте, а между тем в руках служилого человека на деле оказывалось множество мелких клочков по 20, 15 четвертин в разных местах. Теперь служилым людям разрешалось консолидировать свои имения, сосредоточить их в одном месте, в одном пункте. Затем, престарелым и бездетным служилым людям разрешено было сдавать свои поместья бездетным родственникам с тем, чтобы они кормили их и отправляли за них службу, а по их смерти наследовали поместье. Всеми этими мерами Уложение гарантировало интересы служилого класса от произвола администрации и обеспечивало служилому человеку владение землей: хотя земля и продолжала считаться собственностью государства, служилый человек все-таки мог быть уверен, что она не уйдет от него, останется навсегда за его родом.

Кроме произвола администрации, военно-служилый класс много терпел от роста церковного землевладения. Хотя земель было тогда много, пользоваться ими было нельзя: много было пустующих земель, а чтобы завести хозяйство на нови, требовались большие затраты капитала. Поэтому служилые люди предпочитали брать уже разработанные пашни, тогда как культурной земли было мало. При таких условиях, понятно, чувствовалась земельная теснота, именно недостаток культурной земли, хотя пустующих земель было много. На культурные же земли распространялись аппетиты не только служилых людей, но и духовенства. Против непомерного роста церковного землевладения принимались разные меры еще в XVI столетии. Так, в 1580 году церквям и монастырям запрещено было принимать земли в заклад и брать земельные вклады на помин души, а в 1584 году духовенству запрещено было вообще увеличивать монастырские и церковные земли каким бы то ни было способом. Но духовные лица, пользуясь дружбой с царем, добивались разных льгот в этом отношении, монастыри часто жаловались на недостаток и скудость и просили разрешения принимать имения на помин души, и государь почти всегда в таких случаях разрешал. Много пожалований монастырям произошло таким образом при царе Михаиле Федоровиче, когда во главе управления стоял для духовенства свой человек — патриарх Филарет. Поэтому и оказалось, что в 1623 году в московском уезде около половины обработанной земли (43–44 процента) числилось за монастырями. На соборе 1648 года была подана жалоба на духовенство, что оно, несмотря на запретительные указы 1580 и 1584 годов, продолжает приобретать земли, и была предложена секуляризация церковных имений. Правительство не пошло так далеко: это была слишком радикальная мера, которая к тому же и не согласовалась с духом общества того времени. Однако правительство все-таки в 42-й статье XVII главы Уложения подтвердило запрещения монастырям покупать вотчины и принимать их в заклад или на помин души, а также присваивать вотчины служилых людей, поступающих в монахи. Для общества были неприятны и другие привилегии монастырских и церковных людей: например, жаловаться на них можно было только прямо царю, а царь назначал для следствия особого боярина — следовательно, не было постоянного присутственного места, куда бы можно было обращаться с жалобами. Теперь, по челобитью стольников, стряпчих, детей боярских, гостей и посадских людей, государь велел быть Монастырскому приказу. Эта мера вызвала сильное неудовольствие среди духовенства. Патриарх Никон особенно восставал против Монастырского приказа. Таковы были меры, направленные на утверждение служилого землевладения.

В связи с землевладением служилые люди позаботились и об обеспечении себя крестьянским трудом. Уже при Михаиле Федоровиче были приняты к этому некоторые меры. Тогда установлен был сначала 5-летний срок давности для сыска беглых крестьян, потом был заменен 10-летним для бежавших и установлен 15-летний для вывезенных крестьян, а теперь государь отменил срок давности, предоставив сыскивать беглых крестьян бессрочно. Этим был сделан новый шаг к прикреплению крестьянской массы. Таковы были меры, предпринятые правительством в интересах служилого класса.

Кроме служилых людей на соборе 1648 года присутствовали выборные от посадских обществ, представители гостиных и суконных сотен и черных сотен и слобод, а также и представители провинциальных посадов по 1 и по 2 человека, смотря по городу, — всего на соборе посадских было около 80 человек. Конечно, интересы посадского населения также должны были найти выражение и удовлетворение в Уложении. Интересы их страдали, главным образом, от того, что многие тяглецы выходили из посада, а оставшиеся принуждены были, в силу круговой ответственности, платить подати и за выбылых. Уложение постановило: вернуть в тягло всех вышедших в другие общественные состояния и запретить посадским людям записываться в закладчики и называться чьими-либо крестьянами и людьми, то есть холопами, под страхом торговой казни, то есть публичного наказания кнутом и ссылки в Сибирь. Кроме этого, Уложение признало за правило, что посадские вдовы и дочери, выходя замуж с недвижимым имуществом за вольных людей, сообщают своим мужьям посадское состояние, так что они становились посадскими тяглыми людьми, если не желали продать свое посадское имущество кому-либо другому, на которого тогда переносилось и тягло. Все эти меры способствовали обособлению посадского населения и вместе с тем прикрепляли посадских людей к тяглу. Эта прикрепительная тенденция шла не только сверху, но и снизу, то есть прикрепления желало не только правительство, но и само посадское население. Интересы посадского населения сильно страдали и от того, что с ними конкурировали в торговле и промыслах владельческие крестьяне, проживавшие в посаде, но не записанные вместе с посадскими в тягло. Чтобы иметь возможность платить тягостные подати, посадские люди должны были назначать товарам более высокие цены, нежели нетяглые люди, жившие и торговавшие в посаде. Эти люди назывались дворниками или подворниками и были, по большей части, крепостными крестьянами служилых людей. Служилые люди имели обыкновенно в городе свои дома, куда они укрывались при нашествиях татар и куда свозили имущество, жен и детей; там же они и останавливались во время своих приездов в город. В отсутствие владельцев во дворе оставались дворники, они-то в свободное время и занимались торговлей и промыслами в посаде, конкурируя с членами тяглой посадской общины, но сами не платя посадского тягла. На этих дворах нередко жили и занимались торговлей люди, которые только числились дворниками, а на самом деле всего лишь снимали помещение во дворе. Конкурировали с посадскими и жители монастырских и архиерейских слобод, то есть люди, жившие на обширных усадебных землях монастырей и церквей. Такие слободы были не только в городе, но часто и поблизости от города, а между тем люди, жившие в этих слободах, монастырские служки и крестьяне, занимались торговлей и промыслами в городе, конкурировали с членами посадской общины, а сами не входили в ее состав и не связывали себя с ней круговой порукой в уплате податей. Все это возбуждало в среде посадского населения большое недовольство, которое и выразилось в челобитной посадских людей на соборе 1648–1649 годов. «На Москве и около Москвы, — говорилось в челобитной, — по городам и на посадах дворы, и около посадов заведены слободы патриарши и митрополичи, и владычни, и монастырския и боярския, и княженецкия, и стольников и думных, и ближних людей, а в тех де дворех и в слободах живут многие торговые и ремесленные люди и дворники, торговые крестьяне, и всякие промыслами и торгами большими на Москве и в городех торгуют и промышляют, и многими лавками и онбары, и соляными варницами посадскими владеют, и во всяких промыслех их такие заступные и торговые люди затеснили и изобидели многими обидами; а с промыслов де они с своих и с вотчин государевых податей не платят и служб с ними не платят, живут всегда во льготе и на Москве де, и в городех от них, заступных людей, в торгех и в их многих обидах чинится и междоусобия и ссоры большия». Посадское население и просило, чтобы правительство не позволяло жить в посаде никому, кто не несет посадского тягла. Правительство вняло голосу посадских людей и постановило: взять в казну все владельческие вотчины и обложить посадским тяглом промыслы и торги в посаде.

Такое удовлетворение нашли в Уложении интересы военно-служилого класса и посадских людей. Соборное уложение 1649 года является поэтому не только памятником правительственной деятельности царя Алексея Михайловича, но и памятником общественного движения 40-х годов XVII столетия, выразителем стремлений военно-служилого и промышленного классов русского общества. Если мы обратим внимание на эти стремления, то увидим, что они вовсе не шли в сторону от господствовавшего направления жизни: вся предшествующая история вела к сословной дифференциации на почве экономических интересов и государственного тягла.

Издание Уложения было самым крупным фактом правительственной деятельности Алексея Михайловича, в дальнейшем эта деятельность также стояла в связи с общественным движением 40-х годов XVII века.

Это обстоятельство является очень важным. Как известно, в исторической литературе существовало мнение, что общество XVII века было рыхлое, мягкое, пассивное, что оно само не участвовало в государственном строении, а лишь пассивно воспринимало то, что проводилось правительством. Но при более внимательном исследовании факты показали другое. Для нас теперь ясно, что общество XVII века принимало активное участие во внутренних делах государства, оказывало заметное влияние на направление политики правительства, что само Уложение явилось в результате совокупной работы над выработкой его содержания всех общественных групп, представленных на соборе 1648–1649 годов.

Интересы торгово-промышленного класса в России страдали не только от внутренней конкуренции людей, живших в посаде и занимавшихся торговлей и промыслами наряду с посадскими, но не плативших вместе с ними казенного тягла, — но и от внешней конкуренции иноземных купцов, которые получили уже в царствование Михаила Федоровича очень существенные привилегии: англичанам и голландцам позволялось приезжать внутрь Московского государства, привозить свои товары и продавать их здесь оптом; но опт — понятие растяжимое; ведь, пожалуй, и дюжину можно назвать оптом, так что фактически английские и голландские купцы имели возможность торговать и в розницу. Кроме того, эти иноземцы скупали разное местное сырье и отправляли его на дощаниках и стругах в Архангельский порт.

Эта конкуренция со стороны иноземцев была особенно тяжела для русских купцов и гостей, почему с их стороны, как в царствование Михаила Федоровича, так и в царствование Алексея Михайловича, неоднократно подавались правительству жалобы на то, что «затеснили их в торговле англичане и голландцы и кизильбашцы (персы)». Сам бунт 1648 года в Москве был вызван отчасти раздражением против привилегий, предоставленных иностранным купцам. В ответ на жалобы русских торгово-промышленных людей правительство Алексея Михайловича в 1649 году запретило англичанам торговать во внутренних областях государства и предоставило заключать торговые сделки с русскими людьми только у Архангельского порта. Однако для такого ограничения нужно было найти какой-нибудь более значительный повод, помимо жалоб московских купцов, и такой повод был найден, именно: отнятие у англичан торговых привилегий мотивировалось тем, что они пожалованы были «ради дружбы Московского государя с королем Карлусом, а теперь англичане всею землею учинили великое зло: короля своего Карлуса убили до смерти».

Кроме иноземной конкуренции торговых людей очень угнетали проездные пошлины, взыскиваемые при перевозе товаров из одной местности в другую. Хотя политические перегородки, отделявшие отдельные княжества в удельной Руси, и были уничтожены, экономические перегородки и стеснения остались. На всем пространстве государства были рассеяны внутренние таможни. Вся Русь была ими перегорожена и переделена. В этих-то таможенных пунктах и приходилось платить проездные пошлины. Воеводы и приказные люди, пользуясь этим, допускали злоупотребления. И вот правительство в 1653–1654 годах для облегчения счетов, взамен различных пошлин, постановило брать с торговых людей только одну пошлину — 10 денег с рубля, то есть 5 процентов стоимости товара (1 рубль = 200 денег).

Правительство царя Алексея Михайловича позаботилось и об удовлетворении нужд крестьянской массы. Крестьяне хотя и не участвовали в Земских соборах конца царствования Михаила Федоровича и начала царствования Алексея Михайловича, но зато постоянно посылали жалобы правительству на неудовлетворительный порядок взимания податей, при котором они распределялись слишком неравномерно в среде крестьянского населения. С половины XVI века подати собирались с земельных участков, или вытей, под круговой порукой крестьян, которые составляли тяглую общину. Тяглые участки, или выти, обрабатывались неодинаковым количеством крестьян: некоторые крестьянские дворы очень разрастались и потому могли полностью использовать свой участок и даже могли взять в аренду часть чужой земли; к иным тяглецам на их участки приходили вольные крестьяне, которые по договору с ними обрабатывали их землю, но сами податей не платили, такие тяглые семьи с помощью своих захребетников, подсуседков, конечно, легко могли справляться со своими повинностями; но наряду с такими тяглыми семьями были тяглецы и маломочные, которые не могли обрабатывать весь тяглый участок, это были или люди малосемейные, у которых не было достаточного числа работников, или бедные, а между тем подати они обязаны были платить со всей выти, которая была записана за ними в книгах. Следствием такого положения явилась крайняя неравномерность податного бремени. Кроме того, многие совершенно ускользали от податного обложения благодаря тому, что не брали непосредственно на себя земельных участков, а сидели «за хребтом» тяглецов (захребетники и подсуседки). Наконец, в силу круговой поруки, тяглым крестьянским общинам приходилось платить и за «выбылых» членов. И вот по настоятельным просьбам крестьянского населения правительство Алексея Михайловича приступило к новой переписи, причем в книги заносились не только земли или выти, но и количество дворов на них, почему и сами книги, в отличие от прежних писцовых книг, получили название переписных. В два года задача составления подворной переписи была окончена. В книги внесены были все прежние тяглые крестьяне а также захребетники и подсуседки; теперь уже никто не мог ускользнуть от податного бремени. Предполагалось взять новый принцип для обложения, — не по земле, а по дворам. Одна и та же выть, если на ней было, например, 3 двора, должна была платить больше, нежели в том случае, если бы на ней был только один двор. Но ожидания тяглого населения не оправдались: правительство стало собирать по дворам только новые подати — «запросные деньги» на военные нужды, а из старых податей только «полоняничные» деньги, сбор которых был установлен в XVI веке для выкупа пленных. Все остальные налоги продолжали собирать по-прежнему с вытей и с сох. Окончательный переход к подворной подати произошел уже в царствование Федора Алексеевича.

Лишь только правительство Алексея Михайловича вышло из внутренних затруднений, лишь только покончило с последствиями прошлого, перед ним стали новые задачи. Прежде всего предстояла продолжительная и упорная борьба за Малороссию с Польшей, борьба, которая втянула Россию в борьбу со Швецией и Турцией. В связи с войной выдвинулись новые вопросы государственного хозяйства и военного устройства и, наконец, в связи с общим направлением жизни в XVII веке выдвинулся вопрос о церковных исправлениях, осложнившийся культурной борьбой вообще между традициями старины и новыми культурными влияниями.

Итак, остановимся прежде всего на внешней борьбе и рассмотрим ее внешние и внутренние последствия.

Борьба с Польшей, можно сказать, была навязана Московскому государству событиями. В начале царствования Алексей Михайлович был настроен по отношению к Польше крайне миролюбиво, так что делал даже попытки заключить с Польшей союз против крымцев, отнимавших южные области Московского и польско-литовского государств. Борьба с крымскими татарами и стоящими сзади них турками естественно сближала Московское государство с Польшей и вела их к союзу. Но в 1648 году в пределах Польши разразилось восстание малороссийских казаков и холопов под предводительством Богдана Хмельницкого за вольность и православную веру против польских панов, притеснявших народ. Богдан Хмельницкий с самого начала восстания не раз обращался с просьбой о помощи и заступничестве к Алексею Михайловичу, но московское правительство сначала очень сдержанно относилось к этим просьбам гетмана и ограничилось только дипломатическим предстательством за казаков. Но дипломатическое предстательство — вообще вещь опасная, оно произвело дурное впечатление на польское правительство: поляки усмотрели в нем намерение Москвы воспользоваться внутренним замешательством в польском государстве в своих целях. Отношения стали обостренными, а польская публицистика еще подлила масла в огонь. В Москве стали жаловаться, что в некоторых польских книгах печатаются «злые бесчестия и укоризны и хулы, чего не токмо Великим Государям Христианским помазанникам Божиим, и простому человеку слышати и терпети невозможно и помыслити страшно». Кроме этого, в Москве узнали, что польское правительство пропустило в Швецию гонца крымского хана, который хотел предложить Швеции союз против Москвы. В 1651 году московское правительство созвало Земский собор для решения вопроса о том, что делать при таких обстоятельствах. Из отрывочных данных, сохранившихся от этого собора, мы узнаем, что Земский собор не выразил особенной готовности к войне. Члены Земского собора 1651 года предложили возобновить заступничество «за гетмана Запорожского и за черкас», то есть за малороссийских казаков; если же Польша откажется дать удовлетворение, решено было объявить ей войну. Поляки вообще часто подпадали под влияние своего чувства, и в данном случае не хотели мириться с таким вмешательством со стороны России. Однако войны все-таки на этот раз не последовало. Русские только после того вступили в борьбу с Польшей, когда Богдан Хмельницкий после мира под Белой Церковью в 1652 году обратился к Алексею Михайловичу с просьбой принять его и все войско запорожское под высокую государеву руку, заявив, что иначе он принужден будет отдаться в подданство турецкому султану. Затруднительное положение Хмельницкого осложнялось еще тем обстоятельством, что по условиям Белоцерковского трактата количество реестровых казаков сократилось в два раза сравнительно с количеством по условиям Зборовского трактата, то есть с 40 тысяч уменьшилось до 20 тысяч человек; между тем в борьбе участвовали не 40 и не 20 тысяч казаков, а огромное количество: может быть, сотни тысяч. Что же должно было делать с холопами и казаками, которые не были внесены в реестр? Они должны были, очевидно, возвратиться снова под ярмо помещиков, освобождения от которого искали. Это было невыполнимое требование для Хмельницкого; вот почему он хотя и соглашался на сокращение числа реестровых казаков, но уже заранее знал, что не исполнит этого условия. Так как он потерпел поражение под Берестечком, то знал, что не в силах будет вести борьбу одними собственными силами, и просил принять его с войском под высокую государеву руку. Получив такое предложение, Алексей Михайлович вновь созвал в октябре 1653 года Земский собор. Допустить Хмельницкого и казаков до подданства турецкому султану было немыслимо для Москвы ни в политическом, ни в религиозном отношении. Члены Земского собора заявили, что необходимо принять «гетмана Богдана Хмельницкого и все войско Запорожское ради спасения православной веры с городами и с землями». К такому же решению пришло еще до собора и московское правительство, которому теперь открылась перспектива отнять у Польши земли, захваченные в Смутное время. Служилые люди заявили на Земском соборе, что они «за их Государскую честь учнут с Литовским Королем биться, не щадя голов своих», а торговые люди изъявили готовность взять на себя финансовые тягости войны. Так началась продолжительная борьба Московского государства с Польшей, осложнившаяся борьбой со Швецией, война, стоившая много крови, денег и вызвавшая сильное материальное истощение страны. На первых порах война пошла очень удачно для русских; они заняли Смоленск, Могилев, Витебск, Полоцк, всю Белоруссию и даже всю Малороссию с городами: Вильно, Гродно и Ковно. Казалось, что наступил момент полного и окончательного объединения Руси. Все западнорусские земли соединились теперь под властью Москвы; а московский государь стал называться уже «царем Божией милостью» и «всея Великия Малыя и Белыя Руси Самодержцем». Но судьба на целых 150 лет задержала окончательное объединение Руси. Дело в том, что на территории Польского государства русские люди встретили шведов, которые воспользовались затруднениями поляков и заняли большую часть польской территории. Поляки, увидев двух врагов, постарались перессорить их между собой и таким образом отделаться от обоих. Литовский гетман Радзивилл сделал очень ловкий шахматный ход: он поддался нарочно шведскому королю и стал величаться «великим гетманом шведского короля и Великого княжества Литовского», утверждая этим права шведского короля на Литву. Шведы захотели реализовать эти права и начали занимать один город за другим. Царь, встревоженный таким оборотом дела, вступил в мирные переговоры с Польшей, чтобы сосредоточить свои силы в борьбе с другим противником. Летом 1656 года царь приказал войскам вступить в Ливонию, которая принадлежала Швеции. Он не опасался больше поляков, разбитых и казаками, и шведами, и московитянами, и решил воспользоваться удобным случаем, чтобы померяться своими силами со шведами и пробиться к открытому морю. Вы видите, таким образом, что первоначальная задача московского правительства сильно изменилась, усложнилась и затруднилась. Московское государство, как говорится, погналось за двумя зайцами: оно решило приобрести и Малороссию, и Балтийское побережье. Но оказалось, что силы Московского государства были недостаточны для борьбы со шведами, вообще для дальнейших успехов предприятия. Швеция ведь была тогда первым военным государством. Русские взяли шведские крепости Динабург, Кокенгаузен, заняли Дерпт, но должны были оставить осаду Риги и вернуться к прежним задачам. В это время в Малороссии обнаружилось сильное недовольство Москвой за то, что московское правительство прекратило войну с Польшей. По смерти Хмельницкого это недовольство выразилось в том, что Малороссия отказалась от московского подданства и перешла в подданство Польши, чему много содействовал преемник Богдана Хмельницкого гетман Иван Выговский. При таких условиях московскому правительству ничего не оставалось, как заключить мир со шведами, чтобы сосредоточить свои силы на борьбе за приобретение Малороссии. 21 июня 1661 года между Дерптом и Ревелем, близ Кардиса, был подписан мирный договор. По этому договору русские уступали свои завоевания в Ливонии и обязались доставить шведам 10 тысяч бочек ржи и 5 тысяч бочек жита. Заветная цель — достичь моря — не была осуществлена. Шведская экспедиция только затруднила задачу объединения Руси. Когда московское правительство, бросив войну со шведами, снова приступило к выполнению этой задачи, ему уже пришлось считаться с новыми условиями, которые сильно затруднили благоприятный исход дела. При Богдане Хмельницком казачество чрезвычайно единодушно «поволило» под власть московского царя, а теперь оно раскололось: Левобережная Украина, связанная географически с Москвой, желала присоединения к Москве, а Правобережная склонялась некоторое время к Польше, а затем с гетманом Дорошенко во главе перешла в подданство турецкому султану. Кроме политических причин — недовольства Москвой за то, что она не охраняла Малороссию от поляков, — казаки были недовольны также и тем, что они под властью московского царя не получили тех вольностей, к которым стремились и которые были гарантированы им в прежних договорах с Москвой. Московскому государству приходилось теперь вступать в борьбу с новым врагом, перед которым все трепетали в Европе, — с турками, и приходилось вступать в борьбу в такое время, когда оно было утомлено и истощено войнами с Польшей и Швецией. Это побудило московское правительство искать мира с поляками, тем более что и сами поляки не прочь были помириться вследствие надвигавшейся турецкой грозы.

В селе Андрусове (недалеко от Смоленска) начались мирные переговоры России с Польшей, которые закончились перемирием на тринадцать с половиной лет (1667 год). Царь должен был уступить Польше все свои завоевания в Ливонии, Литве и Белоруссии, но удержал за собою Смоленск и Северскую землю как древние московские владения, отпавшие от Москвы в Смутное время. Правобережная Украина отходила к Польше, за исключением Киева, который был уступлен поляками на 2 года, но остался за Москвой навсегда. Поветы Стародубский и Черниговский и Левобережная Украина отошли к Московскому государству. Казакам строго было запрещено выходить на Черное море и нарушать мир с турками. Опасность турецкого нашествия на время помирила врагов. Впрочем, борьба за Малороссию не кончилась. Война с поляками продолжалась до 1680 года, когда заключено было перемирие. Эта борьба не внесла ничего нового в территориальное расширение Московского государства. Вы видите, что намеченная первоначально цель была оставлена только временно, так как московское правительство отклонилось от нее в сторону.

Глава десятая

В прошлой главе я говорил о той напряженной и продолжительной войне с Польшей, которая была навязана Московскому государству в царствование Алексея Михайловича, несмотря на то что Алексей Михайлович этой войны вести не желал. Мы видели уже внешние результаты этой борьбы. Намеченная Московским государством цель была достигнута лишь отчасти: Малороссия была присоединена к России только в восточной своей части. Мы знаем ведь, что только Левобережная Украина отошла к Москве, а Правобережная по-прежнему оставалась под властью Польши. Такой половинчатый результат этой напряженной борьбы в значительной степени объясняется тем, что московское правительство в преследовании намеченной цели отклонилось от нее в сторону: одновременно с присоединением Западной Руси Москва хотела вступить твердой ногой на Балтийском побережье, почему и пришлось иметь дело не только с Польшей, но и со Швецией. Конечно, при неудачах имело значение и стечение неблагоприятных обстоятельств, но главное, что мешало успеху войны, был все-таки недостаток денежных ресурсов. Война велась с крайним истощением платежных сил населения. За время от 1654 года, когда война начиналась, до 1680 года, когда она заканчивалась, правительство восемь раз обращалось к экстренному обложению населения: два раза собиралась пятая деньга, пять раз — десятая и один раз — пятнадцатая. Эти сборы были чрезвычайно тяжелы для населения, так как взимались не с чистой прибыли, а с валового дохода; они поглощали периодически народный капитал и таким образом подрывали народное благосостояние. Не будучи в состоянии обходиться при помощи постоянных податей и экстренных сборов, «запросных денег», на военные нужды, московское правительство XVII века вынуждено было прибегнуть к кредитной операции, к внутреннему займу у населения. Этот внутренний заем правительство оказалось не в состоянии погасить, и опять произошла, таким образом, растрата народного капитала. Уже на второй год войны почувствовался недостаток в деньгах, и правительство было вынуждено прибегнуть к следующей операции. Дело в том, что в Московском государстве, кроме туземных денег и копеек, находились в обращении и иностранные монеты. Местные деньги представляли собой нечто среднее между теперешним серебряным гривенником и пятаком, только были не круглой, а продолговатой, овальной формы. Копейки были в два раза больше, то есть представляли среднее между гривенником и двугривенным, были вроде нынешнего пятиалтынного. Кроме этих туземных денег, как уже было сказано, в Московском государстве были в обращении и иностранные монеты, главным образом немецкие талеры, назывались по городу, где они чеканились; у нас их называли просто ефимки. Курс этих ефимков был от 42 до 50 копеек, то есть ефимки принимались в казну по 42–50 копеек; казна собирала эти ефимки и потом перечеканивала их в московскую монету, причем из ефимка старались сделать не 40 и не 50 копеек, а 64 копейки, получая выгоду в 15–20 копеек. Эта операция была очень выгодна. Теперь московское правительство перестало перечеканивать ефимки, а просто стало штемпелевать их и выпускать с принудительным курсом в 100 копеек. Таким образом казна стала наживать уже 50 копеек. Эта мера оказалась неудачной — она привела к подделке клейменых ефимков. Нашлись спекулянты, которые начали подделывать штемпелеванные ефимки и сбывать их большими массами. Вскоре это было замечено, и клейменые ефимки перестали приниматься в торговых сделках. Боярин Ф.М. Ртищев предложил тогда правительству выпустить медную монету одинаковой величины с серебряной и по одной цене с серебряной. Около 3 лет все шло благополучно. Казна принимала казенные сборы и расплачивалась медными деньгами вместо серебряных. Но затем курс медных денег стал стремительно падать:

в 1662 году за 100 серебряных рублей давали 300 медных, в конце того же года за 100 серебряных давали 900 медных, а в 1663 году за 100 серебряных не брали и 1500 медных. Другими словами, медные деньги приблизились к своей рыночной цене по весу. Медь в слитках ценилась в 15 раз дешевле серебра, так же стали цениться и медные деньги, сравнительно с серебряными. Чем же объяснить это быстрое падение курса медных денег? Вина в данном случае лежит на самой казне: обрадовавшись возможности легко добывать деньги, бросили в обращение 20 миллионов, тогда как вообще в обращении было не больше 5 миллионов рублей. Неумеренный выпуск казной медных денег был увеличен еще выпусками частных лиц. Начальник монетного двора, тесть царя боярин И. Милославский, скупал медь, переливал ее в деньги и начеканил таким образом до 100 тысяч рублей.

Примеру начальника последовали и подчиненные — «монетных дел мастера». Московские люди пустили тогда в ход старые котлы, ендовы, ковши, чтобы наделать побольше денег. Чеканка монеты была очень незамысловата, а потому явились подделыватели из среды частных лиц: деньги стали чеканить все московские «медных дел мастера». Фальшивомонетчиков наказывали тогда самым бесчеловечным образом — заливали горло расплавленным свинцом, но и эта перспектива не устрашала: слишком велико было искушение. Мейерберг, иностранный путешественник, который был в России в 1661 году, говорит, что во время его пребывания в Москве за подделку монеты сидело в тюрьмах около 400 человек, а по словам Котошихина, всего за те деньги были «казнены в те годы смертною казнью больше 7000 человек». Когда медными деньгами были набиты все карманы, естественно, должно было сложиться представление, что это — не ценные деньги, что это — простая медь, а отсюда появилось недоверие к медным деньгам. Это недоверие прежде всего выразилось в новоприсоединенной Малороссии, где московские войска были в это время на постое и не могли там ничего купить на медные деньги, которые население отказывалось принимать. В конце концов то же самое должно было произойти и в Москве. С падением ценности медных денег появилось страшное вздорожание товаров, так что многие умирали с голоду. Карманы были набиты медными деньгами, а товары ценились на серебряные. В результате начались народные волнения, а в Москве летом 1662 года разразился настоящий бунт против Милославского, Ртищева и других бояр. Народ толпой повалил в Коломенское, где в то время находился царь, искать на них суда и управы. Бояре и дети боярские, которые находились при царе, разогнали толпу, но восстание все-таки не было безрезультатным. В 1663 году московское правительство вернулось к прежней финансовой системе: оно стало выдавать войску жалованье серебром и запретило частным лицам производить расчеты на медные деньги, всем было предоставлено право обменивать эти медные деньги в казне на серебряные, получая за медный рубль 10 серебряных денег. Так неудачно окончилась финансовая операция московского правительства. Эта операция совершенно соответствует финансовой операции Джона Лоу во Франции, и результаты в том и в другом случае были одни и те же. Как французская казна расплатилась тогда со своими долгами, так и наше правительство вышло временно из денежных затруднений, но тоже за счет народа. Эта операция была, в сущности, замаскированным отобранием части народного капитала, экспроприацией частного имущества в пользу казны.

После того как были использованы все средства для пополнения казны — и чрезвычайные налоги, и кредитные операции, московское правительство пришло к мысли о реформе самой системы обложения тяглого населения. До сих пор прямые налоги в Московском государстве («данные деньги», «оброчные», «ямские» и «стрелецкие») взимались на основании сошного письма, по писцовым книгам, то есть с земли. Только одни «полоняничные деньги» и чрезвычайные налоги, «запросные деньги» на военные нужды взыскивались подворно на основании переписных книг, составленных в 1646 году. Я указывал вам на то, что уже в начале царствования Алексея Михайловича московское правительство пришло к убеждению, что подворное обложение больше соответствует платежным силам населения, и поэтому оно сделало шаг к переходу от старой системы поземельного обложения к новой системе подворного обложения: «полоняничные деньги» стали собираться со дворов. Затем со дворов начали собирать и «запросные деньги», то есть экстренные поборы на военные нужды (пятая, десятая, пятнадцатая деньга).

Надо иметь в виду, что земля сама по себе, необработанная, не могла приносить дохода, и взимание налогов с земельных участков или вытей было, в сущности, несправедливо. Бывало, что крестьянин, державший выть, не только сполна обрабатывал свой земельный участок, но и брал, кроме того, часть земли в аренду у соседа. Такие многосемейные крестьянские дворы были и более богатые, а между тем они платили только за выть. Было и другое положение вещей, когда крестьянин, хотя и должен был платить за выть, не обрабатывал ее полностью, потому что у него некому было работать, положим, когда не было взрослых сыновей и приходилось обрабатывать самому земельный участок. При таких условиях взимание податей с земли было явно несправедливо, почему московское правительство и пришло к мысли брать подать не с земли, а с рабочих сил, группировавшихся во дворе, то есть со двора. Уже в царствование Федора Алексеевича, вскоре после смерти Алексея Михайловича, решено было все прямые налоги собирать со дворов.

В 1678–1679 годах была произведена новая подворная перепись. Всех тяглых дворов по этой переписи оказалось 888 тысяч, причем здесь разумеются дворы и посадских людей, и черносошных, то есть государственных крестьян, и крестьян церковных, монастырских, архиерейских и дворцовых, а также крестьян вотчинников и помещиков, то есть бояр, думных и ближних людей, дворян и детей боярских. По известиям Котошихина и по указам 1686–1687 годов оказывается, что более половины крестьянских дворов — 507 тысяч (57 процентов) приходилось на долю военно-служилого класса — дворян и детей боярских, что несколько более 10 процентов — 92 тысячи крестьянских дворов приходилось на долю посадских и черных крестьян, то есть принадлежало казне, на долю боярских крестьян приходилось 10 процентов — 88 тысяч, на долю дворцовых 9 процентов — 83 тысячи дворов и на долю церковных, архиерейских и монастырских 13 процентов — 118 тысяч крестьянских дворов. Эти цифры очень интересны, они наглядно характеризуют положение вещей — очевидно, что стремление к уничтожению церковного землевладения имело некоторый результат: прежде духовенству принадлежала третья часть обработанных земель, теперь ему принадлежит только 13 процентов. Из данных переписи видно, что девять десятых крестьянских дворов находились в крепостной зависимости от дворян, от церквей и от правящего класса, и только 10 процентов было свободных или государевых черных крестьян.

Одновременно с введением новой системы обложения московское правительство произвело некоторые упрощения в самой системе налогов. До сих пор посадские люди и крестьяне черные и владельческие платили целый ряд податей: 1) данные деньги (это дань, собиравшаяся со времени первых князей); 2) оброчные деньги (исследователи склоняются к тому мнению, что оброчные деньги взимались взамен наместничьих кормов и установлены в XVI веке); 3) ямские деньги (подать на содержание ямов и ямщиков); 4) стрелецкая подать (на содержание стрельцов, собиравшаяся хлебом и деньгами); 5) полоняничные деньги (подать на выкуп пленных).

Из всех податей особенно прогрессировала стрелецкая подать. С 1630 по 1663 год стрелецкая подать увеличилась в 10 раз, потому что количество стрельцов страшно возросло. Теперь, при подворном обложении, произведено было следующее распределение уплаты стрелецких податей: стрелецкая подать была разбита на 10 подворных окладов и распределена по дворам от 2 рублей до 80 копеек; ее должно было платить все посадское население, как более богатое, так и черные крестьяне; ямские и полоняничные деньги, слитые в одну подать, положены были на церковных крестьян по 10 копеек со двора и на крестьян дворцовых и светских владельцев — по 5 копеек со двора. Таким образом, подати были разверстаны. Владельческие крестьяне (дворцовые, церковные и частновладельческие) не платили стрелецкой подати, но на них падали ямские и полоняничные деньги. Но все-таки и владельческие крестьяне привлечены были к оплате содержания военных людей: с них брали стрелецкий хлеб натурой и в следующем размере: 3^1/2 меры со двора церковного крестьянина, 2^1/2 — со двора дворцового крестьянина и 1^1/2 — со двора крестьянина помещичьего или вотчинного. Когда хлеб натурой было везти очень далеко (а отвозить его нужно было в Москву), дозволялось взамен давать деньги.

Финансовая реформа была связана еще с одним нововведением: с зачислением значительной части холопов в тягло. Это был первый шаг по пути слияния крестьян с холопами. Холоп был частной собственностью владельца, он не был казенным человеком и не пользовался охраной закона: за убийство холопа владелец не был ответствен перед уголовным судом, а отвечал лишь перед своим духовником. Холоп не нес никаких повинностей и не платил никаких податей. С течением времени произошла некоторая эволюция в положении холопства: с умножением владений частных лиц очень увеличилось на их землях число холопов, которым уже нечего было делать на дворе у помещика или вотчинника. Тогда владельцы имений, желая использовать целиком имеющуюся в их распоряжении рабочую силу, стали выводить холопов за двор, давая им земельные участки, которые они должны были обрабатывать и нести обычные крестьянские повинности. Эта категория холопов, сведенных с боярского двора в село, посаженных на земельные участки, получила название «задворных людей». Особенно много задворных людей появилось после Смуты. Владельцы нарочно переводили многих крестьян в разряд холопов, чтобы потом перевести их в разряд задворных людей и таким образом уклониться от несения государственных повинностей. Увеличение класса задворных людей шло вразрез с интересами казны, а потому правительство и записало их в дворовое число. Таким образом, задворные люди становились казенными людьми, попадали в ведение государства.

Изменяя способ обложения, правительство стремилось обеспечить более полное и исправное поступление податей тем, что устранило от их взимания воевод и местных приказных людей. Стрелецкую подать приказано было собирать земским старостам и целовальникам, а ямскую и полоняничную — владельцам и их приказчикам. Воеводы и приказные люди были устранены также от сбора и косвенных налогов — таможенных и кабацких денег, этот сбор был поручен верным головам с целовальниками. Стремясь сократить расходы на администрацию, правительство уничтожило целый ряд административных должностей: сыщиков, ямских приказчиков, житьих голов и прочих; всюду старались обходиться выборными людьми. Но нужно сказать, что местное самоуправление развивалось только для выполнения казенных поручений и надобностей, а не для выполнения задач местного благоустройства.

Таковы были результаты тяжелой и напряженной внешней борьбы.

Когда приходится иметь дело с фактом такого сильного напряжения платежных сил населения, невольно возникает вопрос: чем оно было вызвано, почему война России с Польшей и Швецией вызвала такие большие расходы?

Ведь в Московском государстве главная масса войска складывалась из дворян и детей боярских, которые должны были содержаться на войне за свой счет. Теперь, в наше время, дело поставлено иначе: теперь войско находится на полном иждивении казны, получает от казны и провиант, и фураж, и вооружение, и боевые припасы. При таких обстоятельствах естественно, что война ложится тяжелым экономическим бременем на все население. При Алексее Михайловиче внутренняя борьба также вызвала крайнее напряжение платежных сил населения, и произошло это потому, что вести ее пришлось по-новому. Старая милиция оказалась недостаточной, войны требовали постоянного, хорошо вооруженного, как конного, так и пешего войска. Поэтому московское правительство уже в царствование Михаила Федоровича, готовясь ко второй Польской войне, сформировало несколько конных и пеших полков иноземного строя — рейтар, солдат и драгун. Эти полки не были распущены по окончании войны и существовали в течение конца царствования Михаила Федоровича и начала царствования Алексея Михайловича. В борьбе за Малороссию правительство решило увеличить количество этих войск. Для пополнения этих полков иногда производились принудительные наборы: по городам рассылались гонцы и вербовали детей, братьев и племянников стрелецких, а также их захребетников, бездетных родственников и зятьев. В 1678 году велено было взять в солдаты всех «скудных дворян», а по указу 1680 года все способные к военной службе дворяне Северского, Тамбовского и Белгородского разрядов, то есть военных округов, были записаны в солдатскую службу. Для пополнения полков иноземного строя было привлечено и крестьянское население: с определенного количества дворов брали в рейтары и солдаты даточных людей. Это уже были настоящие рекрутские наборы. Прежде в ополчение вербовали только «охочих» людей, теперь брали в военную службу и насильно. Таким образом, еще до Петра Великого началась организация новой армии по принципу принудительных рекрутских наборов. Организация нового войска увеличила расходы правительства. Войска находились под командой иностранных офицеров, которым правительство должно было платить большое жалованье, потому что они не только обучали войска, но и водили их в бой, следовательно, рисковали жизнью. Огромное количество денег должно было идти также на содержание ратных людей иноземного строя: им выдавали еду, жалованье и платье, тогда как прежде служилые люди снаряжались сами на свои доходы с поместий и вотчин.

Вооружение теперь было гораздо дороже: солдаты были вооружены бердышами, шпагами, рейтары — карабинами, пистолетами, саблями и копьями, — все это выдавалось из казны и приобреталось на казенные средства. Надо сказать, что эти расходы были весьма значительными, несмотря на все старания к их сокращению. Московское правительство скоро стало рейтаров верстать поместьями, и они, таким образом, переводились в войско старого строя; но как бы то ни было, расходы были огромны. В связи с этим произведены были реформы и в области военно-финансового управления. Раз явилась необходимость распределить войска по областям и раз они требовали постоянного обучения и забот о снаряжении, необходимо было создать и органы военного управления. Так и явились разряды. Московское государство было поделено на военные округа, во главе которых стояли воеводы с дьяками и подьячими; начальствующим войсками главного округа были подчинены воеводы других городов. Сначала появились разряды Украинский, Рязанский, затем — Новгородский, Белгородский, Тамбовский, Казанский, а при Федоре предполагалось образовать разряды и внутри государства и присоединить к существующим еще разряды Московский, Владимирский, Смоленский, но при Федоре эта мысль не была осуществлена. Под руководством этих военных штабов формировалось войско иноземного строя в каждом округе. Воеводы со своими помощниками ведали всех служилых людей данной территории и собирали их для обучения. После выучки служилые люди расходились по домам, а при надобности опять собирались в город. В городе жили офицеры, которые периодически производили смотры и обучали солдат, рейтар и драгун. Для содержания войск в распоряжение военных начальников были отданы доходы с городов, принадлежащих к разряду, и все управление сосредоточивалось, в связи с этим, в главном городе военного округа. Такими мерами правительство облегчало казну от значительной части расходов — содержание войск без территориального размещения было бы очень трудно — но при всем том расходы возрастали непомерно. В начале XVII века расходы на армию равнялись 250 тысяч рублей, а при Алексее Михайловиче эти расходы увеличилась в 3 раза и равнялись уже 750 тысяч рублей. Этим и объясняется, почему правительство требовало увеличения податного бремени. Воевать доморощенными полками служилых людей было уже неудобно — они требовали значительного усовершенствования, а усовершенствование стоило больших денег.

Несмотря на все меры, принимавшиеся московским правительством к увеличению постоянных доходов, несмотря на все ухищрения обойтись наличными средствами, денег все-таки не хватало, и правительство царя Алексея Михайловича не могло не сознавать необходимости позаботиться о развитии производительных сил страны, об успехах народного труда. Я обращаю на это особенное внимание, чтобы показать, что уже в XVII веке проложены были пути деятельности Петра Великого в этом направлении.

К таким попыткам надо отнести и дарование привилегий голландскому купцу Андрею Виниусу на устройство железоделательных заводов близ Тулы с обязательством поставлять в казну по удешевленным ценам пушки, ядра и всякое железо. Так возникли тульские железоделательные заводы. Царь Алексей Михайлович в 1670 году дал такую же привилегию гамбургскому купцу Марселису на устройство железоделательных заводов по рекам Шексне, Костроме и Ваге (левый приток Северной Двины). Кроме этого, было основано несколько кожевенных, стеклянных, поташных, писчебумажных и других заводов и мельниц. Для развития производительных сил страны московское правительство обращалось к иноземцам, выписывало техников, рудознатцев, мастеров пушечного и часового дела, «водяного взвода», то есть специалистов по устройству насосов, каменщиков и поташного дела мастеров. Мастера обязывались «без утайки» обучить русских людей разным ремеслам. Так был предпринят целый ряд попыток завести новые отрасли промышленности.

Наряду с заботами об увеличении производительности народного труда нужно отметить и усилия, направленные к тому, чтобы облегчить внутреннюю и внешнюю торговлю и постепенно организовать ее на новых основаниях. Памятником этих усилий в сфере торговой политики служит Новоторговый устав, изданный в 1667 году.

Большим препятствием для внутренней торговли были многочисленные торговые пошлины, взимавшиеся на разных пунктах при передвижении товаров. Дело в том, что хотя удельные перегородки и были уничтожены, но заставы на прежних границах продолжали существовать: московское правительство оставило их, так как они приносили доход: при передвижении товаров из одной области Московского государства в другую они должны были оплачиваться пошлинами. Существовали пошлины с ценности товара, с возов, с людей, сопровождавших товары, и, наконец, с разных моментов перевозки: подушная, мыть, свальная, складочная, поворотная, статейная (при перечислении товаров и записи их в таможенные книги), мостовая, гостиная и т. д. Некоторые пошлины, будучи раз установлены, продолжали существовать, хотя бы уже утратили всякий raison d’être[5]; иные вели свое начало еще от удельной эпохи. В 1653–1654 годах была сделана попытка часть этих многочисленных пошлин заменить одной, но эта реформа не охватила тогда все виды существовавших пошлин. Теперь (в 1667 году) все разнообразные сборы при перевозке товаров были отменены и заменены общей рублевой пошлиной. Это вносило большое облегчение в таможенные расчеты и должно было содействовать скорости передвижения товаров.

Внутренняя торговля парализовалась и злоупотреблениями приказных людей — дьяков и воевод, которые «чинили утеснения и налоги». Чтобы избавить торговых людей от этих налогов и утеснений, в Новоторговом уставе высказывалась мысль об учреждении приказа Купецких дел в Москве. Приказ Купецких дел должен был оборонять русских купцов в порубежных городах от иноземцев и во всех внутренних городах — от воевод и давать суд и управу по челобитью купцов на приказных людей. В этом проекте Новоторгового устава об учреждении приказа Купецких дел уже находила себе выражение и идея объединения всего торгового сословия в единое целое, идея, которую проводил впоследствии Петр Великий, учреждая Великую московскую ратушу, или Бурмистерскую палату, и стремясь таким образом к цели «собрать рассеянную российского купечества храмину».

Новоторговый устав разрешил иностранным купцам ввозить товары во внутренние области государства, но с условием платить пошлины, продавать товары оптом и только русским купцам; иноземцы с иноземцами не должны были торговать под страхом отобрания товаров в казну. Этим положена была преграда к повышению цен на иноземные товары. Пошлина с продажи иноземных товаров была установлена в количестве 2 алтына с рубля (то есть 6 процентов). С русских товаров, отправляемых за границу, назначена была пошлина в гривну с рубля (то есть 10 процентов). Иноземцам давалось право беспошлинно вывозить только такие товары, которые они будут покупать на золото и ефимки. Это было сделано для того, чтобы привлечь из-за границы драгоценный металл, который у нас не добывался, и дать прибыль казне. Ефимки, как мы знаем, московское правительство переливало в туземные денежные знаки с прибылью, так что от беспошлинного вывоза товаров, купленных на золото и ефимки, правительство ничего не теряло.

Большие неудобства испытывала наша внутренняя торговля и оттого, что не было организованного кредита: купцам, которые не имели денег для того, чтобы развить свои торговые операции, приходилось терпеть большие стеснения и брать в долг у частных лиц под большие проценты. Иностранные купцы являлись в торговом обороте более сильной стороной благодаря тому, что у них кредитные операции были более развиты и организованы; они являлись на рынке с большим количеством покупных средств.

Новоторговый устав 1667 года шел на помощь русским купцам: в нем выражено намерение правительства оказывать русским купцам кредит из средств казны, в столице — из таможенных сборов, а в городах — из средств земской избы. Таким образом, русские купцы могли пользоваться государственным кредитом, богатым купцам рекомендовалось беречь маломочных торговых людей, привлекая их в торговые компании (то есть рекомендовалось соединение капиталов для выполнения торговых операций) и удерживая их от займов у иноземцев. Эти займы гибельно отзывались на русской торговле. Раз русский купец брал в долг товары у иноземных купцов, то, конечно, он вынужден был за них переплачивать; с другой стороны, если он отдавал свои товары в уплату долга, то, конечно, отдавал их по цене более дешевой, чем обычная цена данного товара. Оттого и получалось, что иноземные товары очень дороги, а русские очень дешевы. Новоторговый устав стремился разрушить все привилегии иностранных купцов. Он вообще проникнут духом покровительства национальной промышленности и торговли. Автором Новоторгового устава был Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, один из самых передовых людей своего времени, убежденный в том, что все надо делать «с примеру чужих государств». Заботясь о развитии торговли, московское правительство стало думать о заведении собственного торгового фонда и о собственной морской торговле, о поездке за море русских купцов с товарами и для покупки иноземных товаров на месте, чтобы было дешевле.

В 1662 году московский посол Желябужский проездом в Англию говорил с курляндским герцогом, расспрашивал его, куда ходят его корабли, во что обходится постройка их, откуда и почем привозят пряности и овощи и нельзя ли построить несколько кораблей для московского государя и выпускать их из курляндских гаваней. Герцогу не особенно улыбалась эта перспектива, и он очень деликатно и умело отклонил это предложение. Герцог ответил, что его корабли ходят в Индию, что постройка их обходится очень дорого и что великому государю пристойнее заводить корабли у своего города Архангельска. Эти переговоры очень характерны. Они указывают, какие причины заставили правительство царя Алексея Михайловича вступить в борьбу со Швецией: очевидно, оно стремилось пробить себе выход к Балтийскому морю. Поборником этих стремлений был опять-таки Ордин-Нащокин. Он все время говорил, что надо прекратить борьбу с Польшей за Малороссию и направить все свои силы на борьбу со Швецией, чтобы захватить у шведов гавани Ригу и Ревель. Замыслам его не удалось осуществиться в царствование Алексея Михайловича, но ими уже намечалась программа деятельности Петра Великого. Инициативе Ордина-Нащокина принадлежит и попытка московского правительства завести флот на Каспийском море и организовать непосредственные торговые сношения с Персией, откуда русские купцы получали шелк-сырец не только для собственных надобностей, для местных рынков, но и для сбыта за границу. Эта транзитная торговля была очень выгодна для русских купцов, но неудобство ее заключалось в том, что они ждали на месте приезда кизильбашей (персидских купцов) с товарами. Конечно, за товарами выгоднее было ездить самим в Персию. И вот сделана была попытка завести собственный торговый флот: в селе Дединове Коломенского уезда, на реке Оке, был выстроен иностранцем Брандом корабль «Орел». Вся постройка велась под руководством и наблюдением Ордина-Нащокина. Корабль был спущен на воду под командой Бутлера. Но этот родоначальник русского флота просуществовал недолго — в 1670 году он был сожжен Стенькой Разиным.

Все эти попытки московского правительства к развитию производительных сил страны и сами по себе были неудовлетворительными, и результат могли дать только с течением времени. Отсюда, как естественное последствие, было непомерное обременение народной массы. Жизнь не ждала, предстояли расходы, их надо было пополнять, и вот московское правительство тянет с населения все, что только можно. О чрезвычайном обременении народной массы мы имеем красноречивые свидетельства современников. Патриарх Никон в 1661 году писал царю: «Ты всем проповедуешь поститься, а теперь и неведомо, кто не постится ради скудости хлебной; во многих местах и до смерти постятся, потому что есть нечего. Нет никого, кто был бы помилован: нищие, слепые, хромые, чернецы и черницы — все данями обложены тяжкими, везде плач и сокрушение, нет никого веселящегося в дни сии». Четыре года спустя, в 1665 году, Никон пишет восточным патриархам: «Берут людей на службу, хлеб, деньги берут немилосердно, весь род христианский отягчил царь данями сугубо, трегубо и больше, и все бесполезно». Никон в раздражении не хотел понять, что это обременение населения податями вызвано государственными нуждами, свалившимися на Московское государство исторически неизбежными задачами, а не личными капризами царя; но свидетельство его характерно и ценно и подтверждается теми многочисленными заявлениями, которые выходили из народной массы, выражались в жалобах и челобитных, которые приносили «государевы сироты», крестьяне, и в народных волнениях.

Самым крупным из этих волнений был бунт Стеньки Разина, разразившийся три года спустя по окончании войны за Малороссию, в 1670 году. Тут была естественная связь событий. Дело в том, что по мере напряжения платежных сил страны тяглое население выделило из своей среды много голытьбы. Вся эта голытьба пошла вековечной сиротской дорогой на Дон «промышлять новые зипуны». Кроме бедности голытьба понесла с собой озлобление против бояр и приказных людей и против государственного порядка вообще. Она-то и произвела бунт под предводительством Стеньки Разина и увлекла за собой значительную часть поволжских крестьян. Восставшие имели намерение всюду ввести казачье устройство; движение носило ясно выраженный противогосударственный характер. Это было естественным последствием страшного давления государства на народную массу.

Глава одиннадцатая

Патриарх Никон заодно с народной массой объяснял ее бедность непосильными тяготами, которые были возложены на нее правительством царя Алексея Михайловича, но были современные наблюдатели, которые видели причину бедности глубже: не только в непосильном обременении народной массы, но и в культурной отсталости России. Соображения в этом роде находим у таких писателей, как Олеарий, который был два раза в Москве при Михаиле Федоровиче, и Мейерберг, австрийский посол, который был в России при Алексее Михайловиче, но яснее всех представлял себе это дело хорватский священник Юрий Крижанич, который приехал в Москву с тайным поручением вкрасться в доверие московских правительственных кругов и исподволь приучить их к мысли об унии с Римом. Для достижения этой цели Крижанич должен был внушить к себе доверие, показать себя благожелательным человеком перед русским государем и перед русским народом. И вот чтобы заручиться доверием, Крижанич преподавал правительству мудрые советы касательно разных вопросов и не упускал между тем случая поговорить и о соединении церквей. Но независимо от этого тайного поручения Юрий Крижанич был славянин-энтузиаст, которому дорога была славянская национальность и который являлся предшественником позднейших славянофилов или панславистов. Он был предан одновременно и идее католицизма, и идее славянства.

По мнению Крижанича, Россия — единственное славянское государство, которое ждет великая будущность. Он желал для России возрождения, процветания, силы и могущества, потому что видел в России будущую объединительницу славян. Поэтому советы Крижанича были совершенно искренни. Он написал нечто вроде докладной записки о России под названием «Политичные думы». В этой докладной записке Крижанич ярко изобразил то, чего недоставало России, все современные ему недостатки нашли в нем меткого наблюдателя и авторитетного советника по вопросу об их устранении. Касаясь бедности и экономической отсталости России по сравнению с западноевропейскими государствами, Крижанич писал: «Там на Западе разумы у народов хитры, сметливы, много книг о земледелии и других промыслах, есть гавани, цветут обширная морская торговля, земледелие, ремесла. Ничего этого нет в России. Здесь умы у народа тупы и косны, нет уменья ни в торговле, ни в земледелии, ни в домашнем хозяйстве; здесь люди сами ничего не выдумают, если им не покажут, ленивы, непромышленны, сами себе добра не хотят сделать, если их не приневолят к тому силой (мысль, которую впоследствии высказал Петр Великий), книг у них нет никаких ни о земледелии, ни о других промыслах; купцы не учатся даже арифметике, и иноземцы во всякое время беспощадно их обманывают». Юрий Крижанич вообще был не особенно высокого мнения о русских: он отмечает пьянство русских, поражается отсутствию у них благородной гордости и стыдливости, слабому развитию чувства правды, неумению соблюдать меру, «ходить средним путем», а все по окраинам да по пропастям. Крижанич даже туркам и татарам отдает преимущество перед русскими и советует последним учиться от них терпению, справедливости, правдивости и даже стыдливости. Московское правительство, по словам Ю. Крижанича, то вконец распущенно, то чересчур жестоко.

И эти замечания очень характерны. Крижанич в них касается, как мы видим, упорных особенностей русской жизни. «Во всем свете, — говорит Крижанич, — нет такого беспорядного и распущенного государства, как польское, и такого крутого правления, как в Москве». Перечислив все недостатки русского народа, Крижанич задается вопросом, как помочь горю, как выйти из этого положения государству, которому предназначена такая высокая миссия. Он прежде всего советует обращаться к науке, к книгам, которые, по его словам, хоть и мертвые, но мудрые и правдивые советники. По его мнению, необходимо озаботиться приобретением и переводом иностранных книг, особенно технического содержания, техническое образование ведет к обогащению, правительство должно насаждать технические знания в народе и должно вызывать иностранных мастеров для обучения русских людей разным ремеслам. Тут, по мнению Крижанича, много поможет полнота московской самодержавной власти: повелением государя можно все исправить и ввести по-новому. Исполнение всех планов кажется Крижаничу очень легким: «не знает, например, купец арифметики — запереть указом его лавочку, пока не выучится». Но и при самодержавии, по мнению Крижанича, не должно быть жестокости, «людодерства», непомерного податного обременения, необходимы общественные «слободины», политические права общества и сословное самоуправление, необходимо купцам предоставить право выбирать старост, устроить ремесленные цехи, нужно предоставить промышленным людям право ходатайствовать перед правительством о своих нуждах.

Вы видите перед собой целую программу преобразований, и эта программа поражает своим сходством с той, которую выполнял Петр Великий — он как бы следовал программе этого умного славянина, хотя его «Политичные думы» не были известны Петру. Это является наглядным показателем того, что сама русская жизнь громко говорила о том, чего в ней недостает и что требовало улучшений.

Крижанич писал свои «Политичные думы» в Москве, обладая большим опытом европейской жизни. И не только Крижанич, но и русские люди, побывавшие за границей и набравшиеся тамошних впечатлений, научились находить там материал для сравнения с русской жизнью и отмечать в России того времени те же недостатки, какие бросались в глаза Крижаничу. Одним из таких наблюдателей является, например, подьячий Посольского приказа Григорий Карпович Котошихин, бежавший из своего отечества в Швецию и составивший описание Московского государства в царствование Алексея Михайловича по поручению шведского правительства (шведского канцлера). Шведское правительство, очевидно, желало получить сведения от такого человека, который должен был иметь правильное представление о внутреннем состоянии могущественного соседа. Значит, труд Котошихина есть собственно мемориал, предоставленный им шведскому правительству. Все описание насквозь проникнуто пренебрежительным отношением к России. Котошихин всем недоволен в своем отечестве: и людьми, и порядками. Русские, говорит Котошихин, «породою своею спесивы и необычайны ко всякому делу, понеже в государстве своем научения добраго никакого не имеют и не приемлют кроме спесивства и безстыдства и ненависти и неправды; для науки и обычая в иныя государства детей своих не посылают… бояре же грамоте не ученые и не студированные».

Описания Крижанича и Котошихина, конечно, справедливы только относительно большинства, так как к тому времени в русском обществе выдвинулась уже известная группа людей, стремившихся к образованию, к восприятию западноевропейского просвещения, западноевропейских вкусов и понятий, создалась как бы известная интеллигенция с сильным тяготением к Западу.

Появление в русском обществе XVII века людей, стремящихся к образованию, было результатом общения русских с иностранцами, которое началось еще с конца XV века, но особенно усилилось в половине XVII столетия. В XVII веке в Москве существовала уже значительная иноземная колония — Немецкая слобода, возникшая при Грозном и состоявшая из ливонских пленников, часть которых была разослана по провинциальным городам, а другая значительная часть была оставлена в Москве. Это были, по большей части, люди, которые что-либо знали, могли чему-нибудь научить. Этим невольным поселенцам было отведено особое место близ устья реки Яузы, на ее правом берегу, в Земляном городе. Эта старая Немецкая слобода достигла большого процветания в XVI веке в царствование Бориса Годунова, который, как известно, благоволил иноземцам, оказывал им всякое покровительство, любил подолгу беседовать с ними. В Смутное время эта слобода сгорела со всей деревянной Москвой, рассеянной вокруг Кремля и Китай-города, а население ее разбрелось. После Смуты иноземцы, лишившись области в яузском предместье, стали расселяться в разных местах внутри города. Главными центрами немецкой оседлости стали Покровка, Мясницкая и Чистые пруды, затем дома их, перекупленные у москвичей, стали появляться на Тверской, Арбате и Сивцевом Вражке. Число иноземцев все больше и больше увеличивалось, что видно, например, из количества церквей: сначала была только одна лютеранская церковь, а потом появилось их три: две кирхи и одна реформатская. Рассеявшись среди русского населения, иностранцы начали втягиваться в русскую жизнь: заводили знакомства с русскими, держали русскую прислугу, усваивали русский язык и начинали носить русское платье, чтобы не бросаться в глаза костюмом и не навлекать на себя неприятности (это последнее объясняется тем, что на улицах часто иноземцев встречали очень недружелюбно). Такая ассимиляция возбудила жалобы с разных сторон: торговцы жаловались на то, что их затеснили немцы, домовладельцы — на повышение цен на усадьбы; особенно же против иноземцев восставало духовенство, опасавшееся влияния иноземцев на нравы и религиозные представления русских людей. Правительство уступило этим жалобам и в 1643 году распорядилось, чтобы немцы продали дома, снесли церкви и выстроились бы вновь выше по течению Яузы, где были старые немецкие дворы. Так образовалась в конце царствования Михаила Федоровича и в начале царствования Алексея Михайловича новая Немецкая слобода. Интересен состав населения Немецкой слободы по переписи 1665 года. В ней оказалось 204 двора, совершенно не похожих на московские дворы посадских людей: это были благоустроенные хоромы, улицы в слободе были правильные и вымощенные. Большая часть домов (142) принадлежала иноземным офицерам, от полковника до прапорщика включительно; значительную часть домов (23) занимали торговые люди, столько же (24) разные придворные мастера (часовщики, живописцы, портные, пушечного дела и водяного взвода мастера, то есть водопроводчики; наконец, в состав жителей Немецкой слободы входили еще 4 лекаря, 3 переводчика, 3 пастора, один синдик (стряпчий), 1 еврей и 3 лица неизвестного звания. В общей сложности население Немецкой слободы доходило до 1500 человек; преобладали немцы-лютеране, но были представители и других национальностей, например голландцы, шотландцы реформатского исповедания и другие; только католиков московское правительство не допускало в Россию — не терпело их, за редкими исключениями.

Выселение немцев за город должно было приостановить слияние их с русскими людьми, но сила иноземного влияния от этого не уменьшалась, но даже увеличивалась. Теперь под самыми стенами Москвы сформировался благоустроенный иностранный городок с совершенно особым строем жизни и быта. Эта жизнь поражала своими особенностями: дома были чисты, улицы прямы, всюду были разбиты бульвары, выкопаны пруды. В Немецкой слободе шла веселая жизнь: гремела музыка, шли танцы и большое веселье. Москвичи ходили глазеть, как веселились немцы. Иноземная культура теперь перестала растворяться в русской, а встала рядом с ней и послужила готовым образцом для подражания. Как всегда бывает, это началось прежде всего с внешнего: с костюма и убранства жилищ. Русские люди начали носить иноземное платье еще с конца XV века. Мы знаем одно увещание псковского пастыря, заклинающее не носить немецкого платья. Протест против заимствования одежды выражался и в церковной живописи: обыкновенно бесы на картинах Страшного Суда изображались в немецких костюмах. В известном политическом памфлете XVI века «Беседа Валаамских чудотворцев» обличаются те грешники, которые позавидовали ризам неверных и облеклись в них с ног до головы. Несмотря на запрещения и увещания, мода увлекала очень многих, и в XVII веке потребовался специальный царский указ по этому предмету. В 1675 году царь разжаловал в низший чин одного придворного щеголя за модную прическу и издал приказ, чтобы стольники, стряпчие, жильцы московские и дворяне «иноземных извычаев не перенимали, волос не постригали, а также платья и кафтанов немецких не носили и людям своим носить не велели». Но обличения и запрещения помогали мало, их пришлось повторять, что указывает на их бессилие. В московских рядах продавали немецкое платье, а портные, которые шили немецкие камзолы, не имели недостатка в заказчиках. Запретить ношение немецкого платья было трудно уже потому, что само правительство не было последовательно: у царя во дворце оба царевича были одеты в немецкое платье.

В XVII веке в царском дворце и в боярских домах появились предметы европейского домашнего обихода, дубовые столы и скамейки стали заменяться столами и стульями немецкого и польского образца из «индейского дерева» с кривыми точеными ножками, появились кресла с замысловатой обивкой, зеркала, часы настенные и карманные и дешевые картины и гравюры, так называемые «фряжские листы», — религиозного, нравоучительного и сатирического содержания (см. собрание гравюр Ровинского). Иностранцы, входя в дома богатых московских вельмож, не замечали уже никакой разницы в обстановке с домами европейских магнатов. Дом Артамона Сергеевича Матвеева, по отзывам иностранцев, был убран совершенно по-европейски.

Затем заимствования идут дальше: при дворе царя и в домах московской аристократии появляются забавы и увеселения иноземного образца. Раньше против различных увеселений сильно восставало духовенство, и правительство постоянно предписывало воеводам «вынимать» из волости скоморохов, теперь увеселения начинают распространяться вполне свободно. При Михаиле Федоровиче «немец» Иван Семенов увеселял царскую семью акробатическими упражнениями: пляской, танцеванием на канате и другими эквилибристическими «действами»; он оставил после себя целую школу: выучил «по канату ходить и танцевать и всяким потехам, какия сам умел, 5 человек да по барабану бить 24 человека». Кроме того, при царском дворе были немецкие музыканты и, наконец, со времени женитьбы царя на Наталье Нарышкиной появилась театральная потеха. «В 1674 году, — читаем в Дворцовом разряде, — была в селе Преображенском комедия „Как Олоферну царю царица голову отсекла“, тешили иноземцы и дворцовые люди Артамона Сергеевича Матвеева». В присутствии царя и царицы с детьми была дана и другая комедия — «как Артаксеркс велел повесить Амана». Разыгрывались, как видите, средневековые мистерии. Дело, наконец, дошло до развлечения, которое можно сопоставить с современным балетом. На заговенье в 1674 году в присутствии царя с семейством «играли на фиолах, органах и страментах и танцовали». Начальником потешных немцев был магистр Иоганн Готфрид Грегори, а при нем в качестве декоратора находился «перспективного письма мастер Петр Энглес». Потехи очень полюбились царю, так что одних немцев и дворовых людей Матвеева оказалось недостаточно. И вот в 1673 году было приказано набрать в Мещанской слободе 26 человек мещанских детей и отдать их на выучку Грегори. Затем стали набирать мещан в польских и литовских городах и посылали их на выучку в Москву: они были все-таки побойчее, пообтесаннее, нежели наши посадские люди, и более пригодны поэтому для обучения комедийному делу.

Все это, конечно, были внешние заимствования; но скоро влияние пошло глубже: начало захватывать сам строй понятий, все миросозерцание русского человека XVII века. Общение с иноземцами выражалось уже не только в усвоении внешних форм жизни, но прививало и более серьезные вкусы и стремление к просвещению в настоящем смысле этого слова. Еще в Смутное время боярин Федор Головин рассказывал по секрету поляку Маскевичу, что его брат имел большую охоту к иноземным языкам и тайком учился им у немцев и у поляков, учителя приходили к нему тайно, переодевшись в русское платье, запирались с ним в комнате и читали вместе латинские и немецкие книги. Маскевич сам видел эти книги и те переводы, которые сделал Головин с латинского языка на польский. При Алексее Михайловиче иноземные учителя и библиотеки иностранных книг в домах московской знати сделались обычным явлением. В роли учителей появились прежде всего поляки и западнорусские ученые, воспитывавшиеся в латино-польских школах. Боярин А.Л. Ордин-Нащокин окружил своего сына учителями-иноземцами из пленных поляков, которые имели такое большое влияние на юношу, что он под впечатлением их рассказов уехал из Москвы за границу и пытался там остаться навсегда. А.С. Матвеев учил своего сына латинскому и греческому языкам.

Значит, отзыв Котошихина о московских боярах не совсем справедлив. Сам царь Алексей Михайлович, не довольствуясь обычной выучкой, которая давалась царевичам у подьячих, учил старших сыновей — Алексея и Федора — польскому и латинскому языкам; образование их было поручено вызванному с Запада ученому монаху — Симеону Полоцкому, воспитаннику польской школы и Киевской славяно-греко-латинской академии. Он старался сделать уроки возможно интереснее, занимательнее и плодотворнее, нередко преподавал их в виршах, в стихах, касался иногда в своих наставлениях и политических тем: поучал будущего царя, что он не должен лениться, должен до всего доходить сам, не относиться к подданным строго, но разбирать их нужды по справедливости, не быть жестоким к ним, «не за псы их считать». Федор помогал своему учителю в стихотворных упражнениях, например, он перевел стихами Псалтырь. Даже царевна Софья была научена польскому языку: она говорила по-польски, в ее русских письмах можно встретить польские словечки или русские слова, написанные польскими буквами. По свидетельству черниговского архиепископа Лазаря Барановича, «синклит пресветлаго величества польскаго языка не гнушался, но читал книги ляцкия в сладость». В московском обществе был очень большой спрос на польские книги, так что в 1672 году типография Киево-Печерской лавры сочла выгодным открыть в Москве книжную лавку с иностранными книгами, среди которых книги на польском языке занимали самое видное место. Но эта книжная лавка просуществовала очень недолго. Правительство испугалось очень быстрого распространения книг и в том же году закрыло книжную лавку.

Спрос на иноземную науку был огромный, появилась необходимость в переводах на русский язык иностранных сочинений. Переводы стали делаться еще при Михаиле Федоровиче. В 1623 году голландец Фандергин представил в Посольский приказ перевод сочинения: «Об алхимической мудрости и об иных делех». Алхимия, как известно, ставила своей целью найти средство для добывания золота; такое сочинение, конечно, должно было сильно интересовать московское правительство. В 1626 году этот же Фандергин подал записку «О высшей философской алхимии». Особенно много переводов было сделано в царствование Алексея Михайловича. В 1649 году он вызвал из Киева двух лучших ученых монахов, Епифания Славинецкого и Арсения Сатановского, для перевода Библии с греческого языка на славянский (у нас полного перевода Библии не было, а были отрывки, которые читались в церкви во время богослужения); но этим ученым монахам пришлось заниматься и другими переводами. Епифаний Славинецкий должен был перевести «Уставы гражданско-правительственные из первой книги Фукидидовой истории», «Панегирик Трояну» Плиния Младшего — руководство в административной практике, две части «Географии» (о Европе и Азии), «Книгу врачевскую анатомию Андрея Брюссельскаго», «Историческое сказание об убиении английскаго короля Карла I», «Гражданство и обучение нравов детских» — руководство по педагогике.

Словом, требовались очень разнообразные сочинения, чтобы ориентироваться в разных отраслях знания и опыта. Арсений Сатановский перевел сборник, представлявший собой энциклопедию всяких знаний, — «О граде царском, или Поучение некоего учителя именем Мефрета, собрано от 120 творцов греческих и латинских, как внешних философов, стихотворцев и историков, врачев, такоже и духовных богословцев и сказателей писания божественнаго. А писано в той книге имена и свойства или естественныя природы различных многих зверей четвероногих, птиц, рыб удивительных морских, змиев и всяких пресмыкающихся, камней драгих, бисер, древес всяких, моря, рек, источников, лесов, четырех стихий: воды, земли, воздуха, огня. Обретаютжеся еще повести на всякую вещь философов, царей, врачевание на многия болезни, обычаи различных языков (сравнительное языковедение), положение стран, выспрь гор, различныя семена, злаки травные, притчи и иная многая собранная и в едино место совокупленная». В этом сочинении, как видим, были собраны самые разнообразные сведения; в нем трактовалось о животном и растительном царстве, сообщались знания по географии, истории, медицине, по сравнительному языковедению и прочем; в нем можно было найти все, что могло интересовать тогда московского человека. Особенно много переводилось книг по астрономии, военной науке, по космографии, географии, медицине. В это время в Россию, можно сказать, хлынул поток научной литературы, правда невысокого качества, литературы, которая на Западе представляла уже отбросы, средневековщину, у нас же она пришлась как раз по уровню развития и интересов. Наряду с научной литературой переводились и книги беллетристического содержания. В начале XVII века толмач греческого и латинского языков Федор Гозвинский перевел «Басни Эзопа», был переведен с польского средневековый сборник повестей «Cesta Romanorum» — «Римские деяния»; появился перевод «Апофегмата» — собрания анекдотов из римской истории. С польского языка переводились главным образом беллетристические сочинения, переведен был сборник «Фацеций», то есть смешных и скабрезных рассказов, шуток и анекдотов, наконец, появился перевод рыцарского романа «Бова Королевич».

Оригинальная и переводная литература, несмотря на ее невысокое качество, открыла русским людям целый новый мир фактов и идей.

Русские люди начали прозревать от национального ослепления, начали сознавать свою культурную отсталость и необходимость науки и просвещения; наиболее сильные и ясные умы поняли, что просвещение возможно насадить только при помощи настоящей школы, и пропагандировали насаждение школьного образования в России.

До второй половины XVII века Московская Русь не знала организованных учебных заведений в настоящем смысле этого слова. Обучение производилось «мастерами», которые представляли собой нечто вроде странствующих учителей; это были обыкновенно или дьячки, или служащие при церкви, или недоучившиеся люди духовного звания. Они вели обучение самым примитивным способом. Самое большее, чего достигали «мастера» своим обучением, была простая грамотность, то есть умение читать всякую книгу и с трудом писать.

Грамотность могла создать простых начетчиков, которые читали механически, не разумея силы, то есть смысла читаемого, но не создавала образованных людей, это не замедлило сказаться в церковной области. Невежественные переписчики, ученики «мастеров», механически списывали текст богослужебных книг и искажали его своими описками, а невежественные «справщики» ошибки, допущенные в рукописных книгах, вносили в печатные издания. Еще при царе Михаиле Федоровиче была составлена комиссия для исправления Требника, во главе которой был поставлен троицкий архимандрит Дионисий. Но деятельность этой комиссии возбудила нападки со стороны духовенства. В свое оправдание члены комиссии по исправлению богослужебных книг объясняли эти нападки невежеством своих противников, которые, в сущности, не знали ни православия, ни кривославия, «точию божественныя писания по чернилам проходили, разума же сих не нудились разумети».

Один из членов комиссии, старец Арсений Глухой, высказал при этом замечательное для русского человека XVII века понимание необходимости правильного школьного образования не только в церковной, но и в государственной жизни. «Есть, государь, — писал Арсений, оправдывая сделанные в Требнике поправки, — иные и таковы, которые на нас ересь возвели, а сами едва и азбуку знают, не знают, которыя в азбуке буквы гласныя, согласныя и двоегласныя, а что восемь частей слова разуметь, роды, числа, времена и лица, звания и залоги, то им и на разум не всхаживало, священная философия и в руках не бывала, а не зная этого, легко можно погрешить не только в божественных писаниях, но и в земских делах, если кто даже естеством и остроумен будет». Школьная грамота, по мысли Арсения, нужна не только для понимания, но и для надлежащего отправления земских дел. Образование нужно не только в церковных, но и в светских делах. Замечательно, что эту мысль высказывали простые русские люди-самоучки в XVII веке.

Все эти идеи не пропали даром. В московских правительственных кругах проснулось, наконец, сознание необходимости правильного школьного научения. Правительство по инициативе патриарха Филарета сделало практический почин в этом направлении. В 1632 году оно поручило протосингелу александрийского патриарха монаху Иосифу «учить малых ребят на учительском дворе в монастыре языкам греческому и славянскому и грамматической хитрости». Как можно догадаться, «малых ребят» хотели обучать греческому и славянскому языкам, конечно, прежде всего для того, чтобы подготовить образованных корректоров, справщиков церковных книг. Школа эта просуществовала очень недолго, всего полтора года. В начале 1634 года учитель эллинской мудрости Иосиф умер, и дело обучения прекратилось.

Шесть лет спустя, в 1640 году, киевский митрополит Петр Могила, основатель Киевской академии, прислал царю предложение — соорудить в Москве монастырь и поселить в нем старцев общежитийного Киевского монастыря, чтобы они «детей бояр и простого чина» учили грамматике греческой и славянской. Правительство царя Михаила осталось глухо к этому предложению, но за эту мысль ухватились некоторые передовые московские бояре, особенно Федор Михайлович Ртищев. И вот недалеко от Москвы, на Воробьевых горах, в первый год царствования Алексея Михайловича возникает Андреевский монастырь, построенный Ртищевым на свои собственные средства. Для своего монастыря Ртищев выписал из Киева и других монастырей тридцать ученых монахов, которые жили здесь на всем готовом, переводили иностранные книги на русский язык и учили желающих грамматике славянской, латинской и греческой, риторике, философии и другим словесным наукам. Ртищев с большим жаром взялся за дело, он сам засел за изучение греческой грамматики и ночи просиживал в беседах с учеными и монахами. Пользуясь своим влиянием при дворе, Ртищев заставил молодых подьячих ходить к киевским старцам в Андреевский монастырь, чтобы учиться по-латыни и по-гречески. Многие посещали старцев «страха ради», но некоторые так втягивались в науку, что им мало было научения старцев, и они отправлялись доучиваться за счет Ртищева в Киевскую академию.

Видно, что в московском правительстве пробуждается стремление всячески содействовать насаждению истинной науки. Это особенно ясно по деятельности печатного двора. Печатается целый ряд учебных книг: буквари, учебный Часослов, учебная Псалтырь, и, что особенно интересно, издается грамматика славянского языка Мелетия Смотрицкого, грамматика, которая лет сто была в школьном употреблении. В предисловии к этой грамматике, написанной, кстати сказать, невозможным, туманным языком, издатели убеждали, что «грамматика есть неизбежная дверь высших наук, первая и начальная из семи свободных искусств; не зная ее, легко заблудиться и сильному разумом».

Есть известие, сохранившееся у Олеария, что московское правительство пыталось устроить греко-латинскую школу; для преподавания в этой школе греческого языка предполагали вызвать учителей из Киевской академии, а преподавание латинского языка поручить греку Арсению, который получил образование в западных школах и оставался в Москве в качестве переводчика. Но эта попытка не была осуществлена; по крайней мере туземных известий, подтверждающих сообщение Олеария, мы не знаем.

Новая попытка в этом направлении была предпринята в 60-х годах XVII века Симеоном Полоцким. В 1665 году основано было в Заиконоспасском монастыре особое училище для обучения подьячих греческому языку и грамматике. В 1668 году курс учения в этой школе был пройден, и ученики были отправлены в Курляндию с Ордином-Нащокиным для пополнения образования. Таким образом, это училище не было школой в настоящем смысле этого слова; просто взята была партия подьячих, и, когда она была обучена, прекратилось и существование школы. Очевидно, что не только церковь нуждалась в просвещенных пастырях, но и правительству необходимы были образованные чиновники.

Интересно, что мысль о пользе школы стала распространяться и в московском обществе. От 70-х годов XVII столетия сохранилась патриаршая благословенная грамота Иосифа II; из этой грамоты мы узнаем, что прихожане церкви Иоанна Богослова задумали устроить «гимнасион», чтобы «студеи» (студенты) собирались туда изучать «грамматическия хитрости для изощрения разумов с благоискустных дидаскалов». Была ли открыта эта школа — неизвестно. Нет никаких свидетельств о том, что эта школа существовала, но, во всяком случае, этот факт свидетельствует о пробуждении в русском обществе под влиянием общения с просвещенными людьми Запада потребности к науке и просвещению.

Тяготение правительства и общества к иноземному просвещению должно было вызвать реакцию со стороны другой части общества, состоявшей из приверженцев русской старины. Реакция сначала выражалась в отдельных протестах, а затем вылилась в могучий поток, известный под именем раскола.

Глава двенадцатая

Выше мы упоминали о распространении иноземного влияния в жизни Московского государства XVII века, то есть западного, влияния западноевропейской жизни. Но это влияние, хотя и широко распространялось в русском обществе XVII века, проникало все-таки не без помех, не без противодействия со стороны закоснелых слоев русского общества, и, следовательно, одновременно с переменами в русской жизни XVII века, вызванными западноевропейским влиянием, зарождалась и развивалась реакция против новшеств. Теперь спрашивается: откуда же вышла эта реакция, каков источник ее, каковы причины этой реакции? Продолжительное житейское обособление русского народа в связи с церковным разделением воспитало в нем пренебрежительное отношение к Западу и его обывателям. Латиняне были чуждыми людьми для Восточной Европы. Затем, большую роль в этом отношении сыграли насилия, которые претерпел русский народ от иноземцев, особенно от католиков, во время Смуты. Благодаря этим причинам предубеждение, которое имели русские люди против иноземцев, превратилось во вражду и ненависть, и эта вражда сказывалась при всяком удобном и неудобном случае: на улицах иностранцев преследовали отборными ругательствами, а иногда даже камнями и грязью не только уличные мальчишки, но и взрослые люди; когда иностранец заглядывал в церковь, его выталкивали оттуда в шею и заметали его следы. На всех, кто водил знакомство с иностранцами, смотрели очень косо. Так было в начале столетия. В половине XVII века положение иноземцев мало изменилось, как можно видеть из сообщения беспристрастного наблюдателя дьякона Павла Алеппского, приехавшего в Москву со свитой антиохийского патриарха Макария за обычной милостыней. Москвичи, по его словам, «считают чуждого по вере в высшей степени нечистым: никто из народа не смеет войти в жилище кого-нибудь из франкских купцов, чтобы купить у него что-нибудь, не должен идти в лавку на рынке, а то его сейчас же хватают со словами: ты пошел, чтобы сделаться франком».

Эта ненависть ко всему иноземному держалась не только среди московского простонародья, но и в высших классах общества, которые по уровню развития не очень поднимались над народной массой, это предубеждение сказывалось самым недвусмысленным образом. Более всего подозрительно и недоверчиво относилось к иноземцам духовенство, боявшееся за чистоту веры.

В 1643 году московское духовенство подало формальную жалобу царю Михаилу на то, что иностранцы-де строят свои церкви близко от русских, русских людей у себя во дворах держат, и всякое осквернение от того русским людям бывает: или скоромным в пост накормят, или в церковь к службе не пустят. Результатом этой жалобы было выселение иноземцев за город. Раньше они были рассеяны по всей Москве: после Смуты иноземцы жили и на Никитской, и на Арбате, и на Сивцевом Вражке, и в других местах в центре Москвы. Теперь их выселили в Немецкую слободу за городом; кроме того, одновременно с выселением правительство издало закон о смертной казни за богохульство. Этому понятию тогда придавалось очень широкое значение, так что даже сомнение в догматах православия подводилось под понятие богохульства.

Надо, однако, оговориться, что во всем этом походе против всего иноземного действовала не только слепая ненависть: есть интересные факты, которые указывают, что общение русских с иноземцами приводило не только к усвоению иноземного платья и внешней обстановки жизни и обычаев, но вело и к усвоению иноземных идей, шедших вразрез с становившимся мировоззрением святой Руси. В этом отношении интересна фигура князя И.А. Хворостинина, который жил в царствование Михаила Федоровича. Царским указом 1632 года свидетельствуется, что еще при Расстриге, то есть при самозванце, князь И.А. Хворостинин хулил православную веру и постов и христианских обычаев не исполнял, за что при Шуйском был сослан на исправление в Иосифо-Волоколамский монастырь. Но это его не образумило. Выйдя из монастыря, он начал принимать к себе польских и литовских попов и вел с ними беседы, «книги и образа их письма принимал и держал в чести» наравне с образами греческого письма. Вольнодумство князя пошло еще дальше: он запретил своим дворовым ходить в церковь, а тех, которые ходили, «бил и мучил», говорил, что молиться не для чего, что воскресения мертвых не будет; начал он жить не по-христиански и «без просыпу» пить. В 1622 году всю Страстную неделю князь Хворостинин пил «без просыпу»; утром в Светлое воскресенье до рассвета напился и за два часа до службы ел мясное кушанье; к государю христосоваться не поехал и у заутрени и у обедни не был. Хворостинин жаловался, что ему чрезвычайно тяжело жить в московском обществе, говорил, что в Москве людей нет, все народ глупый, «жить не с кем», и собирался распродать имущество и отъехать за границу. Накопившуюся горечь князь изливал в виршах, в которых, по словам указа, писал «многие злыя и укоризненныя слова про всяких людей Московскаго государства», говорил, будто бы московские люди кланяются иконам «по подписи, а которыя иконы правильно написаны, да не подписаны, тем не кланяются», да будто бы в Московском государстве «сеют землю рожью, а живут все ложью». Князя Хворостинина опять сослали в Кирилло-Белозерский монастырь; там он раскаялся, дал обещание не впадать больше в еретичество, был затем возвращен в Москву и получил доступ ко двору. Князь И.А. Хворостинин был первый русский радикал; он, несомненно, был человек недюжинный, вдумчивый, хотя необразованный; от него остались интересные записки, касающиеся событий Смутного времени. В этих записках князь Хворостинин не только излагает события, не только рассказывает о том, что случилось, но и осмысливает события, старается указать их причины, выступает в роли историка Смуты, причем обнаруживает тонкую наблюдательность и широкий умственный кругозор: он судил о событиях, как может судить только современный историк, удаленный от Смутного времени несколькими веками и вооруженный средствами науки. Князь Хворостинин был, вероятно, одним из наиболее выдающихся людей своего времени, но были, вероятно, и другие в таком же роде.

Общение с иноземцами насаждало в русском обществе разномыслие, вызывало расхождение во взглядах на вековой уклад, на сложившиеся понятия и обычаи. Естественно, что часть русского общества вооружалась против нововведений.

Большой беды ждали русские люди от насаждения западной науки или «еллинской мудрости». В этом случае русских людей настроили боязливо сами византийские ученые, которые нередко в своих писаниях отрицательно относились к «языческой мудрости», к «мудрованию человеческого разума». Это было следствием аскетического направления византийской литературы. И вот русские люди со слов самих греков стали так говорить про «еллинскую мудрость»: «Богомерзостен пред Богом всякий, кто любит геометрию; а се душевные греси — учиться астрономии и еллинским книгам; по своему разуму верующий легко впадает в премногия заблуждения; люби простоту паче мудрости, не изыскуй того, что выше тебя, не испытуй того, что глубже тебя, а какое дано тебе от Бога готовое учение, то и держи». Это обычные выпады аскетического характера против западной науки и гордости человеческого разума. Такие же выпады можно найти и в западной литературе. Русские ученые дают такой совет русским людям: «Не мудрствуйте, братие, но в смирении пребывайте. Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех; учуся книгам благодатного закона, как бы можно было мою грешную душу очистить от грехов». Неудивительно поэтому, что многими русскими людьми стало овладевать тяжелое раздумье и недовольство по поводу проникновения к нам иноземной науки. До нас дошел от 1650 года отрывок следственного дела, из которого видно это недовольство. В деле выступают несколько молодых подьячих: Степан Алябьев, Лучка Голосов, Иван Засецкий и дьячок Благовещенского собора Костка (Константин) Иванов — они хулили правительственные меры. Степан Алябьев на допросе говорил, что когда жил в Москве старец Арсений, он стал было у него учиться по-латыни, а как его сослали в Соловки, то азбуку изодрал и учиться перестал, так как стали ему говорить его «родимцы» (родственники): «Перестань учиться по латыни, дурно-де это, а какое дурно, того не сказали». Как видим, страх совершенно бессознательный, сами не знают, почему латыни следует бояться. Лучка Голосов учился в Андреевском монастыре у киевских старцев по приговору Ртищева, но учился нехотя, поневоле. Он говорил своему другу Костке Иванову: «Извести протопопа (Стефана Вонифатьева), что я у киевских чернцов учиться не хочу, старцы они недобрые, я в них добра не нашел и доброго ученья у них нет». «Теперь, — продолжал Лучка, — я только маню Ф.М. Ртищева, а впредь у них учиться ни за что не хочу», и к этому прибавлял: «Да и кто по-латыни научился, тот с правого пути совратился». Здесь этот страх перед латынью выразился даже в виде пословицы, в форме афоризма. Относительно Зеркальникова и Озерова, молодых людей, товарищей Голосова, которых Ртищев отправил в Киев довершать образование, Лучка Голосов говорил, что хорошо бы их вернуть назад, потому что и так они всех укоряют, ни во что ставят благочестивых московских протопопов Ивана и Степана (Неронова и Вонифатьева) и говорят про них, что «враки-де они вракуют, слушать у них нечего и себе имени не делают, учат просто, сами не знают, чему учат».

Это обычное явление: вкусив западной мудрости, эти молодые люди преисполнились высокомерия по отношению к необразованным или полуобразованным, но уважаемым лицам московского общества.

Против западной науки и иноземных учителей оказалось не только простонародье, но и известная часть русского общества, которая могла быть названа русской интеллигенцией того времени, и это обстоятельство мы должны теперь особенно подчеркнуть, потому что когда объясняют происхождение раскола, то утверждают, что раскол есть реакция невежественной массы против западного просвещения. На самом деле оказалось, что не только невежественная масса восставала против западной науки, но и часть московской интеллигенции.

Сейчас мы увидим, почему это было так, почему известная часть русского общества шла во главе народной массы.

Независимо от причин принципиального характера в презрительном отношении к европейской науке немалую роль сыграло просто оскорбление самолюбия московских книжников. Московские начетчики были озлоблены тем, что от них ускользало духовное руководительство обществом: новые учителя и их ученики стали подрывать их авторитет. Протопопы Неронов и Вонифатьев, конечно, не могли быть довольны, что явились люди поумнее и пообразованнее их, которые стали укорять их. Арсений Глухой, исправлявший требник, в ответ на обвинения со стороны московских начетчиков обличал их в невежестве. Особенно сильно доставалось самолюбию московских ученых от киевских монахов. Симеон Полоцкий говорил в своих проповедях: «Премудрость в России не имеет где главу преклонить; русские учения чуждаются и мудрость, предстоящую Богу, презирают». Все люди, которые считали себя носителями мудрости, не могли, конечно, не оскорбиться подобными речами и не проникнуться враждой к заносчивым хохлам.

Сначала реакция выражалась в частичных протестах, в жалобах и в недовольстве, но, когда западное влияние коснулось церковных порядков, эта реакция против иноземного влияния охватила широкий круг людей и превратилась в могучее общественное движение, известное под именем раскола. Причины раскола очень глубоки, они коренятся в воспитавшемся веками недоверии русского общества к Западу.

Ближайшим толчком раскольничьему движению было исправление богослужебных книг и обрядов патриархом Никоном. Исправление богослужебных книг и обрядов было необходимым, но в высшей степени трудным и деликатным делом, требовавшим не только знаний, но и такта для проведения этих исправлений в жизнь. Дело в том, что большинство русских людей не отличали в религии важное от второстепенного, суть от формы, догматов от обрядов и склонны были всякие изменения буквы обряда считать ересью.

Такое отношение к делам веры объясняется низким уровнем развития и внешним формальным пониманием религии. Исследователи, которые останавливали свое внимание на религиозной жизни русского общества XVII века, приходят к заключению, что на Руси было чистое язычество: религия превратилась в ряд молитвенных формул, всякого рода заклинаний, имевших магический смысл. Выкинуть из формулы хотя одну букву — значило лишить ее таинственной силы. До какой степени русские люди были щепетильны в этом отношении, показывает замечание новгородского летописца под 1476 годом. «В лето 6984, — пишет летописец, — непии философы начаша пети: „Осподи помилуй“, иные просто „Господи помилуй“». Очевидно, «философы» познакомились с греческим звательным падежом с восклицанием «О!» в начале и захотели исправить русскую форму с помощью греческой, и вот «О Господи, помилуй» сокращенно выходило «Осподи, помилуй».

Было бы, однако, ошибкой думать, что приверженность к старым обрядам была исключительно слепой. В числе ревнителей старины были Неронов, Вонифатьев и знаменитый протопоп Аввакум, этот «родник живого духа»; у этих людей приверженность к старине имела известное историческое обоснование, носила сознательный характер. Дело объясняется следующим образом. После принятия греками Флорентийской унии (1439) и падения Константинополя (1453) русские люди стали смотреть на свою страну как на единственную носительницу православной христианской веры, как на «Русь Святую»; дальнейшей исторической задачей своей страны они стали считать сохранение православия во всей его чистоте и неприкосновенности. Припомните, что писал псковский инок Филофей великому князю Василию Ивановичу: «Внимай тому, благочестивый царь: два Рима пали, третий, Москва, стоит, а четвертому не бывать. Соборная Церковь наша одна теперь паче солнца сияет благочестием во всей поднебесной; все православные царства собрались в твоем царстве; на всей земле один ты — православный царь. Подобает содержать это со страхом Божиим». Русские люди и преисполнились теперь Божьего страха по отношению к переданному им сокровищу православия и боялись малейшего от него уклонения. О силе и степени этого страха за чистоту веры свидетельствует история исправления богослужебных книг при великом князе Василии Ивановиче. Дело исправления было поручено Максиму Греку, известному ученому и притом благочестивой жизни человеку, и нескольким местным духовным лицам; эти люди рассказывали, что их «пробирала дрожь великая», когда Максим, справляясь с греческим текстом, приказывал зачеркнуть слово или строчку в славянском тексте. Его деятельность возбудила бурю негодования в русском обществе. «Великую ты досаду, человече, — говорили Максиму его противники, — прилагаешь своими исправлениями воссиявшим в нашей земле преподобнейшим чудотворцам. Они ведь этими священными книгами благоугодили Богу, жили по ним и по смерти прославились чудесами». Максим доказывал, что для суждения об исправлении нужно знать «книжный разум греческого учения», что «еллинский язык — зело есть хитрейший» и усвоить его можно только, просидев над ним несколько лет и занимаясь у нарочитых учителей, что даже природные греки, не пройдя школы, не знают этого языка в совершенстве. Максиму возражали, что напрасно он хвалится «еллинскими и жидовскими мудрованиями», в которые и не подобает вдаваться христианам. Привязанность к старым обрядам и к букве Писания не была исключительно слепой, у некоторых она носила принципиальный характер, основываясь на недоверии к силам познающего разума в делах веры.

Но как ни ратовали приверженцы старины против «еллинской мудрости», жизнь властно говорила, что обойтись без нее никак нельзя. Дело в том, что то самое Божественное Предание, о сохранении которого заботились русские люди, не соблюдалось в чистоте, а подвергалось порче, готовое учение не сохранялось в неприкосновенности, и его приходилось реставрировать, следовательно, вопрос об исправлении книг все-таки встал на очередь: когда приходилось сличать разных изданий богослужебные книги, то оказывалось, что они были разные. Нужно было исправлять текст. Потребность исправления богослужебных книг и обрядов с полной ясностью обнаружилась у нас еще в XVI столетии. Царь Иван Васильевич на соборе 1551 года заявлял, что «писцы пишут книги с неправильных переводов, а написав, не правят». Кроме того, оказались разногласия даже в песнопениях и обрядах: в одних церквях сугубили «аллилуйя», в других трегубили; одни крестились двумя перстами, другие — тремя и т. п. Собор 1551 года пытался восстановить в чистоте вселенское Предание Церкви, но мало успел в этом. Он узаконил только некоторые национальные особенности в обрядах, например, двуперстие и сугубое аллилуйя, текст же богослужебных книг не был исправлен и вошел в печатные книги со времени заведения в конце 60-х годов в Москве типографии. После Смуты, когда был восстановлен печатный двор, решено было прежде всего приступить к исправлению книг, для чего назначена была комиссия под руководством троицкого архимандрита Дионисия. В комиссии этой были еще, кроме Дионисия, монах Арсений Глухой, Логгин, монах Филарет и некоторые другие «разумные и духовные старцы». Тут опять обнаружилось, что без «еллинской мудрости» обойтись нельзя. В молитве водоосвящения Дионисий нашел странную и бессмысленную прибавку. В словах «очисти, Господи, воду сию Духом Твоим Святым и огнем», прибавка «и огнем» бессмысленна и звучит чем-то языческим, а потому Дионисий без колебания решил ее вычеркнуть. Это подняло целую бурю: Дионисия стали обвинять в еретичестве, в том, что он хочет «огонь вывести из мира». Дело кончилось тем, что Дионисий был сослан в Белозерский монастырь, и только заявления антиохийского и александрийского патриархов о правильности сделанной Дионисием поправки спасли Дионисия и дали ему возможность вернуться из ссылки. Исправление богослужебных книг продолжалось и в царствование Алексея Михайловича, оно было поручено московским начетчикам, которые могли выправить только самые грубые ошибки пера, но не ошибки мысли. Во главе этих начетчиков стояли:

Неронов, протопоп Благовещенского собора, Вонифатьев, протоиерей Успенского собора, дьякон Казанского собора Федор и протопоп Аввакум — все эти люди были из кружка Вонифатьева, они правили книги очень неудовлетворительно, что доказывается допущенными ими ошибками. По-видимому, эта неудовлетворительность исправлений сознавалась уже в то время, и на помощь им были выписаны ученые монахи Арсений Сатановский и Епифаний Славинецкий. Новый оборот делу исправления богослужебных книг был дан с приездом в Москву в 1649 году константинопольского патриарха Паисия. Присмотревшись к нашему богослужению, Паисий указал царю и патриарху на многие новшества и отступления от преданий Вселенской Греческой церкви. Русские же люди, наоборот, думали, что сокровищем истинного благочестия является Русь, что только здесь соблюдается в чистоте вселенское Предание. Когда Паисий отправлялся назад в Константинополь, с ним послали монаха Арсения Суханова, который должен был изучить греческие церковные обряды и собрать древние греческие книги. Согласно указаниям константинопольского патриарха, решили уничтожить «многогласие», которое заключалось в том, что во время богослужения одновременно пели и читали в двух-трех местах, так как чин богослужения был очень длинный, и если бы петь и читать все положенное подряд, то служба растянулась бы на несколько часов. Через три года, в 1652 году, Арсений Суханов сообщил в Москву новость, которая должна была обескуражить русское общество: он писал, что на Афоне монахи сожгли книги русской печати как еретические. По возвращении в следующем, 1653 году из своей командировки Арсений Суханов написал большой отчет, в котором он констатировал подробно разницу в обрядах между греческой церковью и русской. Для русского общества, таким образом, выяснилось, что в русской церкви не хранилось вселенское Предание, а создались местные особенности, выяснилось, что необходимо восстановить согласие русской церкви с греческой в богослужебных книгах и обрядах. Попытка такого согласования и привела к церковному мятежу, который известен под именем раскола. За дело согласования русских богослужебных книг и обрядов с греческими взялся второй патриарх времени царствования Алексея Михайловича — Никон. Когда Никон, по своем вступлении на патриарший престол, стал рассматривать патриаршую библиотеку, он заметил грамоту, которой утверждалось в Москве патриаршество; в этой грамоте он прочел, что патриаршество утверждалось в Москве при условии полного единения русской церкви с греческой церковью, при условии строгого соблюдения русской церковью вселенских догматов. Между тем в русской церкви, что заметно было для Никона, встречались многочисленные отступления от обрядов церкви греческой.

Прежде всего существовала масса вариантов в переводе одних и тех же молитв. Даже такого рода акт, как Символ веры, читался на Руси иначе, чем в греческой церкви. В восьмом члене Символа веры у нас читалось: «И в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго», в греческой же церкви слова «истиннаго» не было; в седьмом члене у нас стояло: «Царствию Его несть конца», вместо «царствию Его не будет конца». Кроме того, имя Иисус на Руси читалось и произносилось как Исус. Очень странны были также окончания некоторых отпусков; священник, например, говорил: «Христос истинный Бог наш молитвами Пречистыя Своея Матери, честнаго и славнаго Ея Рождества (или честнаго и славнаго Ее Введения, или Благовещения) помилует и спасет нас», то есть Рождество, Введение и Благовещение, отвлеченные понятия, представлялись личностями. Были и такие отпуски, в которых встречались, например, такие выражения: «Молитвами Святого апостола Петра святых его вериг и пр. … помилует и спасет нас…» Что касается обрядов, то наиболее выдающиеся отступления были таковы: проскомидия совершалась у нас на семи просфорах, а не на пяти, как теперь; аллилуйю сугубили, а не пели три раза; в крестных ходах ходили «посолонь», то есть по солнцу, а не против солнца; крестились двумя перстами, а не тремя; отпуск после часов совершался в Царских вратах, а не в алтаре, как теперь. Конечно, с современной точки зрения все эти отступления — второстепенные частности, которые никого не могут шокировать и смущать, но в то время им придавали огромное значение, смотрели на них как на уклонение от православной веры в еретичество.

Убедившись в существовании отклонений русской церкви от греческой, Никон со свойственной ему решительностью начал самовольно исправлять эти отступления. В 1653 году во время чтения молитвы «Господи и Владыко живота моего» Никон сделал не двенадцать поклонов, как это было принято прежде, а только четыре. Но вот как принято было это нововведение благочестивыми московскими протопопами, которые стояли во главе исправления книг при патриархе Иосифе, то есть Стефаном Вонифатьевым, Иваном Нероновым, протопопом Аввакумом и другими: «Задумалися, сошедшися между собою, — писал Аввакум в своей знаменитой автобиографии, — видим яко зима хощет быти: сердце озябло и ноги задрожали». Эти благочестивые ревнители старины подали царю известную челобитную на патриарха, в которой обвиняли его в ереси. На соборе 1653 года, собранном по поводу дела Логгина, Неронов наговорил Никону множество дерзостей, а Аввакум, поссорившись со священнослужителями Казанского собора, перестал служить в соборе и устроил всенощную в сарае, потому что в «некоторое время», по его словам, «и конюшня-де иная лучше церкви бывает». За это Неронов был сослан в монастырь на смирение, а Аввакум отправлен в ссылку в Тобольск.

Противодействие, встреченное Никоном со стороны ревнителей благочестия, заставило его действовать осмотрительнее; он решил созвать собор, чтобы заручиться его авторитетом и узаконить предполагаемое церковное исправление. Собор был созван в 1654 году; на нем присутствовали 5 митрополитов, 5 архиепископов и епископов, 11 архимандритов и игуменов и 13 протопопов. На соборе Никон указал на неисправность наших богослужебных книг и обрядов и доказывал необходимость их исправления. Собор постановил, что книги нужно исправить, сверяясь с греческими книгами. Никон же, по согласию с царем, послал грамоту в Константинополь с 26 запросами относительно исправления богослужебных книг и обрядов. Константинопольский патриарх по поводу присланных вопросов созвал собор, на котором планы Никона были одобрены. Оставалось приступить к делу. Славянских книг было собрано достаточно, надо было найти греческие книги, необходимые для исправления. В этих целях был отправлен на Афон Арсений Суханов, который и вывез оттуда до 500 греческих рукописей.

Эти рукописи в настоящее время входят в состав патриаршей (теперешней Синодальной) библиотеки и составляют ценный вклад в культурную сокровищницу Москвы. Кроме этого, патриархи Александрийский и Антиохийский, со своей стороны, прислали в Москву древние книги. Само исправление богослужебных книг теперь нельзя было поручить московским начетчикам, требовались лица, знающие греческий язык. Для этого дела составили комиссию, в которую вошли Епифаний Славинецкий, Арсений Суханов и два грека — Дионисий Святогорец и Арсений, учившийся в Риме и Венеции. Оказывается, что в комиссии был только один московский человек — Арсений Суханов, один западнорус и два грека. Это очень важно отметить, чтобы объяснить, почему исправления богослужебных книг не были признаны.

Здесь же нужно оговориться о следующем факте: думали, что богослужебные книги будут исправлены по древним спискам, но когда приступили к делу, то оказалось, что это такая трудная работа, которую никак нельзя произвести в короткий срок. Тогда поступили проще: взяли греческий служебник, который, к великому соблазну русских людей, был напечатан в Венеции, в латинской земле, иноверной, и по нему стали править русские книги. Это должно было сильно смущать русских людей, потому что не было выполнено самое главное обещание — исправить русские книги по древним греческим. Первой исправленной книгой был служебник или требник, который выпустили в 1655 году, предварительно прочитав его на соборе и получив одобрение двух греческих архиереев, которые тогда находились в Москве, — патриарха Антиохийского Макария и митрополита Сербского Гавриила. Одновременно начато было и исправление богослужебных обрядов. Вся эта реформа вызвала в народе страшное беспокойство. Во многих местах новые книги не хотели принимать. Пока Никон оставался патриархом, неповиновение не переходило в открытый мятеж, но, когда в 1658 году Никон удалился с патриаршества и патриарший престол занял слабый и уступчивый крутицкий митрополит Питирим, противодействие церковной реформе стало выражаться смелее и вылилось в могучее церковное движение, последствия которого переживаются и до сих пор.

Глава тринадцатая

Мы остановились на движении, которое возникло в русском обществе XVII века и которое можно рассматривать как реакцию против иноземного, и в частности против западного, влияния на жизнь русских людей того времени. Первое время это реакционное движение выражалось в отдельных протестах отдельных лиц против общения с иноземцами, а потом слилось в могучий поток народного мятежа, который привел к разделению церкви, известному под именем раскола. Раскольничье движение произошло от того, что новшества коснулись заветной области в жизни русских людей, области церковного предания, церковных обрядов; оно было вызвано ближайшим образом исправлением церковных книг и обрядов при патриархе Никоне. На первых порах, впрочем, это движение хотя и приняло большие размеры, все-таки протекало в известном русле, и нельзя было ожидать, что оно приведет к форменному расколу, к отделению от господствующей церкви значительного числа русских людей. В таком положении находилось дело, пока Никон не оставлял патриаршего престола, но в 1658 году он самовольно оставил патриарший престол и тем поставил церковь в чрезвычайно затруднительное положение: избирать нового патриарха было нельзя, потому что Никон формально не слагал с себя сана. Всеми делами московского патриаршества стал временно управлять крутицкий митрополит Питирим, и при нем, не столь энергичном и настойчивом, как Никон, растерявшемся ввиду всего происшедшего, протест стал выражаться уже в бурной форме. Во главе недовольных стали ревнители древнего благочестия протоиереи Вонифатьев, Неронов, Аввакум и их приятели — все приближенные к царю лица; к ним присоединились вятский епископ Александр, поп Лазарь, Никита Пустосвят и дьякон Федор; за этими лицами шел целый ряд менее заметных личностей, но тем не менее упорных фанатиков и непоколебимых приверженцев старины; все они нашли себе сочувствие в широких кругах русского общества. Сама царица Мария Ильинична Милославская сочувствовала протестам против исправлений, а ее родственницы боярыни Феодосия Прокопьевна Морозова и Евдокия Прокопьевна Урусова сделались первыми мученицами раскола. Не встречая противодействия со стороны властей, противники церковной реформы очень успешно действовали в Москве и многих успели склонить на свою сторону. Движение охватило не только Москву, но распространилось и по провинциальным городам: оно проявилось во Владимире, в Нижнем Новгороде, в Муроме и на крайнем севере — в Соловецком монастыре.

Все это заставило московское правительство созвать весной 1666 года новый собор. На этом соборе обсуждались следующие вопросы, поставленные в логическом порядке: 1) православны ли греческие патриархи? 2) праведны ли и достоверны ли греческие богослужебные книги? 3) праведен ли московский собор 1654 года, разрешивший исправление богослужебных книг и обрядов?

Как уже было сказано, все вопросы поставлены в логическом порядке; и действительно, так как все исправления, произведенные Никоном, были санкционированы православными патриархами Востока, невольно являлся вопрос, могут ли эти патриархи считаться авторитетными судьями в этом вопросе; затем, так как исправление велось по греческим книгам, то естественно возникал вопрос, праведны ли эти книги; и, наконец, если будет признано и то и другое, то есть доказано и православие греческих патриархов, и достоверность греческих книг, то отсюда естественно должен вытекать утвердительный ответ и на последний вопрос, то есть праведен ли собор 1654 года.

Собор на все вопросы ответил утвердительно. Затем он судил противников церковной реформы и присудил их к лишению священных санов и к ссылке. Все осужденные, кроме протопопа Аввакума и дьякона Федора, принесли покаяние и были приняты снова в общение с церковью. Кроме этого собор составил и разослал «окружную грамоту» духовенству, в которой призывал следовать новым богослужебным книгам, а также рассмотрел и одобрил к изданию «Жезл Правления», сочинение Симеона Полоцкого, направленное против расколоучителей.

Немедленно после собора 1666 года состоялся в Москве великий Церковный собор 1666–1667 годов с участием патриархов Антиохийского и Александрийского. Таким образом, на этом соборе присутствовали уже не одни только русские иерархи, и он мог поэтому рассматриваться как Вселенский собор православной церкви. Собор этот был созван для суда над патриархом Никоном, но занялся и вопросом о церковных исправлениях. Он утвердил и благословил исправления Никона и, что особенно важно, изрек анафему на тех, кто ослушается соборных постановлений и не примет новых книг. Эта анафема имела огромное историческое значение: ею все приверженцы старины были поставлены в положение еретиков, она превратила разрозненную оппозицию в формальное разделение церкви и вместо того, чтобы уничтожить церковную смуту, усилила и обострила ее. Движение против новшеств не только не прекратилось, но увеличилось, превратилось в вооруженный мятеж. В Соловецком монастыре движение было подавлено только в 1676 году.

Надо сказать, что приверженцы русской старины не смущались тем, что реформы производились учеными людьми, греками и киевлянами, и одобрены восточными патриархами. Русские люди не считали греков и киевлян своими учителями. После Брестской унии 1596 года киевляне были заподозрены в симпатиях к латинству; в Москве говорили, что у них православие «пестро». Это убеждение поддерживалось и той ученостью, которую привозили с собой киевские монахи: ведь они все выходили из школ, которые хотя и были основаны православными, но все же по образцу иезуитских коллегий, и преподавание там велось по тем же учебникам. Многие, желая усовершенствоваться в науках, временно отпадали от православия, чтобы иметь возможность доучиваться в иезуитских коллегиях и в Риме.

Что же касается греков, то они скомпрометировали себя Флорентийской унией, и, хотя они отступились от нее, доверие к ним не восстановилось. Даже такой просвещенный человек, как Арсений Суханов, член редакционной комиссии по исправлению богослужебных книг, отзывался о греческом духовенстве пренебрежительно, он говорил: «И папа — не глава церкви, да и греки — не источник, а если бы и были источником, то ныне этот источник пересох; вы и сами, — говорил он грекам, упрекавшим московитян в том, что их православие испорчено, — страдаете от жажды; как же вам напоить весь свет из своего источника». И в этих словах была несомненно доля правды.

Православная церковь на Востоке влачила тогда жалкое существование, в среде иерархов были люди малоученые, простецы — что они могли дать русским людям в смысле научения веры? По мнению русских людей, греки не могли держать в чистоте православие. Московитяне полагали, что русские люди, живущие под властью православного царя, должны иметь преимущество. В глазах благочестивых людей православие сохранялось только в одной Москве, и они решили сохранить это переданное Богом сокровище во всей неприкосновенности. Протопоп Аввакум был красноречивым выразителем этого взгляда. На соборе 1666–1667 годов на упрек греческих патриархов в том, что он упрям, что все на Востоке — и сербы, и албанцы, и римляне, и ляхи — крестятся тремя перстами, а он упорствует и крестится двумя, отвечал: «Вселенские учители! Рим давно упал и лежит невосклонно, и ляхи с ним же погибли, да и у вас православие пестро, от насилия турскаго Махмета немощны вы стали и впредь приезжайте к нам учиться; у нас Божией благодатью самодержавие и до Никона-отступника православие было чисто и непорочно и церковь немятежна». Греческие патриархи потеряли уважение в глазах русских людей, потому что они постоянно приезжали в Москву за милостыней. Русские люди знали, что за милостыню они подтвердят все, что бы им ни предложили. Сам Никон жестоко бранил их на соборе, когда правительство авторитетом патриархов стало пользоваться против него. «Бродяги вы, — говорил Никон, — ходите всюду за милостынею» — и иронически советовал им поделить между собой золото и жемчуг с его патриаршего клобука и панагии. При таких условиях, конечно, мало что значили заявления антиохийского и александрийского патриархов. Оставался еще судья в этих вопросах — человеческий разум, но компетенция человеческого разума в делах веры была заподозрена еще раньше, чем авторитет греческой церкви. Этому презрению к усилиям человеческого разума русские люди научились от самих греков, от византийских ученых. Поэтому вполне понятно изречение протопопа Аввакума: «Хоть я и несмыслен гораздо — неученый человек, диалектике, риторике, философии не учен, — зато знаю, что вся в церкви, от святых отцов переданная, свята и непорочна суть; держу до смерти, яко же приях, не предлагаю предел вечных; до нас положено: лежи оно так во веки веков». Понятна теперь и решимость Аввакума и его сторонников отстоять каждое слово, каждую букву, «умереть за единый аз».

Это говорилось по поводу Символа веры, где, как известно, в одном месте был лишний аз: «рожденна, а не сотворенна». При такой психологии раскольническое движение должно было принять характер не только консервативный, а прямо ретроградный, должно было выйти не только протестом против церковной реформы, но и против западного просвещения. И вот мы слышим от Аввакума: «Ох, бедная Русь, что это тебе захотелось латинских обычаев и немецких поступков?» Этот вопль находил отклик во многих сердцах ревнителей древнего благочестия. Вследствие этого движение вышло из тесных рамок церковной жизни и сделалось национальной реакцией против иноземного влияния. В этом своем виде движение обнаружилось уже после смерти Алексея Михайловича, при Федоре Алексеевиче и, главным образом, при Петре Великом.

Таким образом, в русской жизни XVII века обнаружилось два течения: одно приводило к усвоению западной культуры, другое течение было консервативное и было представлено людьми, которые упорно стояли на старине. На этой почве и возгорелась борьба, которая выражалась часто в ярких драматических или даже прямо в трагических эпизодах: припомним хотя бы подвиги самосжигателей на севере в царствование Федора Алексеевича и Петра Великого — люди изнемогали в борьбе с царством антихриста и спешили очистить себя огненным крещением, палили себя в срубах с женами и детьми. Однако жизнь брала свое, колесо истории было трудно остановить, и все более могущественным становилось то течение, которое превращало Московское государство в государство европейское.

Несмотря на всю закоснелость русского общества, несмотря на сильные протесты приверженцев старины, иноземное влияние крепло и развивалось и, наконец, проникло туда, куда ему загражден был всякий доступ, — проникло на женскую половину царского дворца. И вот после смерти Алексея Михайловича двери царского терема широко раскрылись, и из них вышла в народ царевна, совершенно не похожая на тех, которых знали русские люди. Эта царевна смело вошла в мужское придворное общество, с бою вырвала кормило правления у своей матери и в сообществе со своими друзьями стала направлять Московское государство на тот же путь прогресса, который ему указан был предшествующей историей. Это была царевна Софья, старшая дочь царя Алексея Михайловича.

Чтобы оценить по достоинству это новое явление русской жизни XVII века, мы должны познакомиться с бытом царского терема XVII столетия, должны посмотреть, что такое представляли собой прежние царицы и царевны и каково было их житье-бытье.

Русские царевны XVI и XVII веков имели более несчастную участь, чем боярышни того же времени, а положение последних было таково, что едва ли какая-либо современная девица способна представить его даже в мыслях. В быту русского общества XVI и XVII столетий господствовало строгое затворничество женщин. «Состояние женщин, — писал барон Сигизмунд Герберштейн (который был послом в России при Василии III), — самое плачевное. Женщина считается честною только тогда, когда она живет дома взаперти и никуда не выходит; напротив, если она позволяет видеть себя чужим и посторонним лицам, то ее поведение становится зазорным. Весьма редко позволяется им ходить в храм, а еще реже в дружеские беседы, разве уже в престарелых летах, когда они не могут навлекать на себя никаких подозрений». «Знатные люди, — рассказывает другой иностранный наблюдатель, Бухау (в половине XVI столетия), — не показывали своих жен и дочерей не только посторонним людям, но даже братьям и другим своим родственникам, и в церковь позволяли им ходить только во время говенья, чтобы приобщиться Святых Тайн, или в другое время в самые большие праздники». Прошло еще сто лет, и мы от своих и иностранных наблюдателей опять слышим то же самое. «Московскаго государства женский пол, — пишет наш подьячий Г.К. Котошихин, — грамоте не ученый, и не обычай тому есть, а природным разумом простоваты, и на отговоры несмышлены и стыдливы: понеже от младенческих лет до замужества своего у отцов своих живут в тайных покоях, и опричь самых ближних родственников, чужие люди, никто их, и оне людей видети не могут. И потому мочно дознаться, от чего бы им быти гораздо разумным и смелым. Также как и замуж выйдут, и их потомуж люди видают мало». Так Котошихин описывает положение женщины высшего класса русского общества. Что же касается женщин из простонародья, то их, конечно, можно было видеть везде: и на улице, и на рынке, и на реке, и в хороводе, и на качелях. Но то, что в быту высшего московского общества было обычаем, в царском быту охранялось правилами строгого придворного этикета. Женщины царской семьи были совершенно изолированы от внешнего мира. Австрийский посол Мейерберг, бывший в России в царствование Алексея Михайловича, сообщает, что «за столом государя никогда не являлись ни его супруга, ни его сын, ни сестры, ни дочери; из 1000 придворных, — продолжает он, — едва ли найдется один, который может похвалиться, что видел царицу или кого-либо из сестер и дочерей государя». Даже врач не мог их видеть. Когда однажды по случаю болезни царицы необходимо было призвать врача, то, прежде чем ввели его в комнату к больной, завесили плотно все окна, чтобы ничего не было видно, а когда врачу нужно было пощупать у ней пульс, то руку ее окутали тонким покровом, дабы медик не мог коснуться ее тела. «Царица и царевны выезжают в каретах или в санях, всегда плотно и со всех сторон закрытых; в церковь они выходят по особой галерее, со всех сторон совершенно закрытой». Когда царице и царевнам приходилось выходить из кареты, около них по обе стороны носили «суконные полы» (то есть ширмы), чтобы «люди их зрети не могли». В церкви царицы и царевны стояли на особых местах, завешанных легкой тафтой. Во время пребывания их в церкви там находилось очень немного народу: священник, несколько церковников и несколько ближних бояр, а иные люди не бывали. Чтобы не попадаться людям на глаза, царицы и царевны выезжали в церкви и монастыри по ночам, в монастырях иногда в час ночи служили обедню специально для царицы и царевен. Когда царица выходила из своих внутренних покоев, чтобы садиться в карету, все встречные должны были падать ниц на землю, то же самое происходило и тогда, когда царица подъезжала ко двору и выходила из кареты. В самом дворце, по свидетельству Рейтенфельса, «русские царицы проводили жизнь в своих покоях, в кругу благородных девиц и дам, так уединенно, что ни один мужчина, кроме слуг, не мог ни видеть их, ни говорить с ними». Но Рейтенфельс не точно сообщил, что слуги могли видеть царицу: они тоже не имели доступа в ее покои. Царица посылала со своими поручениями прислужниц или ближних бояр родственников. Вот какова была обстановка, в которой протекала жизнь русских цариц и царевен в XVI и XVII веках почти до смерти Алексея Михайловича.

Этот характерный факт русской жизни того времени — затворничество женщин — обращал всегда на себя внимание исследователей, которые ставили вопрос: чем объяснить затворничество женщин в царском быту и в быту высшего московского общества? На этот вопрос давали различные ответы. Говорили, что затворничество женщин является наследием языческой старины, когда существовало многоженство и содержались гаремы, указывали на татарское влияние, на грубость нравов, но наиболее правильным является объяснение, которое дал талантливый исследователь быта русских царей и цариц И.Г. Забелин. Он видит в затворничестве женщин влияние аскетических взглядов византийской учительной литературы. Сущность аскетических воззрений сводится к беспощадному отрицанию всех радостей жизни. Женщина, как один из источников радости, сделалась поэтому мишенью ярых нападок со стороны учителей нравственности. Женщина, по учению аскетов, в самой своей природе носит грех и грех только творит: «От жены начало греху, и тою все умираем» — вот какое заключение делали наши книжники. Подобными идеями проникнута была византийская церковная литература, эти идеи были перенесены и на нашу литературную почву и мало-помалу воспитали умы и нравы нашего общества, которое оказалось способным воспринять эти воззрения. Женщину стали считать великой помехой в нравственном поведении, источником соблазна, который необходимо отделить как можно дальше от мужского общества. Даже в церкви женщинам нельзя было стоять вместе с мужчинами: они становились на левую сторону, или «на полати» (то есть на хоры), или в притворе.

Все эти представления о греховности женского существа были восприняты самими женщинами. Они стали смотреть на себя как на источник зла, стали уединяться и замыкаться, чтобы не распространять этого зла и чтобы заслужить себе право на существование. Постничество и келейная жизнь стали идеалом русской женщины, к осуществлению которого она и стала стремиться всеми силами души. Если судьба заставляла женщину жить с мужем и родить детей, она свою домашнюю жизнь старалась устроить наподобие монашеской и в этом, конечно, находила всегда поддержку со стороны как мужа, так и церкви. Так и создался терем, как произведение древнего благочестия.

Что же делали женщины в своем уединении?

Значительная часть времени у царицы и у царевен уходила на богомолье. Ежедневно совершалось утреннее и вечернее правило, которое заключалось в чтении и пении определенных уставом молитв, псалмов, канонов, тропарей, кондаков и акафистов, по праздникам служился молебен с водосвятием. Утреннее и вечернее правило совершались в Крестовой палате, куда приходил священник с пятью дьячками, причем царица и царевны стояли на особом месте, скрытые занавесом. После утреннего правила царица и царевны отправлялись к заутрене или к обедне в одну из домовых церквей, находившихся или в главах Благовещенского собора, или в сенях и называвшихся «сенными» или «верховными». Каждый день читалось особое поучительное слово из сборника «Златоуст» и сверх того житие дневного святого. Это — обычные религиозные обязанности, которые неукоснительно выполнялись. Иногда, кроме этого, царица и царевны совершали поездки на богомолье в Вознесенский, Зачатьевский, Алексеевский, Новоспасский и другие монастыри и в Троице-Сергиеву лавру и в особо чтимые церкви. В родительские субботы царица и царевны служили панихиды в Вознесенском монастыре, где покоились царские родственники по женской линии, в Архангельском соборе, где покоились московские цари, в Новодевичьем монастыре, где покоились предки Романовых, и иногда в каком-нибудь другом, где были погребены родственники царицы. Болезни детей всегда служили поводом для поездки или к Никите Мученику, подававшему исцеление от «родимца», или к Антипию Чудотворцу, помогавшему от зубной боли, или к другим святым. Наконец, иногда царица и царевны, соскучившись дома, отправлялись в женский монастырь поговорить с игуменьей и уважаемыми старицами.

Значительная часть времени у царицы и у царевен уходила на дневные приемы. Котошихин рассказывает, что ежедневно во дворец приезжали по делам похлопотать за родственников или просто в гости жены и дочери бояр. Эти приезды разнообразили монотонную жизнь терема и устанавливали общение его с миром. Несмотря на затворничество, через приезжих боярынь в царском тереме знали все, что творится на белом свете, знали то, что было и чего не было. Из переписки Алексея Михайловича хорошо видно, что на женской половине через боярынь и боярышень знали все, что говорилось и на площади, и в отдаленных походах. На Рождество к царице и царевнам приезжал патриарх с духовными властителями «Христа славить», а на Светлой неделе приходил христосоваться, причем приносил им благословенные образа, кресты и обычные великоденские дары. На Пасхе царица принимала у себя и «государев светский чин», то есть бояр, приходивших ударить челом и поздравлять ее. Это был единственный день, когда двери царского терема открывались и для мужчин. В Прощеный день к царице приходили патриарх с властями и ближайшие родственники «прощаться». По праздникам у царицы и царевен устраивались торжественные приемы, на которые приезжали по особому «зову» боярыни и боярышни, причем подносили царице куличи и сдобные пироги.

Собственно у царицы уходила масса времени на хозяйственные заботы. В ведении царицы находилась целая мастерская палата, где изготовлялось белье, дамские уборы и прочее; царица выбирала материи и руководила работами. Это хозяйство было так обширно, что под наблюдением царицы находился целый Постельный приказ. Сама царица вышивала золотом, серебром и шелком пелены, воздухи, подвески к иконам, которые дарила в соборы, монастыри и в церкви особо чтимых угодников, вышивала воротники, ожерелья, полотенца, но больше всего этим делом занимались царевны — еще до сих пор в подмосковных церквях можно найти вышитые ими воздухи и плащаницы.

После обеда в праздники и в долгие осенние и зимние вечера во дворце происходили «потехи». Потехи были чисто народные и сообразовались с обычным их распределением: на Святой неделе устраивались качели, на Масленицу «скатные горы», которые устраиваются еще и теперь в маленьких городах, на Троицу водили хороводы. Надо сказать, что при царском дворе жило много верховых боярынь (будущих фрейлин), с которыми царевны и забавлялись утехами. При дворе для забавы царевен находились турки, шуты, шутихи и былинники. Для игр были устроены особые сени и держались специальные игрицы, которые знали народные игры, бывали целые штаты слепых домрочеев, распевавших былины под звуки домры. Так изо дня в день монотонно протекала жизнь царицы и царевен.

Жизнь царицы была так или иначе наполнена хозяйственными заботами, семейными интересами и делами благочестия, но совсем без интересов протекала жизнь царевен, которым, кроме рукоделия и богомолья, нечего было делать. Их положение было тем более горько, что оно было безвыходно. «Сестры царския, — пишет Котошихин, — и дщери царевы, имея свои особые покои разные, и живуще яко пустынницы, мало зряху людей и их люди; но всегда в молитве и в посте пребываху и лица свои слезами омываху, понеже удовольствие имея царственное, не имеют удовольствия, данного человеку Богом, — иметь детей. А государства своего за княжей и за бояр замуж выдавати их не повелось, потому что князи и бояре их есть холопи и на челобитьи своем пишутся холопами, и то оставлено в вечный позор, ежели за раба выдать госпожа; а иных государств за королевичей и за князей давати не повелось для того, что не одной веры, и веры своей отменити не учинят, ставят своей веры в поругание, да и для того, что иных государств языка и политики не знают, и от того бы им было в стыде». Но отзывы Котошихина констатируют тот порядок вещей, который отживал свой век. Время и обстоятельства брали свое и стремились раскрыть завесы, скрывавшие царственных женщин.

Уже вторая супруга царя Алексея Михайловича, молодая царица Наталья Кирилловна, воспитанная в доме Артамона Сергеевича Матвеева, в среде, чуждой всякой закоснелости, стала вести себя с большей свободой в отношении к установившемуся этикету. Рейтенфельс рассказывает, что она при первом же выезде, соскучившись сидеть в потемках, «несколько открыла окно кареты и посмотрела на народ». Такой поступок вызвал замешательство в обществе. По словам Рейтенфельса, когда царице доложили, что ее поступок произвел сенсацию, «она с примерным благоразумием охотно уступила мнению народа, освященному обычаем». Но эта уступка была непродолжительна: скоро Наталья Кирилловна стала выезжать вместе с царем в открытой карете. Кроме того, она пошла еще дальше: справляя 26 августа свои именины, Наталья Кирилловна лично принимала влиятельных бояр и раздавала им из собственных рук именинный пирог. За мачехой последовали и дочери Алексея Михайловича от первого брака, которые были ей почти ровесницами, особенно старшая — Софья.

Софья была «больше мужеска ума преисполненная дева». Она получила очень хорошее образование, была начитана не только в русской, но и в польской литературе, из чего видно, что влияние западной науки проникло даже в глубину царского дворца. Такой девице, как Софья, с мужским складом ума, не сиделось в тереме — ее тянуло на волю, в общество мужчин, и она воспользовалась для этого первым благоприятным случаем.

После смерти Алексея Михайловича царский престол занял хилый и болезненный сын его Федор. Он почти не выходил из своей спальни, куда являлись к нему и бояре со своими докладами. Всякий раз они встречали у царя сестру его Софью, приходившую ухаживать за больным братом, но это, конечно, было только предлогом. Здесь Софья очень близко перезнакомилась со всеми государственными дельцами конца царствования Алексея Михайловича и царствования Федора. С одним из этих дельцов (с В.В. Голицыным), к великому соблазну московского общества, она сошлась очень близко — ее письма «к свету братцу Васеньке» не оставляют сомневаться в характере их взаимных отношений. Царевна исподволь втянулась в государственные дела, постепенно приобрела вкус к политике и к власти, и нечего удивляться, что по смерти Федора она силой постаралась захватить власть в свои руки, опираясь на стрельцов. Так возникло явление небывалое в русской жизни — регентство царевны.

Если царь Алексей Михайлович и Федор Алексеевич являются во внутренней и во внешней политике предшественниками Петра Великого, то Софья была предшественницей тех царственных женщин, которых было так много в XVIII веке после Петра, предшественницей со всеми их достоинствами и недостатками.

Деятельное участие в управлении государством Софья принимала не только в свое регентство, но и во время правления Федора.

Софья стояла в центре правительственного кружка, вертевшего всеми делами в государстве. О настроении и направлении этого кружка дают понятие те меры, которые были предприняты правительством в царствование Федора и Софьи. Эти меры являются непосредственным продолжением и развитием правительственной деятельности Алексея Михайловича, и на них необходимо обратить внимание.

Прежде всего отметим чрезвычайно важные военные преобразования. При Федоре возник весьма серьезный вопрос «об устроении рати». Для обсуждения этого вопроса была созвана комиссия из стольников, стряпчих, дворян, жильцов, городовых дворян, детей боярских и генералов и полковников рейтарских и пехотных полков под председательством князя Василия Васильевича Голицына. Эта комиссия была одно-сословным Земским собором. С последними в то время произошла такая эволюция: в первой половине XVII века, когда Московское государство не было устроено, когда приходилось всем общественным классам принимать участие в устроении земли, Земские соборы были всесословными; когда же во второй половине XVII века государственные дела вошли в свою колею, когда сословия разобщились в своих интересах, когда жизнь вошла в свои обычные рамки, когда у правительства возникали только вопросы технического характера, а не общественного, тогда прекратились созывы общесословных Земских соборов и стали созываться односословные комиссии. В 1682 году и была созвана комиссия из выборных от ратных людей разных чинов для решения вопроса о военном устройстве. Эта комиссия главную причину всех военных неудач усмотрела в местничестве и возбудила вопрос о его отмене при назначении на военные должности, что повело к полному его уничтожению в 1682 году. Местничество, очевидно, уже отжило свой век, обстоятельства требовали его отмены, так как в правительственный класс стало все больше и больше попадать новых людей. Государственная служба требовала ума, знаний, опыта, а не породы, личные качества при назначении на должность брали перевес над породой, и местничество при таких условиях стало анахронизмом. В сущности, уничтожение местничества было завершением процесса, развивавшегося постепенно после Смутного времени, о котором засвидетельствовал Котошихин: «Прежние большие роды князей и бояр многие без остатку миновались».

Глава четырнадцатая

Итак, правление Федора и Софьи было продолжением политики Алексея Михайловича: развивалось сближение с Западом, в русском обществе насаждалась западная наука, внедрялись новые знания, расширялось школьное образование. По части насаждения знаний и высшей науки замечательна следующая мера, предпринятая еще правительством Федора. Прибывший из Палестины в Москву русский иеромонах Тимофей растрогал царя Федора своими рассказами о бедствиях греческой церкви, о печальном состоянии в ней науки, необходимой для поддержания в ней православия, мы искали тогда руководства для исправления книг в греческой церкви, а между тем сама эта церковь оказалась в упадке — это и подало повод открыть в Москве Высшее духовное училище. Начальником училища был назначен сам Тимофей, а учителями два грека. Кроме этого, ученик Симеона Полоцкого — монах Сильвестр Медведев — вскоре выхлопотал у царя позволение возобновить школу своего учителя в Заиконоспасском монастыре, где он и начал преподавать «грамоту, словенское учение и латынь» (на последнее нужно обратить особенное внимание). Духовное училище монаха Тимофея должно было служить потребностям духовного образования, а школа Сильвестра Медведева, по-видимому, светского. Наконец, в Москве появляется и знаменитая Славяно-греко-латинская академия. Проект этой школы был составлен еще при Федоре в 1685 году. Сохранилась царская грамота, из которой мы узнаем, какая широкая программа намечалась для греко-латинской академии. В ней должны были изучаться следующие науки: грамматика, поэтика, риторика, диалектика, философия «разумительная», то есть умозрительная, спекулятивная, «естественная», или натурфилософия, и «правная» (философия права); предполагалось изучать правосудие мирское и духовное и все вообще свободные науки, «ими же целость академии, сиречь училищ, составляется быти». Это было, таким образом, как бы universitas literarum.

Эта программа является сколком программ западных университетов, таких высших учебных заведений, как, например, Сорбонна. На содержание академии предположено было отвести некоторые богатые монастыри: Заиконоспасский, Андреевский, Даниловский в Москве и Богословский под Рязанью со всеми крестьянскими и бобыльскими дворами и со всеми угодьями, а кроме того, царь от себя давал Вышегородскую дворцовую волость и десять пустошей в разных местах. Учителей предполагалось пригласить из греков и киевских ученых после тщательного исследования их правоверия, предполагалось набирать из людей всякого звания. Интересен внутренний строй этой школы. Учителя и ученики должны были состоять под юрисдикцией своего академического суда, состоявшего из учителей под предводительством блюстителя, то есть попечителя академии. Этот суд — не академический суд, который существует до сих пор и у нас, но который разбирает дела морального и дисциплинарного характера. В этот суд академии должны были подаваться жалобы на учителей и учеников академии, так что они, следовательно, были изъяты из подсудности других властей. Учителям за хорошую службу назначались пенсии, а ученики получали чины и щедрые награды от царя. Царская грамота заявляла, что не ученые свободным наукам впредь не будут допускаться в государственные чины (в стольники, стряпчие), кроме великородных. Интересна мысль, что неблагородные могут дослуживаться до высших чинов — мысль, высказанная Петром Великим в Табели о рангах. Кроме обучения свободным наукам на академию был возложен еще целый ряд обязанностей: она должна была экзаменовать всех иностранцев — значит, при ней была организована испытательная комиссия (в этом случае опять XVII век предвосхитил учреждение XVIII века), во-вторых, академия должна была блюсти, чтобы не появлялось противностей и распрей в вере, и следить, чтобы «всякаго чина духовные и мирские люди волшебных, чародейных, гадательных и всяких церковью запрещенных, богохульных и богоненавистных книг и писаний у себя не держали, по ним не действовали и других не учили». Значит, академия должна была бороться с суеверием, но не академическими, а полицейскими мерами. Блюститель академии и учителя должны были судить всех, кто обвинялся в хуле на православную веру, и, если это подтверждалось, виновный должен был подвергнуться сожжению. Оказывается, таким образом, что академия, с одной стороны, рассадник свободной науки, с другой — своего рода инквизиционный трибунал. Но не следует все-таки относиться слишком строго к такому смешению функций, и не надо относить это на счет недомыслия наших предков, так как они сами подражали уже готовым образцам в данном случае. Западные университеты тогда играли ту же роль: например, Саламанкский университет должен был решать, ведьма или не ведьма заподозренная женщина, Сорбонна выступала в роли эксперта по богословским вопросам. На академию же была возложена обязанность завести государственную «вивлиофику» (то есть библиотеку). Из этого мы видим, как рано явилась мысль о создании публичной библиотеки. Но эта широкая программа национального университета не была осуществлена, так как не было самого главного: учителей. В Москве вместо академии была открыта только очень скромная школа (1687), в которой преподавали все науки братья Иоанникий и Софроний Лихуды, приехавшие из-за границы. Но программа академии важна в том отношении, что она показывает, как высоко возносилась реформационная мысль русских людей XVII века и как они сроднились духовно с Западом, так что для понимания дела проект этот заслуживает внимания — он показывает, как медленно в жизни назревает реформа (выясняется, что Петр вовсе не повернул Россию круто лицом к Западу, а лишь сделал последнее энергичное усилие в этом направлении).

Любопытное явление в этом отношении представляет собой и деятель времени Федора и Софьи князь Голицын. Французский посол Невилль, бывший в России в 1689 году, описывая прием у Голицына, который заведовал иностранными сношениями и был начальником Посольского приказа, пишет: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь итальянского государя. Разговор у нас шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын был в курсе всего, что делалось в Западной Европе, хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции» (1688). Голицын излагал и собственные планы: он хотел, по словам Невилля, «населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов сделать храбрыми, пастушечьи шалаши превратить в каменные палаты». Голицын, как бы мы сказали, задавался вопросом об осуществлении целого плана социальных реформ. Общественное благо очень его заботило: он думал, как вывести Россию на путь могущества и процветания, в частности, он хотел создать регулярную армию из дворян на денежном жалованье из казны, сбор же даточных людей он предполагал прекратить, а взамен этого обложить крестьян умеренной поголовной податью на жалованье ратным людям (это — первая мысль о подушной подати). Владельческих крестьян В.В. Голицын предлагал отпустить на волю с землей, которую они обрабатывали на момент освобождения (вот когда впервые возник вопрос об освобождении крестьян). Благодаря введению жалованья за ратную службу, крепостное право лишилось своего raison d’être. Оно служило формой обеспечения военной службы дворян и детей боярских — если теперь была введена другая форма обеспечения, то и крепостное право перестало быть необходимым. В этом проекте Голицына интересна еще одна точка зрения: отдать обрабатываемые земли крестьянам (помещичьи земли были, собственно, земли государственные: они давались в обеспечение за военную службу; теперь, раз введено было жалованье, помещики теряли право на земли), а в виде вознаграждения за землю предлагал обложить крестьянское население оброком, который шел бы на увеличение денежного жалованья служилым людям. В своих планах В.В. Голицын предвосхитил некоторые идеи крестьянской реформы, осуществленной в 60-х годах XIX столетия.

Этот европейски образованный человек и жил по-новому, в совершенно европейской обстановке. Его дом в Охотном ряду, по словам современников, «был одним из великолепнейших в Европе». (Это тот самый дом на углу Тверской, в котором помещается гостиница «Париж».) Сохранилось описание имения Голицына, представляющее значительный интерес. Эта опись произведена была во время ареста Голицына при конфискации всего его имущества. Вот что читаем мы в этой описи:

«В палате подволока накатная, прикрыта холстами; в середине подволоки солнце с лучами вызолочено сусальным золотом; круг солнца боги небесные с зодиями и с планеты писаны живописью; от средняго солнца на железных трех прутах паникадило белое костяное о пяти ярусах, в ярусе по осьми подсвешников, цена паникадилу 100 рублей.

А по другую сторону солнца месяц в лучах посеребрен; круг потолка в 20 клеймах разных позолоченных писаны пророческия и пророчиц лица. В простенках в четырех рамах резных 4 листа немецких, за лист по пяти рублей. Из портретов были у Голицына: вел. кн. Владимира Киевского, царей — Ивана IV, Федора Ивановича, Михаила Феодоровича, Алексея Михайловича, Феодора, Ивана и Петра Алексеевичей, четыре персоны королевских. На стенах палаты в разных местах пять зеркал, одно в черепаховой раме. В той же палате 46 окон с оконницами стеклянными, в них стекла с личинами. В спальне, в рамах деревянных золоченых землемерные чертежи печатные немецкие на полотне; четыре зеркала, две личины человеческих каменных арапския; кровать немецкая ореховая, резная, резь сквозная, личины человеческия и птицы и травы; на кровати верх ореховый же резной, в середине зеркало круглое; цена 150 рублей. Девять стульев обиты кожами золотными; кресла с подножием, обиты бархатом. Много было часов боевых и столовых в оправах черепаховых, оклеенных усом китовым, кожею красною. Немчин на коне, а в лошади часы. Шкатулки удивительныя со множеством выдвижных ящиков, чернильницы янтарныя». Был, наконец, термометр, о котором составитель описи пишет: «Стоят три фигуры немецкия, у них в серединах трубки стеклянныя, на них по мишени медной, на мишенях вырезаны слова немецкия, а под трубками в стеклянных чашках ртуть».

У В.В. Голицына была очень интересная библиотека, указывающая, как широки были его умственные интересы и вкусы. Перечень книг наглядно иллюстрирует нам уклон в сторону Запада в направлении мысли князя В.В. Голицына. В библиотеке находились следующие книги: «Книга писанная о гражданском житии или о направлении всех дел яже надлежит обще народу», «Книга Тестамент или завет Василия царя греческаго сыну его Льву Философу», «Грамматик печатной», «Книга писанная на польском языке», «Книга письменная, перевод от Вселенских патриархов Мелетия диакона», «Книга перевод с польскаго письма с печатныя книги, глаголемой Алиоран Махметов», «четыре книги немецких», «четыре книги о строении комедии», «восемь книг календарей разных лет», «Книга рукописнаго права или устав воинский Голландской земли», «Певчая немецкаго языка», «Грамматика польскаго и латинскаго языка», «Конский лечебник», «Книга на немецком языке всяким рыбам и зверям в лицах», «Судебник», «Рукопись Юрия Сербенина», «Артикульная книга о ратном строю», «Книга землемерная немецкая» и некоторые другие.

И Голицын не был одинок. В его время были в России и другие европейски образованные люди, например Артамон Сергеевич Матвеев. В его доме выросла и воспиталась Наталья Кирилловна Нарышкина, которая впервые отворила двери царского терема, вышла сама на волю и вывела свою падчерицу Софью.

С разрушением царского терема изменилась та привычная обстановка, в которой росли и воспитывались царские сыновья, что, конечно, не могло не отразиться на их воспитании по существу. В старину московские царевичи проводили детство и отрочество (до 15 лет) в том же самом тереме, где жили царицы и царевны. «А до 15 лет и больше, — слышим мы от Котошихина, — царевича, окромя тех людей, которые к нему уставлены, и окромя бояр и ближних людей, видеть никто не может, таковый бо есть обычай; а по 15 летех укажут его всем людям, как ходит с отцом своим в церковь и на потехи». У русских людей того времени существовала своеобразная теория «сглаза», так что маленьких вообще не показывали посторонним, боясь «дурного глаза». Тем более, конечно, берегли царевича. В течение первого года жизни царевич находился на руках у кормилицы, а затем поступал под присмотр мамки, «боярыни честной, вдовы старой»; кроме того, для него были «приставлены нянька и иныя послужницы». По достижении пяти лет к царевичу приставляли «для береженья и наученья уже гувернера, боярина, честью великого (то есть знатного), тиха и разумна», а к нему товарища — «окольничаго или думнаго человека». Чтобы царевичу не было скучно, его окружали сверстниками — «робятками», однолетками царевича из детей боярских придворных чинов. Когда наступала пора учиться, выбирали для царевича «учительных людей, тихих и не бражников», для научения письму приглашали посольского подьячего, в среде которых были особенно искусные грамотеи — каллиграфы. Учили царевича только церковнославянскому языку, то есть сначала проходилась азбука, букварь, затем читался Часослов по складам, повторялись «зады» бесконечное число раз, так что ученик заучивал все склады наизусть, прежде чем выучивался читать бегло, после того читалась Псалтырь и, наконец, Деяния Апостольские. «А иным языком, — пишет Котошихин, — латинскому, греческому, немецкому и некоторым, кроме русского, наученья в Российском государстве не бывает». Но такой порядок даже и для времени Котошихина уже является анахронизмом. Котошихин в своем сообщении засвидетельствовал о более ранней поре. Мы знаем, что уже Федор и Софья учились польскому языку и латинскому, следовательно, сообщение Котошихина не соответствует действительности.

Алексей Михайлович не оставил после себя взрослого сына, и это обстоятельство вывело из терема царевну Софью и молодую вдову Наталью Кирилловну. Около падчерицы и мачехи сгруппировались их родственники, и возникла борьба, сначала глухая, а потом и открытая. Эта борьба привела сначала к воцарению Петра мимо старшего брата и торжеству Натальи Кирилловны, а затем к дополнительному избранию Ивана Алексеевича и к регентству царевны Софьи. Наталья Кирилловна вынуждена была покинуть свой московский терем и проживать в подмосковном селе Преображенском. Все это создало для ее сына Петра новую обстановку жизни, не походившую на жизнь терема, в котором воспитывались прежние царевичи.

Петр раньше вышел на люди и сам стал видеть людей не с 15, как прежние царевичи, а с 10 лет. Он рано попал в общество, не похожее на то, какое окружало прежних царевичей, и в конце концов из него вышел своеобразный человек, непохожий на прежних царевичей. Жизнь с пеленок стала готовить Петра к роли будущего преобразователя. С младенческих лет у Петра должна была развиваться любознательность и интерес к иноземному, к заморскому. Он родился, когда интерес к иноземному стал проявляться в русском обществе особенно сильно, когда и во дворце, и в домах знатных людей начали появляться заморские диковинки, когда русские люди стали учиться иностранным языкам, предаваться иностранным потехам. Это влияние иноземной культуры проникало и в детскую юного Петра.

Когда Петру было 3 года, его окружили «робятками», и он стал играть со своими сверстниками в «воинское дело». В его распоряжении были игрушечные деревянные ружья, пистолеты, барабаны, знамена и другие принадлежности вооружения войск иноземного строя. Руководителем воинских потех был заправский полковник, шотландец Милезиус, человек образованный, говоривший на нескольких языках, ловкий, бывалый. Он должен был удовлетворить любознательность мальчика, мог многое ему сообщить.

Когда Петру исполнилось 5 лет, его стали учить грамоте. Учителем назначен был дьяк Никита Моисеевич Зотов. Учил Зотов Петра не совсем по-старому; правда, как и полагалось, приступили к чтению Часослова, Псалтыри, Апостольских Деяний и Евангелия, но тут пришлось все-таки ввести некоторые новые элементы в обучение. Петр был очень живым мальчиком, который минуты не мог усидеть спокойно, не мог покорно твердить «зады» и читать по складам, поэтому Зотов старался его заинтересовать, чем-нибудь удержать при книжке. Заметив, что мальчик начинает скучать за книгой, болтать ногами, Зотов приносил какую-нибудь книгу и показывал царевичу картинки, а то и прямо приносил «потешные фряжские или немецкие листы», то есть гравюры, лубочные картинки, которые тогда продавались у нас в рядах и на которых были изображены или сцены из исторической жизни, или здания, корабли, города и т. п., и все это объяснял Петру. Петр жадно поглощал сообщаемые сведения и требовал все нового и нового. Зотов начал заказывать картины у мастеров царской иконописной палаты, а также брал из библиотеки «лицевыя летописи и хронографы», показывал их Петру и попутно объяснял русскую историю. Таким образом Петр познакомился с деятельностью Владимира Святого, Ивана Грозного, Алексея Михайловича и других русских царей. Так целая масса разнообразных впечатлений ложилась на восприимчивый ум ребенка, и в его воображении создавался новый мир, который ему хотелось видеть в действительности. Дети вообще никогда не ограничиваются пассивным восприятием, а всегда пытаются воспроизвести прекрасные образы, созданные ими в воображении. Еще в детстве у Петра должно было создаться стремление строить города, здания, брать крепости, плавать по морю и т. п., так как у него был целый рой впечатлений от различных иллюстраций.

Когда Петру исполнилось 10 лет, Зотов был отставлен, а другого учителя ему не дали. Тем временем царица Наталья Кирилловна должна была уехать из Москвы в Преображенское, и воспитание Петра было забыто: он остался и без дела, и без руководителей. Правда, при нем находился дядька князь Борис Голицын, но он, по выражению современников, «весь был налит вином» и не мог, конечно, обращать должного внимания на воспитание Петра. Петр целые дни проводил в любимых своих воинских играх на дворе Преображенского дворца со своими сверстниками. Прежних товарищей Петру оказалось недостаточно, так как вкусы его в этом отношении усовершенствовались, поэтому он начал набирать новых товарищей из детей придворных слуг и разных охочих людей, записавшихся в потешные полки. Так вокруг юного царя собралось пестрое общество, совсем непохожее на аристократическую молодежь, которая окружала прежних московских царевичей. Отношения, установившиеся среди членов этого общества, отличались непринужденностью. Из этих товарищей Петра и составился впоследствии Преображенский полк. С ними Петр обучался военному искусству, предпринимал походы, строил крепости и штурмовал их. Пестрое общество, которым окружал себя Петр, конечно, должно было в известном отношении дурно повлиять на юного царя — здесь надо искать происхождение некоторого свойственного ему цинизма, его грубых привычек, несдержанности, резкости и безобразного разгула. Но с другой стороны, несомненно, что это же общество воспитало в Петре прямой характер, простоту жизни, демократические симпатии к дельным и способным людям без различия званий и стремление возвысить их и приблизить к себе. Впоследствии мы увидим, что, придя в совершенный возраст, Петр из этих людей разного звания сформировал заново правительственный класс. В Преображенском, таким образом, подготавливалось окончательное падение политического значения московского боярства. Пять лет продолжались воинские потехи Петра, число его товарищей возросло, и Петр образовал второй потешный полк — Семеновский. По мере того как Петр вырастал, потехи принимали все более и более грандиозный и серьезный характер и становились настоящими военными экзерцициями.

В 1688 году эти потехи осложнились учебными занятиями Петра, к которым он обратился по собственной инициативе, и, кроме того, корабельными потехами. Князь Яков Федорович Долгорукий, отправляясь послом во Францию и разговорившись с Петром, сообщил ему, что у него был важный инструмент, которым можно было брать дистанции, не доходя до назначенного места, то есть определять расстояние. Петр пожелал иметь такой инструмент у себя и поручил князю Долгорукому купить этот инструмент (то есть астролябию) за границей. Долгорукий привез Петру и астролябию, и готовальню, но Петр ничего не мог с ними поделать, а из русских никто не мог объяснить ему их употребление. Тогда Петр поехал в Немецкую слободу и обратился к немцу-доктору, но и тот не мог помочь ему, так как успел уже забыть математику, а указал Петру на голландца Тиммермана. Тиммерман объяснил Петру, что без знания математики нельзя пользоваться инструментом. Петр стал просить Тиммермана, чтобы тот научил его математике. И вот «гораздо с охотою» Петр приступил к изучению арифметики, геометрии и фортификации, потому что все дело началось из-за того, чтобы этот инструмент приложить к военным потехам. Учитель попал в затруднительное положение, так как сам был не особенно силен в этих предметах, но Петр оказался таким талантливым учеником, что его достаточно было только натолкнуть на идею, дать только необходимые указания. Сохранились тетради, по которым можно видеть, каково было образование, полученное Петром. В тетрадях нет почти ни одного слова, написанного правильно: Петр писал по три-четыре слова вместе, коверкал их, не дописывал. Но наряду с этим по записям в тетрадях мы можем судить и о способностях Петра; его выкладки, решения задач — вернее, чем решения Тиммермана.

В том же году, когда начались учебные занятия Петра, он нашел в амбаре старый бот, принадлежавший Никите Ивановичу Романову, племяннику патриарха Филарета и двоюродному брату Михаила Федоровича. Тиммерман объяснил царю, что этот бот может ходить на парусах не только по ветру, но и против ветра, и указал ему как на знатока этого дела на своего земляка Христиана Бранта. Брант был корабельный мастер, вызванный Алексеем Михайловичем для постройки флотилии на Каспийском море. Брант починил бот и по приказанию царя пролавировал на нем по реке Яузе. Петр был в восторге и с увлечением принялся за упражнения, но они ему не удавались, так как мешали узкие берега реки. Тогда он приказал перевезти бот на пруд в село Измайлово, но и там его преследовали неудачи. Люди донесли Петру, что есть очень удобное для плавания Переславское озеро. Петр отпросился у матери на богомолье к Троице, а отправился в Переславль. Затем он просил разрешить ему завести новую потеху на озере, и царица не могла ему отказать, хотя и боялась, что он утонет. Петр с Брантом уехал в Переславль и начал постройку кораблей, совершенно перестав жить дома. Наталья Кирилловна, чтобы вернуть сына к себе, чтобы отвлечь его от военной потехи, прибегла к решительному средству: нашла ему невесту. В 1689 году Петр женился, не имея к этому никакой охоты. Но надежды матери не оправдались. После вскрытия рек Петр опять уехал на Переславское озеро и снова начал постройку судов. Мать сказывалась больной и вызывала его в Москву, молодая жена писала ему нежные письма. Петр приезжал на день-два, а затем опять отправлялся на свое озеро. Любя мать, он делился с ней в письмах впечатлениями от своих успехов. «У нас, матушка, — писал он, — молитвами твоими здорово все».

Увлечение Петра корабельными потехами едва не стоило ему престола.

В 1689 году Софья за свою попытку захватить в свои руки власть была заключена в монастырь, и управление всецело перешло в руки Петра; но и это не образумило его и не привело к серьезному делу управления государством. Оставив дела на попечение патриарха Иоакима, матери и родственников, Петр возвратился к своим корабельным потехам.

Глава пятнадцатая

Несмотря на то что Петр Великий в 1689 году исторгнул регентство из рук своей сестры, царевны Софьи, он не занялся исключительно управлением государственными делами, а продолжал по-прежнему проводить время в потехах и увеселениях, которые принимали все более и более грандиозный характер и, переставая быть потешными, становились серьезным делом, которое ждало только своей цели и результатов.

Петр со своими потешными начал устраивать примерные сражения, штурмы крепостей и т. п. На этих примерных сражениях бывали даже раненые и убитые. В одном из них поплатился жизнью один из близких царю людей — князь И.А. Долгорукий, самому царю опалило однажды лицо лопнувшей ручной гранатой, с которой он лез на штурм крепости. Осенью 1694 года при деревне Кожухово были устроены самые большие военные маневры. Все потешные войска были разделены на две половины: одна из них под командой Ромодановского должна была играть роль русской армии, другая находилась под управлением И.И. Бутурлина, который разыгрывал роль польского короля. Здесь все происходило так же, как на театре войны, — устраивались военные советы, производились инженерные работы: выкапывание рвов, постройка мостов и пр. Сам Петр в чине бомбардира принимал участие в этой потехе. В конце концов польский король был взят в плен, и военная потеха кончилась пиром у генералиссимуса Ромодановского, впрочем, за счет знатного купечества. Потешная война продолжалась около месяца.

Рядом с сухопутными военными упражнениями шла постройка кораблей. По приказанию царя Брант выстроил на Переславском озере два малых фрегата, а сам царь построил на Москве-реке несколько небольших судов. В августе 1691 года в Переславле Петр заложил первый русский военный корабль, поручив его Ромодановскому, возведенному в звание адмирала флота, в 1692 году этот корабль был спущен на воду в присутствии обеих цариц и двора.

Эти странные занятия молодого царя могут поражать современного наблюдателя. Взрослый молодой человек, казалось бы, должен был заниматься серьезным делом. Это дело и было серьезное, но, по-видимому, бесцельное. Зачем, в самом деле, понадобились корабли на Переславском озере? А между тем на них тратились большие деньги. Но в этих юношеских забавах Петра уже крылось зерно будущих преобразований. Петр стихийно переходил от забав к делу — сохраняя непосредственность и наивность детской души, он делал серьезное дело. Конечно, военный корабль на Переславском озере был игрушкой, но с 1694 года, со смертью Натальи Кирилловны, стеснявшей Петра в его планах, он перенес свою кораблестроительную деятельность из Переславского озера на Белое море, где она приняла серьезный характер, перестав быть пустой забавой. Похоронив мать, Петр распорядился отправить в Архангельск корабельные снасти, оружие и припасы и изготовить дощаники для плавания по Двине, а в конце апреля 1694 года туда же отправился и сам. Уже плывя по Двине, Петр называл свои дощаники флотом и придумал для него красно-сине-белый флаг, который и в настоящее время является национальным русским флагом. К величайшему удовольствию Петра, в Архангельске был спущен на воду 20 мая один из строящихся там кораблей, в честь чего царь устроил на нем пир, а 30 мая отправился на яхте «Святой Петр» в Соловки. По дороге поднялся страшный шторм, какого Петру еще не приходилось испытывать, яхта едва не погибла, и Петр должен был вернуться. 28 июня был спущен на воду другой корабль, по поводу чего опять был устроен великий пир. Радости Петра не было конца, особенно тогда, когда 1 июля прибыл из Голландии заказанный там фрегат. Петр писал в Москву, что в Архангельске «при таких случаях всегда Бахус почитается, который своими листьями заслоняет очи хотящим пространно писати». В августе 1694 года Петр со всеми кораблями опять пустился в море. По дороге при плохом умении управлять опять был застигнут бурей и опять вернулся в Архангельск. С этих пор русский флот считался уже существующим, адмиралом флота был назначен любимец Петра Лефорт.

Так мало-помалу, незаметно потехи Петра превращались в серьезное дело. Эти потехи сблизили его с иноземцами, жившими в Москве. Петру захотелось узнать все воинские порядки, узнать последнее слово корабельного и военного искусства, за этим он обратился к полковнику Францу Лефорту и генералу русской службы шотландцу Патрику Гордону.

Гордон был человек умный и образованный, приятный в обращении, он и сделался руководителем Петра во всех его серьезных военных начинаниях. Ближе всего Петр сошелся с Лефортом, или «Лафёртом», как его у нас называли. Он, по свидетельству знавших его лиц, был невежественным и малосведущим человеком, но умел говорить решительно обо всем и был живым, веселым и приятным собеседником.

Лефорт произвел особенное впечатление на Петра и расположил его к усвоению иноземной внешности. Под руководством Лефорта Петр задумал пройти сам всю военную службу, начиная с самых низших чинов, и достиг при этом больших успехов. Петр оказался хорошим стрелком и даже инженером — он, например, умел строить понтоны. Лефорт же ввел молодого царя и в Немецкую слободу. Царь стал запросто ездить на семейные вечера к иноземцам, танцевал и ухаживал за девицами-иноземками, из которых одна (Анна Монс) сделалась предметом его серьезного увлечения. Это общество Немецкой слободы было действительно интересное: там тратилось много денег, царили легкие нравы. Петру после чопорных московских порядков такое житье казалось просто раем. Петр присутствовал даже при католическом богослужении, что по тогдашним представлениям было верхом неприличия.

Не довольствуясь семейными вечерами, на которых, по выражению современников, «пили до безобразия и плясали до упаду», Петр позволял себе кутить и в холостой компании — тут сказалось влияние на Петра того пестрого общества, которое его окружало. Пьяная компания получила постоянную организацию и называлась «Всешутейшим собором». Председателем этого собора был Никита Зотов, носивший название «Всешутейшаго отца Иоаникита, Пресбургскаго, Кокуйскаго и Яузскаго патриарха». Эта пьяная компания служила Бахусу и Ивашке Хмельницкому. С ней Петр устраивал сумасбродные потехи, доходившие иногда до грубого цинизма: в 1694 году, например, было устроено празднование свадьбы шута Якова Тургенева. Пьянство и обжорство было обычным делом компании, способы выражения членов этой компании отличались грубостью и цинизмом.

Так в потехах, экзерцициях, увеселениях и кутежах проходила юность нашего преобразователя.

В 1695 году Петр, к удивлению всех, сразу перешел к серьезной деятельности: был организован поход на Азов, который являлся продолжением крымских походов Софьи в исполнение обязательств перед союзниками — Польшей и Австрией. В то время турецкое господство в Европе заколебалось. Некогда турки наводили ужас на европейские народы, но после того, как они потерпели поражение от Яна Собеского в 1683 году, опасность с их стороны стала менее угрожающей. В 1686 году Россия заключила вечный мир с Польшей, таким образом, поляки из врагов сделались союзниками. Когда в Европе стала составляться коалиция против турок, в нее вошли папа, Венеция, Австрия, Польша и Россия.

На долю России досталось покончить с союзником турецкого султана, крымским ханом. Два раза предпринимались походы на турок, но оба они кончились неудачей. Поход Петра на Азов в первый раз также не удался, так как Азов, окруженный неприступными каменными стенами, нельзя было взять, не блокируя его с моря. Но неудача не охладила Петра. Вернувшись из похода, Петр на реке Воронеж начал строить флот для боя и перевозки солдат. Часть стругов строилась на реке Москве и на Дону. В весеннее половодье 1696 года русские войска двинулись к Азову и осадили его с суши и с моря. Петр сам участвовал в походе в чине капитана. 18 июля Азов сдался.

Петр был в восторге от победы, которая являлась блестящим оправданием эго корабельных потех: он ведь знал, что окружающие относились неодобрительно к его корабельным увеселениям. В Москве торжественно праздновали победу: войска вступали в столицу через особые Триумфальные ворота, неделю шел пир, раздавались подарки и награды.

Со взятием Азова Россия приобрела новое южное море. Петру стали представляться чрезвычайно широкие перспективы развития русского мореплавания и торговли на Азовском море. Но для этого недостаточно было только взять Азов — нужно было в противовес турецкому иметь собственный сильный флот, чтобы обезопасить море и берега. Решено было переселить в Азов 3 тысячи стрельцов и 3 тысячи семейств из приволжских городов, а флот создать силами общества на воронежских верфях. Все духовные и светские владетели должны были составлять «кумпанства», то есть сложиться в товарищества или компании; бояре и служилые люди должны были с 10 тысяч крестьянских дворов, а духовенство с 8 тысяч выстроить по кораблю; гости и торговые люди взамен собираемой с них десятой деньги должны были выставить 12 кораблей со всеми припасами. Всех судов предполагалось выстроить 52. Для производства постройки в 1696 году выписаны были иноземные мастера, так как с одними своими в таком серьезном деле обойтись было немыслимо. Венецианский сенат прислал 13 корабельных мастеров. В начале 1697 года Тиммерман набрал 50 мастеров из голландцев, шведов и датчан. Все мастера были отправлены в Воронеж и распределены по кумпанствам. Простые рабочие набраны были из русских. Для флота выстроена была на Азовском море новая гавань — Таганрог. Далее Петр задумал соединить Азовское море с Волжским бассейном и начал строить канал между Иволгой (приток Волги) и Камышинкой (приток Дона). Так кораблестроение из потехи превратилось в государственное дело, которому Петр предался с пылкостью и энергией, свойственными его страстной натуре.

В деле постройки кораблей Петр тяготился своей зависимостью от иноземных мастеров и решил создать собственных корабельных инженеров-строителей. С этой целью отправлены были за границу 50 молодых людей из стольников для изучения «архитектуры и управления корабельного». Они должны были отправиться в Англию, Голландию, Италию и Венецию. Сам Петр, привыкнув всегда быть в курсе дела, не усидел дома и в 1697 году сам отправился за границу для изучения морского и корабельного дела. Он поехал под именем простого дворянина Петра Михайлова в свите Великого посольства для переговоров о союзе против Турции. За границей Петр достиг таких успехов в корабельном деле, что мог один весь корабль построить. Поработав на верфях в Амстердаме и Лондоне, Петр в Англии получил аттестат корабельного мастера. Это путешествие было, однако, гораздо богаче по своим последствиям, чем выучка Петра корабельному делу. Западная Европа поразила и увлекла Петра своей культурой, и он со страстной любознательностью ко всему присматривался, все изучал и обо всем расспрашивал. В Голландии он изучал не одно только корабельное дело, но также осматривал фабрики и заводы, в Лейденском университете присутствовал при вскрытии трупа, рассматривал препараты в микроскоп, в Амстердаме занимался гравированием, в Англии в Вульвиче осматривал литейный завод и госпиталь, посетил монетный двор, был в Оксфордском университете, в парламенте, дискутировал с английским епископом о вере, заходил даже в квакерскую общину — словом, не было такого искусства или ремесла, с которым бы не ознакомился царь. Солсберийский епископ Бернет дает чрезвычайно любопытный отзыв о русском царе: это был, по мнению Бернета, человек с необычайными способностями и с такими познаниями, которых никак нельзя было ожидать при его небрежном воспитании, проявляющемся на каждом шагу, — он очень груб и несдержан. Употребление вина еще более развило в нем эти качества. Этот отзыв вполне сходится с отзывом ганноверской и бранденбургской курфюрстин: они оценили необыкновенный ум и любознательность Петра, но обратили внимание на его грубость, неопрятность, трясение головой и нервные гримасы. «Это человек, — писали они, — очень хороший и вместе очень дурной». В Англии Петр сошелся с лордом Кармартеном, большим любителем мореплавания, и при его посредстве пригласил в Россию несколько инженеров и мастеров и заключил с английскими купцами договор о свободном ввозе табака. Когда один из купцов заметил, что русские, особенно духовенство, питают ненависть к курению табака, Петр ответил: «Я их переделаю на свой лад, когда вернусь домой». Этот ответ знаменателен, он указывает на то, какие намерения и стремления создались у Петра за границей: Петр увидел культурное превосходство Западной Европы и проникся желанием переделать в России на западноевропейский образец и людей, и законы, и учреждения. Такое стремление он и проявил после своего возвращения из-за границы в Москву.

Нетерпеливый, горячий царь хотел иметь утешение хоть в том, чтобы русские, хоть по внешности, стали бы походить на европейцев. Принимая бояр, явившихся поздравить царя с возвращением, Петр начал собственноручно резать им бороды и окорачивать их кафтаны. Легко себе представить, какое впечатление производили эти новшества. Дело в том, что в то время на Руси взять за бороду считалось тяжким оскорблением. Еще Русская Правда предусматривала пеню, как за увечье, если кто порвет бороду. В Древней Руси борода считалась неотъемлемой принадлежностью мужского лица. Лишение бороды было, с точки зрения тогдашнего русского человека, искажением образа и подобия Божия, а между тем Петр объявил особым указом брадобритие и ношение немецкого платья обязательными. Не желавшие брить бороды должны были платить ежегодную пошлину, в приеме которой стала выдаваться особая квитанция с надписью «с бороды пошлина взята», чтобы показывать ее царским приставам, которые останавливали бородачей на перекрестках. Все близкие к царю лица и войска были обмундированы по-европейски. Все это, с нашей точки зрения, мелочи, но тогда эти распоряжения были радикальными мерами, так как русские люди смотрели на бритье бороды как на искажение «образа и подобия Божия» и считали бритье «развратным и скаредным делом», против бритья бород и ношения немецкого платья высказывались в своих поучениях даже высшие духовные власти, а с бритыми бородами и усами изображались на иконах грешники и черти. При таком положении вещей распоряжения Петра ошеломляюще действовали на русское общество. Вскоре последовал ряд других мер, которые тоже сильно взбудоражили общественное мнение. В декабре 1699 года было объявлено, «чтобы впредь летоисчисление велось не от сотворения мира, а от Рождества Христова» и чтобы Новый год праздновался не 1 сентября, а 1 января, как на Западе. Петр распорядился, чтобы и празднование совершалось по заграничному образцу: дома украшали елками, палили из пушек и пр. В 1700 году указ о ношении немецкой одежды был распространен на всех, кроме крестьян и духовенства. По распоряжению царя женщинам приказано было одеваться в иноземное платье и на общественных увеселениях находиться вместе с мужчинами. Царь для примера сам ездил на балы и свадьбы. Был отменен обычай совершать браки по воле родителей, и постановлено, чтобы венчание совершалось не иначе, как с согласия жениха и невесты. Спрашивать согласия вошло впоследствии в сам обряд венчания. Петр лично на себе испытал неудобство этого старого обычая: воля матери навязала ему жену. Находясь за границей, он поручил Льву Кирилловичу Нарышкину и своему духовнику уговорить царицу Евдокию постричься в монастырь, но так как она не соглашалась добровольно отречься от мира, то Петр прибег к насилию и отослал ее в суздальский Покровский монастырь. Тяжелая семейная драма должна была враждебно настроить Петра по отношению к установившемуся укладу семейной жизни, он хотел, чтобы подрастающее поколение не потерпело от того порядка, от которого он лично пострадал.

Уже при Алексее Михайловиче при царском дворе заведены были иноземные театральные потехи по иностранному образцу. Петр сделал попытку создать общественный театр. В 1701 году выписан был в Москву из Саксонии Иоганн Куншт с труппой актеров. Эта труппа играла в особой «комедийной храмине», выстроенной на Театральной площади. Посещение театра было разрешено всем, а для придворных сделалось обязательным. Петр строго смотрел за последними и уклонявшихся от посещения представлений наказывал штрафами. В храмине играли не только духовные мистерии, но и светские пьесы европейского репертуара, переведенные на русский язык, — играли, например, пьесу Мольера «Лекарь поневоле» (Le Médecin malgré lui). Актеры должны были обучать русских подьячих, набранных в 1702 году.

В заботах, чтобы русские люди следовали иноземным образцам, Петр 30 декабря 1701 года запретил подписываться в челобитных унизительными именами, падать на колени перед царем и зимой снимать шапки перед дворцом.

Своему сыну Алексею Петр хотел дать настоящее европейское образование. В 1701 году к царевичу был определен немец Нейгебауер, воспитанник Лейпцигского университета, «для наставления в науках и нравоучении».

Чтобы двинуть вперед просвещение русского общества, Петр дал привилегию амстердамскому жителю Иоганну Тессингу на заведение русской типографии и печатание книг на славянском языке по математике, архитектуре, военному искусству и другим отраслям знания с исключительным правом продавать их в России. Составление и редактирование книг было поручено поляку Копиевскому, который вначале работал вместе с Тессингом, но затем поссорился с ним, вследствие чего типография была отобрана от Тессинга и передана Копиевскому. Последний издал много учебников и переводов, которые были очень полезны для русских людей, не знавших иностранных языков. Были напечатаны «Грамматика славянского и латинского языков», «Разговоры на трех языках», «Книга, учащая морскому плаванию», «Руковедение в арифметике», «Введение во всякую (то есть всеобщую) историю» и др. Так как печатание книг не гарантировало распространения просвещения, то Петр пришел к мысли о необходимости школ и вознамерился организовать обучение иностранным языкам. В 1701 году в Сухаревой башне была открыта школа математических и морских наук. Для преподавания в этой школе был выписан англичанин Фанерсон с товарищами, который и начал обучать математике «добровольно хотящих, а иных же паче и с принуждением». Ежегодно школа выпускала до 700 учеников. Спрос на иноземное образование, искусственно возбужденный царем, создал предложение школьной науки со стороны частных лиц. В 1703 году в Москве была открыта первая частная гимназия мариенбургского пастора Глюка, который еще на родине выучился русскому языку от монаха псковского Печерского монастыря. Это был тот самый пастор Глюк, в доме которого жила горничной будущая императрица Екатерина I.

Глюк намерен был обучать русских юношей географии, ифике, то есть этике, политике, латинской риторике с ораторскими упражнениями, философии картезианской, то есть Декартовой, языкам греческому, еврейскому, сирскому, халдейскому, латинскому, французскому и немецкому, танцевальному искусству и поступи немецких и французских учтивств, рыцарской конной езде и берейторскому обучению. Так рано появилась у нас типичная школа XVIII века, ставившая своей задачей воспитать молодых людей comme il faut. Петр дал Глюку хорошее казенное пособие, так как сочувствовал обращению неотесанных русских парней в европейских благовоспитанных юношей. Для своей школы Глюк подготовил на русском языке Лютеров катехизис, молитвенник, немецкую грамматику, словарь языков русского, немецкого, латинского и французского и Комениево введение к изучению языков. Школа эта просуществовала только два года, так как в 1705 году Глюк умер и она перешла в заведование Иоанна Вернера Пауза. Вот, значит, к какому раннему времени относится основание у нас первой немецкой школы. Немецкая школа сыграла вообще в истории нашего образования очень большую роль.

В интересах ознакомления русского общества с тем, что делалось у себя и в чужих странах, для уничтожения замкнутости и отчужденности русских людей Петр приказал 17 декабря 1702 года печатать «куранты», то есть «ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах». Этим приказом было положено начало русской периодической прессе.

Петр возвратился из-за границы под обаянием торгового и промышленного успеха, под обаянием колоссальных богатств, которыми располагали европейские народы и которое должно было резко выступить на фоне русской бедности и скудости. У него, естественно, явилось желание видеть Россию богатой и промышленной страной. Петр заметил, что главным двигателем торговли и промышленности в Западной Европе был предприимчивый класс буржуазии, пользовавшийся правами самоуправления и свободный от административного гнета. Петр и задумал создать в России такой же предприимчивый городской класс. Как все радикальные реформаторы, Петр принадлежал к числу тех людей, которые верят в рациональные законы и учреждения и полагают, что законы и учреждения создают людей, а не наоборот. Петр думал, что стоит только надлежащим образом организовать обстановку деятельности индивидуума, и все пойдет хорошо. Он и задумал ввести хорошую организацию, чтобы двинуть вперед промышленное процветание страны.

Указом 30 января 1699 года русские города получили самоуправление. Торговые и промышленные, то есть посадские, люди изъяты были из ведения и подсудности приказных людей и подчинены власти выборных бурмистров. Выборные люди в провинциальных городах составляли ратуши, а в Москве Бурмистерскую палату. Провинциальные ратуши должны были подчиняться Бурмистерской палате как высшей административной и судебной инстанции. В этой мере Петр не был вполне новатором. Жизнь давно указывала на необходимость предоставить торговому классу самоуправление и гарантировать его от злоупотреблений приказной администрации. Вы помните, что еще при Алексее Михайловиче при обсуждении Новоторгового устава возникла мысль об учреждении приказа Купецких дел, который должен был избавить торговых людей от необходимости иметь дело со множеством приказов. Разница между старым и новым учреждением заключалась только в том, что Бурмистерская палата состояла из выборных людей, а приказ Купецких дел — из лиц по назначению. Во Пскове по инициативе Ордина-Нащокина было даже организовано городское самоуправление из выборных, которые должны были судить торговых людей. Петр, таким образом, осуществил то, что давно намечалось и к чему стремились его предшественники.

В интересах промышленного развития страны Петр учредил и приказ Рудо-сыскных дел, ставший предшественником Берг-коллегии. Всем разрешено было искать руду, не считаясь с правами владения, на землях помещиков и вотчинников без их согласия, лишь с условием платить в пользу собственника земли известный процент. Не дожидаясь результатов частной предприимчивости, Петр там, где найдена была руда, постарался основать казенные заводы. В 1699 году был выстроен железоделательный завод в Верхотурском уезде. Завод впоследствии был передан во владение горнозаводчику Демидову. В 1703 году основан был железоделательный и чугуноплавильный завод на берегу Онежского озера, где впоследствии вырос город Петрозаводск.

Внутренняя и внешняя торговля России страдала от отсутствия меновых средств, от отсутствия в обращении мелких денежных знаков. В XVII веке у нас в обращении были только две медные монеты: 1) деньги серебряные (нечто среднее между 5 и 10 копейками) и 2) копейки (среднее между 10 и 20 копейками, то есть монета, соответствующая современному пятиалтынному). Однако в торговле приходилось иметь дело и со стоимостью ниже деньги или копейки, так что приходилось прибегать и к сдаче товаром, а иногда за недостатком мелких денег у нас разрубали серебряные копейки и денежки и расплачивались кусочками. В 1700 году Петр приказал чеканить мелкую медную монету: денежки, полушки и полуполушки. Не было в обороте и крупных денежных знаков, и вот в 1701 году были введены серебряные полтины, то есть 200 денег или 100 копеек, и золотые червонцы, а также алтын — не монетная, а счетная единица для облегчения торгового оборота.

Для облегчения внутренней торговли предпринята была и еще одна чрезвычайно важная мера. С начала XVIII века начинают вести работы по устройству соединительных речных каналов. Петр намерен был соединить Оку с Доном при посредстве Упы, но предпринятые работы не были доведены до конца. Произведены были также изыскания для соединения Белого моря с Каспийским.

Затем, русские торговые люди давно признавали, что им с иноземными купцами «не стянуть», так как те торгуют компаниями. Уже Новоторговый устав рекомендовал состоятельным русским купцам принимать к себе «маломочных», чтобы последние не одалживались у иноземцев и не набивали цен на иноземные товары. Ордин-Нащокин не ограничился в то время одним теоретическим рассуждением, а задумал осуществить эту мысль в Пскове, где он был воеводой. Он предложил псковским купцам распределить между собой «маломочных» торговых людей. Маломочные купцы, получая деньги из земских изб, должны были скупать товары, свозить их в Псков и сдавать состоятельным купцам «кто за кем записан». «Лучшие» купцы должны были платить «маломочным» за товары цену с надбавкой «для прокормления», а затем сбывать товары за границу. Затея Ордина-Нащокина не удалась в Пскове, но его идея не умерла — Петр, как бы воспользовавшись мыслью Нащокина, в 1699 году предписал русским купцам торговать компаниями «и чинить отпуск товарам в компаниях к городу Архангельскому, в Астрахань, также и через Новгород, и иметь о том всем купецким людям меж собою с общаго совета установление, как пристойно было бы к распространению торгов их, от чего надлежит быть в сборах великаго государя казны пополнению». Конечно, это в значительной мере было pium desiderium. Русские люди плохо справлялись с компаниями, и многие из них были, в сущности, фикциями.

Для развития промышленности и ремесел Петр, подобно своим предшественникам, прибегал к услугам иноземцев и выписывал инженеров, кузнецов и разных мастеров.

Духом просвещенного домостроительства проникнуты все распоряжения Петра, изданные в первый год по возвращении из-за границы. Он как бы поставил задачей переустроить государство во всех отношениях.

В целях борьбы с сутяжничеством запрещено было принимать пустые жалобы. В самом деле, жалобы тогда подавались часто по ничтожным поводам: например, случалось, что кто-нибудь жаловался на другого, указывая в качестве вины, что тот «смотрит на него зверообразно». Во избежание убийств при драках запрещалось носить с собой ножи.

В 1700 году запрещено было несведущим лицам лечить других травами и зельями. В Москве велено было открыть восемь аптек с докторами, аптекарями и лекарями. Запрещено было хоронить мертвых ранее трех дней. Младенцев-уродов, «которые родятся особым некаким видом, или несущественным образом, или каким чудом», приказано было не утаивать, а объявлять в Монастырском приказе. Во избежание пожаров приказано было строить каменные дома.

Но все эти заботы Петра парализовались затяжной Северной войной, происхождение которой нужно искать в тех же заботах Петра о торгово-промышленном развитии России, войной, которая оказала громадное влияние на ход всех дальнейших преобразований и реформ.

Глава шестнадцатая

Надежды и планы окрыляли Петра Великого, как только он добился Азовского моря. Петру представлялось в будущем широкое развитие русской торговли на Азовском и Черном морях, и он уже начал принимать меры к тому, чтобы заложить прочный фундамент этому делу: на Азовском море им была основана гавань Таганрог, стоянка русского коммерческого флота; затем Петр стремился также облегчить экспорт и с этой целью задумал соединить каналом Камышинку и Иволгу. Но суровая действительность очень скоро должна была охладить пыл юных мечтаний и стремлений Петра. Во-первых, должна была выступить на вид удаленность Азовского моря от главного района русской оседлости, к тому же оно было отделено от нас незаселенными степями, где хозяйничали не только русские люди, но и крымские татары. Во-вторых, нельзя было не заметить того обстоятельства, что все мечты о развитии торговли на Азовском море бесплодны до тех пор, пока все выходы из Азовского моря находятся в руках турок. Поэтому молодого царя вскоре должно было постигнуть разочарование в его планах и начинаниях. Тем с большей готовностью он принял предложение польского короля Августа присоединиться к союзу против Швеции с целью отнять южные берега Балтийского моря: Эстляндию, Ливонию, Померанию и Голштинию. Это предложение открыло Петру новые перспективы: ему представлялся случай стать твердой ногой на Балтийском море и через него установить непосредственные и постоянные сношения с Западной Европой. Это было заветной мечтой его предков, целью, к которой стремились еще Иван Грозный и Алексей Михайлович.

Так и началась продолжительная и изнурительная, но богатая по своим последствиям великая Северная война. Мы в настоящем случае рассмотрим последствия войны, как они определились до Прутского мира (1711).

Прежде всего война потребовала напряжения боевых сил государства, что привело к новой их организации. Петр начал войну с теми войсками иноземного строя, которые остались ему после отца и брата, и с теми полками (Преображенским и Семеновским), которые были созданы из его потешных. После разгрома под Нарвой, когда выяснилась совершенная непригодность русских войск, Петр развил громадную деятельность по комплектованию и обучению армии. Не довольствуясь дворянами, стрельцами и охочими людьми, Петр стал принудительно пополнять свои войска разнообразными элементами из податных и других общественных классов. В этом отношении характерны следующие отдельные мероприятия. В январе 1703 года Петр велел всех кабальных людей сгонять и записывать в солдаты и матросы. (Кабальные люди — холопы известной категории, которые служили по так называемым служилым кабалам и холопство которых продолжалось только до смерти их владельца — они не переходили по наследству к детям владельца, и дети кабальных не становились холопами.) Осенью 1703 года велено было взять в солдаты у служилых и торговых людей пятого, а у «деловых» людей, то есть рабочих, — седьмого человека, не моложе 20 и не старше 30 лет. Такое же распоряжение коснулось духовенства: бельцов, клирошан и монашеских детей, которые жили в монастырях, потому что отцы, удаляясь от мира, забирали детей с собой в монастыри. Ямщики, со своей стороны, должны были дать известный процент людей в военную службу. Кроме того, со всей России велено было собрать воров, которые находились под судом. Последнее распоряжение, может быть, не вяжется с нашими современными представлениями: теперь, как известно, не берут на военную службу лиц, обвиненных по суду, так как теперь военная служба рассматривается не как обязанность, а как почетное право защищать свое отечество. Но у Петра, как видите, был чисто утилитарный взгляд на вещи, и, кроме того, тогдашняя железная дисциплина перерабатывала все негодные элементы и давала хороших солдат. В январе 1705 года с разных городов, посадов и волостей приказано было взять в армию по одному человеку возрастом от 20 до 30 лет с каждых 20 дворов. В феврале того же года велено было со всего государства взять с каждых 20 дворов по рекруту, возрастом от 15 до 20 лет. Тот же порядок сохранялся и в последующие годы. Так как интендантская часть не была еще хорошо организована, то велено было всем сдатчикам новобранцев давать им обувь, шубы, чулки и вообще все необходимое снаряжение. Если рекрут убегал или умирал, на его место должен был набираться новый. В декабре 1705 года опять последовал рекрутский набор по одному человеку с 20 дворов, и так продолжалось в 1706, 1707 и 1708 годах. Кроме податных людей, к несению рекрутской повинности были привлечены и другие общественные элементы. В феврале 1705 года отобраны были от дьяков сведения об их родственниках и приказано было выставить из них драгун. В 1707 году Петр нашел, что дьяков и приказных чересчур много, приказал поверстать их в военную службу и составил из них полк, который должен был содержаться на их собственные средства. Даже священники и дьяконы косвенно привлечены были к отбыванию воинской повинности: с них брали лошадей для драгун. Набранные рекруты попадали под суровую военную дисциплину и обучались всем приемам европейского военного искусства. Под Полтавой русские солдаты успешно сдали экзамен и заслужили похвалу даже от врагов. Так создано было регулярное войско, по боевым качествам не уступавшее западноевропейским войскам.

Петровская армия, в противоположность прежним войскам, состояла из людей, совершенно оторванных от дома и промыслов, тогда как прежние солдаты были в то же время землевладельцами и земледельцами в мирное время. Непрерывная и продолжительная война сделала совершенно невозможным совмещение мирных и военных занятий, и русское войско сделалось совокупностью людей, занимавшихся только военным, и никаким больше, делом. Само собой разумеется, что новое войско потребовало огромных сумм на его содержание. Прежде всего требовалось организовать провиантскую часть. И вот мы видим, что одной из первых мер Петра было учреждение должности генерал-провиантмейстера. Много денег потребовалось также на обмундирование и снабжение оружием солдат. Все это вызвало чрезвычайное напряжение финансовых сил страны и повело к строгому взысканию старых недоимок и к установлению новых чрезвычайно обременительных и разорительных налогов. Для того чтобы не пропадали казенные сборы, в 1701 году Петр распорядился устроить по всем городам «крепостные избы»; в них установлены были особые надсмотрщики, которые должны были записывать все гражданские сделки и брать за это крепостные пошлины. В 1702 году в России заведены были метрические книги для записи родившихся, бракосочетавшихся и умерших для точного учета движения населения в фискальных целях, для более полного взимания сборов. Новыми поборами были особенно богаты 1704 и 1705 годы. Прежде всего, рыбные ловли, пожалованные в вотчину или поместье, были отобраны на государя и отданы с торгов в аренду. Для заведования этим делом была учреждена Ижорская канцелярия под управлением Меншикова — здесь собирали сведения о стоимости рыбы, о качестве ее, о ценах и производились торги. Затем Петр идет дальше. Были описаны и взяты в казну все постоялые дворы, пристани, мельницы, мосты, перевозы, торговые площади и затем отданы из казны на оброк. Это была мера слишком радикальная — экспроприация частной собственности для нужд казны. К этой мере современные Петру государи не обращались. Вскоре выяснилось, что мера эта неудобна, и мельницы были отданы назад владельцам с условием платить в казну четверть доходов. В 1706 году была отменена мера относительно постоялых дворов, и они были отданы частным лицам с обязательством платить казне четверть доходов. Русские люди любили попариться в банях — и вот все бани были отобраны в казну и стали сдаваться на откуп; частным лицам вначале запретили постройку бань, но затем Петр разрешил с условием уплаты налога от 3 алтын и больше в год. Во всем государстве приказано было описать пчельники и обложить их оброком. На мастеровых — плотников, каменщиков, портных, хлебников, калачников и мелочных торговцев — была наложена годовая подать в 2 гривны с человека, а на чернорабочих — в 4 алтына (приблизительно 12 копеек). Для сбора податей были организованы особые канцелярии, подчинявшиеся Ижорской канцелярии под управлением Меншикова, почему и все сборы получили название «канцелярских пошлин». Это название может ввести в заблуждение — заставить предполагать, что канцелярские пошлины представляют собой нечто вроде современного гербового сбора. На самом деле это были мелкие сборы с населения, собиравшиеся в Ижорской канцелярии и потому называвшиеся канцелярскими. Петр Великий обратился также и к монополиям. В 1705 году была объявлена казенной монополией продажа соли, которую казна отпускала по цене в два раза большей подрядной, наживая таким образом 100 процентов. В это же время появилась и новая монополия — на продажу табака. В тот же год в январе был введен чрезвычайно интересный налог: велено было собрать со всего государства и описать дубовые гробы (колоды) и приказано продавать их в монастырях по цене в четыре раза большей обыкновенной — это был налог на пристрастие и приверженность к старинному благочестию, потому что, как известно, старообрядцы и до сих пор хоронят в деревянных гробах, или так называемых колодах. Такое же значение имел и налог на ношение бород и пошлина за ношение русского платья: за ношение бород со служилых, приказных и посадских людей брали по 60 рублей в год, с гостей и богатых купцов — по 100 рублей в год, с боярских людей и ямщиков — по 30 рублей; крестьянам не запрещалось носить русское платье и бороду; заплатившему налог давался медный знак, который он должен был предъявлять по первому требованию, с крестьян брали за бороды по 2 деньги по въезде в город и по выезде. За ношение русского платья со всех, кроме крестьян, брали 13 алтын, 2 деньги с пешего и 2 рубля с конного. Как видите, Петр в своем стремлении добыть денег на нужды государства не стеснялся ни в чем и прибегал иногда к самым крайним мерам.

В то время наша внутренняя торговля была очень несовершенна: торговали дегтем, рыбьим жиром, колесной мазью, салом и смолой — и вот все эти товары стали отдаваться на откуп, а с 1707 года торговля стала вестись от казны и была воспрещена частным лицам. Государство стремилось все забрать в свои руки. Облагались налогами предметы необходимости и вкуса. Правительство было охвачено налоговой горячкой. Время родит людей — и вот к услугам правительства появились «прибыльщики» — изобретатели новых налогов. Из них особенно отличился Курбатов, предложивший ввести в России «орленую» (то есть гербовую) бумагу.

Но как ни изощрялось правительство в изобретении новых налогов, в казне не хватало денег для удовлетворения государственных потребностей. Правительство стало прибегать к обложению населения натуральными повинностями. Когда завоевана была Ингрия, то сюда стали стягивать людей и средства для постройки городов, крепостей и верфи. Для постройки Петербурга ежегодно сгонялось до 40 тысяч рабочих, на содержание которых собиралось ежегодно до 100 тысяч рублей и хлебный провиант, рабочие посылались на воронежскую и казанскую верфи и к Архангельскому порту. Народная масса изнемогала под бременем налоговых тягостей и натуральных повинностей, и в ней стал слышаться ропот, сначала тихий, а потом и открытый. В народе не понимали кипучей деятельности Петра, не понимали цели его войн, его преобразований. «С тех пор, как Бог дал этого царя, — говорили в народе, — светлых дней не видим: все рубли, да полтины, да подводы; это — мироед, а не царь: весь мир перевел, а на его кутилку и перевода нет». Жены убитых на войне солдат, скитаясь по миру, проклинали свою судьбу и царя с его нововведениями и войнами. Ревнители старины возмущались брадобритием, немецким платьем и общением царя с иноземцами. В народе начали уже ходить толки, что Петр — не царь, а воплотившийся антихрист.

Народ постоянно уклонялся от несения новых служб и повинностей. Царь боролся с этими уклонениями мерами жестокости: сначала за побег с военной службы грозила смертная казнь не только бежавшему солдату, но и всем тем, кто знал об этом и не доносил. Но беглых солдат оказалось так много, что пришлось смягчить закон: из трех беглых солдат одного вешали, а двух били кнутом и ссылали на каторгу. Но все эти меры жестокости не уменьшили того зла, против которого были направлены, а только увеличили народное раздражение. Это раздражение и разразилось открытым мятежом в Астрахани (1705) и на Дону (1708).

В Астрахани началось с толков, что Петр — не сын царя Алексея Михайловича, что у царя родилась девочка, а ее подменили мальчиком — этот мнимый сын Алексея Михайловича теперь и царствует. Ходили и другие слухи: говорили, что настоящий государь взят в плен и сидит в «Стекольне» (то есть в Стокгольме), «а на Москве — не прямой государь». Кроме этого, астраханский воевода раздражал местное население точным исполнением царских приказов: там не пускали в церковь в русском платье, насильно брили бороды и отягощали всевозможными поборами. «Худо в Астрахани, — говорили астраханцы, — делается от воеводы и начальных людей: завели причальные и отвальные пошлины. Хотя хворосту на шесть денег в лодке привези, а привального дай гривну». Возбуждение достигло крайнего предела, когда прошел слух, что в Астрахань присылают немцев, чтобы повыдать за них замуж астраханских девиц. Перед Масленицей астраханцы поспешили сыграть сто свадеб, перепились и ночью ворвались в Кремль и убили воеводу. В ответ на это в Астрахань прислан был Шереметев, который и подавил мятеж. Бунт на Дону вызван был требованием правительства выдачи беглых, которое нарушало установившийся обычай: казаки говорили, что «с Дону выдачи нет».

Эти народные волнения в связи с ростом недоимок убедили Петра в необходимости преобразовывать управление, создать органы, которые обеспечили бы правильное исполнение требований государства. И вот одновременно с военными и финансовыми мероприятиями Петр преобразовывает и управление, как местное, так и центральное.

Необычайная деятельность, которую развил Петр Великий в первый период великой Северной войны по устройству армии и флота и по привлечению населения к несению повинностей, потребовала от него нововведений и в устройстве управления: старые органы оказались не соответствующими новым задачам. Сначала Петр принимал частные меры в этом направлении, а затем обобщил их и свел в известную систему.

Свою кипучую деятельность Петр начал в селе Преображенском — здесь и возникает особая канцелярия под названием Преображенского приказа, в ней сосредоточивается все производство по делам, которыми занимался лично сам царь. Но так как эти дела принимали все более и более грандиозный характер, переставая быть потехами, одного приказа оказалось недостаточно, а поэтому рядом с Преображенским приказом возник Военный приказ, в ведение которого отошли дела по укомплектованию войска нового иноземного строя. Затем возникли: Адмиралтейский приказ — по делам постройки судов, Военно-морской, заведовавший личным персоналом флота, Провиантский приказ, приказ Рудо-сыскных дел и др. Параллельно с ростом этих приказов сужалась компетенция Преображенского приказа, который превратился в судебно-сыскное учреждение по политическим преступлениям. Тут производил свои расправы князь-кесарь Ромодановский: вешал преступников за ребра и живьем поджигал.

Учреждая новые приказы, Петр должен был уничтожить старые, которые теперь оказались лишними. С учреждением Военного приказа должны были упразднить аналогичные ему Рейтарский и Драгунский. Отмена стрелецкого войска сделала лишним Стрелецкий приказ.

Особенно большие перемены произвело учреждение Бурмистерской палаты, или Ратуши, в Москве (1699). Бурмистерская палата была венцом самоуправления торгово-промышленного класса: ей подчинены были ратуши в других городах. Возникшее городское самоуправление должно было обеспечивать исправное поступление казенных доходов, собиравшихся с посадских людей таможенными, кабацкими и другими верными головами и целовальниками. Раньше посадские люди находились в ведении приказа Большой казны, Сибирского приказа и четвертей: Владимирской, Галицкой, Устюжской и др., теперь по всем финансовым делам торговые люди подчинены были Бурмистерской палате, и естественно, что ведомство старых приказов сократилось, а у некоторых свелось на нет — в это самое время и умерли естественной смертью четверти и некоторые приказы, так как дела их сосредоточились в Бурмистерской палате.

Но с учреждением Бурмистерской палаты финансов все управление не было вполне объединено, а потому для учета всех приходов и расходов в 1699 году была учреждена Ближняя канцелярия под начальством думного дворянина Никиты Зотова. В эту канцелярию еженедельно должны были представляться из приказов отчетные ведомости, «что где чего в приходе, в расходе и кому что должно на что расход держать». Учреждение Ближней канцелярии было восстановлением Счетного приказа, действовавшего при царе Алексее Михайловиче и ведавшего, по словам Котошихина, «приход и расход и остаток по книгам» всех приказов. Разница между ними заключалась только в том, что Ближняя канцелярия была поставлена в тесную связь с Боярской думой, сделалась ее особой канцелярией. Бояре, ведавшие денежные дела, стали теперь съезжаться в Ближнюю канцелярию, и она сосредоточила в себе все делопроизводство.

Что касается Боярской думы, то она за это время (до 1711 года) претерпела существенные изменения в своем составе, в компетенции и в общем характере деятельности. Прежде всего теперь почти прекратились общие собрания думных чинов: бояр, окольничьих и думных дворян, всего до пятидесяти членов. Дума имела законосовещательное значение и помогала царю в разборе судебных дел, поступавших из мелких учреждений. Такова была роль прежней Боярской думы. Теперь сам царь редко бывал в Москве, чаще он находился в отлучках, и его сотрудники — бояре — тоже рассылались по разным городам государства. Поэтому должны были прекратиться и общие собрания думы. В Москве вместо полной Боярской думы стала действовать Думская комиссия. В 1700 году государь приказал «на Москве на своем государевом дворе быть и дела ведать» боярину И.В. Троекурову с двумя товарищами, окольничьим и думным дьяком. В конце 1706 года «государь указал в Москве быть и в палате расправные дела ведать боярину князю М.А. Черкасскому с товарищи». Чаще всего текущие дела по управлению стали вершить бояре, которые управляли отдельными приказами. Дума превратилась как бы в Комитет министров. Этому тесному кружку бояр предоставлено было право приглашать в свою «консилию» и других начальников приказов, которые находились в Москве, но не были думными людьми. И прежде в случае надобности недумные чины допускались в думу, но разница с создавшимся при Петре порядком вещей заключалась в том, что эти недумные чины сделались теперь равноправными с думными людьми. Так изменился состав обычно действовавшего боярского совета. Совет стал гораздо меньше и по своей численности. Прежде в состав Боярской думы входило 50–60 человек, а теперь в «консилиуме», который съезжался в Ближней канцелярии, было 15, 12, 5, а иногда и 3 члена. Произошли перемены и в характере деятельности Боярской думы. Прежде дума была законодательно-совещательным учреждением, обсуждала важнейшие мероприятия и судила, теперь Боярская консилия стала исполнительным и распорядительным органом высшей власти, действующим во время отлучек царя и исполняющим его планы и предписания. В таком именно виде Боярская консилия и представлялась австрийскому дипломатическому агенту Плейеру, который был в России в 1710 году и который пишет, что «в Тайном совете говорили о том, как всего удобнее привести в исполнение царские указы, а последние касались сбора податей, изыскания новых государственных доходов, набора, обмундировки, обучения, расквартирования и содержания рекрут, развития торговли и пр.»; в случае какого-либо волнения совет, по словам Плейера, принимал меры, о которых доносил царю. Изменение компетенции учреждения пошло, таким образом, в том направлении, что оно из законодательно-совещательного делалось административным. Петр стал в свое отсутствие возлагать на это учреждение дела по управлению, причем этот распорядительный совет в известных пределах действовал самостоятельно и отвечал за свои действия перед государем. Петр сам писал, чтобы правители отдельных ведомств обращались за указаниями по текущим делам не к нему, а к консилии. В ответ на донесение о таких делах он писал в 1707 году из Польши князю Ромодановскому: «Еще прошу вас, дабы о таких делах и подобных им изволили там, где съезд бывает, в Верхней канцелярии, или где инде, посоветовав с прочими, решение чинить, а здесь истинно и без того дела много». В соответствии с изменением компетенции и всего характера деятельности в новом учреждении изменился и сам порядок делопроизводства. Прежняя Боярская дума стояла близко к царю, поэтому никаких канцелярских формальностей не было: бояре просто «сидели с государем о делах», выносилось известное решение, думный дьяк делал на нем пометку «государь указал, и бояре приговорили» и затем излагал содержание этого решения. Теперь в делопроизводство вводятся известные формальности: в Ближней канцелярии заведена была для записи указов особая книга, которая давала возможность царю следить за течением дел в думу из приказов и за исполнением государевых распоряжений. В 1707 году были установлены обязательные протоколы заседаний думы для облегчения контроля. В письме из Вильно Петр предписал Ромодановскому «объявить всем министрам, которые в консилию съезжаются, чтобы они всякие дела, о которых советуют, записывали, и каждый бы министр своей рукой подписывал, что зело надобно, и без того отнюдь никакого дела не определяли, ибо сим всякая дурость явлена будет». Так эволюционировала в первую половину царствования Петра Великого Боярская дума: она стала тесным советом высших сановников, из которых некоторые не были членами прежней Боярской думы. Она руководила внутренним управлением, исполняла предписания государя, не вмешиваясь в военные дела и внешнюю политику. Этот совет и превратился потом в Сенат, который насчитывал много преемников Боярской думы, но он соединяется в преемстве не непосредственно, а через промежуточное звено, через тесный исполнительный и распорядительный совет ответственных перед государем сановников, в который превратилась Боярская дума при Петре. Если взять Боярскую думу времен Алексея Михайловича и Сенат, то между ними нельзя отыскать ничего общего, но если взять Боярскую консилию, то можно видеть, что Сенат является только оформленным учреждением этой консилии. Так перестраивалось центральное управление в первую половину царствования Петра.

Одновременно с центральным произошли изменения и в областном управлении. Петр столкнулся с одним неудобством в местном управлении, когда приступил к своей военной деятельности. Государство делилось на уезды, во главе каждого уезда стоял воевода, который исполнял всевозможные поручения центральной власти. Это раздробление ставило центральную власть в необходимость иметь дело со многими исполнителями, а это обстоятельство приводило к многим неисправностям в делах. Сама жизнь показала, в каком направлении должны быть сделаны изменения: требовалось создать более крупные территориальные единицы и во главе их поставить энергичных и ответственных перед царем исполнителей. Петр и начал создавать такие власти. Прежде всего стали возникать учреждения, объединявшие целые группы уездов.

В 1700 году в Воронеже был учрежден Адмиралтейский приказ под управлением адмирала Апраксина. Это учреждение ведало кораблестроением, которое велось силами и средствами Белгородского полка или разряда. Все города, приписанные к Белгородскому разряду, были переданы теперь в ведение воронежского Адмиралтейского приказа «воеводскими отпусками и расправой», а с 1704 года подчинены ему и в финансовом отношении.

Одновременно с образованием Воронежского приказа возникло отдельное Азовское ведомство во главе с азовским воеводой, которому был подчинен целый ряд городов, приписанных к постройке гавани у Таганрога. С 1706 года азовский воевода стал называться губернатором.

Еще новое ведомство возникло на северо-западе под начальством Меншикова. Взяв Нотебург (Орешек), Петр назначил Меншикова губернатором этой крепости, затем, по мере завоевания, подчинил ему и другие города: Меншиков стал губернатором Петербурга, Ингрии, Карелии и Эстляндии.

В Петербурге возникала особая Приказная палата, куда поступали сборы с Ингерманландии. В 1703 году к области Меншикова были приписаны Олонец, Пошехонье, Белоозеро и Каргополь, приписанные к Олонецкой верфи. В 1706 году к губернии Меншикова были присоединены города «Новгородского разряда». Меншиков получил в свое распоряжение военные и финансовые средства городов и уездов.

Борьба с Карлом XII заставила Петра объединить еще ряд уездов вокруг Смоленска.

В 1707 году Петр соединил под управлением Голицына Киев, Чернигов, Севск и Белгород. Голицын стал называться генерал-майором и губернатором. С устройством этой губернии в Москве был уничтожен Малороссийский приказ.

Разыгравшийся в Астрахани бунт заставил Петра организовать особое ведомство в Поволжье. Для усмирения мятежа в Астрахань был отправлен фельдмаршал Шереметев, сбор податей поручен был Никите Кудрявцеву, которому приказано было «всячески тщиться, чтобы утишить и ниоткуда для сборов податей указу ничьего не слушать». Так ограничено было ведомство Казанского дворца, и значительная часть дел перенесена из Москвы в область. Такое положение вещей сохранилось и после усмирения бунта: в Астрахань был отправлен Петр Апраксин, и ему были подчинены в военно-финансовом отношении все низовые города.

Все эти перемены происходили исподволь, а в конце концов Петр, убедившись в необходимости систематического преобразования местного управления, в 1708 году разделил всю Россию на восемь губерний: Ингерманландскую (переименованную впоследствии в Петербургскую), Смоленскую, Киевскую, Азовскую, Казанскую, Московскую, Архангелогородскую и Сибирскую. Во главе губерний были поставлены губернаторы, которым были подчинены вице-губернаторы, управлявшие частями губерний, воеводы, стоявшие во главе уездов, и коменданты пограничных крепостей, земские судьи, или ландрихтеры, ведали судебные дела. В руках воеводы была сосредоточена сильная военная и гражданская власть: он заведовал сбором рекрутов, содержанием и расквартированием полков, постройкой и содержанием крепостей, наблюдал за правильным поступлением податей и заботился о безопасности вверенной ему губернии от внешних врагов.

Так создавались новые власти, создавались новые территории административного деления, и вы видите, что губернская реформа подготавливалась исподволь, губернии возникали под влиянием нужд и потребностей жизни, а Петр только обобщал частные меры.

Глава семнадцатая

Преобразования Петра Великого в устройстве управления, предпринятые им в первую половину великой Северной войны, касались прежде всего местной жизни. Дело в том, что Московское государство делилось на мелкие уезды; во главе каждого из уездов стоял особый воевода. Эта раздробленность очень затрудняла центральное правительство в его деятельности: приходилось иметь дело со многими агентами, вести с ними сложную переписку, и вследствие этого дела не могли идти быстро, тогда как эти дела требовали быстрого исполнения: нужно было вовремя набрать достаточное количество рекрутов и собрать подати. В связи с этими затруднениями у Петра появляется мысль централизовать управление. На очередь выдвигается задача соединить уезды в группы — мысль, которая стала осуществляться уже в первую половину великой Северной войны: тогда стали появляться так называемые губернации, например губернация князя Меншикова, Воронежская, Адмиралтейская и др., а в 1708 году Россия была разделена уже на восемь губерний.

С учреждением губерний значение старой центральной приказной администрации, естественно, стало падать: у приказов осталось слишком мало дел, и они или исчезали, или становились конторами губерний в Москве. Большая часть дел приказа Казанского дворца и Сибирского перешла к канцелярии Казанской Сибирской губернии, а приказы остались в качестве комиссарств губерний в Москве, где ведались некоторые дела. Тем же самым сделался и Ингерманландский приказ, управление Ингерманландией сосредоточилось в канцелярии Петербургской губернии, и Ингерманландский приказ превратился в контору Петербургской губернии в Москве. Петр, как мы видели, сосредоточил финансовое управление в Бурмистерской палате, но с учреждением губерний и финансовые сборы попали в руки губернаторов. Ведомство Бурмистерской палаты, таким образом, сократилось, и она превратилась в Ратушу города Москвы, перестав быть объединяющим центральным органом для всего городского населения. Приказы Большого дворца, Поместный, Земский и другие также утратили свое общегосударственное значение и превратились в учреждения одной Московской губернии.

Эта децентрализация, вытекавшая из предоставления губернаторам высшей власти в губернии, имела и свои отрицательные стороны. Россия распалась по управлению на отдельные части, и в этих частях установился произвол, к которому у нас всегда были склонны правящие лица. Петр, заметив это обстоятельство, решил создать в центре государства властное и авторитетное учреждение, которое контролировало бы губернаторов. Такое учреждение жизнь уже наметила в лице Боярской консилии, заседавшей в Ближней канцелярии, но этому учреждению недоставало надлежащей организованности, настоящей официальной санкции: это была только комиссия, действовавшая по временному поручению государя. Петр надеялся перестроить ее в постоянное учреждение с точно определенным кругом прав и обязанностей. 22 февраля 1711 года, отправляясь на Прут, в турецкий поход, Петр издал указ, гласивший: «определили для отлучек наших быть Правительствующему сенату». В состав Сената вошли девять членов, назначенных самим государем. Сенат имел право издавать в отсутствие государя указы, которые подлежали исполнению как повеления самого государя под страхом наказания смертной казнью за ослушание. Сенат ведал судами в государстве, наказывал за неправосудие, должен был иметь попечение о торговле и промышленности, наблюдать за расходами, за правильным отбыванием военной службы; но главной его целью было «денег как можно более собирать, понеже деньги суть артерия войны», — писал Петр. Сенату были подчинены все губернаторы, для каждой губернии в канцелярии Сената был особый стол — «повытье с подьячими». В канцелярии Сената должны были неотлучно пребывать комиссары из губерний «для принимания» царских и сенатских указов, касающихся той или другой губернии, и для немедленного сообщения их губернаторам, а также для доклада Сенату о нуждах губерний.

Сенат составился из высших должностных лиц, независимо от их происхождения. В этом отношении он напоминает скорее не Боярскую думу, а Боярскую консилию.

Мы знаем, что Боярская консилия была довольно пестрого состава, этот состав усвоил и Сенат: один из сенаторов был военным казначеем, другой — заведующим тульскими горными заводами и т. п.

Полномочия Сената были очень обширны. Кроме определенных законом функций, Сенат мог на свой собственный страх принимать чрезвычайные меры. За свои действия Сенат отвечал перед государем. Жаловаться на Сенат можно было только во время присутствия государя в столице.

Органом сенатского надзора за управлением были фискалы, состоявшие под наблюдением генерал-фискала с его помощником оберфискалом (от слова «фиск», что значит «казна»). Термин «фискал» еще не имел тогда никакого одиозного смысла. Под именем фискала разумелось лицо, которое заботилось вообще об интересах государства. Фискалы должны были «тайно проведывать, доносить и обличать» злоупотребления и хищения должностных лиц. В случае правильности доноса половина штрафа шла в казну, а другая половина в пользу фискала за открытие злоупотреблений; если фискал ошибался и донос оказывался несправедливым, предписано было «в вину ему того не ставить». Никто не мог выразить ему своей досады по поводу неправильного обвинения, так как ошибка фискала предполагалась незлонамеренной. Институт фискалов был организован следующим образом: под ведением генерал-фискала находились провинциал-фискалы в губерниях, они имели в провинции те же права и обязанности, как генерал-фискал в государстве, но не могли привлекать к суду знатных лиц, а под ведением провинциал-фискалов были еще городовые фискалы.

Словом, существовала целая сеть органов, помогающих Сенату следить за правильностью управления.

Для лучшего функционирования власти в 1713 году была принята еще одна мера — при губернаторах были организованы советы из ландратов. Ландраты, хотя и назначались правительством из среды местного дворянства, все же были представителями местного земского элемента при губернаторе и охраняли население от злоупотреблений властью. В настоящем случае правительство повторило меру, принятую в 1702 году. Вы помните, что в XVII веке при воеводе состояли губные старосты, собираемые всеми землевладельцами из дворян, для розыска и суда по тяжким преступлениям; впоследствии их компетенция расширилась: они сделались товарищами воевод, их помощниками по управлению и даже заместителями в определенных случаях. В 1702 году Петр счел нужным уничтожить эту должность, но предоставил местным дворянам выбирать по 4, по 3 и по 2 человека и посылать их вершить все дела с воеводой, который не должен был без них «никакого дела делать и не чинить никаких указов». В 1713 году этот выборный дворянский элемент был введен в губернское управление. По образцу Остзейского края велено было учредить при губернаторах ландратов: в больших городах по 12, в меньших по 10 и по 8 для помощи губернаторам в управлении. Дело в том, что в 1711 году обнаружилось неудобство от чрезвычайной величины губернии, и они были поделены на доли; теперь эти доли губерний, или провинции, и были поручены ведению ландратов. Кроме этого, ландраты в количестве двух человек должны были находиться при губернаторе и с ним сообща вершить дела. В указе об учреждении ландратов говорилось, что губернатор в «консилиуме» — «не яко властитель, но яко президент», то есть дела должны были решаться коллегиально, но губернатору было предоставлено при решении два голоса. Ландраты, управлявшие долями, должны были съезжаться в губернский город один раз в год «для счета и исправления дел». С 1714 года ландраты стали выборными, тогда как раньше они назначались по представлению Сената.

Так перестраивалось центральное и местное управление в первую половину царствования Петра Великого. Эта перестройка совершалась не по заранее обдуманному плану, а по указанию минуты. Это была настоящая органическая реформа, отправлявшаяся от данных предшествующей истории. Реформа, произведенная Петром, была завершением исторического процесса XVII века в его кульминационном пункте.

В самом деле, возьмем, например, Сенат: постепенное превращение Боярской думы в Боярскую консилию как раз вело к установлению такого учреждения. Точно так же и деление на губернии наметилось уже при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче. Уже тогда чувствовалась необходимость административного деления, уже тогда были так называемые «разряды»: Новгородский, Севский и др. Петр тоже пришел к мысли о необходимости образовать крупные территориальные единицы, так что в его областной реформе, как и в реформе центрального управления, все идет по заранее намеченному пути. В этой реформе иноземными были только названия, а содержание было туземное, вытекавшее из нужд и потребностей жизни. Но было бы ошибочно распространять эту характеристику на всю реформу Петра Великого. Часто говорят, что в реформе Петра не было системы, не было никакой определенной идеи. Но это не совсем так: реформы второй половины царствования Петра имели совершенно иной характер: в них было больше искусственности, теоретичности, больше заимствований со стороны. В этот период своей деятельности Петр прямо задается целью создать «регулярное» государство. Но с другой стороны, мы имеем случай наблюдать, как эфемерны были реформы второй половины царствования Петра Великого, тогда как органическая реформа оказалась более жизненной. Перейдем теперь к реформе Петра во вторую половину царствования.

Первый период царствования Петра закончился неудачным походом на Прут и мирным договором с Турцией, по которому он отказался от завоеваний на Азовском побережье. Этот договор оказался полезным в том отношении, что дал ему возможность сосредоточить свои силы в борьбе со Швецией и этим облегчил достижение заветной цели Петра — приобрести Балтийское побережье, к чему он неуклонно стремился, несмотря на постигавшие его неудачи. Петр по-прежнему напрягал до последней крайности боевые и платежные силы нации, не останавливаясь решительно ни перед чем. Из года в год производились рекрутские наборы, по одному человеку с 50 и, редко, с 75 дворов. Эта повинность до крайности опротивела населению, и Петру приходилось бороться с массовыми уклонениями от воинской службы. Рекрутов приводили из сел и деревень в города закованными в кандалы и держали их как преступников, по тюрьмам и острогам; пойманных беглых рекрутов клеймили; лиц, дававших пристанище беглым, штрафовали на огромные суммы. Петр все более и более расширял круг лиц, подлежащих рекрутской повинности. Кроме государственных и владельческих крестьян и посадских людей, к рекрутской повинности были привлечены инородцы: мордва, татары, чуваши и черемисы, тогда как инородцы обыкновенно прежде платили ясак и откупались от воинской службы; были привлечены дети церковников, которые еще не успели приобрести духовное звание, и солдатские дети. От рекрутской повинности были избавлены только духовенство и купечество, которые взамен каждого рекрута должны были платить 100 рублей, то есть на наши деньги 1500 рублей. В конце концов Петру удалось довести комплект регулярных войск до 210 тысяч человек. Это была очень крупная цифра по сравнению с прежним. Кроме регулярной армии, по окончании шведской войны Петр организовал из однодворцев отряд конных гусар, вооруженных карабинами и пиками. Это драгунское войско организовано было потому, что приходилось вести борьбу не только с европейскими армиями, но и с татарскими, против которых не стоило выставлять регулярную армию. В 1713 году из однодворцев же было набрано 5 тысяч человек ландмилиции. Гусары и ландмилиционеры должны были охранять русские пределы от крымцев. В целях обороны по южной границе была устроена линия вышек (то есть башен высотою сажени в три на таком расстоянии одна от другой, чтобы можно было видеть, что делается в промежутках между ними). На вышках постоянно стояли караульные, которые должны были в случае тревоги зажигать снопы соломы или смоляные бочки, так что татарский набег очень скоро становился известным на сотни верст.

Было обращено также большое взимание и на организацию флота, который во вторую половину царствования Петра Великого мог уже стать в уровень с флотом других европейских государств. После Прутского мира борьба со Швецией, которая велась сначала на территории России, была перенесена на север Германии. В целях успешного продолжения войны и понадобился сильный военный флот, и Петр энергично принялся за его постройку. К 1717 году имелось уже 28 линейных кораблей с экипажем от 50 до 92 человек на каждом. В конце царствования у Петра было уже 48 линейных кораблей и сверх того 787 галер с 28 тысячами человек экипажа.

Чем более возрастали регулярная армия и флот, тем более увеличивались расходы государства. Некоторое время Петр почерпал средства из тех же источников, что и в первую половину царствования, это были таможенные и кабацкие сборы, соляной сбор, доход с денежного двора, сборы с рыбной ловли, с мельниц, с бань, с пчельников, оброк с дворцовых и церковных имений, ясак с инородцев, контрибуция с балтийских провинций, арендные сборы, крепостные, печатные и судебные пошлины, конские пошлины (при продаже лошадей), сборы с попов на драгунских лошадей и т. д. Затем, когда являлась экстренная нужда, Петр не задумываясь создавал новый налог либо для известной части государства, либо для всего государства. В 1713 году, например, Петру понадобился фураж для армии, и он обложил Петербургскую губернию 120 тысячами рублей, а со всех остальных губерний приказано было собрать 45 тысяч рублей. В 1720 году для запасных хлебных магазинов (в Нижнем Новгороде, Орле, Смоленске, Брянске и других городах) приказано было собирать со двора по четверику ржи. Каждый год собирался провиант для флота: мясо соленое, сало, горох, крупа, вино и т. д. Все собранное отправлялось затем или в Петербург, или в Ревель, где была другая стоянка военного флота. Но все эти поступления, несмотря на их разнообразие и на то, что сборы производились довольно часто, часто не могли удовлетворить возникавших потребностей. Кроме этого, обнаружились недоимки, особенно по сбору прямых налогов — подворной подати. Все это склонило Петра к коренной реформе системы прямого обложения.

Система подворной подати была введена при Федоре Алексеевиче и уже успела обнаружить свои отрицательные стороны. Население, желая избежать обложения, искусственно скучивалось во дворах. Владельцы дворов имели у себя на дворе бани и другие хозяйственные строения, где укрывались тяглые люди. Таким образом, появились снова захребетники, соседи, подсуседки, которых знала еще Московская Русь. Петр решил изменить сам порядок взимания податей. С этой целью он распорядился прежде всего привести в известность число лиц, которые могут платить подати. В 1718–1722 годах произведена была во всем государстве перепись податного населения. Сначала считали крестьян и «пахотных холопей», затем предписано было заносить в ревизские сказки и не пахотных, но зависимых людей: корабельных холопов, дворовых и, наконец, «гулящих» людей, то есть не приписанных ни к какому сословию. Эта перепись носит название ревизии, а все переписанные люди получили название ревизских душ. Списки плательщиков назывались ревизскими сказками. В них записывалось все мужское население независимо от возраста лиц. Кроме черносошных крестьян, владельческих, монастырских и дворцовых, приписанных к фабрикам, были переписаны посадские люди и однодворцы, то есть мелкие служилые землевладельцы. Перепись коснулась даже инородцев: астраханских татар и лопарей. По окончании ревизии была введена подушная подать по 80 копеек с ревизской души. Все входившие в подушный склад и находившиеся не за помещиками обязаны были еще платить 4 гривны с души. Этот излишек в 4 гривны был наложен на государственных крестьян потому, что они не платили помещичьего оброка.

Подушная подать просуществовала до Александра III. Она представляла собой налог не на землю и не на труд, а скорее только на возможность труда, потому что все мужское население было обложено, не исключая и детей, хотя бы им было две недели или даже один день от рождения. Однако не следует думать, что подать собиралась механически с каждого из записанных в податные списки. Порядок взимания податей был такой: высчитывалось количество ревизских душ, которые числились, положим, за известным имением, и оно должно было платить сумму, которая получается от умножения 80 копеек на число этих душ (так как с каждой души взималось 80 копеек), сама же раскладка податей производилась помещиком или его приказчиком смотря «по животом и по промыслом», то есть как и раньше. Тот же порядок существовал и относительно посадских общин. Например, если в посаде, положим, имеется 200 ревизских душ и на них причитается известная сумма податей, то это не значит, что все посадские люди должны платить поровну. Между ними были и такие, которые совсем ничего платить не могут. За них платят более состоятельные, в силу круговой поруки. Таким образом, ревизская душа была просто счетной единицей для центрального правительства. Введение подушной подати сразу подняло финансы государства чуть ли не в три раза; в конце царствования Петра доходы равнялись 9 миллионам рублей, тогда как в начале царствования они были равны 1,5 миллионам рублей, а около времени Прутского похода — 3 миллионам рублей. Из числа 9 миллионов 4656 тысяч рублей составлялось из подушной подати. Это — недостижимый идеал для современного бюджета, который, как известно, составляется целиком из косвенных налогов, между которыми главное место занимает акциз, таможенные сборы и т. п. Собственно, вся задача современной финансовой науки заключается в том, чтобы основать бюджет на прямом обложении. Петру удалось это сделать без особых затруднений.

Увеличение прямых поступлений стояло в связи с новым порядком взимания податей: с введением подушной подати было привлечено к несению государственных повинностей большее количество лиц, чем прежде. Когда действовало податное обложение, многие «избывали» податей, покидая свои дворы; население искусственно скучивалось в тяглых дворах, чтобы податной оклад падал на большее количество лиц. Теперь эти способы уклонения от государственного тягла должны были прекратиться: подать стала налогом на труд, на рабочую силу, независимо от того, где она находилась. К платежу были привлечены теперь и такие элементы, которые раньше не подлежали податному тяглу: холопы, церковники и «гулящие люди». Надо, однако, заметить, что правительство по-прежнему имело дело не с отдельными лицами, а с целыми обществами, которые были связаны круговой порукой, или с владельцами, которые отвечали за своих крестьян. Конечно, такой порядок должен был гарантировать исправное поступление податей. Сюда же нужно присоединить и еще одно обстоятельство — помощь гражданским властям в сборе податей со стороны военных. Армия, как мы знаем, была расквартирована по губерниям, полковое начальство должно было получать деньги непосредственно от земских комиссаров, то есть выборных от дворян для приема податей от помещиков и их приказчика, от посадских и крестьянских властей; но в тех случаях, когда земский комиссар не мог добиться взноса подушной подати, полковое начальство содействовало ему в сборе. Полковники и офицеры должны были наблюдать, чтобы крестьяне, приписанные к полку, не бегали, а в случае побега должны были снаряжать за ними военную погоню и пойманных приводить для наказания. Эта система привела к выколачиванию подушной подати военными командами: не получая денег в срок, войсковые начальники отряжали в деревни команды для сбора недоимок.

Податное население подпало под власть множества начальников (воевод, земских комиссаров, помещиков, офицеров), и ему трудно было «избывать» платежа податей. Итак, подати стали поступать в казну гораздо исправнее, но положение народной массы сделалось в высшей степени тягостным. Увеличилась власть помещиков над крестьянами, положение которых было еще хуже в тех имениях, где распоряжались не сами помещики, а их приказчики. «Умножение правителей и канцелярий во всем государстве, — читаем мы в указе 1727 года, — не только служит к великому отягощению штата, но и к великой тягости народа, понеже вместо, что прежде к одному правителю адресоваться имели во всех делах, ныне к 10 и может и больше, а все те разные управители имеют свои особливые канцелярии и канцелярских служителей и свой особливый суд, и каждый по своим делам бедный народ волочит, и все те управители и канцелярские служители жить и пропитания своего хотят, умалчивая о других непорядках, которые от бессовестных людей к вящей народной тягости ежедневно происходят».

Итак, вы видите, какие результаты имела военная деятельность Петра Великого для народной массы. Но было бы заблуждением думать, что Петр в своей финансовой политике не шел дальше наилучшего обирания населения. Петр понимал, что, облагая население тяжелыми поборами, он ведет его к разорению, и если прибегал к крайним мерам в этом направлении, то только под давлением неотложных государственных нужд, понимая, что казна полна только там, где богат народ, где процветает промышленность и торговля. К развитию национальной промышленности и торговли и были направлены все усилия его ума и воли, в интересах подъема экономического благосостояния страны он предпринял и войну, которая так истощила силы его народа.

Во второй период деятельности Петра его экономическая политика была направлена по тому же пути, который был намечен в первый период: Петр заботился о широкой эксплуатации природных богатств страны и о создании новых промыслов.

Прежде всего Петр стремился внести улучшения в старый и главный промысел населения — земледелие. В 1721 году Петр узнал, что в Остзейском крае и в Пруссии очень быстро убирают хлеб, потому что вместо серпов снимают хлеб особыми косами с граблями, и разослал по губерниям образцы таких кос, приказав губернаторам, чтобы они находили смышленых поселян, которые бы обучили население обращаться с новыми косами. «Сами знаете, — писал Петр, — что добро и надобно, а новое дело то наши люди без принуждения не сделают». Действительно, из-за несовершенных способов уборки пропадало много хлеба. Петр пытался ввести разнообразие и в само занятие земледелием. Прежде земледелие у нас ограничивалось посевом хлебов и огородничеством. В 1720 году Петр указал завести в Астрахани огороды аптекарских трав (из Персии были привезены разные новые породы деревьев и трав, большей частью лечебных), там же были заведены виноградные сады для производства вина. Один французский выходец развел семь сортов французского винограда и предлагал завести там шелковое производство. Когда в 1723 году Россия получила от Персии новую область (Дербент, по Кавказскому берегу Черного моря), Петр распорядился собрать сведения, где родится сахарный тростник, плодовые деревья и шелковица, и собирался выписать для развития шелкового производства итальянских мастеров. На шелк у нас был спрос еще в XVI и XVII веках. Тогда мы получали из Персии шелк-сырец, переправляли его транзитом в Европу, а оттуда получали ткани. Теперь Петр задумал развить шелковое дело в России. Одним из главных предметов русского вывоза были также лен, пенька и лесные материалы: тес, смола, деготь. Петр распорядился увеличить площадь посева льна и пеньки; те хозяева, которые засевали льном одну четверть, должны были засевать еще одну, а там, где посева совсем не было, приказано было обязать к этому хозяев, объясняя им пользу разведения льна.

Позаботился Петр и о скотоводстве. В целях обеспечения армии хорошими лошадьми он выписал производителей из Пруссии и Силезии и открыл конские заводы в Азовской, Казанской и Киевской губерниях. В 1716 году Петр выписал из-за границы двадцать овцеводов и послал их в Казань для ознакомления населения со способами обработки хорошей шерсти. В 1722 году всем крупным землевладельцам предписано было разводить породистых овец («шлёнских» или силезских, длинношерстных), а шерсть продавать на фабрики. Выписана была голландская порода рогатого скота для разведения в Архангельском крае. Эта порода существует там и до сих пор под именем холмогорской.

Царь находил, что его подданные недостаточно пользуются рыбными и звериными богатствами своей страны, и пытался поощрить развитие промыслов, приказывал ловить стерлядей на Белом море, организовывал компании промышленников. В 1721 году на Белом море отданы были Матвею Евреинову китовые и моржовые промыслы, компания эта получила субсидию от казны. Но главные заботы правительства были направлены на развитие горного промысла, на добывание руд и металлов. В 1716 году предписано было губернаторам принять меры к отысканию руды в управляемых ими губерниях, и должно сказать, что эти предписания не остались безрезультатными. При Петре был найден золотой песок на реке Гае (на Алтае), куда были отправлены шведские пленные инженеры.

Были также предприняты меры к тому, чтобы не расхищались природные богатства страны. Предметом попечения Петра прежде всего служил лес, к которому он относился с отеческой любовью и ценил его как строительный материал для флота. В Петербургской губернии были отданы Адмиралтейству дуб, клен, липа и ясень и запрещалось пускать в лес скот; за нарушение правил били кнутом.

В июне 1719 года был издан указ, которым объявлялись заповедными деревья: дуб, клен, вяз и сосна в 12 вершков; за порубку грозило вырывание ноздрей, ссылка на каторгу и даже смертная казнь. Для охраны лесов была учреждена должность вальдмейстеров. Петру жаль было употреблять лес на топливо, и он рассылал сведущих людей на Дон и Днепр искать и копать каменный уголь. Наконец, Петр был очень рад, когда узнал, что торф является хорошим топливом, и дал одному иноземцу привилегию на добывание торфа (1723 год).

Так Петр старался развить и упрочить разумную эксплуатацию естественных богатств страны, но главные его стремления были направлены к тому, чтобы Россия не ограничивалась производством сырья, но чтобы сырье перерабатывалось на собственных русских фабриках и заводах собственными мастерами и ремесленниками.

Глава восемнадцатая

Как было указано выше, Петр Великий не был узким финансистом, полагал, что нельзя построить все управление государством на системе налогов, думал, что систематическое обирательство населения может истощить народные силы, что следует заботиться поэтому и о народном благосостоянии, потому что «где народ беден, там и казна пуста». Петр предпринимал меры к развитию производительных сил страны. Особенное внимание было обращено им на земледелие и скотоводство, а также приняты были меры к отысканию и разработке руд, каменного угля, торфа и т. п. Затем Петр также взглянул на дело и с другой стороны: он видел, что некоторые естественные богатства страны расходуются нерасчетливо, главным предметом его забот стала охрана леса. Но главные его усилия были направлены все-таки к развитию обрабатывающей промышленности. До Петра Великого Россия для внутреннего и международного рынка производила исключительно сырье: хлеб, пеньку, лен, сало, кожи, меха и пр., все же произведения фабричной и мануфактурной промышленности шли к нам из-за границы. Петр вознамерился положить конец такому положению вещей и горячо принялся за устройство на Руси заводов, фабрик и ремесленных предприятий. В этом деле Петром руководило общее убеждение века в том, что богаты только те народы, которые мало покупают и много продают, и те страны, в которых развита фабричная промышленность. Петр был сторонником взглядов, которые характеризуют эпоху меркантилизма и протекционизма, блестящим представителем которой во Франции был Кольбер. Конечно, теперь, с точки зрения современной политической экономии, эти взгляды Петра на народное благосостояние уже не выдерживают критики: теперь известно, что народ может быть богатым, даже если он много покупает, в настоящее время это является лишь доказательством того, что внутри идет интенсивная промышленная деятельность, но тогда господствовала еще наивная точка зрения: явления частного хозяйства переносились в сферу хозяйства народного. В основу народного благосостояния полагали тогда систему торгового баланса, то есть преобладание вывоза над ввозом. Какие же меры предпринимал Петр для развития промышленности и на какие виды ее обратил главное внимание?

У нас в России производилось много пеньки и льна, которые отправлялись к нам в виде полотняных и парусиновых изделий. Петр и направил все усилия к тому, чтобы русские люди получили возможность дома перерабатывать лен и пеньку. В 1714 году он разрешил голландцу Тиммерману завести полотняную фабрику, четыре года спустя была учреждена компания для вывоза русских полотняных изделий. Другая полотняная фабрика была отдана компании, во главе которой стоял иностранец Томес. Эта компания получила право приглашать из-за границы мастеров, выписывать машины с платежом пошлин, а собственные изделия продавать беспошлинно в продолжение 5 лет. Для распространения искусства выделывать полотна компания имела право брать на фабрику русских в качестве учеников и рабочих с тем, чтобы они пребывали в учениках не более трех лет, а затем становились бы подмастерьями. В 1720 году Петр разрешил Тиммерману основать парусинную фабрику в Москве и дал ему казенную ссуду в 20 тысяч рублей с тем, чтобы он ежегодно поставлял в казну 3 тысячи кусков парусины, а остальную продавал в частное пользование, причем Тиммерману предоставлялось получать за исключением всех расходов 10 процентов прибыли, а остальные барыши должны были идти в казну. Так как теперь все низшие сорта полотна производились в России, Петр издал запрещение ввозить их из-за границы (1720 год). Вместе с тем, чтобы русские люди не имели возможности покупать иностранное полотно, ссылаясь на недостаток русского, Петр запретил вывоз русского холста за границу. По свидетельству Вебера, оставившего интересное сочинение «Преобразованная Россия» («Das veränderte Russland»), полотна, которые вырабатывались в России при Петре Великом, не уступали по качеству голландским.

Вторая отрасль промышленности, на которую Петр обратил внимание, было суконное и шерстяное производство.

До Петра из России шла за границу шерсть, которая возвращалась к нам в виде тонких французских, английских и немецких сукон, которые шли главным образом на обмундирование армии по европейскому образцу. Раз существовала казенная надобность, Петр не замедлил попытаться развить в России суконное производство. И вот в 1719 году в Москве у Каменного моста возникла первая суконная фабрика. Воспоминание об этой фабрике сохранилось и до сих пор в названии московских «суконных» бань, которое держалось в течение всего XVIII и XIX века. Само здание бань было сначала под фабрикой. Эта фабрика была заведена на средства казны, а затем отдана купцу Щеголину с обязательством расширить ее так, чтобы вырабатываемого сукна хватало на обмундирование армии. Из казны Щеголину была выдана ссуда в 30 тысяч рублей, предоставлено было право беспошлинной торговли в продолжение пяти лет, разрешено было выписывать для фабрики мастеров и нужные машины из-за границы и принимать для обучения русских людей. Интересна еще одна мера Петра для более успешного развития промышленности. Торговые люди Московского государства, кроме податей, несли еще тяжелую повинность — казенные службы (из них выбирались верные головы и целовальники), Петр установил за правило, что лица, вступившие в компании, не подлежат казенным службам и имеют право отказаться от выборной должности. Как только заведена была суконная фабрика, Петр издал указ о запрещении вывозить за границу шерсть.

Кроме дорогих полотен, английских и французских, в России чувствовалась большая потребность в шелковых тканях. Петр решил и эту потребность русского общества попытаться удовлетворить дома, тем более что шелк в довольно значительном количестве Россия получала из Китая и Персии, но обыкновенно он не оставался у нас, а переправлялся за границу. В 1717 году Петр поручил вице-канцлеру барону Шафирову и графу Толстому учредить фабрику шелковых изделий при помощи мастеров, выписанных из Франции. Им жаловались дворы и усадебные места и разрешалась беспошлинная торговля по городам и селам. Заграничную же торговлю они производили на общих основаниях, с уплатой пошлин. Для обеспечения нового производства запрещено было вывозить шелк за границу, а для поощрения привоза разрешен был беспошлинный вывоз шелка из Китая. В 1718 году возникли две шелковые фабрики, одна из них — фабрика шелковых лент А. Милютина. В 1720 году всем разрешено было открывать шелковые фабрики.

И все другие товары, привозившиеся прежде к нам из-за границы, Петр старался производить дома. Была сделана попытка завести в России сахарный завод. В марте 1718 года была образована для этой цели компания под руководством купца Лестока, которая получила право на беспошлинный ввоз сахара-сырца и на беспошлинную торговлю в России очищенным сахаром в головах. Тогда еще не умели делать сахар из свекловицы, так что в продаже был только тростниковый сахар.

Вместе с этим было издано запрещение ввоза сахара в головах из-за границы. До Петра бумага также составляла предмет ввоза из-за границы. В 1714 году была основана бумажная фабрика, куда было приказано свозить все тряпье; вывоз его был запрещен. Вся бумага, изготовленная на фабрике, должна была свозиться в Адмиралтейство, откуда поступала в продажу для типографий, канцелярий, аптек и т. п. В 1720 году Петр заводит в Киеве фабрику зеркал, то есть хрустальный завод.

Особенным покровительством Петра пользовались металлургические заводы. Такие заводы существовали на Урале, в Пермском крае и в Сибири. В 1720 году Петр приказал осмотреть эти заводы и привести их в надлежащее состояние. Был учрежден железоделательный завод в Усольском уезде (Пермской губернии) и закончена постройка Екатеринбургского горного завода. Около Петрозаводска в 1724 году возникли Сестрорецкие литейные заводы, давшие начало городу Сестрорецку.

Для поощрения и развития фабрично-заводской промышленности указом 18 января 1721 года Петр освободил всех заводчиков и фабрикантов от казенных служб и позволил им приобретать населенные имения. В крепостной России трудно было вести производство свободными наемными руками. Петр давал большие льготы фабрикантам — строго преследуя беглых вообще, он сквозь пальцы смотрел на их пребывание на фабриках и заводах, но рабочих рук все-таки не хватало.

Покровительствуя всевозможными способами туземному производству, Петр старался держать его под строгим надзором и контролем. Фабричные изделия были строго регламентированы, они должны были изготавливаться по строго определенному образцу, строго определенного вида, веса и добротности, — и Петр строго карал за уклонение от образцов, за отступление от регламента.

Исподволь Петр приходил к мысли о невыгодности казенного производства и пытался, построив казенный завод, сдать его частным лицам. Но так как многие капиталисты, опасаясь риска, уклонялись от фабрично-заводской деятельности, то Петр навязывал им заводы силой. В этом случае он так оправдывал свои действия: «Наш народ, — писал он в одном из указов по этому поводу, — яко дети, не-учения ради, которые никогда за азбуку не примутся, коли от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят». Петр и был таким мастером-учителем, обучающим своих подданных, что и как нужно делать.

Заботы Петра о развитии в России фабрично-заводской промышленности увенчались успехом. В его правление было создано 233 фабрики и завода, так что Петр может быть назван создателем у нас заводской промышленности. И надо удивляться тому, что на этих казенных фабриках, учрежденных Петром, все было образцовым — еще и теперь в дедовских сундуках сохраняются старинные мундиры, сшитые из сукна, изготовленного на фабриках, учрежденных Петром, и это сукно оказывается такой высокой добротности, что мундиры не пришли в ветхость до сих пор.

Заботясь о развитии фабрично-заводской промышленности, Петр не мог оставить без внимания и ремесла. В России было много пленных шведов, хорошо знавших кузнечное дело, и вот Петр рассылает их по два человека в губернию для обучения русских людей кузнечному мастерству. Губернаторам было приказано оказывать всякое содействие посланным учителям и побуждать молодых людей обучаться ружейному, замочному и седельному ремеслу. Эти молодые люди должны были выбираться губернатором по своему усмотрению, а жители должны были поставлять им провиант и одежду.

Для развития ремесленной промышленности Петр в 1722 году издал указ о введении в России цехов. Все занимавшиеся известным ремеслом должны были составлять ассоциации с альдерманом во главе. В состав цеха входили мастера, подмастерья и ученики. Всякий, кто предполагал заняться каким-нибудь мастерством, должен был подвергнуться испытанию на звание мастера; только одним мастерам дозволялось выпускать изделия с наложением клейма, продажа неклейменых изделий не допускалась; ученики должны были обучаться ремеслу и по окончании учения получали свидетельства. Этими мерами Петр хотел поднять качество туземных изделий и таким образом увеличить их сбыт.

Если не все планы Петра Великого были осуществлены, то, во всяком случае, его энергия дала сильнейший импульс народному труду и заложила хорошее начало фабрично-заводской и ремесленной промышленности. Все заботы Петра о развитии фабрично-заводской промышленности вытекали из того взгляда, что если Россия все будет производить дома и много вывозить, то она будет благоденствовать. Значит, главной целью Петра было развитие экспорта.

В этих целях Петр прилагал всевозможные старания, которые прежде всего были направлены на создание нового порта для внешней торговли. До приобретения Балтийского побережья внешняя торговля шла через Архангельск, но это было сопряжено с большими неудобствами: прежде всего этот путь был обходной; Россия вела торговые сношения с Англией и Германией, а прямая дорога в эти страны шла не через Белое море, которое доступно для плавания лишь на короткое время, а через Балтийское море, к приобретению которого все время и стремился Петр. Новый порт на Балтийском море и был Петербург; нужно было еще направить через него торговлю. Ведь известно, что торговля всегда придерживается известной традиции, всегда стремится направляться по путям, уже проложенным раньше, так что Петр для того, чтобы привлечь торговлю к новому порту, должен был создать из него благоустроенный большой город. Он ничего не жалел для устройства своего «Парадиза». В первые годы постройкой Петербурга были заняты 40 тысяч рабочих, на содержание которых расходовалось, кроме натуры, ежегодно 100 тысяч рублей. Помимо укрепления берегов и почвы болотистой местности начали возводиться казенные и частные постройки. В июне 1714 года велено было селиться в Петербурге людям разного звания: царедворцам, чиновникам, торговцам (300 человек) и мастерам (300 человек). За лето и осень 1714 года город должен был населиться. В 1717 году царь приказал земским, главным образом посадским, людям во всех городах выбирать из своей среды «первостатейных и средних, а не бедных», не старых и не одиноких, и присылать их в Петербург. Конечно, эти приказы принимались населением как повинность, и оно пыталось сплавлять в новый город бедноту. В 1722 году приказано было набрать 350 плотников из северных городов, а в 1724 году еще 1000 плотников. В 1724 году царь приказал селиться на Васильевском острове помещикам, они должны были быстро строиться к 1726 году под страхом конфискации половины имущества и должны были занимать место в соответствии с числом душ. Результатом всех этих мер было то, что уже в 1714 году в Петербурге было 34 500 домов.

Из своего Петербурга Петр стал созидать город, который во всех отношениях походил на западноевропейские города. По его желанию в Петербурге должны были строиться только каменные здания. В 1714 году был издан указ, чтобы на городской стороне и на Адмиралтейском острове, по реке Неве и на Васильевском острове строились только каменные дома, а не деревянные; подальше от Невы разрешалось строить мазанки на каменном фундаменте; запрещалась постройка курных изб; печи должны были во всех домах строиться с большими каменными трубами; строения должны были крыться не соломой, а дранкой; запрещалось строить сараи и конюшни на улицу, как прежде было принято. Деревянные постройки должны были быть брусяные, обиты тесом и окрашены под кирпич. Все строения должны были возводиться по утвержденному плану и по форме; постройки, не удовлетворявшие этим требованиям, Петр приказывал ломать. Так возник большой город с каменными правильно расположенными зданиями. Печать, положенная на Петербург его основателем, не сгладилась и до сих пор — и теперь Петербург напоминает о ширине размаха творческой деятельности Петра Великого.

Только Петр мог основать большой и прекрасный город на пустынном чухонском болоте. И теперь, знакомясь с Петербургом в первый раз, поражаешься его колоссальности: улицы прямы и вытянуты вдоль на громадные расстояния. В общем плане города последнее время ничего не прибавило нового к тому, что было при Петре. Город был распланирован на два-три века вперед. Он совсем не напоминает такие человеческие гнезда, как Москва, Лондон, Париж, которые слагались и росли исторически, чем объясняется и своеобразный план этих городов: от центральной части улицы расположены радиусами и концентрическими кругами, соединяющими радиусы. Петербург, напротив, поражает правильностью и прямолинейностью своего плана.

Благоустройством Петербурга Петр был занят так же серьезно, как важным государственным делом. По этому предмету был издан целый ряд указов. Петр предписывал, чтобы улицы содержались в чистоте и сухости, запрещал строить на перекрестках шалаши и продавать на улицах что-либо вредное для здоровья под страхом наказания: в первый раз кнутом, во второй раз — ссылкой на каторгу и в третий раз — смертной казнью. Всем привозившим в Петербург сено, дрова и сельские продукты велено было становиться на рынке, а не как попало. Скот было велено бить подальше от жилья, в реку нечистот не бросать, по малым каналам не ездить, чтобы не засорять их, и скот на улицу не выпускать. В 1722 году был заведен первый ассенизационный обоз с рабочими из рекрут и праздношатающихся людей; в том же году улицы стали освещаться фонарями. Для предупреждения пожаров полиция каждую четверть года осматривала печи, и в каждой части были заведены пожарные команды. Все это было новостью и с трудом прививалось в других городах, кроме Петербурга. Был издан также целый ряд указов о благочинии: запрещалась быстрая езда, драки; велено было уничтожить притоны пьянства, игр, разврата; приказано было забирать нищих и слоняющихся людей, гнездившихся по торговым баням и харчевням; были устроены в Петербурге шлагбаумы, через которые с 11 часов ночи не пропускался никто, кроме священников, докторов и повивальных бабок; исключение было сделано только для знатных, ходивших с фонарями, «подлые» же люди пропускались только в исключительных случаях и по одному. В 1718 году всех нищих велено было забирать. За нищенство в первый раз били батогами и отсылали на родину, во второй раз били кнутом и мужчин отсылали на каторжные работы, а женщин в прядильные дома, детей — на суконные дворы, а позже — на фабрики. Петр не мог терпеть нищих, не выносил их вида и не желал, конечно, видеть их в Петербурге.

Попечение о благочинии было возложено на учрежденную Петром полицию, во главе которой был поставлен генерал-полицмейстер в Петербурге и обер-полицмейстер в Москве. Полиция действовала с чрезвычайной строгостью. В 1719 году генерал-полицмейстер граф Девьер сек ежедневно кнутом по 6 и по 10 человек обоего пола. Порядки, заведенные Петром в Петербурге, установились, и этот город в отношении благочиния и благоустройства сделался примером и недосягаемым образцом для других городов. Желая иметь под своим наблюдением внешнюю торговлю, Петр перенес свою резиденцию в Петербург.

Новую резиденцию Петр поставил под покровительство того святого, которого можно было считать местным, — Александра Невского. В 1723 году в Петербург были перенесены из Владимира мощи Александра Невского и положены в Александро-Невском монастыре в наглухо залитой серебряной раке. Надо удивляться тому, что Петр, еще не завоевав окончательно страну, уже строит там город и предвидит его будущее значение.

Как только новый порт был вчерне готов, Петр начал принимать меры к тому, чтобы торговое движение шло через Петербург. В 1713 году велено было пеньку, юфть, смолу, икру, щетину, клей направлять не в Архангельск и Вологду, а в Петербург. Этот указ произвел страшный переполох среди торговых людей, так как исполнение его многим грозило разорением. Торговые люди указывали Петру, что нельзя сразу прекратить торговое движение к Архангельску, так как там у них ведутся торговые счеты. Кроме того, торговый путь на Архангельск вызвал развитие разнообразных промыслов: извозного, трактирного и других, в Вологде трепанием льна было занято 25 тысяч человек. Указывали и на то, что близ Балтийского моря пенька будет портиться от сырости. В конце концов Петр принужден был сделать уступку: он разрешил везти половину товаров в Архангельск, а другая половина должна была все-таки направляться в Петербург. Желая добиться привлечения купцов к Петербургу, Петр понизил в Петербурге отпускную пошлину с 5 до 3 процентов. Наконец, когда дело было улажено, Петр в 1721 году издал распоряжение, чтобы через Архангельск и Ригу направлялись товары только из прилежащих к ним местностей, а из остальной России — через Петербург, затем было издано распоряжение, чтобы контракты с иноземными купцами заключались только в Петербурге, а в Риге и Архангельске разрешалось вести торговлю только на чистые деньги. Эти распоряжения, конечно, должны были привлечь купцов к новому пункту товарного движения.

Но если Петр хотел сделать Петербург отпускным портом, необходимо было связать его удобными путями сообщения с внутренней Россией. И вот почти одновременно с закладкой Петербурга в 1703 году Петр начал строить канал в Вышнем Волочке для соединения Тверцы и Мсты. Канал этот известен под именем Тверского. Работы продолжались пять лет, и в 1709 году открылся искусственный водный путь, соединявший бассейн Волги с бассейном Ладожского озера. Но здесь обнаружились значительные неудобства: по рекам и каналу могли ходить только плоскодонные суда, неудобные для плавания по бурному Ладожскому озеру, дно которого было расширено и углублено. Суда, подвергаясь шторму, разламывались пополам или захлестывались водой. Петр приказал провести обводный канал около Ладожского озера. В 1718 году он приказал на это канальное дело собрать с каждого крестьянского двора но 22 деньги 3 алтына, с торговых людей — по 10 денег с рубля и с киевских и азовских однодворцев по 1 рублю 12 алтын и 2 деньги. Сборы денег на постройку каналов производились и в последующее время, сюда же ссылались на работы преступники и нищие. Петру не удалось дожить до устройства канала — он простудился здесь, наблюдая за работами; канал был окончен уже после смерти Петра Минихом. Но, прокладывая новые водные пути для торговли, Петр сознавал и необходимость постройки настоящих килевых торговых судов. Прежние струги и баржи были неудобны как тем, что на них мало можно было погрузить, так и тем, что часто подвергались крушениям.

В 1714 году Петр издал приказ ходить в море не на ладьях, а на галерах и других судах, построенных по иноземному образцу. Русские люди вообще побаивались моря; чтобы приучить их к нему, Петр приказал всем жителям Петербурга раздать парусные гребные казенные суда, с условием выстроить новые, когда они испортятся. Для постройки торговых судов была устроена казенная верфь, куда мог обращаться всякий желающий. Была составлена подробная инструкция, как управлять судами, за уклонение от которой Петр наказывал штрафами. В 1718 году Петр поручил подпоручику Румянцеву заведовать этим делом и разослал по Волхову, Мсте и другим рекам корабельных мастеров, которые должны были следить, чтобы суда строились по установленным образцам. В разных местностях были устроены казенные верфи, где частные лица могли заказывать себе суда.

Петр предполагал отпускать на Запад не только сырье, но и другие товары. В Россию приходило из Персии так много шелка, что его хватало не только для русского производства шелковых изделий, но и оставался излишек. Торговля с Персией была меновая, и часто возникали поводы к разным недоразумениям. Когда русским купцам приходилось обращаться к персидскому суду, они не находили там защиты своим интересам. Петр заключил с Персией мирный договор, а в 1722 году появился первый русский консул в Испагани и вице-консульство в Шемахе. Эти консулы должны были собирать разные сведения о торговле, наблюдать за торговыми сделками, свидетельствовать завещания в случае смерти русского купца в Персии, охранять его имущество, а главное, помогать русским людям советом и делом. По примеру персидского консульства были основаны консульства и в других городах за границей. Для обеспечения торговли с Персией Петр в 1722–1723 годах предпринял туда военные походы. Мысли Петра о расширении внешней торговли простирались очень далеко: он хотел организовать непосредственные сношения с Индией. В 1716 году для разведки водных путей в Индию была послана экспедиция под начальством Бековича-Черкасского, но этот русский отряд был перерезан хивинцами. Это событие дало повод английской легенде о завещании Петра Великого своим преемникам завладеть Индией. На этой легенде основана была и вся английская политика по отношению к России, исполненная соревнования, зависти и недоверия.

Покровительствуя всеми мерами развитию торговли, Петр в 1713 году издал указ, которым предоставлялось право вести торговлю лицам всех сословий с платой определенной пошлины. В данном случае Петр восставал против убеждения русских людей в том, что шляхетству непристойно заниматься торговым ремеслом.

Глава девятнадцатая

Петр Великий, вводя новую систему налогов, пришел наконец к мысли, что нельзя безгранично только брать с народа, но необходимо и давать ему, что нельзя все благосостояние государства основывать на системе обирательства населения, что нужно также дать возможность населению обогащаться. Петр старался разными частными мерами содействовать развитию производительных сил страны.

Но мер, направленных к обогащению страны, к развитию производительности народного труда, было еще недостаточно для обеспечения интересов государства и успешного выполнения его задач. Поэтому Петр и не ограничивался только этими мерами, а шел дальше, полагая, что экономическое развитие страны связано с умственным развитием общества. О необходимости просвещения говорили и прямые нужды государства. И вот, наряду с финансовыми и другими мерами, мы встречаем в Петровскую эпоху меры, направленные к развитию народного просвещения. Надо сказать, что и в этой области Петру была присуща известная широта взгляда, заставлявшая его идти дальше непосредственно необходимого в данный момент. Начинал Петр обыкновенно с того, что было необходимо для ближайших правительственных нужд, а затем увлекался общими соображениями о пользе науки и стремился насаждать просвещение независимо от прямых потребностей, в силу теоретических принципов. Значит, нельзя сказать, что в деятельности Петра не было никакой системы, никакого плана — хотя импульс к деятельности давал всегда какой-нибудь факт жизни, в дальнейшем Петр руководился и общими отвлеченными соображениями о необходимости просвещения и вел сознательную просветительную политику. Впрочем, Петр все-таки никак не мог освободиться от утилитарного взгляда на науку.

В 1701 году Петр учредил в Москве в Сухаревой башне Школу математических и навигацких наук с целью иметь образованных моряков, но людьми, получившими образование в этой школе, пришлось пользоваться и для других государственных дел. Петр сам замечал, что «не токмо к морскому ходу нужна сия школа». Нужда в образованных людях заставила Петра в 1712 году учредить в Москве инженерную школу. В ней должны были преподаваться геометрия и фортификация, то есть искусство строить крепости, и из нее должны были выходить образованные военные инженеры. Две трети воспитанников этой школы составляли дети дворян. В то же самое время возникла в Петербурге артиллерийская школа, в которой получали образование дети дворян и пушкарей. Предполагалось также учредить школу для гражданских чиновников, подьячих, так сказать, юридический факультет. Конечно, потребность в образованных людях всего сильнее была в Москве, но Петр не ограничивался устройством школ только в столице. Устраивая школы в Москве, Петр задумал покрыть и всю Россию сетью школ.

Лучшие школы ему, конечно, хотелось бы иметь в своем «Парадизе», то есть в Петербурге. В 1715 году Петр основал в Петербурге Морскую академию. В этой академии преподавались арифметика, геометрия, воинское обучение, география и навигация, рисование, фортификация и сообщались сведения из астрономии, то есть все главным образом такие науки, которые имели отношение к военному делу. Контингент учеников Морской академии должен был составиться из учеников Московской школы навигацких и математических наук. После основания Морской академии Московская школа при Сухаревой башне должна была не только уменьшиться в составе, но и изменить свой характер: из навигацкой и математической стала только математической. Морская академия была исключительно дворянской школой, какой она остается и до сих пор. По сообщению одного иностранца, «не было в России ни одной дворянской фамилии, из которой не было бы юноши в Морской академии». Петр приказывал дворянам детей своих 10 лет и выше присылать в Петербург учиться морскому делу. В 1719 году Петр открыл в Петербурге Инженерное училище, причем контингент учащихся был набран из Московской инженерной школы, основанной в 1712 году, что привело к закрытию последней.

Конечно, тех школ, которые были основаны в Москве и Петербурге, было еще недостаточно для того, чтобы вместить всех молодых людей, которым нужно было учиться, поэтому были заведены цифирные школы в провинциальных городах. В 1714 году именным царским указом Петр распорядился «детей всякого чина людей учить грамоте, цифири и геометрии». Для этой цели были разосланы по губерниям по два ученика из математической школы. Цифирные школы открывались в монастырях или в архиерейских домах: учение в этих школах было принудительное и бесплатное. Впрочем, по окончании курса учитель имел право брать с учеников по одному рублю. Без свидетельства об окончании цифирной школы молодым людям дворянского звания нельзя было жениться. Большую часть учеников цифирных школ составляли дети духовенства, потому что школы устраивались при монастырях и архиерейских домах; но были также и дети пушкарей, солдат, приказных и сравнительно мало было детей дворян, так как последние учились в дворянских школах в столицах, в привилегированных школах. Ученики цифирных школ, выучившись читать, писать и считать, оканчивали курс и поступали писарями в разные канцелярии, помощниками к архитекторам, учениками в аптеки и т. п. Вот откуда пошло звание аптекарского помощника, которое держится и до сих пор. Звание чертежника, или помощника архитектора, теперь уже исчезло. Всего цифирных школ было открыто до 1722 года около 42, но этим школам не суждено было упрочиться. Дальнейшему их развитию помешало открытие духовных школ. В 1721 году, когда был учрежден Синод, правительство распорядилось, чтобы были открыты школы при архиерейских домах для обучения детей духовенства. До смерти Петра таких духовных школ было открыто 46. Содержались эти училища на средства архиереев. Учителя для них набирались совершенно случайно, в лучшем случае это были воспитанники киевской или московской Славяно-греко-латинской академии, обыкновенно же учителями были сколько-нибудь образованные лица из местного духовенства. В зависимости от учителей была различна и программа духовных училищ — в лучшем случае программа их приближалась к программе московской Славяногреко-латинской академии, то есть когда проходились все свободные науки: грамматика, риторика, философия и богословие, а в худшем преподавание не шло далее грамматики. Наиболее известной духовной школой, где особенно хорошо было поставлено преподавание, была Новгородская духовная школа, в которой нашли приют братья Софроний и Иоанникий Лихуды (изгнанные из Славяно-греко-латинской академии). Но такие школы были исключением, в большинстве же случаев дело ограничивалось просто грамотностью — для поступления в священники или дьяконы большего и не требовали.

Ясно, какие последствия произошли от распространения духовных школ. Эти школы подорвали развитие прежних цифирных школ, в которых большую часть учащихся составляли дети духовенства. С открытием духовных школ цифирные быстро стали закрываться. К 1727 году их уцелело только 28, а учеников было около 500 человек, причем почти исключительно из детей приказных. К 1744 году, при Елизавете, цифирных школ оставалось уже только восемь, и из этих восьми три были соединены с гарнизонными школами, основанными при полках. Так светская всесословная школа, учрежденная Петром, оказалась недолговечной. Она оказалась не по плечу тогдашнему обществу, которое резко делилось на сословия. Благодаря этому и образование расслоилось: возникли сословные школы для дворян и для духовенства, а для простого народа особых школ и не оказалось.

Для насаждения низшего образования необходимы были средние учебные заведения, а для возможности их существования — высшие. Петр и задумал ввести в России высшее университетское образование, учредить в Москве общество ученых людей для разработки и усовершенствования наук и искусств, хотел для этой цели выписать знаменитых ученых из Западной Европы и дать им хорошее жалованье. Толчком к этому послужил газетный слух, что будто бы какому-то немцу Орфиреусу удалось устроить снаряд, осуществляющий perpetuum mobile (непрерывное движение). Петр был сильно заинтересован этим многообещающим открытием и обратился к знаменитому естествоиспытателю Христиану Вольфу с просьбой прибыть в Россию на каких угодно условиях и заняться усовершенствованием perpetuum mobile. Петр писал Вольфу и о своем намерении открыть для славного Российского государства «общество ученых людей, которые бы трудились над усовершенствованием наук и искусств». Но Вольф, зная, что perpetuum mobile осуществить нельзя, не захотел ехать в Россию и в ответном письме Петру деликатно дал понять, что для России полезнее распространять науку, а не разрабатывать ее, что более необходимо пригласить профессоров для чтения лекций, а для этого не нужно знаменитых ученых, которые к тому же и не поедут. В таком же смысле писал Петру и знаменитый философ Лейбниц, с которым он был знаком и вел переписку с 1711 года и который состоял у него советником на жалованье (получал 1000 рейхсталеров в год). Петр советы эти принял во внимание, но не отказался от прежней мысли, а решил открыть академию и сделать ее высшим ученым учреждением и высшим учебным заведением. В данном случае Петр оказался проницательнее двух великих ученых и понимал, что для того, чтобы насадить высшее образование, нужно поставить его в тесную органическую связь с движением науки. Высшая школа, по его мнению, должна не только учить, но и двигать вперед науку. Указом 27 января 1724 года Петр велел устроить Академию наук, где бы учили «языкам, наукам и знатным художествам». Академию предполагалось сделать таким учебным заведением, где бы профессора публично читали лекции, а с некоторыми учениками занимались особо, чтобы последние со временем сами могли обучать других первым основам знания, стараясь, чтобы от этого имели пользу вольные художества и мануфактуры. Академия по проекту разделялась на три класса: в первом классе предполагались четыре персоны, которые должны преподавать математику, астрономию, географию, навигацию и механику; во втором, физическом классе — тоже четыре преподавателя: анатомии, химии, физики, теоретической и экспериментальной ботаники; в третьем классе три персоны должны были преподавать элоквенцию, то есть красноречие (преподавал Василий Кириллович Тредиаковский), древности, древнюю и новую историю, натуральное и публичное право, политику, этику и экономию. Академики должны были следить за текущей научной литературой, каждый из них должен был написать свой курс по-латыни и перевести его на русский язык. При Академии предполагалось устроить библиотеку и «натуральных вещей камеру», то есть музей естественных наук. Это все и осуществилось впоследствии, когда возникла Академия наук. Академия должна была также иметь своего живописца и гравировального мастера. И в настоящее время это также нашло себе осуществление: издания Академии наук отличаются и с технической стороны удивительным совершенством. Три раза в год в Академии должны были происходить публичные ассамблеи, на которых один из академиков должен был читать речь. На содержание Академии наук были назначены доходы с Нарвы, Пернова, Аренсбурга, Дерпта и других городов, всего около 25 тысяч рублей в год. Но предполагалось, что этих средств будет недостаточно, а потому проект разрешал учителям читать партикулярные лекции, то есть давать частные уроки. Академики должны были обучать студентов, а студенты — учеников гимназии, которую предполагалось открыть при Академии. Это осуществилось при открытии Московского университета: при нем были открыты две гимназии, причем гимназистов бывало больше, чем студентов. Число гимназистов нередко доходило до 3 тысяч, а студентов, особенно в первые годы по открытии университета, едва ли было более сотни, и все они должны были быть преподавателями и воспитателями в гимназиях и лишь в свободное от этих занятий время сами занимались науками. Таким образом, в университете были как бы организованы дополнительные занятия для преподавателей. Петр не дожил до открытия Академии, все проекты пришлось выполнять уже Екатерине I, но Академия все-таки — создание Петра, и она действительно сделалась у нас рассадником науки и высшего образования.

Учреждением школ не ограничились меры Петра по распространению в России знания и просвещения. Вскоре после своего возвращения из-за границы и позже он лихорадочно принимается за организацию переводов, приказывает издать учебники и руководства по языкам и другим предметам. Переводы обыкновенно давались лицам, получившим образование в киевской академии, Славяно-греко-латинской (где преподавались языки: латинский, греческий и польский), но и они не всегда могли справиться со своей задачей: часто переводчик либо худо знал иностранный язык, либо не знал науки, но Петр не стеснялся такими пустяками и приказывал переводчику либо учить язык, либо науку. Большей частью Петр приказывал переводить книги по прикладным наукам, которые ему были нужны больше всего, но при этом надо сказать, что он чужд был исключительности и приказывал иногда переводить сочинения, имевшие чисто теоретический интерес, расширявшие умственный кругозор читателя. Вот примеры таких сочинений: 1) «Введение во всякую (то есть во всеобщую) историю» Самуила Пуффендорфа, 2) «Феатрон или позор исторический» (то есть зрелище историческое), 3) «Церковные летописи» Барония — то есть изложение событий из истории Римско-католической церкви в Средние века, 4) «Гистория о разорении Иерусалима Титом и о взятии Константинополя турками». Кантемир по приказанию Петра составил «Систему или состояние магометанской религии», то есть изложение вероучения мусульман; последнее имело и некоторый практический интерес, потому что на территории России жило много мусульман. Австрийский выходец Савва Лукич Рагузинский-Владиславич (или просто Владиславич) перевел сочинение рагузинского архимандрита Мавро Урбино «Историческое начало имени, славы и расширения народа словенского». Это первое сочинение, в котором намечались панславистские идеи, то есть идеи о возможности и желательности национального и политического объединения славян и о великих результатах этого объединения в случае, если бы оно было осуществлено. Интерес к славянству возник у Петра, вероятно, под влиянием сношений с балканскими народностями во время турецкой войны. Заботясь о введении между русскими людьми приемов европейского обращения, Петр приказал напечатать книгу «Юности честное зерцало, или Показание житейского обхождения», в которой излагались правила о том, как вести себя в обществе, и которая выдержала столько изданий, как никакая другая книга при Петре.

Стараясь расширить умственный кругозор русского общества путем распространения сведений о западноевропейской жизни, Петр не оставил без внимания и историю своей страны.

Одной из существенных задач Петра было собирание и распространение среди русских людей научных сведений о своем собственном отечестве. Лейбниц советовал Петру снаряжать ученые экспедиции для географических и физических открытий, указывая, в частности, на необходимость решения вопроса о том, соединяется ли Северо-Восточная Азия с Америкой; он же дал совет собирать и охранять письменные и вещественные памятники древности. Петр внял советам Лейбница и в 1720 году разослал учеников Петербургской морской академии по губерниям для составления географических карт, предписав губернаторам оказывать им всякое содействие и наблюдать, чтобы они не уклонялись от своих прямых задач. Законченные работы приказано было присылать в Сенат. Результаты этой командировки были очень важны, но Петр не дожил до их опубликования. Уже после его смерти на основании работ учеников Морской академии был составлен атлас, изданный в 1799 году Академией наук, это был первый географический атлас, составленный русскими людьми. Для решения вопроса о соединении Азии и Америки Петр отправил на восток Евреинова и Лужина, которые, при содействии шведского пленника Буша, посетили Камчатку, Охотское море, плавали между Курильскими островами, но из-за бурь и льдов не решили поставленной им задачи. Незадолго до своей смерти Петр снарядил другую экспедицию под начальством капитана Беринга, которому удалось пройти через пролив, отделяющий Азию от Америки, этот пролив до настоящего времени сохраняет название Берингова, хотя и не совсем справедливо, так как еще в XVII веке через него прошел сибирский казак Семен Дежнев. Одновременно с Берингом Петр отправил в Сибирь Мессершмидта с археологическими и естественно-научными целями. Этот ученый ни слова не понимал по-русски, объяснялся через переводчика и все-таки, несмотря на страшные затруднения, нашел и привез в Петербург голову мамонта, два рога, часть зуба и кость ноги, а также китайские, монгольские и тунгусские рукописи. Все это сделалось достоянием Кунсткамеры Академии наук.

Петр исполнил заветы своих ученых корреспондентов и относительно сохранения памятников прошлого и позаботился о приведении в известность памятников русской истории. В 1720 году предписано было губернаторам, вице-губернаторам и воеводам собрать из монастырей и церквей старинные грамоты, исторические рукописи и церковные старопечатные книги, осмотреть их, разобрать, снять копии и списки прислать в Петербург. Это было наивное распоряжение, и, конечно, оно не было исполнено: власти не умели справиться с поставленной задачей и не имели на это времени, к тому же сама переписка старопечатных книг была делом бесполезным. Тогда Петр в 1722 году обратился к духовенству и приказал из всех епархий и монастырей переслать в Синод все рукописи, заключавшие в себе летописи, степенные книги, хронографы и т. п.; для переписки этих книг предположено было устроить особую канцелярию. Это была уже практическая мера, но она не привела ни к каким результатам: духовенство не присылало книг, отговариваясь их отсутствием. Позаботился Петр также и о том, чтобы его собственные деяния дошли до потомства: по окончании шведской войны Петру пришла мысль составить историю отношений России и Швеции. И вот он, назначив для исторических занятий субботы, сам стал переписывать в хронологическом порядке все военные события и известия. Но вы знаете, что Петр не мастер был писать, а потому он скоро охладел к работе и поручил ее барону Гюйсену, затем вице-канцлеру Шафирову и, наконец, Феофану Прокоповичу. Петр желал, чтобы эта история еще при жизни государя «в совершение пришла». Таким путем коллективного творчества возникла «История Свейской войны» — один из самых важных памятников деятельности Петра Великого, самый важный источник по истории петровского царствования, особенно ценный тем, что был составлен самим Петром и его ближайшими сотрудниками.

В Древней Руси духовное руководство обществом принадлежало церкви. Теперь его взяла в свои руки светская власть, и это, в свою очередь, заставило Петра принимать решительные меры к тому, чтобы не встретить противодействия своей политике со стороны церковной власти. Петр делал все для того, чтобы направить жизнь церкви в ту же колею, по которой пошла мирская жизнь.

Русская церковь до Петра имела сильную и авторитетную власть в лице патриарха, которая конкурировала с царской и сдерживала и ограничивала ее. Не только Алексей Михайлович, но и сам Петр лично испытал на себе неудобства подобной власти. Патриарх Адриан не одобрял Петра за увлечения его западноевропейскими обычаями и глухо противодействовал его нововведениям. Когда в 1700 году Адриан скончался, Петр решил не иметь больше патриарха. Он уничтожил Патриарший приказ, распределив все его дела по отдельным ведомствам, и назначил блюстителем патриаршего престола рязанского митрополита Стефана Яворского. Стефан Яворский был родом малоросс, он был человек очень просвещенный: воспитание получил в Киевской академии и в иезуитских коллегиях. Петр рассчитывал на то, что он не будет ему мешать в преобразовательной деятельности, но его расчеты не оправдались. Стефан Яворский по своим убеждениям склонялся больше к католичеству и был против увлечения протестантскими идеями, которые получили у нас при Петре широкое распространение — образовалась даже целая группа сочувствующих протестантизму во главе с неким Тверитиновым. Яворский написал сочинение «Камень веры», направленное против Тверитинова и его товарищей, но в этом сочинении он не пощадил и Петра, не щадил он Петра и в своих проповедях, которые все наполнены были прозрачными намеками на Петра и его жизнь. И общие выводы, к которым приходил Яворский после своих наблюдений над русской жизнью, были неутешительны. «Русское государство, — писал он, — подобно рыбе начинает загнивать с головы». Все эти осуждения Яворский умел высказывать так ловко, что они не раздражали Петра; он даже любил назначать Яворского на такие должности или дела, которым тот не сочувствовал: например, Яворский не сочувствовал учреждению Синода, а Петр назначил его там президентом. Зато Феофан Прокопович всецело поддерживал Петра в его начинаниях. Его перу, как полагают, принадлежит «Молот на камень веры» — сочинение, исполненное выпадов по адресу католицизма. На архиерейские места Петр вообще назначал главным образом малороссов, как более образованных и не зараженных предрассудками людей. В 1701 году был посвящен в Ростове известный митрополит Димитрий (впоследствии святой), сибирским митрополитом назначен Филофей Лещинский, а архиепископом Новгородским — Феофан Прокопович. Из великорусских митрополитов приятное для Петра исключение представлял Митрофан Воронежский. Это был один из тех немногих людей, которые понимали Петра и сочувствовали ему.

Противодействие петровским новшествам шло главным образом от низшего духовенства, и Петр принимал меры, чтобы поднять его умственный уровень, запретив ставить на священнические места невежественных людей.

Петр ревностно стремился также искоренить из практики церковной жизни то, что было следствием замкнутости и невежества. Прежде при переходе иноверцев в православие их перекрещивали, но во второй половине XVII века русская церковь перестала смотреть на иноверцев как на нехристиан: перестали требовать перекрещивания от католиков. Петр по этому поводу послал запрос к константинопольскому патриарху Иеремии. Патриарх отвечал, что перекрещивать не следует, а нужно только совершать над ними таинство миропомазания. Руководясь объяснениями константинопольского патриарха, Петр издал указ, которым устанавливалось: иноверцев при переходе в православие только миропомазывать, а не перекрещивать. Раз католики и лютеране были признаны церковью христианами, логически должна была вытекать возможность заключения браков между православными и иноверцами — и действительно, Синод разрешил такие браки, ссылаясь в доказательство на древнее время, когда были возможны браки даже между христианами и язычниками. Все эти меры имели весьма большое принципиальное и воспитательное значение для народной массы — так они отучали ее от враждебного отношения к иноверцам.

К этому же ряду мер нужно отнести заботы Петра об искоренении суеверий. В 1715 году царским указом было объявлено, что в церкви Исаакия Далматского плотничья жена Варвара Лонгинова во время богослужения кричала, что она испорчена, а потом призналась, что кричала нарочно, чтобы оговорить по злобе плотника (своего мужа), который побил ее деверя. Это дало повод Петру, чтобы приводили всех кликуш, перед которыми народ испытывает суеверный страх, в приказ, где должны были приводить их в чувство. Действительно, на истеричек часто приходится действовать угрозами — на них это оказывает благотворное влияние. Архиереям приказано было смотреть, чтобы не было потачки кликушам, чтобы невежды не почитали ложных мощей, не боготворили икон, а ханжи не вымышляли ложных чудес. В 1722 году велено было за распространение каждого нового суеверия и вымышления ложного чуда вырезать ноздри и ссылать на каторжные работы. Стремясь к повышению религиозного чувства в народе, Петр указом 30 апреля 1722 года запретил освящать храмы в честь икон Богородицы. Затем, русские люди издавна имели обычай приносить в церковь и молиться своим иконам, то есть как бы иметь в церкви своих божков; по этому поводу нередко случались нелепые недоразумения: случалось, например, что кто-нибудь молился по ошибке или по рассеянности на чужую икону, тогда тот, кому принадлежала икона, начинал выражать свое неудовольствие, потому что предполагал, что тогда милости от Бога будут направляться не по адресу. В 1723 году Петр запретил приносить в церкви свои иконы, а имевшиеся приказал разобрать по принадлежности; вместе с этим было запрещено украшать иконы драгоценными камнями, лентами, привешивать к иконам монеты и золотые и серебряные вещи, так как все это напоминало идолопоклонство. Последнее запрещение не исполнялось, так что позже Петру III пришлось издавать указ с теми же запрещениями. Несмотря на это, обычай навешивать на иконы драгоценности держится и до сих пор.

Для ознакомления русских людей с сущностью христианской религии, в отличие от обрядовой стороны, Петр приказал написать книгу «Разница Закона Божия и обрядов», а в 1723 году, к великому соблазну русских людей, приказал издать «лютеранский и кальвинский катехизис» для ознакомления с чужими верами.

Так многообразными мерами Петр стремился к просвещению своего народа. Его можно назвать первым представителем просвещенного абсолютизма в России.

Результаты всех распоряжений Петра были невелики, но Петр положил начало просветительной политике, показал пример, указал путь, на который некоторые из его последователей и вступили с большим или меньшим успехом.

В дальнейшем изложении нам предстоит обратить внимание на реформу государственного управления во второй половине царствования Петра Великого.

Во второй половине своего царствования Петр поставил для своей деятельности самые сложные и разнообразные задачи: он уже не довольствовался одним устройством армии по западноевропейскому образцу, созданием флота и финансовыми мероприятиями для увеличения доходов казны, а принимал меры к улучшению и развитию промышленности и торговли и к духовному просвещению своего народа. Петр глубоко проникся и глубоко сочувствовал идеям просвещенного абсолютизма и пытался решительно все перестроить в своем государстве, в корне перевоспитать свой народ. Этими стремлениями проникнуты все петровские указы, мотивированные разъяснением причин и целей предпринимаемых мер, а иногда энергичными угрозами. Но всего этого было мало до тех пор, пока оставалась без изменения организация государственных учреждений. Между тем в этом отношении дело обстояло крайне неудовлетворительно. Для успешного сбора денег и рекрутов Петр организовал областные губернские учреждения, которые отняли у приказов большую часть их дел. В самом непродолжительном времени Россия оказалась с авторитетными правительственными наместниками в провинции и без сильной власти в центре — уцелевшие приказы превратились в местные учреждения Московской губернии. Такой порядок вещей должен был привести к нежелательным последствиям, и Петр поспешил сосредоточить центральную, административную и исполнительную власть в Сенате. В нем как бы слились все центральные учреждения, не было решительно никакой отрасли государственного управления, которая бы не входила в состав сенатской компетенции. «Все на вас положено, все у вас в руках», — неоднократно заявлял Петр в своих указах Сенату. Сенат ведал все дела внутренней политики: контролировал повсеместно администрацию, заботился об удовлетворении нужд армии и флота, о снабжении армии провиантом и фуражом, о наборе рекрутов, о службе и обучении шляхетства, о сборе и доставке в казну податей, о чиновниках; он же ведал торговые дела, монетное дело и покровительствовал всякого рода промышленности; на Сенате лежали полицейские заботы о благоустройстве и безопасности и о мерах против пожаров, заразных болезней и разбоев; на его же попечении лежали заботы о школах и о духовных делах, о просвещении вообще; он должен был заботиться о постройке городов, каналов и дорог, ведать почтовое дело; в качестве высшей апелляционной инстанции Сенат решал множество судебных дел (все его решения не подлежали обжалованию государя, исключая те случаи, когда Сенат отказывался решать дело или когда при рассмотрении дел Сенатом было совершено явное нарушение закона); в отсутствие государя Сенат своей властью обсуждал и издавал законы; мало того, Сенат вел отчасти даже дела внешней политики, сносясь с иностранными государствами через коллегию иностранных дел и непосредственно через русских посланников. При сложности своих обязанностей Сенат не мог выполнять их удовлетворительно, а Петр, занятый трудной борьбой со Швецией и Турцией, не мог заметить эти недостатки управления. Когда по окончании шведской войны прекратились чрезвычайные обстоятельства, в которых находилась Россия, и Петр стал принимать более деятельное участие в государственном управлении, он не мог не заметить недостатков существовавшего порядка, не мог не убедиться в необходимости центральных учреждений помимо Сената. При высшем учреждении накопилось огромное количество дел, с которыми невозможно было управиться, необходимы были вспомогательные органы центрального управления. Такими органами и являлись коллегии.

Глава двадцатая

Выше мы упоминали о преобразовании управления при Петре Великом: чтобы облегчить сбор денег и рекрутов, Петр решил централизовать местное управление, которое представляло то неудобство, что территориальные единицы административного деления были очень небольшие; вследствие этого правительству приходилось иметь дело со многими агентами, а в таких случаях дело обычно не спорится. Петр решил поделить государство на восемь губерний с губернаторами во главе. Тогда центральное управление отчасти разгрузилось, но вместе с тем почти нарушилось единство России, тем более что в первое время не было еще общего руководящего учреждения, каким явился впоследствии Сенат. Сенат объединял и руководил деятельностью губернаторов. Компетенция Сената была очень обширна: и военное, и финансовое, и морское дело, и отчасти законодательство — все было в руках Сената. За время, пока продолжалась война, Петр не замечал неудобств новой системы управления. Когда же бурное время прошло и Петр стал больше времени посвящать управлению государством, он понял, что сосредоточение всех дел в руках одного учреждения неудобно, и стал приходить к мысли о необходимости дать Сенату вспомогательные органы. Иностранцы давно уже советовали Петру учредить коллегии для заведования различными отраслями управления. В 1715 году Петр уже серьезно обдумывал учреждение коллегий: в его записной книжке сохранилась собственноручная заметка от 23 марта «о коллегиях к соображению», в которой перечислены шесть коллегий, подлежащих введению в России: 1) Юстиц-коллегия, 2) Коллегия иностранных дел, 3) Адмиралтейств-коллегия, 4) Кригс-коллегия (военная), 5) Камер-коллегия и 6) Коммерц-коллегия. Решив взамен прежних приказов учредить коллегии для отправления отдельных функций управления, Петр начал собирать материалы для проведения реформы в жизнь. С этой целью был командирован в Швецию (потому что новые учреждения предполагалось организовать по образцу шведских) Генрих Фик. Через 2 года (в 1717 году) Генрих Фик вернулся из Швеции и привез с собой несколько сот регламентов и разных ведомостей. Петру очень понравилось иноземное делопроизводство своей отчетливостью и ясностью: все было предусмотрено и строго определено формой и давало возможность легко изучить дело по документам и облегчало розыск нужных бумаг. Кроме Фика к делу реформы был привлечен Петром барон Люберас. Для работы в новых учреждениях нужны были опытные бюрократы. Петр и поручил Люберасу вывезти из Германии нужных людей. Люберас исполнил это поручение и, кроме того, составил общий очерк учреждения коллегий и подал 28 проектов уставов и регламентов для их руководства. Так исподволь подготавливалась реформа. В 1717 году было определено количество коллегий; в том же году Петр назначил коллежских президентов и вице-президентов. В 1718 году был определен особым указом способ устройства коллегий, в 1719 году были составлены некоторые из регламентов коллегий, наконец, в 1720 году был издан генеральный регламент об устройстве коллегий.

Каждая коллегия состояла из присутствия и канцелярии. В состав присутствия входили: президент, вице-президент, четыре коллежских советника и четыре коллежских асессора. (Эти названия, теперь ничего не значащие, тогда, как видите, имели свой смысл.) Президент назначался государем, вице-президент — Сенатом с утверждением государя, и, наконец, советники и асессоры назначались Сенатом по представлению коллегии, так что коллегии были самопополняющимися учреждениями. Президент руководил коллегией, исполнял обязанности председателя и имел право доносить Сенату о злоупотреблениях членов коллегии и их неспособности к отправлению возложенных на них обязанностей и о назначении других на их место, иначе говоря, президенту принадлежала «верховная дирекция» в учреждении.

Канцелярия коллегии состояла из секретаря, регистраторов, протоколистов, актуариуса, иногда переводчика и низших канцелярских служителей: а) канцеляристов, более или менее самостоятельных чиновников, и б) копиистов, то есть каллиграфов, простых переписчиков бумаг. Секретарь подготавливал доклады для присутствия, участвовал в заседаниях без права голоса, принимал прошения от челобитчиков и наблюдал за деятельностью канцелярских чиновников. Регистратор вел запись входящих и исходящих бумаг; протоколист, или нотариус, вел протоколы заседаний присутствия; актуариус хранил бумаги, отвечал за их целость; переводчик переводил бумаги, написанные на иностранных языках, на русский язык; низшие канцелярские служители работали под наблюдением секретаря.

Всех коллегий первоначально было учреждено девять. Три коллегии государственные: Чужестранных дел, Военная и Морская; три финансовые: Камер-коллегия, ведавшая государственные доходы, Штатс-контор-коллегия, или просто «контора», ведавшая государственные расходы, и Ревизион-коллегия (современный «государственный контроль»), проверявшая доходы и расходы и наблюдавшая за делами Камер- и Штатс-коллегий; затем были еще Коммерц-коллегия, ведавшая торговлей, Берг- и Мануфактур-коллегия, то есть ведомство горнозаводской и фабричной промышленности, и одна судебная, или Юстиц-коллегия.

Дела в коллегиях решались по строго определенному порядку. Прежде всего в присутствии должны были слушаться дела государственной важности, «интересные» дела, по терминологии того времени (то есть такие, в которых были замешаны интересы казны), а затем частные дела. На решение государственных дел полагался недельный срок, а для частных — шестимесячный. По окончании прений присутствие приступало к баллотировке, причем младшие члены подавали голоса раньше старших, чтобы начальство не имело возможности оказывать давление на их совесть. Приговор составлялся по большинству голосов, а при равенстве их голос председателя давал перевес. Всякий член, в случае разногласия с большинством, имел право требовать занесения своего мнения в протокол.

Учреждение коллегий было одним из главнейших проявлений общего стремления Петра превратить Россию в настоящее регулярное европейское государство. В отличие от прежних приказов с запутанным ведомством, учреждавшихся случайно, по мере надобности, и ведавших либо часть государства по всем делам, либо все государство по известной части дел, вместо этой груды учреждений, напоминающих коралловую постройку, Петр хотел создать правильный государственный механизм, все части которого находились бы в соответствии между собой и, не препятствуя совместной работе всех, приводили бы одна другую в действие — коллегии должны были охватить все области государства, каждая по своему роду дел.

С учреждением коллегий старые приказы должны были прекратить свое существование, но есть пословица — «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается», и при Петре отдельные пестрые учреждения удержались довольно долго — долго ему не удавалось уничтожить обособление отдельных ведомств и свести их в стройную систему.

Не удалось, например, Петру уничтожить обособление церковного ведомства. В 1720 году Петр отобрал было все монастырские вотчины и ведение их поручил коллегиям, но уже 14 февраля 1721 года Святейший синод подал доклад государю, в котором высказывался за возвращение церковного достояния, ссылаясь на то, что «от гражданских правителей вотчины пришли в скудость и нищету». Петр должен был уступить. Монастырская коллегия была подчинена Синоду. В 1724 году монастырские и патриаршие вотчины были переданы в ведение Синодального правительства камер-конторы, впоследствии Экономической коллегии Синодального управления, а с 1727 года для наблюдения были разосланы по имениям комиссары Синодальной команды.

С другой стороны, сохранялось еще обособление городского и сельского управления.

Стройность и единство системы нарушало также учреждение Главного магистрата. В конце XVII века Петр учредил Бурмистерскую палату, которая с учреждением губерний, как мы знаем, превратилась в Ратушу города Москвы. Но Петр не отказался от идеи объединить и все российское купечество, или, как он говорил, «рассыпанную российского купечества храмину собрать воедино». В 1720 году он учредил в Петербурге Главный магистрат для управления городским сословием. В 1721 году Главному магистрату был дан регламент, в котором были изложены основания городского устройства. Все купцы в финансовых делах находились в ведении магистрата, а не губернатора. Главный магистрат стал как бы десятой коллегией, он ведал по всем делам городской класс.

Кроме этого, с учреждением коллегий в 1724 году сборы с дворцовых волостей были поручены не Камер-коллегии, а Дворцовой канцелярии. Сборы церковные поручены были Экономической коллегии Синодального управления, а сборы с города — Главному магистрату.

Под конец царствования Петра создалось еще одно территориальное учреждение местного характера. До 1722 года малороссийский гетман мало зависел от контроля великорусских чиновников; в 1722 году была учреждена особая Малороссийская коллегия.

Учреждение коллегий должно было непременно отразиться на положении Сената. Сенат раньше совмещал в себе все административные, судебные и частью законодательные функции, коллегии же по первоначальной идее должны были быть придаточными при Сенате учреждениями, с помощью которых осуществлялось разделение труда между сенаторами, поэтому всякий сенатор был президентом коллегии и президент коллегии eo ipso становился сенатором. Сенат стал, таким образом, собранием президентов коллегий. Но скоро Петр увидел, что «сие сначала не осмотря учинено, что ныне исправить надлежит». Оказалось, что председатели коллегий не имели возможности ездить в общие заседания, то есть заседать в качестве сенаторов, и вследствие этого приходилось рассылать дела сенаторам на дом, чтобы собрать их мнения и отобрать подписи. Кроме того, выяснилась необходимость, чтобы члены Сената были поставлены над коллегиями «яко свободные от них, а ныне сами будучи во оных, как могут сами себя судить?», На основании этих соображений указом 22 января 1722 года Петр вывел президентов коллегий из Сената. Сенаторы должны были назначаться особо из чинов первых трех классов и должны были приносить особую, сочиненную Петром на этот случай присягу. Коллегии, таким образом, были оторваны от Сената, перестали быть его придатками. Но Петр не выдержал в этом отношении последовательности и приказал президентам трех государственных коллегий (Чужестранных дел, Военной и Морской) присутствовать в Сенате. В 1722 году коллегии сделались подчиненными Сенату учреждениями, стали посредниками между Сенатом и губернаторами. Конторы губерний при Сенате и комиссары были упразднены.

Для приема жалоб на коллегии Петр еще в 1720 году назначил при Сенате «знатную персону». В 1722 году была учреждена должность рекетмейстера. В его обязанности входил прием жалоб на коллегии и доклад по ним Сенату, если же из поданных жалоб рекетмейстер убеждался в наличии злоупотреблений со стороны коллегий, то должен был доносить об этом непосредственно самому государю. При рекетмейстере состояла особая канцелярия как часть сенатской.

В 1722 году возникла при Сенате и должность герольдмейстера, и при нем контора. Еще при первоначальном учреждении Сената Петр упразднил Разрядный приказ, в котором велись записи служебных назначений, наград и перемещений, и велел быть разрядному столу в Сенате. К Сенату, таким образом, перешли писание в чины, назначение на должности, списки служащих, дела по службе и наблюдения за неукоснительным отправлением службы. В 1722 году этот разрядный стол превратился в герольдмейстерскую контору.

К 1722 году относится и установление при Сенате чрезвычайно важного института прокуратуры. Я говорил вам, что для надзора за деятельностью государственных учреждений была учреждена должность фискалов, которые должны были доносить о казнокрадстве, взяточничестве и хищениях должностных лиц и возбуждать негласные дела, «которые не имеют челобитчиков о себе». При Сенате состоял генерал-фискал с четырьмя помощниками, в губерниях — провинциал-фискал с тремя помощниками, а во всяком городе — два или три городовых фискала. Эти органы надзора скоро оказались неудовлетворительными, так как фискалы реагировали только на совершенные служебные преступления, а не предупреждали их. Нужда в органах, которые заботились бы и о предупреждении злоупотреблений, и заставила Петра Великого перенести на русскую почву французский институт прокуратуры, деятельность которого ему пришлось наблюдать во время второго своего путешествия за границу.

Петр учредил институт прокуратуры указом 12 января 1722 года. Во главе прокуроров был поставлен генерал-прокурор, его помощником был обер-прокурор — оба они назначались государем. В ведении генерал-прокурора находились прокуроры при коллегиях и надворных судах, которые избирались генерал-прокурором и утверждались Сенатом. Генерал-прокурор был «оком государевым» и «стряпчим о делах государственных», то есть защитником государственных интересов. В качестве «ока государева» он должен был смотреть за сенатской канцелярией, «чтобы не на столе только дела вершались, но самым действом по указам исполнялись», то есть чтобы сенатские постановления не валялись подолгу в канцелярии, а отсылались немедленно в надлежащие места для исполнения. Все дела, поступившие в Сенат, проходили через руки генерал-прокурора и им вносились на обсуждение Сената. Прокурор же созывал чрезвычайные и общие сенатские заседания, руководил прениями, ставил вопросы на баллотировку — словом, играл роль председателя, наконец, ему принадлежало право протестовать против сенатских постановлений и доносить государю о неправильности действий сенаторов. Генерал-прокурору принадлежало также право законодательной инициативы: он мог возбуждать вопросы об издании новых законов. Генерал-прокурор обязан был объявлять Сенату «слово государя» и представлять последнему сенатские доклады, рапорты и мемории.

Что касается компетенции Сената, то и она в конце царствования Петра Великого подвергалась некоторым изменениям. Петр учреждал Сенат для руководства делами государственного управления в свое отсутствие. Во время частых отлучек Петра в первую половину царствования Сенат заменял личность государя, и до 1722 года он пользовался даже правом издавать законы в отсутствие государя. Сенат очень широко пользовался своим правом и приостанавливал даже именные указы Петра. Так, Сенат взял в свои руки Поместный приказ, подчинявшийся до того московскому губернатору, уничтожил Ямской приказ, передал «розыскные дела» (то есть дела по политическим преступлениям) в ведение Преображенского приказа, разрешил рубку дуба в Сибири, в Архангельской губернии и Уфимской провинции вопреки именному указу Петра 1719 года, так как, по мнению Сената, запрещение рубки леса тяжело отзывалось на материальном благосостоянии жителей.

После Ништадтского мира прекратились частые отлучки Петра из столицы, и он мог принимать более деятельное участие в государственном управлении, поэтому в 1722 году последовал указ, которым ограничивалось прежнее законодательное право Сената. Сенат имел право в отсутствие государя издавать указы и чинить по ним исполнение, но не мог их печатать, «ниже утверждать по тех мест, — читаем мы в указе, — пока от нас оный апробован, напечатан и к регламентам присовокуплен будет». Другими словами, у Сената было отнято право законодательной санкции. Но все же Сенат принимал участие в законодательстве как законодательно-совещательное учреждение: он возбуждал вопросы об отмене старых законов, об издании новых, или по собственному усмотрению, или по представлению коллегий, он составлял и обсуждал проекты законов, и на его обязанности лежала публикация утвержденных государем законов.

С 1711 по 1714 год Сенат находился в Москве, переселяясь по временам в полном составе или частью в Петербург, с 1714 года он имел постоянное местопребывание в Петербурге и приезжал в Москву только на время, где осталась канцелярия Сенатского управления. В 1722 году в Москве были учреждены сенатские конторы, каждая с одним сенатором и двумя асессорами. Целью учреждения этих контор было облегчение сношений Сената с провинциальными учреждениями и решение мелких текущих дел.

В такой вид вылилось центральное управление при Петре Великом, после всех перестроек, надстроек, поправок и дополнений.

Заимствуя из Швеции образцы центральных учреждений, Петр силой вещей вынужден был соответственно им перестроить и местное управление. По шведской системе центральные органы управления находились в тесной связи с областными; нельзя было ввести одни центральные учреждения, не заимствуя областных, потому что только правильная деятельность областных учреждений давала содержание деятельности учреждений центральных.

Тот же самый Фик, который составлял проект центральных учреждений, представил описание шведского местного управления, в котором параллельно с шведскими губернскими должностями указывал на соответствующие им русские губернские власти. По этому вопросу Фик представил в Сенат доклад. С осени 1718 года по докладу Фика Сенат начал обсуждать перемены местных учреждений, а в ноябре того же года они были выработаны и утверждены. В 1719 году новые учреждения были введены в Петербургской, а в 1720 году — в остальных губерниях.

Новая система областного управления вводила и новое административное деление.

В 1708 году, как мы знаем, Петр разделил всю Россию на восемь губерний, но на практике оказалось, что эти административные единицы слишком велики и неудобны для управления. В 1715 году все губернии были поделены на доли под управлением ландратов; на каждую долю было положено приблизительно 5500 дворов. Вот эти-то доли по новой реформе и были заменены провинциями по пять на каждую губернию.

Главным правителем провинции был воевода. Обязанности воеводы были чрезвычайно обширны: на нем лежало наблюдение за безопасностью и благоустройством провинции, ему было поручено следить за соблюдением законов и надзирать над всеми органами провинциального управления. В качестве лица, которому поручено было наблюдение за безопасностью провинции, воевода должен был заботиться о хорошем содержании крепостей, о расквартировании и продовольствии войск, должен был бороться с шпионством, нищенством, бродяжничеством, воровством и пр. Хотя воевода не имел права вмешиваться в отправление правосудия, но он мог пресекать судебную волокиту, должен был отсылать к суду вовремя тяжких преступников и вовремя приводить в исполнение судебные приговоры. На воеводу были возложены также заботы о развитии торговли, промышленности и просвещения; особенное внимание он должен был обращать на города, чтобы там процветали рукоделия и мануфактуры. Заседал провинциальный воевода в особом присутственном месте, которое носило название «провинциальной канцелярии».

На практике воевода действовал не один, а стоял во главе целого ряда учреждений и властей, существовавших в провинции. Прежде всего в некоторых значительных пунктах, опасных в военном отношении, были поставлены коменданты и обер-коменданты, которые заведовали крепостями и гарнизоном и подчинялись губернатору. Для финансового управления во всех провинциях были созданы три должности, кроме воеводы: камерир, рентмейстер и провиантмейстер.

Камерир поставлен был в зависимость от Камер-коллегии и заведовал государственными приходами, надзирал за всеми сборами, получал и проверял отчеты от местных властей и отсылал их на рассмотрение Камер-коллегии и Штатс-конторы. Кроме этого, он наблюдал за казенными подрядами, заведовал государственными имуществами, отдавал на откуп разные казенные статьи и надзирал за хозяйством местных общественных учреждений. Камерир заседал в особом присутственном месте, называвшемся «земской конторой».

Получая и проверяя отчеты и счеты, камерир не имел права получать деньги и расходовать их. Деньги получал и хранил в особой земской казне (рентерее) рентмейстер; расходы же велись только по особым ассигновкам, выданным из центрального учреждения — Бург-коллегии.

Провиантмейстер заведовал казенными хлебными магазинами в провинции. Дело в том, что при Петре значительная часть казенных сборов поступала натурой, а так как казне все равно надо было покупать хлеб для армии, то он и ссыпался в особые казенные магазины.

Каждая провинция по новой реформе была разделена на округа, которые назывались дистриктами. Эти дистрикты большей частью совпадали со старыми уездами. Во главе дистрикта поставлен был земский комиссар, до 1724 года бессрочно назначаемый Камер-коллегией, а с 1724 года избираемый дворянами. Земский комиссар совмещал в себе в уезде функции воеводы, рентмейстера, камерира и провиантмейстера. Он собирал подати с уезда, которые записывались земским писарем в приходную книгу. По истечении месяца денежную наличность он отправлял в рентерею, в провинциальное казначейство, с отчетом о приходах и расходах собранных сумм, представляемых в земскую контору. По истечении года он должен был представить годовой отчет. Кроме этого, земский комиссар следил за правильным исполнением рекрутской, постойной и других повинностей, за исправным состоянием дорог, принимал меры против беглых и разбойников, заботился о насаждении добрых нравов и о распространении просвещения, о том, «чтобы подданные при всех случаях страху Божию и добродетели, к добрым поступкам, правде и справедливости ко всем людям тако-ж к подданнейшей верности и покорности Его Царскому Величеству обучены и наставливаны были; тако-ж чтобы они своих детей в таких добрых порядках воспитали, а сколь возможно читанию и письму обучали, к тому ж никому ни какого плутовства, татьбы, обмана, богохуления и прочих всяких грехов не попускать, но отдать таких немедленно к суду». Конечно, на деле земский комиссар едва успевал справляться с земскими сборами, да и то с помощью военных отрядов, расставленных по округам. Другими словами, на земском комиссаре лежала не только полиция безопасности, но и полиция нравов.

Мы рассмотрели постановку администрации в провинции и в дистрикте. Теперь посмотрим, в чьих руках находился суд.

Познакомившись со шведским государственным устройством, Петр проникся симпатией к отделению суда от администрации. В 1719 году новое судебное устройство было введено в жизнь и приняло следующий вид: вся территория России разделялась в судебном отношении на округа, приписанные к своему надворному суду, который являлся высшей областной судебной инстанцией. Пять судебных округов совпали с пределами губерний: Московской, Нижегородской, Казанской, Киевской и Азовской. Три губернии (Петербургская, Смоленская и Сибирская) оказались слишком обширными для судебных округов, и в них было учреждено по два округа. В Петербургской губернии были учреждены Петербургский и Ярославский округа; в Смоленской — Рижский и Смоленский; в Сибирской — Тобольский и Енисейский для Западной и Восточной Сибири. В Архангелогородской и Астраханской губерниях совсем не было надворных судов.

Надворные суды были коллегиального устройства и состояли из президентов, вице-президентов и обыкновенно из шести надворных советников. Председателями надворных судов со званием президентов и вице-президентов в большинстве случаев были провинциальные начальники, губернаторы, вице-губернаторы или местные воеводы. В данном случае назначением губернатора и воеводы председателем суда нарушался принцип отделения суда от администрации. Но Петр исходил здесь из того соображения, что благодаря соединению суда и администрации в лице председателя «произойдет лучшее в тех делах отправление», вместе с тем он думал, что представители административной власти юстиции не будут касаться. Значит, одни и те же лица в разных учреждениях должны были работать по-разному. При надворном суде находилась канцелярия под управлением секретаря. Была установлена чрезвычайно мелочная отчетность, канцелярщина, если можно так выразиться: каждый шаг надворного суда должен был оставлять след на бумаге, все должно было заноситься в протоколы, должны были вестись книги, в которых записывалось содержание входящих и исходящих бумаг и пр. Эту канцелярщину Петр вводил для того, чтобы судьи решали дела как можно правильнее и чтобы иметь возможность их контролировать. Гражданские дела постановлено было решать по большинству голосов, а при равенстве голосов имел значение голос председателя. В уголовных делах при равенстве голосов должно было приниматься более снисходительное решение, «ибо в сомнительных и в неясных делах сей способ правильнее и безопаснее есть: лучше повинного оправдать, чем невинного безосмотрительно осудить». (Вот когда был высказан в нашем законодательстве принцип, который составляет отличительную черту судебных учреждений Александра II.)

В провинции нижние суды были учреждены двух типов: коллегиальные и единоличные. Коллегиальные суды находились в некоторых наиболее важных городах и состояли из председателей, называвшихся обер-ландрихтерами, и из двух или четырех членов — асессоров. Во всех остальных городах были введены единоличные органы суда, «городовые судьи». Компетенция нижних судов была та же, что и компетенция надворных, но они не могли некоторые наиболее важные уголовные дела доводить до конца, а должны были посылать их на утверждение высшей инстанции, надворного суда. К таким делам относились те, за которые грозила смертная казнь или политическая смерть (то есть лишение всех прав). К надворным судам нижние суды обращались и сами в затруднительных случаях, в надворный суд направлялись и жалобы на решения нижних судов, наконец, сами надворные суды могли требовать дела из нижних судов на ревизию по жалобе одной из сторон на неправильный суд.

Вот каково было первоначальное устройство суда в области. Вы видите, что тут довольно далеко была проведена идея отделения суда от администрации. Тогда этот принцип считался непреложным правилом в науке государственного права. Но русское общество не признавало такого порядка суда и по старой привычке продолжало обращаться к воеводам. Когда не нравился кому-либо приговор нижнего суда, обыкновенно жаловались не в надворный суд, а воеводе, рассматривая его как начальника над судом. К сожалению, в инструкции Петра воеводам для этого было известное основание: воеводам поручено было следить за правильностью отправления правосудия, а потому они и не задумывались требовать от суда присылки какого-либо дела в свою канцелярию. Результатом такого положения вещей были постоянные столкновения суда и администрации. Опыт жизни заставил Петра отказаться от принципа отделения суда от администрации, первоначально положенного в основу судебно-административных преобразований.

Единоличные суды в городах, коллегиальные нижние суды были отменены, а взамен их в каждой провинции учреждены новые коллегиальные суды. Они состояли из воеводы и из двух или одного асессора для скорости отправления правосудия. В городах, отстоявших от провинциального воеводы на 200 верст, был учрежден меньший суд из одного судебного асессора, который назначался воеводой и состоял под его командой. Надворные суды сохранялись в качестве высшей инстанции над провинциальными судами. Хотя провинциальные суды и были как бы коллегиальными учреждениями, но в действительности асессоры являлись только помощниками воеводы, а не равноправными членами суда, они были даже подчинены провинциальным судам, членами которых состояли. Так, следовательно, была восстановлена судебная власть прежних воевод.

Слияние судебной и административной властей в лице воеводы было вторым решительным шагом в том направлении, по которому шел Петр Великий в судебной реформе, назначив губернаторов и воевод председателями надворных судов. В слиянии суда и администрации практика жизни пошла еще дальше: асессоры стали заниматься не одними только судебными делами, но по своей деятельности стали уподобляться прежним воеводским товарищам. Жизнь брала свое, не укладываясь в намеченные для нее рамки. Единственным цельным результатом попытки отделения суда от администрации было существование в ряду коллегий особого органа, заведовавшего судебными учреждениями (Юстиц-коллегия), и, кроме того, несколько областных трибуналов, каковыми были надворные суды. Но в последних идея отделения суда от администрации не была проведена вполне.

Глава двадцать первая

Рассмотрим еще одну реформу Петра Великого, которой мы уже касались вскользь, но которая не была еще освещена во всей полноте. Я имею в виду реформу церковного управления. Известно, что по смерти патриарха Адриана (16 октября 1700 года) Петр оставил патриарший престол незамещенным, а назначил рязанского митрополита Стефана Яворского, родом малоросса, «местоблюстителем патриаршего престола». Уже в 1700 году Петр проникся неприязненным и ревнивым чувством по отношению к патриарху. В XVII веке патриарх нередко, в силу некоторых обстоятельств, конкурировал с царской властью.

При Михаиле Федоровиче патриархом был отец царя, опытный государственный человек, который фактически и правил государством; сын уступал ему первое место во всем. Такое положение патриарха, создавшееся в силу случайных обстоятельств, сделалось потом прецедентом. Честолюбивый патриарх Никон выступил с притязаниями пользоваться тем же влиянием, что и отец государя при Михаиле Федоровиче. Из-за этого между царем и патриархом возник конфликт, который окончился поражением патриарха.

Патриаршество так или иначе давало чувствовать и Петру свою силу и значение. В юношеские годы царя патриарх Иоаким не раз журил его за разгул, за его дружбу с иноземцами и осуждал за некоторые иноземные пристрастия, вроде бритья бород и т. п. Для всех недовольных петровскими нововведениями патриарх сделался нравственным оплотом. Хотя Адриан не выступал резко и открыто против реформ Петра, но в глазах царя он был виновен уже тем, что молчал и не защищал его нововведений.

Петр проникся ненавистью к институту патриаршества и ко всему древнерусскому клерикализму. «О, бородачи, бородачи! — говорил он. — Отец мой имел дело только с одним, а мне приходится иметь дело с тысячами; многому злу корень — старцы и попы».

Проникнувшись ненавистью к клерикализму, Петр давал волю своим чувствам по отношению к духовенству в тех оргиях, которые он устраивал со своим «всешутейшим и всепьянейшим собором», во главе с «всешутейшим патриархом Яузским и Кокуйским». Эти оргии были самыми неприличными пародиями на патриарха, Освященный собор и весь монашеский и священнический чин. В 1715 году Петр вздумал женить «всешутейшего патриарха», своего бывшего учителя, Никиту Зотова, на вдове Стремоуховой, несмотря на то что ему было 70 лет. Напрасны были ходатайства сына Зотова, Конона Никитича, пощадить старость отца, не срамить старика, свадьба была решена. Венчал Зотова девяностолетний священник Архангельского собора. Весь январь 1715 года длились свадебные торжества, на которых присутствовала и Екатерина [Иоанновна] с придворными дамами, из этих придворных дам боярыня Ржевская носила звание «князя-игуменьи». В шутовских костюмах, со свистом, трещотками и хохотом носилась по улицам свадебная процессия, производя дикую какофонию звуков; но это еще не все: вместе с тем раздавался звон колоколов всех московских церквей. Царь приказал поить чернь вином на улицах и рынках — везде раздавались крики: «Да здравствует патриарх с патриаршею». Когда Зотов умер, его место занял Бутурлин, носивший до того времени титул «шутовского митрополита Петербургского». Избрание нового патриарха происходило 28 декабря 1717 года, а рукоположение 10 января 1718 года. Петр сам начертал особый чин избрания «всешутейшего патриарха». Роль царя при избрании играл князь-кесарь Иван Федорович Ромодановский, сын первого князя-кесаря.

В написанном ритуале Петр пародировал во всех деталях церковный чин избрания действительного патриарха, так что совершалась прямо кощунственная пародия на церковный обряд: «Собравшимся на старом дворе папы и седшим архижрецам начинают оные петь песнь Бахусову, потом восходит князь, великий оратор, на высокое место и чинит предику, увещевая, дабы прилежно просили Бахуса, и не по каким фикциям, но ревностным по оным сердцем избирали, и потом итить всем в каменный дом, по учрежденной конклавии».

Здесь в шутовском виде были певчие, попы, дьяконы, архимандриты, суфраганы, архижрецы, князь-папины служители. Пародировалось несение образа, как делалось при избрании патриарха, — такую роль играл здесь «Бахус, несомый монахами великой обители» (намек на обряд несения образа Спасителя монахами Троице-Сергиевого монастыря при избрании настоящего патриарха). В каменном доме театральный государь, князь-кесарь, говорил членам «всешутейшего собора» речь, напоминающую речи, некогда произносимые царями при избрании патриархов. Потом происходил выбор из трех кандидатов. По окончании баллотировки, совершаемой с использованием яиц, новоизбранного поздравляли, величали многолетием, потом сажали в громадный ковш и несли в собственный его дом, где опускали в чан с вином. За избранием следовало поставление. Чин поставления, начертанный Петром, был пародией поставления архиереев. Поставляющий, возглашая: «Пьянство Бахусово да будет с тобой», намекал на священные слова: «Благодать Святого Духа да будет с тобой». Подобно тому как архиереев заставляют произносить исповедание веры, шутовской князь-папа исповедовал поклонение уродливому пьянству: «Вином яко лучшим и любезнейшим Бахусовым, чрево свое, яко бочку, добре наполняю, так что иногда и ядем, мимо рта моего носимым, от дрожания моей десницы и предстоящей очесех моих мгле, не вижу, и тако всегда творю и учити мне врученных обещаюсь, инако же мудрствующие отвергаю, и яко чуждых творю и… маствую всех пьяноборцев, но якоже вышерек творити обещаюсь до скончания моей жизни, с помощью отца нашего Бахуса, в нем же живем, а иногда и с места не двигаемся и есть ли мы или нет — не ведаем (пародия на слова Священного Писания „о нем же живем, движемся и есмы“), еже желаю тебе, отцу моему, и всему нашему собору получить. Аминь». Следовало рукоположение: во имя разных принадлежностей пьянства, пересчитываемых одна за другой: пьяниц, скляниц, шутов, сумасбродов, водок, вин, пив, бочек, ведер, кружек, стаканов, чарок, карт, табаков, кабаков и пр. Потом следовало облачение новопоставленного с произнесением выражений, напоминающих облачение первосвященников. Например: «облачается в ризу неведения своего»; флягу возлагая, произносилось: «сердце исполнено вина да будет в тебе»; нарукавники возлагая: «да будут дрожащи руце твои»; отдавая жезл: «дубина Дидана вручается тебе, да разгоняеши люди своя». Первый жрец помазывал крепким вином голову новопоставленного и делал образ круга около его глаз, произнося такое выражение: «Тако да будет кружиться ум твой». Наконец, на него надевали подобие первосвященнической шапки с возгласом: «Венец мглы Бахусовой возлагаю на главу твою, да не познавши десницы твоей, во пьянстве твоем». Все хором пели «аксиос». Новопоставленный садился на бочку, игравшую роль первосвященнического седалища. Он испивал Великого Орла — как назывался огромный кубок — и давал пить из него же всем другим. Пением многолетия оканчивался чин поставления.

Устраивая неприличные пародии, поставляя «всешутейшего патриарха», дыша ненавистью к клерикализму, стремясь дискредитировать патриаршую власть столь грубыми средствами, Петр не мог собраться поставить действительного патриарха. Стефан Яворский целых 20 лет просидел местоблюстителем патриаршего престола и управлял Русской церковью, но действовал не один, а совместно с Освященным собором. Казалось, что остается старый порядок — на самом же деле от старины осталась только одна форма. В состав Освященного собора входили все митрополиты, архиепископы и епископы, но управляли делами не все вместе, а в известной очереди, так как заседания собора сделались постоянными. При местоблюстителе патриаршего престола образовалось, таким образом, постоянное учреждение из очередных членов Освященного собора. Это учреждение было как бы прототипом Синода, подобно тому, как Боярская консилия была прототипом Правительствующего сената, это было промежуточное звено между древним Освященным собором и Святейшим синодом. Так продолжалось до 1721 года, когда был издан «Духовный регламент», учредивший Духовный коллегиум, вскоре переименованный в Святейший правительствующий синод.

Ближайшим сотрудником Петра в этой коренной церковной реформе и автором «Духовного регламента» был псковский архиепископ Феофан Прокопович, родом малоросс, — живой, умный и энергичный человек. Он кончил Киевскую академию и, кроме того, учился в католических коллегиях в Кракове, Львове и даже в самом Риме. В этих коллегиях он проникся антипатией к католичеству, к схоластическому богословию и вообще к «папежскому духу», которого не терпел и Петр Великий. В данном случае, как можно видеть, сошлись люди с одинаковыми взглядами. Феофан Прокопович был полной противоположностью Стефану Яворскому в отношении к католичеству. Стефан Яворский тоже учился в католических коллегиях, но вынес оттуда, наоборот, симпатии к католицизму.

Изучая протестантское богословие, Ф. Прокопович усвоил некоторые протестантские воззрения и выражал их в своих произведениях, что вызвало даже полемику в русской литературе (Стефан Яворский составил огромное сочинение «Камень веры», наполненное скрытой полемикой с Ф. Прокоповичем). Петр, сам воспитанный на протестантизме, познакомившись в Киеве в 1716 году с Ф. Прокоповичем, который приветствовал его речью и поразил Петра своим умом, жизнерадостностью и остроумием, сделал его епископом Псковским и перевел его в Петербург. С этого момента Прокопович стал правой рукой Петра в церковных делах: он и написал «Духовный регламент», который был отредактирован самим Петром. Феофан Прокопович и Стефан Яворский были представителями двух главнейших направлений в русской богословской науке, которая и в позднейшее время развивалась в пределах этих двух направлений: одно из них тяготело к католицизму, другое — к протестантизму.

Надо заметить, что Феофан Прокопович был не только сотрудником Петра, но и собутыльником. Сохранился ряд анекдотов, в которых рассказывается об участии Феофана Прокоповича в пирушках. Рассказывают, например, такой случай. Петр, услыхав о том, что Феофан Прокопович слишком уж предается кутежам, и желая проверить эти слухи, явился раз ночью и застал Феофана Прокоповича в компании приятелей за пирушкой. Те не растерялись и не смутились и встретили Петра пением: «Се жених грядет во полунощи». Петра так это развеселило, что он даже и не наложил никакого наказания на участников кутежа.

«Духовный регламент» Феофана Прокоповича — не сухой научный трактат, а живое литературное произведение, памятник не только законодательства, но литературы и общественной мысли.

В «Регламенте» совершенно справедливо указывалось на вред единоличного управления патриарха и на политические неудобства, происходящие от его преувеличенной авторитетности не только в делах церковных, но и в государственных. «От соборного правления можно не опасаться отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единого собственного правителя духовного», — читаем мы в «Регламенте». «Ибо простой народ не ведает, как разнствует власть духовная от самодержавной; но, великою высочайшего пастыря честию и славою удивляемый, промышляет, что таковой правитель есть то второй государь самодержцу равносильный, или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство». При таком взгляде на патриарха, как на лицо, облеченное властью, равной монаршей, в случае конфликта между ними, «простые сердца духовному паче, нежели мирскому правителю, согласуют и за него поборствуют и бунтоватися дерзают, и льстят себе, окаянныя, что они по самом Бозе поборствуют». Этим пользуются «коварные человецы», враждующие на государя, и побуждают народ к подобному «беззаконию». Так Петр совершенно ясно указал на неудобство иметь авторитетную единоличную духовную власть. Патриарх был опасным конкурентом для самодержавного государя: народ ставил власть духовную выше светской. Кроме этого, у Петра были и другие мотивы, побуждавшие его к преобразованию церковного управления: он был поклонником вообще коллегиальной системы в управлении: «Ею известнее изыскуется истина, нежели единым лицом: чего один не изыскует, то постигнет другой». Затем, коллегия пользуется, как казалось Петру, большим почтением и авторитетом, чем единоличное правительство: в ней нет места пристрастию и лихоимному суду. Однако и в коллегиях взяточничество было не менее развито, нежели в приказах, потому что дела только формально решались коллегией, а по существу вся работа производилась в канцеляриях канцеляристами, и там были возможны всякие злоупотребления. Кроме того, Петр был уверен, что при единоличном правлении дела решаются медленнее, чем при коллегиальном. Это было общим убеждением века, которое впоследствии было разбито самой жизнью, что и повело к замене коллегий министерствами.

По «Регламенту» Синод должен был состоять из 12 правительственных особ, назначавшихся государем из митрополитов, архиепископов, игуменов и протопопов, причем эти чины по очереди должны были исправлять обязанности синодальных членов. Присутствие Синода состояло из президента, двух вице-президентов, четырех советников и четырех асессоров, как и во всех коллегиях. Председатель избирался государем, и обязательно из архиереев. При Синоде, так же как и при Сенате, были учреждены фискалы для наблюдения за злоупотреблениями и для своевременного представления о них в Синод, эти фискалы получили название инквизиторов, с протоинквизитором во главе. В 1722 году они были подчинены синодальному обер-прокурору, обязанности которого были тождественны с обязанностями генерал-прокурора в Сенате; как последний был «государевым оком» в Сенате, так первый — в Синоде. Так же как генерал-прокурор в Сенате, обер-прокурор состоял во главе канцелярии, которой заведовал обер-секретарь.

Делопроизводство в Синоде было определено на общем основании Генеральным регламентом. Всякое дело сначала поступало в канцелярию, оттуда вносилось в присутствие, где после доклада происходили под руководством председателя прения, заканчивавшиеся баллотировкой, причем подача голосов начиналась с младших членов, чтобы они не находились под давлением старших. Дела решались по большинству голосов, причем при равенстве голос председателя давал перевес. Однако в общее присутствие вносились только наиболее важные дела, а остальные рассматривались в особых конторах, учрежденных при Синоде: в конторе судебных дел, раскольнических дел и пр. Во главе контор стояли члены Синода — советники и асессоры. Некоторые дела не строго церковного, а общегосударственного характера Синод должен был разрешать совместно с Сенатом на особых конференциях.

Что касается компетенции Синода, то «Регламент» прямо устанавливает, что Синод имеет силу и власть патриарха, отсюда Синоду присвоен и титул Святейшего. Сам Петр в одном из своих указов писал: «За благо рассудили мы установить со властью равнопатриаршею духовный Синод». В качестве преемника патриарха Синод получил в свое ведение епархию, которая прежде находилась под непосредственным управлением патриарха. Этой епархией Синод стал управлять через коллегию, которая заменила прежний Патриарший приказ и получила название «дикастерии», или «консистории». Вся полнота власти патриарха в церковных делах перешла к Синоду. Ему принадлежала высшая административная власть в церкви: он выполнял следующие функции: 1) должен был следить за чистотой веры, за правильностью вероучения, должен был бороться с ересями, расколом, заботиться о религиозном просвещении народа и о распространении христианства среди язычников; 2) в качестве высшего административного органа Синод должен был наблюдать за всем церковным управлением, органы которого были подчинены ему; кроме этого, он должен был 3) назначать духовных лиц на должности; 4) заботиться о материальном благосостоянии церквей и заведовать церковными имуществами, переданными ему из Монастырского приказа. Для управления этими имениями у Синода были особые чиновники — комиссары Синодальной команды, которые являлись приказчиками в имениях. Синод был верховной инстанцией церковного суда и высшим церковным судом. На его разрешение в апелляционном порядке поступали следующие дела: 1) о преступлениях против веры: о богохульстве, расколе, ересях и волшебстве; 2) о преступлениях против семейного права (например, дела о браках, заключенных в недозволенных степенях родства); 3) дела по обвинению духовных лиц в брани, в бою, в краже, в обидах и в бесчестиях. В качестве церковного суда первой инстанции Синод разбирал: 1) дела по жалобам на архиереев со стороны других духовных лиц; 2) дела по жалобам архиереев друг на друга и 3) дела по жалобам на синодальных членов. Наконец, мы видим у Синода и законодательную власть: он мог дополнять свой «Регламент» с окончательной санкцией государя; если же государя не было в столице, Синоду предоставлялось право сноситься с Сенатом относительно новых законов, но не публиковать их впредь до «апробации». Такова была компетенция Синода.

Естественно возникает вопрос: какое место занял Синод в ряду других высших государственных учреждений?

Название Синода Правительствующим говорит о том, что он был равен Сенату. Сам Петр на одном из докладов положил резолюцию именно в этом смысле: «Понеже Синод в духовном деле равную власть имеет, как Сенат в гражданском, того ради решпект и послушание ему равное отдавать надлежит». Это равенство с Сенатом сказывалось и внешним образом, недаром Петр поместил Сенат и Синод в одном и том же здании: в правом крыле — Синод, а в левом — Сенат. Но с другой стороны, Синод нередко рассматривался и оценивался как одна из коллегий, и даже сначала назывался Духовный коллегиум. В некоторых отношениях он был подчинен Сенату: во время отсутствия государя Синод вносил свои генеральные определения на рассмотрение Сената; кроме этого, и во время присутствия государя всякие докладные пункты Синода по законодательным делам прежде представления государю должны были рассматриваться и разрешаться Сенатом. Наконец, административные распоряжения Синода нуждались в обсуждении Сената и могли быть кассированы им. Значит, Синод занимал среднее положение: в некоторых отношениях он был равен Сенату, в других — коллегиям.

Учреждение Синода знаменует собой новую эпоху в истории не только нашего церковного, но и государственного развития. Петр вышел из затруднения, перед которым стоял целых 20 лет. Его церковно-административная реформа лишила высшую церковную власть того политического влияния, какое принадлежало ей в XVII веке. Вопрос об отношении церкви к государству решен был в пользу государства.

Поставив церковь в зависимое положение от государства, Петр по отношению к ней применил ту же политику просвещенного абсолютизма, которой запечатлена его деятельность в гражданской области. Изданный Петром «Духовный регламент» был не только учредительной хартией, но касался и содержания деятельности будущего учреждения, давал Синоду целый ряд предписаний относительно действий на будущее время, относительно управления церковью, устройства, улучшений и возможных исправлений. В этом отношении «Духовный регламент» является в высшей степени интересным памятником, важным для оценки политики Петра Великого.

«Духовный регламент» начинает с преследования того, что по невежеству боготворили раньше, не допуская критики. Сюда относятся прежде всего жития святых, из которых многие были явно вымышленными. Но автор «Регламента» упускает из виду одно обстоятельство: жития святых писались не для того, чтобы сообщать фактические сведения, а в назидание на готовые темы. Конечно, с точки зрения исторической действительности они не выдерживают критики — это были моралистические произведения, для которых тот или иной святой были только поводом к нравоучению, поэтому они и писались обычно по известному определенному шаблону. Автор «Регламента», не понимая характера древнерусской агиографии, считал многие жития святых подделкой и подлогом. Кое-что в этом отношении и действительно было: например, можно указать на житие Ефросима Полоцкого с его «сугубой аллилуйей», на которое ссылались раскольники. Рядом с житиями святых Петр задел акафисты и молитвы, распространявшиеся из Малороссии и ничего противного церковной истине не заключавшие.

Петр подчеркнул необходимость их исключения, «дабы по времени не вошли в закон и совести человеческой не отягощали». «Регламент» предписывал Синоду искоренять суеверия. На Руси соблюдался, например, обычай ничего не делать по пятницам, «дабы пятница не разгневалась», и строго поститься двенадцать пятниц для получения духовных и телесных благ. Пятница в народе олицетворялась, и духовенство, идя народному суеверию навстречу, приурочило святую Параскеву к этой пятнице. Культ пятницы возник от торгов, которые обыкновенно совершались в этот день, пятница сделалась символическим образом, силой, которая покровительствовала торговцам. В Малороссии создался даже особый культ пятницы: водили с крестным ходом женщину с распущенными волосами, называли ее Пятницей и давали ей перед церковью дары. Духовенство сквозь пальцы смотрело на такие вещи и, наконец, на место пятницы поставило святую Параскеву. В иных местах попы, потакая суевериям народным, совершали молебствия перед дубами и раздавали ветки от них в благословение. Это — прямо отголосок языческого культа леса и воды. Чаще же всего злоупотребляли чудотворными иконами. Архиереи и попы, особенно в бедных приходах, подыскивали явленные иконы в пустынях, у источников, объявляя их чудотворными, рассказывали о чудесах и, таким образом, распространяли суеверие, выгодное для духовенства. Регламент восставал также против особого почитания богослужения некоторых дней (Благовещенской обедни, Пасхальной утрени, вечерни Пятидесятницы и др.) и требовал искоренения верования, что погребенные в Киево-Печерском монастыре, хотя бы они умерли и без покаяния, попадают прямо в царствие небесное.

Противясь вредным суевериям в целях религиозного воспитания народа, «Регламент» рекомендовал «сочинить три книжицы небольшие»: 1) о догматах веры и заповедях Божьих; 2) «о собственных всякого чина должностях» (в них должны быть изложены доводы от Священного Писания кратко и понятно); 3) нравоучительные проповеди из творений отцов и учителей церкви. Эти «три книжицы» должны были, по «Регламенту», читаться в церквях каждые три месяца. В этой мере странного рецептурного характера ярко сказалась наивная самоуверенность поборников полицейского государства в силе правительственных предписаний: при помощи «трех книжиц» во вкусе Лютерова катехизиса думали перевернуть мировоззрение русского народа, разрушить то, что сидело глубокими корнями в народной душе, что составляло ее поэтический, космический и нравственный багаж.

Гораздо серьезнее была другая мера, предложенная «Регламентом» для просвещения народной массы, — это подготовка духовных учителей и проповедников в семинариях и в академиях с семинариумами (то есть интернатами). Академии велено было учредить при всех архиерейских кафедрах по епархиям. В них должны были преподаваться следующие предметы: грамматика, география, история, арифметика, геометрия, логика, риторика и «стихотворное учение», физика с краткой метафизикой, политика Пуффендорфа и богословие. Предположено было также изучать языки — греческий и еврейский, если найдутся сведущие учителя. Курс обучения в академиях был восьмилетний, из которых два года ученики должны были посвящать изучению богословия. Начальниками академии были ректор и префекты. Все протопопы и богатые священники должны были отдавать своих детей для обучения в академии. Для академического здания предполагалось выбирать место на окраине города, чтобы ученики были изолированы от городских соблазнов. При академии должен был находиться интернат наподобие монастыря, где бы ученики (от 50–70 человек) находили жилище и получали пищу и одежду. Они должны были размещаться по 8–9 человек в комнате под присмотром префекта, который мог наказывать младших розгами, а средних и старших выговорами. В семинариуме все должно было делаться по звонку, как в солдатских казармах по барабанному бою. Для прогулок было назначено два часа в день, однажды или дважды в месяц семинаристам позволялось «проездиться на островы, на поля и вообще в веселые места». Во время обеда семинаристы должны были слушать чтение, но только не из житий святых, как в монастырях, а из военной и гражданской истории, а также о великих мужах, о церковных учителях, историках, астрономах, риторах, философах и пр. В большие праздники за столом позволялось иметь свою музыку. Ректор два раза в год мог устраивать «акции (акты), диспуты, комедии и риторские экзерциции (упражнения)». В гости семинаристы отпускались не более семи раз в год под наблюдением префекта, принимать гостей можно было в трапезной или в саду, можно было даже угощать их «кушанием и питанием» в присутствии ректора. Так восприняли свое бытие наши семинарии со всем их учебным и воспитательным режимом, который держался очень долго и держится в некоторых отношениях до сих пор.

Полицейское государство простерло и дальше свое влияние на церковные дела. «Духовный регламент» предписывал, чтобы все христиане слушали от пастырей православное учение и «единажды в год» исповедовались и причащались; уклонение от причащения считалось доказательством принадлежности данного лица к расколу. Священники должны были вести вероисповедные книги и ежегодно доносить епископу обо всех, кто не был у исповеди и причастия, под страхом жестоких наказаний за укрывательство. Раскольники не должны были допускаться ни к каким государственным должностям. Терпимый ко всем вообще вероучениям, замещая государственные должности «лютерами и кальвинами», Петр не терпел раскольников — они были для него синонимом невежества, фанатизма, косности и тупости. «Регламент» запрещал всем, кроме лиц царской фамилии, устраивать домовые церкви и иметь крестовых попов, «ибо сие лишнее есть, и от единыя спеси деется, и духовному чину укорительно. Ходили бы господа к церквам приходским и не стыдились бы братиею, хотя и крестьян своих, в обществе христианстем».

Ставленники в приходские священники должны были представлять свидетельства от прихожан или помещиков в том, что они люди «жития доброго и неподозрительного», а последние, со своей стороны, должны были обозначать в челобитных, «какая священнику руга будет или земля».

«Духовный регламент» посвящает очень много прочувствованных строк епископам. Для донесений о злоупотреблениях епископы должны были установить «законщиков» или благочинных, то есть духовных фискалов. В своем доме епископы должны были содержать школу для первоначального обучения священнических детей и здесь удостоверяться, кто будет способен к священническому чину и кого нужно заранее, «по довольном искушении», как неспособного отпускать домой. На содержание этих школ предположено было брать часть доходов с монастырей и церковных земель. Сами епископы должны были жить скромно, лишних служителей не держать, ненужных строений не делать и священного одеяния и всякого платья для себя «не умножать». «Ведал бы всяк епископ, — говорится в «Регламенте», — меру чести своея, и не высоко бы о ней мыслил, и дело убо великое, но честь никаковая».

Затем, епископам предписывалось также иметь при своем дворе школу для священнических детей. Здесь могли видеть легко, кто с самого детства уже был достоин к принятию священнического сана и кого заранее можно было отпустить. Школы эти содержались главным образом на средства землевладельцев. Епископы не должны были делать себе роскошного платья: хотя у них дело и великое, но все же во Священном Писании им никакой особенной чести не положено. Запрещено было водить епископов под руки и кланяться им в землю. Епископам строго запрещено было злоупотреблять своей властью и разрешено предавать анафеме нераскаянных грешников, производящих хулу на Священное Писание или на церковь, только испробовав все средства. Объезжать свою епархию епископ должен был летом, чтобы не стеснять священников и граждан отводом квартиры. По приезде в село епископ должен был расспросить у «меньших церковников» или прихожан, как живут священники и дьяконы, и чинить им управу, а пока не кончит, не должен был ходить в гости и приглашать к себе гостей, чтобы не быть стесненным в своих действиях. Ему было вменено в обязанность спрашивать, «не делаются ли где суеверия», «не шатаются ли беспутно монахи, не обретаются ли кликуши», «не проявляет ли кто для скверноприбытства ложных чудес при иконах, при кладезях, источниках и прочая», и «таковые безделия запретить». Епископ непременно должен был следить за своими служками, чтобы они не добивались подарков, «ибо слуги архиерейские, — говорит «Регламент», — обычно бывают лакомые и где видят власть своего владыки, там с великою гордостью и бесстыдием как татары на хищение устремляются». Что касается священников, то им давалась в обеспечение «руга», то есть земля, и каждый священник должен был дать подписку, что будет доволен своей «ругой» и прикрепляется к ней навсегда. Петр не любил шатающихся духовных.

Так Петр Великий старался преобразовать «церковный чин» на Руси и направить русскую церковь по пути прогресса и просвещения. «Регламент» служит свидетельством того, что церковная жизнь пришла в подчинение государственной власти. Значит, спор XVII века между царством и священством кончился в пользу царства.

Русская история XVIII века

Глава первая

Дополнение и изменение реформ Петра Великого в царствование Екатерины I и Петра II

Первые пять лет, которые протекли со смерти Петра, когда у кормила правления стояли его жена и внук, были только продолжением его царствования. В эти пять лет заканчивались преобразования Петра, в частности исправлялись некоторые его реформы и отменялось то, что отошло от условий русской действительности. Общей тенденцией этих пяти лет было возвращение к испытанным порядкам московского периода. С дополнениями и поправками, произведенными преемниками Петра, его реформы стали еще более связанными с московскими порядками.

Верховный тайный совет

Мы начинаем с верховного управления и посмотрим, какие изменения потерпело оно в первые годы после смерти Петра и какой смысл имели эти изменения.

Известно, что верховным правительственным учреждением при Петре стал Сенат. Компетенция этого учреждения была очень обширна. Так как Сенат являлся помощником государя, а во время его отсутствия заменял персону государя («вместо его величества персоны»), он ведал всем и всеми. Не было отрасли управления, которая не входила бы в состав компетенции Сената. «Все на вас положено», «все у вас в руках», — неоднократно заявлял Петр в своих указах и письмах Сенату. И действительно, Сенат был высшей судебной инстанцией в апелляционном отношении, разбирал некоторые дела в первой инстанции и разрешал жалобы на решения коллегий и низших судебных мест. Сенат был высшим административным учреждением, обязан был по указу 1718 года «неусыпное попечение иметь о монашеской и государственной пользе». В частности, Сенат ведал военным делом, то есть снабжением армии и флота людьми, лошадьми, амуницией, боевыми припасами и т. п., и имел надзор за службой и обучением шляхетства через герольдмейстера, состоявшего при Сенате. Он ведал также финансами, торговлей и промышленностью, то есть приходами и расходами государственных сумм, установлением новых налогов и монетным делом. Он ведал полицией безопасности и благосостоянием, то есть постройкой городов, прорытием каналов, проведением дорог, почтой, принятием мер против пожаров, голода, заразных болезней и разбоев: на нем же вместе с Синодом лежали заботы о школах; наконец, Сенат отчасти заведовал и иностранной политикой. Кроме всего этого, Сенату принадлежали права и в области законодательной; в отсутствие государя Сенат мог издавать генеральные определения, которые имели значение временных законов вплоть до «апробации» их государем; он обращался к государю с ходатайствами об издании законов, принимал участие в обсуждении законов и опубликовывал их (эта функция остается за Сенатом и в настоящее время).

Но как ни велика была компетенция Сената, он был органом, который исполнял волю и предначертания монарха. С учреждением Сената не была заполнена та пустота, которая образовалась около русского государя с исчезновением Боярской думы и так называемой Ближней думы, с которой московский государь советовался в важных случаях. Сенат был больше исполнителем воли Петра, осуществлял его предначертания, чем давал ему советы. Происходило это оттого, что Петр по складу своего характера не любил совещаться в многолюдных коллегиях, а обдумывал свои планы наедине или обращался за советом к отдельным умным людям. Но рано или поздно Петр должен был почувствовать недостаток в совещательном учреждении. Задачи управления постепенно усложнялись и запутывались, а силы Петра с годами стали истощаться, энергия — иссякать, бремя правления чувствовалось тяжелее, и Петр стал подумывать об учреждении, которое помогало бы ему, направляло бы внешнюю и внутреннюю политику. Сенат был для этого слишком пассивным. До нас дошли следы его дум, его собственноручная заметка следующего содержания: «О коллегии такой, которая бы смотрела, что исправить, переменить, оставить, вновь сделать начиная от порядков прибыли, даже до чистоты и украшения в государстве». И близкие к Петру люди стали думать об учреждении Совета. Так, Либерас предлагал учредить особый кабинет или Тайный совет, в котором должны были разбираться важные государственные вопросы законодательства и управления. Курбатов, известный прибыльщик, выдумавший орленую бумагу, выступил с проектом особого Кабинет-коллегиума, с учреждением которого «от многих стужаний и трудов восприиметь его величество многую свободность». Фик, второй иностранец, помогавший Петру в переустройстве центральных учреждений, идя навстречу сказавшейся потребности, тоже предлагал учредить Тайный совет специально для иностранных дел; сообща с Сенатом он должен был разрешать все важные вопросы законодательства, управления и суда.

Вняв этим представлениям, Петр указом 13 февраля 1720 года учредил особый Тайный совет, в состав которого, кроме государя, канцлера и подканцлера, должны были войти «все или несколько, по важности дела» действительные тайные советники. Этот Тайный совет должен был решать все важные государственные вопросы. Так Петр под новым названием возродил Ближнюю думу его предков. Эта Ближняя дума была отделением Сената и состояла из главных сенаторов. Учреждение особого Тайного совета для обсуждения важных государственных вопросов при Петре было только попыткой, которая не имела успеха. Хотя Петр и сознавал необходимость правильной организации и постоянной деятельности совещательного учреждения, он по своей натуре не мог совещаться с этим учреждением и продолжал вести дело по собственной инициативе или по совету с определенными лицами; натура Петра была слишком властной, чтобы выносить регулярные совещания с сановниками.

Так обстояли дела и при Екатерине I; Екатерина еще больше, чем Петр, нуждалась в советниках. Она часто обращалась за советом по важным государственным делам к влиятельным временщикам (Меншикову, Головкину, Апраксину, Остерману и др.), но советники не имели еще организации. В результате «сильные персоны» овладевали волей императрицы и при взаимном соперничестве колебали императрицу, как тростник, из стороны в сторону. Больше всех забрал силы Меншиков, у которого раньше Екатерина была в служанках. Тяготясь опекой Меншикова, Екатерина привлекла к совещаниям и его недругов — Ягужинского и Толстого. Борьба этих лиц за влияние на императрицу в конце концов создала для нее невыносимо тяжелое положение. Единственным выходом из этого тяжелого положения было упорядочение Совета, возведение его на степень правительственного органа. Саксонский посол в 1725 году писал: «Поговаривают об учреждении Верховного совета. Он будет состоять из Головкина, Меншикова, Апраксина».

8 февраля 1726 года Екатерина повелела учредить Верховный тайный совет «как для внешних, так и для внутренних государственных важных дел». В Верховный тайный совет вошли следующие лица: Меншиков, Толстой, Головкин, Апраксин, князь Д.М. Голицын, Остерман и герцог Голштинский. Все эти лица, за исключением последнего, были сенаторами и начальниками коллегий (Меншиков — Военной коллегии, Апраксин — Адмиралтейств-коллегии, Головкин — Иностранной). Когда их ввели в Верховный тайный совет, то признано было невозможным совмещение звания члена Верховного тайного совета и сенатора, почему все они были выведены из Сената. Таким образом, Тайный совет, который при Петре был отделением Сената, теперь сделался совершенно особым, отдельным от Сената учреждением. Я нарочно остановился на этих подробностях, чтобы видели, что Верховный тайный совет не был продуктом момента, что и это учреждение имело историю; жизнь еще при Петре намечала его создание, но он не мог тогда реализоваться, теперь же вошел в жизнь в несколько измененном виде.

Факт обособления Верховного тайного совета от Сената имел чрезвычайно важные последствия. Сенат сделался органом подзаконного управления. Он должен был действовать по указаниям законов, функции самостоятельного верховного управления были от него отняты. Натолкнувшись на какие-либо факты, не предусмотренные законами, Сенат должен был доложить о них государю в Верховном тайном совете и получить оттуда резолюцию. Раз Сенат стал органом подзаконного управления, он не имел права носить титул Правительствующего, и указ 14 марта не замедлил предписать не именоваться ему впредь Правительствующим, а называться Высоким. В равной мере эти изменения коснулись и Синода.

Верховное управление сосредоточилось в Верховном тайном совете, который и стал решать дела, не предусмотренные законами: он ведал внешней политикой, финансами, военным делом и прочим: в Верховном Тайном совете стали решаться и все судебные дела, которые восходили на высочайшее рассмотрение. Сенат, Синод, коллегии, губернские присутствия были подчинены Верховному тайному совету и обязаны были подавать ему рапорты.

Возникает вопрос: какое отношение установилось между Верховным тайным советом и монархом?

Надо сказать, что Верховный тайный совет не имел никакого конституционного значения в смысле ограничения власти монарха. И это обстоятельство разъяснено было самим Верховным тайным советом. По инициативе герцога Голштинского члены Верховного тайного совета подали Екатерине мнение об этом учреждении, в котором проводили мысль, что Верховный тайный совет «не есть особый коллегиум».

Все постановления Верховного тайного совета шли на апробацию императрицы и только после утверждения их получали силу закона. Постановления должны были выноситься единогласно. Если же достигнуть единогласия оказывалось невозможным, то отдельные мнения членов Совета представлялись императрице, и от нее уже зависело утвердить то мнение, которое ей казалось наиболее подходящим по обстоятельствам дела. Из всего этого видно, что Верховный тайный совет конституционного значения не имел.

Так возродилось при русском государе учреждение, которое напоминало прежнюю Боярскую думу; последняя воскресла, но под другим названием и в другом составе. Боярская дума была учреждением аристократическим, в Верховный тайный совет вошли люди случайные, выдвинувшиеся бюрократы, но по функциям Верховный тайный совет — прямой преемник Боярской думы.

Верховный тайный совет фактически должен был получить гораздо большее значение, чем простое совещательное учреждение. Ведь Екатерина I совсем не была похожа на Екатерину II. При ее невежестве и необразованности, само собой разумеется, фактически все дела должны были перейти к Верховному тайному совету.

Меры Верховного тайного совета для поддержания материальных средств России

Самыми жгучими вопросами, которыми пришлось заниматься Верховному тайному совету, были вопросы финансовые и экономические. Вы знаете, что Петр ввел подушную подать, которую должны были собирать земские комиссары и отдавать на содержание расквартированного по губерниям войска. Но комиссары чрезвычайно медленно собирали деньги, так что солдаты голодали, — и, в конце концов, полковники и офицеры взяли на себя сбор подушной подати и стали выколачивать ее с крестьян. Результатом этого явилось разорение крестьян, которые бежали на окраины и даже в Польшу и Литву. Притеснения чинили не только воеводы, но и те лица, которые отправлялись для производства ревизии, для составления списков податного населения. Верховный тайный совет, исходя из мысли, что нужно иметь попечение о крестьянах, постановил вывести из уездов генералитет и впредь не посылать туда обер-офицеров. Сбор подати возложен был на воевод, в помощь которым на каждую провинцию назначали по одному офицеру. На время воеводства воевода жаловался полковничьим разрядом, чтобы его авторитету подчинялись офицеры. В целях облегчения жизни крестьян Верховный тайный совет распорядился, чтобы недоимки взыскивались не с крестьян, но с помещиков, а за треть мая 1727 года велено было недоимки совсем не собирать. В интересах крестьян отменено было петровское размещение войск: приказано было вывести войска из деревень и распределить их по городам, преимущественно по окраинам. Затем, когда позволили обстоятельства, велено было две трети офицеров, происходивших из шляхетства, отпустить по домам, чтобы они привели в порядок свои деревни, и две трети оставить при полках. Стал, таким образом, практиковаться отпуск офицеров в деревню. На этот факт нужно обратить внимание: это первая ласточка дворянской весны, первое обнаружение тяготения военнослужилого класса в деревню.

Кроме этих мероприятий, Верховный тайный совет принимал меры и к сокращению государственных расходов. Вы знаете, что штаты коллегии были довольно значительны. Верховный тайный совет распорядился оставить в каждой коллегии по шесть человек: президента, вице-президента, двух советников и двух асессоров, но и этим шести лицам велено было заседать по очереди: одна половина их должна была жить в деревне и не получала жалованья. Эта мера, если ее рассматривать в исторической перспективе, в сущности, является реставрацией старины. В коллегиях теперь заседало по три человека; значит, состав коллегий приблизился к составу московских приказов, где сидел обыкновенно судья — боярин с товарищем и дьяком.

В это же время в целях сокращения расходов Штатс-коллегия была соединена с Камер-коллегией.

Восстановление старого воеводского управления

Местное управление в последние годы царствования Петра приняло сложный и запутанный вид.

Десять губерний были поделены на провинции, провинции — на дистрикты или округа. Во главе губерний стояли губернаторы, во главе провинций — воеводы, а во главе дистриктов — земские комиссары. Губернатор управлял провинцией, в которой находился губернский город, и ведал во всей губернии делами по рекрутским наборам и подушной подати. Кроме того, губернаторы были председателями надворного суда (иногда председателями надворного суда были и вице-губернаторы). Воевода в провинции имел надзор за ходом всего управления, заседал в особом присутственном месте, называвшемся воеводской канцелярией, и был председателем воеводского суда, состоящего из нескольких асессоров. В некоторых провинциях при воеводах состояли коменданты и обер-коменданты, и во всех провинциях был целый ряд должностных лиц: камериры, рактмейстеры, провиантмейстеры, судебные комиссары (суд по маловажным делам). Наряду с этим существовал целый ряд других органов: для городов — магистраты, для дворцовых крестьян — дворцовый приказ; лесное ведомство в провинциях было выделено и состояло в ведении унтер-вальдмейстеров, подчиненных главному вальдмейстеру. По областям же были рассеяны и органы синодского управления (синодальная команда), которое было сосредоточено в экономической коллегии Святейшего синода для заведования церковными имуществами. К этому присоединялись еще органы надзора: фискалы, называвшиеся в провинциях провинциал-фискалами и состоявшие под управлением генерал-фискала, и прокуроры, находившиеся при надворных судах и подчиненные генерал-прокурору.

Верховный тайный совет признал устройство местного управления сложным и обременительным для жителей, стал упрощать петровские учреждения и, упрощая, незаметно реставрировал московскую старину. Прежде всего, были отменены рент-мейстеры, а обязанности их возложены на камериров; упразднены были и вальдмейстеры; судебные комиссары вместе с земскими комиссарами были заменены воеводами. Это мотивировалось тем, что «чин воеводский уездным людям в отправлении всяких дел может быть страшнее». Указ 24 февраля 1727 года пошел еще дальше. Велено было «как надворные суды, так и всех вышних управителей, и канцелярии, и конторы земских комиссаров и прочих тому подобных вовсе отставить, и положить всю расправу и суд по-прежнему на губернаторов и воевод, а от губернаторов апелляцию в Юстиц-коллегию, чтобы нашим подданным тем показано быть могло облегчение, и вместо бы разных и многих канцелярий и судей знали токмо одну канцелярию, а на многих бы судей и на их подчиненных в даче жалованья напрасного убытку не было».

Так рухнуло сложное и громоздкое построение местного управления, воздвигнутое Петром. Общество не в состоянии было вынести его на своих плечах: 1) по недостатку средств и 2) по недостатку людей. Россия вернулась к воеводскому управлению, которое существовало в XVII веке. Вся разница управления XVII века от XVIII века заключалась только в том, что управление XVII века знало две инстанции: 1) воеводу главного города и 2) воеводу провинциального города; теперь же было три инстанции: воевода уездного города был подчинен воеводе провинциальному, а провинциальный — губернатору.

Итак, старые порядки возродились после смерти Петра Великого. Это обстоятельство может служить наглядным доказательством того, что Петровские реформы вовсе не так изменили жизнь, как казалось: это были надстройки на поверхности русской жизни, и когда под ними заколебалась почва, они рухнули. Возврат к старине можно подметить и в других мероприятиях Верховного тайного совета. Петр Великий употребил много усилий, чтобы направить внешнюю отпускную торговлю к Петербургу: был закрыт Архангельский порт и обложены высокой пошлиной товары, шедшие по старым торговым дорогам. После Петра увидали, что привоз товаров к Архангельску по старым дорогам дешевле, чем подвоз их к Петербургу, а потом снова открыли Архангельский порт. Петр Великий в целях создания национальной фабрично-заводской промышленности издал целый ряд стеснительных мер: запрещено было отправлять некоторые товары за границу и некоторые изделия приказано было вырабатывать по казенной мерке. Основанная после Петра Великого Коммерц-коллегия отменила ряд стеснительных мер, изданных при Петре; она разрешила вывозить за границу некоторое сырье, позволила вырабатывать некоторые товары (например, полотно) по старым образцам и т. п.

Словом, во всех сторонах жизни после смерти Петра можно наблюдать возврат к старым порядкам. Но если присмотреться к происходившим переменам, то нельзя сказать, что возврат к старине носил характер провинциальной реакции; к старине возвращались потому, что последняя более подходила к потребностям данного времени. Некоторые же начинания Петра продолжали развиваться; продолжались работы по прорытию каналов, по устройству флота, была открыта проектированная Петром Академия наук и т. д.

Конец царствования Екатерины I ознаменовался возвратом к старине в области престолонаследия. Петр Великий, как вы знаете, издал закон, по которому наличный государь мог назначать наследником престола кого угодно, согласно своему желанию. Неудобство этого закона обнаружилось при первом же замещении престола после смерти Петра. Петр умер, не успев сделать завещания, и русский престол, можно сказать, был захвачен его супругой с помощью вельмож и гвардии. Закон Петра решительно противоречил правосознанию русского общества, которое не могло мириться с устранением от престола законных наследников. Уже воцарение Екатерины I, помимо внука Петра Великого, возбудило неудовольствие в народной массе. Это неудовольствие усилилось, когда распространился слух, что Екатерина хочет сделать наследником герцога Голштинского, мужа Анны Петровны. Недовольство общества было настолько сильно, что для многих стало ясным, что вторичное устранение внука Петра I от престола невозможно. С заявлением об этом открыто выступил Остерман. Но так как ему было известно, что императрица желает утвердить престол за одной из своих дочерей, то для примирения интересов Остерман предлагал, по его мнению, очень простое средство: женить Петра Алексеевича на царевне Елизавете Петровне. По мнению Остермана, это вполне допустимо. «В начале, при сотворении мира, — писал Остерман, — сестры и братья посягали, и через то токмо человеческий род распложался, следовательно, такое между близкими родными супружество отнюдь общим натуральным и божественным законам не противно, когда Бог сам оное, яко средство мир распространить, употреблял». Даже Меншиков был убежден в невозможности вторичного устранения от престола внука Петра I. Чтобы обеспечить за собой свое положение при будущем императоре Петре, Меншиков вынудил у императрицы согласие на обручение Петра с одной из его дочерей, которая была значительно старше наследника престола.

При таком положении вещей неудивительно, что, когда Екатерина I заболела горячкой, члены Верховного тайного совета, Сената, Синода, майоры гвардии и президенты коллегий высказались единогласно за кандидатуру Петра. Затем составлено было от имени умирающей Екатерины завещание, которое при ее полной безграмотности было подписано Елизаветой. Она объявляла своим сукцессором Петра Алексеевича, а на случай его бездетной смерти — Анну Петровну с ее десцендентами; после же нее должна была наследовать престол Елизавета Петровна со своими десцендентами. Это завещание и вступило в силу (6 мая 1727 года). Оно, как видите, определяло право престолонаследия в духе старых воззрений.

В царствование Петра II можно отметить также кое-какие факторы и меры, носившие характер возврата к старым порядкам московского периода. Вы помните, что заветной мыслью Петра Великого было собрать «разрозненную храмину российского купечества». С этой целью были учреждены Бурмистерская палата в Москве (1721) и магистрат в Петербурге, которому должны были подчиняться все магистраты и ратуши. После смерти Петра все городские магистраты и ратуши были подчинены воеводам. Существование Главного магистрата как учреждения, объединявшего по идее все городские учреждения, потеряло raison d’être[6]. 18 августа 1727 года издан был указ, уничтожавший Главный магистрат в Петербурге и заменявший его городским магистратом для Санкт-Петербурга, без власти по отношению к прочим городским магистратам.

Затем, так как восшествие на престол Петра II удовлетворило большинство населения и исчезли все сыскные политические дела, был уничтожен Преображенский приказ, а подведомственные ему дела были распределены, смотря по важности, между Верховным тайным советом и Сенатом.

В Малороссии в царствование Петра II восстановлены были те порядки, которые существовали там при Алексее Михайловиче. Петр Великий после смерти малороссийского гетмана Скоропадского не разрешил выбрать нового гетмана и запретил челобитные по сему предмету. Управление Малороссией было сосредоточено в Малороссийской коллегии. Все это было коренным нарушением прав и вольностей, которыми должны были пользоваться малороссы по договору с Хмельницким. Надвигавшаяся война с Турцией способствовала перемене политики. Еще в 1726 году при Екатерине I в Верховном тайном совете было положено прежде войны с Турцией «приласкать» малороссов, позволив им выбрать из своей среды гетмана; подати, собираемые с них, отменить, а в рассуждении сборов на жалованье и содержание войск поступать так, как бывало прежде при гетманах; суд и расправу производить им самим, и одни только апелляционные дела отправлять в Малороссийскую коллегию. Но это постановление не было исполнено. Новый император в первое заседание свое в Верховном тайном совете определил: «В Малой России к удовольствию тамошнего народа поставить гетмана и прочую гетманскую старшину во всем по содержанию пунктов, на которых сей народ в подданство Российской империи вступил». Повторен был указ об отмене новых податей: «Доходы с них денежные и хлебные собирать те, которые подлежат по пунктам гетмана Богдана Хмельницкого»; запрещено было великороссиянам покупать имения в Малороссии, «чтобы от того малороссиянам не было учинено озлобления». Малороссия в политическом отношении становилась отдельной автономной областью и была передана в ведение Иностранной коллегии.

Глава вторая

Политическое возвышение правящих классов русского общества

Все перечисленные мною дополнительные поправки к преобразованиям Петра Великого, несомненно, сблизили тогдашнюю Россию со старым Московским государством, но полного возврата к старине, конечно, констатировать нельзя. Жизнь идет вперед и вносит новые черты, согласно с условиями времени. За время, которое протекло со смерти Петра Великого, создались и выдвинулись такие факты государственной жизни России, которых не было в старой Московской Руси и которые при благоприятных условиях могли существенным образом изменить политический строй. Я подразумеваю то участие, которое высшие классы русского общества стали принимать в замещении престола и в верховном управлении страной. Это участие не было результатом созревшего политического стремления внутри общественных классов, а до известной степени являлось результатом случайного стечения обстоятельств. Петр Великий не оставил после себя преемника, право которого на русский престол было бы бесспорным. Его вдова (Екатерина I), долго бывшая его невенчанной женой, коронованная им перед своей смертью (1724), не могла иметь прав на престол. Не имели прав и ее дочери — Анна и Елизавета, как прижитые вне церковного брака. Независимо от этого женщины не считались обычным правосознанием законными преемницами престола. Оставался внук Петра Великого, Петр Алексеевич, но и его право было спорным, после того как его отец лишен был прав на престол волей Петра Великого. Таким образом, вопрос о престолонаследии после Петра призвано было решать дворянство, в лице класса, близко стоявшего к власти. Общество быстро не могло организоваться для этого дела, а потому вопрос был решен наиболее предприимчивыми людьми, сгруппировавшимися вокруг Меншикова.

Восшествие на престол Екатерины I произошло при следующих обстоятельствах. Зная о предстоящей кончине императора, во дворце собрались члены Сената, Синода и генералитет и стали совещаться о его преемнике. Меншиков, Толстой и Ягужинский высказывались в пользу Екатерины. Толстой произнес речь о заслугах Екатерины и указал на торжественную коронацию как на свидетельство ее прав на престол. Слова Толстого вызвали громогласное выражение сочувствия из одного угла зала, где собрались гвардейские офицеры. Они явились сюда без всякого приглашения. Раздались барабаны, и присутствовавшие узнали, что около дворца стоят оба гвардейских полка. Репнин (президент Военной коллегии) спросил: «Кто осмелился привести их сюда без моего ведома? Разве я не фельдмаршал?» Стоявший в углу Бутурлин отвечал: «Я велел им прийти сюда по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя». Против этого аргумента никто не осмелился выступить, и Екатерина была объявлена самодержавной императрицей.

Так, следовательно, вопрос о престолонаследии стал решаться высшим классом русского общества. В этом проявилась политическая самостоятельность этого класса. Высший класс русского общества после смерти Петра Великого получил и свой общественный орган в лице Верховного тайного совета. Что касается своего положения, то Верховный тайный совет за короткое время успел сделать значительную эволюцию. Первоначально это было только совещательное учреждение при императоре, а затем он сделался не просто совещательным учреждением, а регентом правительствующего государя. Завещание Екатерины устанавливало, «что во время малолетства государя имеют администрацию вести наши обе цесаревны, герцог (Голштинский) и прочие члены Верховного совета, который обще из 9 персон состоять имеет».

Совету предоставлена была власть правительствующего самодержавного государя; он не мог только отменять и изменять определений о сукцессии. Дела должны были решаться по большинству голосов; ни один повелевать не имел права. Так Верховный тайный совет сделался гораздо большим, чем совет при особе государя.

Причины политического движения 1730 года

Политическое значение, которое получили после смерти Петра Великого высшие классы русского общества в практике государственной жизни, неминуемо должно было породить известные политические вкусы, стремления, желание упрочить и обеспечить приобретенную позицию. Эти стремления и проявились после смерти Петра II, при избрании на престол Анны Иоанновны. Надо сказать, что царствование Петра II отличалось такими особенностями, которые давали чувствовать недостатки монархического абсолютизма, не сдерживаемого учреждениями и законами. Это царствование напоминало время юности Ивана Васильевича Грозного; как тогда в государственных делах царил произвол бояр-временщиков, так теперь самодержавной властью императора стали распоряжаться сильные люди. Я говорил вам, что завещание императрицы Екатерины I передавало Верховному тайному совету верховную власть и предписывало решать все государственные дела большинством голосов; но наряду с этим не было гарантировано вмешательство в государственные дела со стороны мальчика-императора. В результате с властью Верховного тайного совета стали успешно конкурировать разные сильные лица, отдельные члены Совета, которым удавалось овладеть волей и расположением императора. Такими были сначала генерал Меншиков, а затем родственники второй невесты Петра — князья Долгорукие. По отзывам современных наблюдателей, все эти лица действовали своекорыстно. «Трудно понять, — писал саксонский посланник своему двору, — каким образом управляется это государство. Меншиков все делает только для себя». Он бессовестным образом обирал казну. После падения Меншикова было конфисковано 90 тысяч душ крестьян и города Ораниенбаум, Ямбург, Копорье, два города в Малороссии, до 13 миллионов денег, а золотой и серебряной посуды более 200 пудов. Долгорукие если и не обирали казну, то действовали в своих фамильных интересах, занимая юного императора забавами, отвлекая его от всяких серьезных дел и распоряжаясь от его имени.

Это всесилие временщиков, сопровождавшееся актами насилия над отдельными лицами и общим угнетением всех, должно было, в конце концов, вызвать естественное стремление к уничтожению такого порядка, при котором оно было возможно. Сравните со временем Грозного: среди членов Избранной рады стала развиваться и осуществляться мысль об известном политическом порядке, о гарантиях от произвола. В настоящем случае подобные стремления пробудились в недрах Верховного тайного совета, из которого выходили временщики.

Политическое движение 1730 года

Инициатором попытки ограничить самодержавную власть был член Верховного тайного совета князь Д.М. Голицын.

Князь Голицын был одним из деятелей эпохи Петра Великого. Получив заграничное образование, Д.М. Голицын приобрел интерес не только к наукам, но и к политической литературе, и к государственному устройству. Еще генерал-губернатором в Киеве Д.М. Голицын заставлял студентов Киевской академии переводить ему различных политических писателей и, по свидетельству Седеркрейца, усердно занимался изучением Пуффендорфа, Томазия, Гуго Гроция и Макиавелли, которые в рукописных переводах находились в его библиотеке. Д.М. Голицыну удалось очень хорошо ознакомиться и с государственным устройством Швеции. Петр назначил его президентом Камер-коллегии и поручил привить к русской жизни шведские образцы областного и центрального управления. На этой почве Д.М. Голицын близко сошелся с одним из инициаторов административной реформы, гамбургским уроженцем Фиком. Фик предоставил в распоряжение Голицына все материалы для ознакомления с государственным устройством и административным механизмом Швеции. Голицын часто приглашал к себе Фика и толковал с ним «о старой и новой истории и различиях между религиями». Фик в Швеции получил вкус к республиканскому правлению, и легко понять, как он влиял на Голицына. Позже Фик, когда план Голицына был уже составлен, читал «пункты» своим сослуживцам (в Камер-коллегии) и «хвалился, что дал к тому повод».

Смерть Петра II дала благоприятный случай Голицыну выступить со своим планом. Тотчас после смерти Петра II собрался Верховный тайный совет, с участием двух фельдмаршалов, князей В. Долгорукого и М.М. Голицына, а также сибирского губернатора князя М.В. Долгорукого. Все эти три лица не имели прав на заседание в Совете и попали туда по родству с верховниками. Это импровизированное собрание, никем не уполномоченное, и взялось решить вопрос о замещении престола. Князья Долгорукие предварительно заявили о завещании Петра II в пользу невесты, но Голицын объявил это завещание подложным, а завещание Екатерины I в пользу Голштинской фамилии недействительным, так как Екатерина сама не имела права занимать престола как женщина низкого происхождения. Голицын устранил от кандидатуры на престол и первую жену Петра Великого — Евдокию, и старшую из племянниц Петра — Екатерину Ивановну, герцогиню Мекленбургскую, на том основании, что ее муж может причинить России разные затруднения. Он остановил свой выбор на Анне Иоанновне, вдове герцога Курляндского. Когда Совет согласился на избрание Анны Иоанновны, Голицын стал говорить: «Надобно себе полегчить, воли себе прибавить». Князь Василий Лукич заявил: «Хоть зачнем, да не удержим этого». Голицын же настаивал, чтобы, «написав, послать к ее величеству пункты». Несмотря на то что это предложение не встретило сочувствия среди членов совета, Голицын настоял на своем. От имени Верховного тайного совета были составлены пункты, принятием которых обусловлено было вступление Анны на престол.

Императрица обязывалась не вступать в супружество, не определять наследника; без согласия Верховного тайного совета не начинать войны и не заключать мира, не налагать новых податей, не производить в чины и не назначать на знатные должности; у шляхетства жизни, чести и благосостояния без суда не отнимать, вотчин и деревень не жаловать, не расходовать по своему усмотрению государственные доходы. Один из пунктов гласил, что гвардия и прочие войска должны состоять в ведении Верховного тайного совета. Обязательства заканчивались многозначительным заявлением: «А буде сего по сему обещанию не исполню, то лишена буду короны».

С этими пунктами и отправлен был к Анне Иоанновне князь В. Долгорукий, который должен был известить ее об избрании и предложить подписать пункты.

Современники смотрели на пункты как на «затейку» Верховного тайного совета, который хотел ограничить власть императрицы в свою пользу. От современников событий этот взгляд перешел и долго держался в исторической литературе. Но в последнее время дело стало представляться в ином свете. Было установлено, что Верховный тайный совет согласился послать пункты Анне Иоанновне по усиленным настояниям Голицына, который был автором пунктов и который, не встретив поддержки своей «затейке» среди членов Верховного тайного совета, искал этой поддержки вне его. Установлено, что Голицын вовсе не думал ограничиться этими пунктами; пункты составляли только часть конституционного плана, задуманного Голицыным. Этот план был составлен по шведским образцам. Голицын выдвинул только часть проекта по практическим соображениям, дабы поскорее закрепить исходные пункты ограничения самодержавной власти. Верховный тайный совет был единственным из учреждений, которое могло договариваться с императрицей на почве, похожей на юридическую. Согласие Анны Иоанновны на пункты должно было положить начало задуманным реформам. Через четыре дня Голицын вынес на обсуждение Верховного тайного совета полный проект нового государственного устройства. По проекту императрица лично и бесконтрольно распоряжается только своими карманными деньгами. Начальствует она только над отрядом гвардии, назначенным для ее личной охраны и караулов во дворце. Верховную власть императрица делит с Верховным тайным советом, который состоит из 10–12 членов, принадлежащих к знатнейшим фамилиям; иностранцы в состав Совета не допускаются. Совет ведает важнейшими делами по иностранной политике: войной, миром; назначает на должности и начальствует над всеми войсками через двух фельдмаршалов, дающих отчет совету. Для финансового управления советом избирается особый государственный казначей, который дает совету точный отчет о расходах. Кроме этого верховного управления, существует Сенат, состоящий из 30–36 членов, который предварительно рассматривает все дела, вносимые в совет, и представляет высшую судебную инстанцию. Кроме Сената организуется Палата низшего шляхетства, из 200 членов, которая должна охранять права этого сословия в случае нарушения их Верховным тайным советом, и Палата городских представителей — по два от каждого города, которая ведает торговыми делами и интересами простого народа.

Вы видите по содержанию проекта, что Голицын не прочь был дать место шляхетским и городским представителям, но тот прием, к которому прибегли верховники, начав с тайной посылки пунктов Анне Иоанновне, испортил дело; он заставлял думать, что дело предпринято верховниками исключительно в своих интересах.

По случаю предполагавшегося бракосочетания Петра II в Москве в январе 1730 г. собралось все, что было влиятельного и выдающегося в России: члены Сената и Синода, генералитет — с третьим фельдмаршалом во главе — с князем Трубецким, многие представители высшей администрации и, наконец, шляхетство — гвардейское, армейское и даже частью отставное. Среди собравшейся знати и шляхетства поднялось страшное волнение, как только распространился слух о намерениях верховников. Знать и шляхетство разделились на две партии. Одни не хотели и слышать о пунктах, желая «старое от прародителей восприятое государства правило удержать непременно». Другая не отрицала в принципе необходимости реформ, но была обижена тем, что не спросили ее мнения. «И хотя бы они (верховники) преполезное нечто усмотрели, однакож скрывать то перед другими, а наипаче и правительствующим особам не сообщать — неприятно то и смрадно пахнет», — рассуждали эти люди. Недовольство перешло в негодование, когда стало известно содержание кондиций. Защитники самодержавия усматривали в кондициях раздел власти между восемью лицами, вызванный «несытым лакомством и властолюбием» верховников, и предсказывали, как последствие этого раздела, междоусобные войны, возвращение России в тот «скаредный» вид, какой она имела, «когда на многие княжения расторжена — бедствовала». Другая партия, сочувствовавшая ограничению самодержавия, не находила в плане Голицына гарантий от самовластия верхов-ников. «Кто нам поручится, — говорили члены этой партии, — что со временем вместо одного государя не явится столько тиранов, сколько членов в Совете, и что они своими притеснениями не увеличат рабства? У нас нет установленных законов, которыми мог бы руководиться Совет; если его члены станут сами издавать законы, то они во всякое время могут их уничтожить». Кроме того, эта партия полагала, что новое государственное устройство должно быть выработано учредительным собранием более широким по своему составу, чем Совет. Сильно негодовало на «затейку» верховников и провинциальное шляхетство. Один из дворян писал Салтыкову: «Слышно здесь, что делается у вас или уже сделано, чтобы быть у нас республике. Я зело в этом сумнителен. Боже сохрани, чтобы не сделалось вместо одного самодержавного государя десяти самовластных и сильных фамилий: и так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать, да еще и сыскать будет трудно, понеже ныне между главными как бы согласно ни было, однако впредь, конечно, у них без разборов не будет, и так один будет миловать, другие, на того ярясь, вредить и губить станут». Шляхетство, приехавшее в Москву, собиралось по домам и вело совещания. Некоторые из представителей шляхетства предлагали даже «на верховных господ, когда они в место свое соберутся, напасть внезапно оружною рукою и, если не похотят отстать умыслов своих, смерти всех предать». Но большинство предпочитало другое мнение — убедить верховников «призвать их в свое дружество» и действовать сообща.

Все совещания и настроения шляхетства были известны верхов-никам, которые обратились к угрозам, но, видя, что угрозы не действуют, стали приглашать видных противников на свои совещания. В совещаниях и переговорах протекало время до 1 февраля, когда прибыли послы от Анны с ее согласием на предложенные ей кондиции. На второе число было назначено торжественное заседание Верховного тайного совета для выслушивания вестей из Митавы. На собрание были приглашены члены Сената, Синода, генералитета, президенты коллегий и гражданские чины первых четырех классов. Письмо было выслушано холодно, только Голицын говорил о милости и благодеянии императрицы, о будущем благоденствии и процветании России, но не встретил ни одобрения, ни поддержки. Когда же Голицын стал «нарекать»: «для чего никто ни одного слова не промолвит». Изволил бы сказать, кто что думает, хотя и нет-де ничего говорить, только благодарить той милосердной государыне», — один из сторонников самодержавия тихим голосом, с великой трудностью промолвил: «Не ведаю-де и весьма чуждаюся, отчего на мысль пришло государыне так писать». После этого заявления опять наступило еще более тягостное молчание, разрешившееся вопросом князя Черкасского:

«Коим образом впредь то правление быть имеет?» Верховники, обрадованные этим выступлением, поспешили предложить представителям шляхетства, «чтобы они, ища общей государственной пользы и благополучия, написали проект от себя и подали на другой день». Так к решению вопроса о новом государственном устройстве была привлечена часть шляхетства.

Получив разрешение написать свой собственный проект, сторонники ограничения самодержавия собрались в доме сенатора Новосильцова. На этом собрании выступил с докладом В.Н. Татищев и представил свои соображения, которые были приняты присутствующими. Татищев отвергал право верховников определять наследование престола; присвоив себе это право, они, по мнению Татищева, нарушили права «шляхетства и других санов», которые должны «оное свое право защищать по крайней возможности, и не давая тому закоснеть». Но Татищев оговаривался, что все это имеет принципиальное значение («токмо сие должно протестовать для предка»), а фактически «весь народ персоной ее величества доволен, и никто не спорит». Другими словами, Татищев хотел уничтожить прецедент такого избрания помимо народной воли, но фактически не хотел устанавливать переизбрания. Гораздо большее значение, по мнению Татищева, имеет само изменение форм управления. Для обсуждения нового государственного устройства Татищев предлагает требовать от Верховного тайного совета созыва представителей от шляхетства в количестве не менее 100 человек. Татищев предлагал и свой план государственного устройства. По этому плану Верховный тайный совет упразднялся, и во главе государства «в помощь ее величеству» учреждались две палаты: Сенат, состоящий из 21 члена, включая сюда весь наличный состав Верховного тайного совета, и «нижнее правительство» — из 100 членов. «Высшее правительство», то есть Сенат, обсуждает законопроекты и сочиняет законы, представляя их на утверждение государя. В составе его не могло быть более одного лица из одной фамилии (этот пункт был направлен против Голицыных и Долгоруких). «Нижнее правительство» занимается «внутренней экономией» и для этого делится на три группы; каждая треть заседает в течение четырех месяцев. Для важных дел (война и др.) собирается все «нижнее правительство». Для замещения важных должностей в государстве «высшее правительство» соединяется с «нижним» и присоединяет к себе всех генералов и президентов коллегий. Но Татищев, сторонник неограниченной монархической власти, оговаривается, что новое государственное устройство учреждается «на время, доколе нам Всевышний мужскую персону на престол дарует»; исключительно во внимание к тому, что новая государыня «как есть персона женская, к так многим трудам не удобна, паче же ей знания законов не достает». Татищев внес в свой проект и все задушевные желания тогдашнего дворянства: должна быть определена наличность подлинного шляхетства и от старинного столбового дворянства отделено дворянство новое, «которое из солдат, гусар, однодворцев и подьячих». Принадлежность к шляхетству доказывается, кроме древности рода, исключительно жалованными грамотами; не имеющие этого доказательства исключаются из шляхетского сословия. (Это требование — поход против Табели о рангах.) Закон о единонаследии отменяется. Шляхетская военная служба начинается не раньше 18 лет и ограничивается двадцатилетним сроком; в матросах и ремесленниках шляхетство служить не должно. По всем городам должны быть учреждены шляхетские училища.

Кроме того, в проекте Татищева предоставлялись некоторые льготы и для других сословий; для духовенства — устройство духовных училищ и обеспечение содержанием, «чтобы деревенские могли детей своих в училищах содержать и сами не пахали бы»; для купечества — освобождение от постоев и притеснений и некоторые меры в пользу торговли и промышленности.

Проект Татищева подписали 39 человек из «генералитета» и 249 — из гвардейского и армейского офицерства. 5 февраля проект Татищева был внесен в Верховный тайный совет. Тогда же последовало обращение к остальному шляхетству с призывом подать свое мнение. Шляхетство отозвалось на этот призыв, и в Совет стало поступать одно мнение за другим. Мнения были разнообразны, но сходились в общем стремлении предоставить шляхетству больше участия в управлении. Проект Татищева, как мы видели, сосредоточивал власть в руках высшего чиновничества. Другие проекты требовали, чтобы новые члены в Сенат и коллегии выбирались обществом, чтобы высшие должности замещались генералитетом и шляхетством в составе не менее ста человек. Для решения важных государственных вопросов предлагалось «сочинить сейму».

Споры и несогласия, возникшие среди шляхетства, разбили его на ряд несогласных групп, пререкания между которыми принимали все более и более острый характер, так что «можно было опасаться восстания».

Между тем приближался срок приезда императрицы. Голицын решил отдать дело в руки Верховного тайного совета и представил проект, который должен был до известной степени объединить шляхетство и верховников. Этот проект он представил в форме сочиненной им присяги, которую подданные должны были приносить ее величеству. В этой присяге были отмечены все главные основы будущего государственного устройства. Оставляя по главе управления Верховный тайный совет, Голицын, чтобы удовлетворить шляхетство, определил значение Верховного тайного совета словами одного из представленных шляхтой проекта: Верховный тайный совет «не для иной какой собственной того собрания власти, точию для лучшей государственной пользы и управления в помощь их императорских величеств». При решении всех дел Верховный тайный совет должен руководствоваться правилом, «что не персоны управляют законом, но закон управляет персонами». Вы видите, что взамен ясных политических определений, взамен юридической конституции в компетенции Верховного тайного совета здесь поставлены общие фразы, моральное наставление. На это нужно обратить внимание, чтобы объяснить отрицательное отношение шляхетства к этому проекту. В присягу введена была и статья о выборе кандидатов в члены Совета из «первых фамилий, из генералитета и из шляхетства, не больше 2 из одной и той же фамилии». Выбор «людей верных и обществу народному доброжелательных» сосредоточиваются в руках Верховного тайного совета и Сената. Верховный тайный совет остается самопополняющимся учреждением. Уступая шляхетству в его стремлении участвовать в государственном управлении, Голицын внес в присягу еще одну статью: «Для совета и рассуждения» о важных государственных делах Верховный тайный совет приглашает Сенат, генералитет, коллежских чинов и знатное шляхетство, а в духовных делах также синодальных чинов и архиереев. Уступку эту нельзя признать полной, так как всем лицам, приглашенным в совет, давали совещательный, а не решающий голос. Зато Голицын старался удовлетворить общество в другом отношении. Духовенству обещается уничтожение коллегии экономии и возвращение имуществ в непосредственное распоряжение церкви. Шляхетству обещается, что во все учреждения будут набираться члены из первых фамилий, из шляхетства и генералитета «люди верные и обществу народному доброжелательные», и все шляхетство будет содержаться в надлежащем почтении и «ее императорского величества милости им консидерации». Опять взамен юридических положений — обещания. Шляхетство не будет отдаваться в солдаты, матросы и прочие подлые чины, а для обучения ратного проектируются «кадетские роты», по окончании которых дворяне могут поступать прямо офицерами в гвардию. Люди достойные будут присоединяться к шляхетству, но люди дворовые и крестьяне не будут допускаться ни к каким должностям. После казненных смертной казнью у жены и детей имения их не будут отниматься. Таковы были обещания духовенству и шляхетству. Не были забыты и купцы: им обещано было не устраивать монополий. Даже пожелание о перенесении столицы из Петербурга в Москву нашло себе удовлетворение в проекте Голицына.

Но все уступки мало удовлетворили шляхетство, так как это были пустые слова, а не юридические положения.

Шведский дипломат Дитмер об этих событиях следующим образом доносил своему правительству: «Так как члены Совета хотят удержать одни всю власть, то существует сильное недовольство среди дворянства по этому поводу… К чему все приведет, нельзя еще сказать с уверенностью. Но я боюсь, что вследствие возникшего разногласия все пойдет обратным ходом и императрица сохранит самодержавие». Такой же исход предсказывал в своих донесениях Маньян и де Лира. Так и случилось в действительности.

Еще в конце января Дитмер сообщал своему правительству, что «уже существует партия, которая стремится к сохранению самодержавия» и которая «ждет только прибытия императрицы, чтобы обнаружить свои намерения, которые теперь держит про себя». Душой этой партии были Остерман и Феофан Прокопович. Упрочение власти в руках родовой знати грозило Остерману потерей положения и даже высылкой из России, так как он знал о нерасположении конституционалистов к иноземцам (иностранцы устранялись от участия в управлении, и только для Остермана было сделано исключение). Феофан Прокопович был принципиальным противником ограничения самодержавной власти. Остерман и Феофан Прокопович нашли себе много сторонников среди шляхты и духовенства. Несмотря на все меры, принятые с целью изолировать императрицу от влияния Остермана и его единомышленников, сторонники самодержавия ухитрились дать ей знать о себе. Сама Анна Иоанновна вообще не была расположена к аристократическим планам верховников. При отсутствии полного единства и при нерешительности действий планы верховников рухнули.

Падение дела конституционалистов началось еще раньше приезда императрицы в Москву. Духовенство на своих богослужениях стало поминать Анну самодержавной, и Верховный тайный совет не решился запретить этого, так как не опубликован был манифест о восшествии Анны на престол с ограничениями. Признан был сам факт восшествия Анны на престол, и по традиции она должна была поминаться самодержавной. Затем, Верховный тайный совет не осмелился преподнести государыне формулу присяги, выработанную Голицыным. Свою нерешительность в данном случае Совет оправдывал тем, что народ счел бы власть Анны ограниченной верховниками, если бы он опубликовал об этом ограничении раньше приезда императрицы в Москву. Но и после приезда Анны действия верховников не сделались более решительными. Верховники ожидали, что инициатива обнародования этой формулы будет исходить от императрицы, а она не только откладывала опубликование манифеста, но не стеснялась действовать и вопреки пунктам, как самодержавная императрица. Когда она подъезжала к Москве и остановилась во Всесвятском, ей пришлось принимать батальон преображенцев и отряд кавалергардов. Анна, позабыв о пунктах, объявила себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардов, что было принято полками с радостью и удовольствием. Назначая себя полковником, Анна Иоанновна резко нарушала один из подписанных ею пунктов (четвертый).

Когда императрица прибыла в Москву, верховники преподнесли ей коротенькую формулу присяги, по которой подданные «обязывались приносить присягу государыне и государству и обещали охранять пользу и благополучие»; ничего прежнего в присяге не осталось. Итак, слабость верховников обнаружилась в полной мере, а их противники действовали все решительнее и смелее. «Некоторые наиболее хитрые люди из духовенства, — писал Маньян, — делали всякие усилия, чтобы восстановить мелкое дворянство против Верховного совета, главных членов которого изображали злодеями, желавшими изменить форму правления только для того, чтобы самим завладеть верховной властью, вследствие чего рабское положение шляхетства стало бы еще невыносимее, чем при сохранении самодержавия государыни». Маньян намекает на Феофана Прокоповича. И действительно, Феофан в публичных проповедях громил верховников: он говорил, что князь Василий Лукич Долгорукий, «как бы некий дракон охраняет императрицу неприступну», что «без воли его она ни в чем не вольна и неизвестно, жива ли — а если жива, то насилу дышит», что «оные тираны имеют государыню за тень государыни, а между тем злейшее нечто помышляют, чего другим и догадываться нельзя». Остерман со своей стороны старался внушить императрице, что она занимает престол по праву рождения и может отказаться от кондиций. Кроме того, Остерман агитировал в армии через князя Салтыкова и других. Ввиду этой агитации князь Голицын сделал попытку сближения с конституционной партией шляхетства, Верховный тайный совет выбрал те места голицынской присяги, которые походили на уступки шляхетству и приложили последнему этот акт к подписи, но собрали только 97 подписей. Остерман успел склонить на свою сторону даже князя Черкасского; он указывал ему, что шляхетство скорее все получит от императрицы, чем от Совета; стоит только попросить уничтожить Верховный тайный совет, восстановить Сенат и дозволить шляхетству выработать общий план государственных преобразований. Так действовал Остерман, руководясь принципом: divide et impera[7]. В частных собраниях шляхетство и решило обратиться к императрице.

25 февраля состоялся торжественный прием шляхетства у императрицы. Князь Черкасский подал ей челобитную, благодарил за подписание пунктов и просил разрешить им сочинить новую форму государственного управления. Эта челобитная на первых порах очень изумила Анну Иоанновну. От Остермана она слышала, что шляхетство хочет восстановления самодержавия, а ей пришлось выслушать прошение об организации учредительного собрания. Изумлены были и сторонники самодержавия, особенно гвардейское офицерство, которое также думало, что шляхетство будет просить о восстановлении самодержавия. Когда князь Черкасский прочитал челобитную, из среды гвардейского офицерства послышались голоса, что нужно просить о восстановлении самодержавия. Им возражали; начался шум. Тогда князь В.Л. Долгорукий обратился к князю Черкасскому с вопросом: «Кто вам позволил присвоить себе законодательную власть?» Князь Черкасский отвечал: «Государыня вами обманута, вы уверяли ее, что кондиции писаны с согласия всех чинов, а это было сделано без нашего ведома и участия». Гнев вырвал из уст князя Черкасского слова, которых он не сказал бы, подумав. Князь Долгорукий обратился к Анне, советуя ей удалиться в кабинет и там обсудить прошение шляхетства. В аудиенц-зале волнение возрастало; Анна, не зная, что делать, испугалась за свою жизнь; в решительную минуту Екатерина Ивановна (герцогиня Мекленбургская) бросилась к Анне с пером и чернилами и просила подписать челобитную шляхетства. Подписав челобитную, Анна Иоанновна воротила ее шляхетству и велела снова обсудить и в тот же день сообщить ей свое решение. Конституционалисты удалились в другую залу, верховники были приглашены на обед, а гвардейские офицеры дали полную волю своему негодованию. «Мы не хотим, — говорили они, — чтобы государыне предписывали законы; она должна быть такой же самодержавной, как ее предки». Когда Анна вышла к офицерам, они бросились к ее ногам, крича, что готовы пожертвовать за нее жизнью, но не потерпят ее злодеев. Сцена кончилась тем, что офицеры во главе с Салтыковым приветствовали Анну, как самодержавную императрицу.

После этого и конституционалистам ничего не оставалось делать, как просить Анну «принять самодержавство» и уничтожить подписанные пункты. Но шляхетство не отказалось от всех своих требований и в челобитной просило вместо Верховного совета и Высокого сената сочинить один Правительствующий сенат из 21 персоны, а в Сенат и на высшие государственные должности повелеть выбрать шляхетству баллотированием; конституционалисты отказались от ограничения самодержавия, но просили, чтобы новая форма правления была выработана согласно их челобитной. Челобитная вручена была Анне князем Трубецким. Выслушав ее, Анна обратилась к членам Верховного тайного совета с вопросом: «Согласны ли, чтобы я приняла предлагаемое мне моим народом?» Верховники молча наклонили головы. Тогда Анна послала за пунктами и своим письмом в канцелярию совета, «и те пункты ее величество при всем народе изволила, приняв, разодрать». Таков финал «затейки» 1730 года.

Что касается причин неудачи конституционного движения 1730 года, то следует сказать, что прежде всего это движение шло на поверхности русского общества, не затрагивало его глубоко, совершалось в самых высших его слоях, не было поддержано народной массой; затем, сама конституционная партия сложилась экспромтом, не успела спеться и выработать общего плана действий; раздоры в значительной степени способствовали падению дела…

Результаты политического движения 1730 года

Политическое движение 1730 года не привело к той цели, к которой было направлено, то есть к ограничению самодержавной власти, но было бы ошибкой думать, что оно прошло безрезультатно для общества, не имело никаких последствий. Анна Иоанновна, восстановив самодержавную власть, сочла необходимым дать шляхетству удовлетворение по требованиям сословного характера.

Мы видели, что одним из требований большинства челобитных было учреждение одного Сената вместо Верховного тайного совета и Высокого сената и пополнение его «довольным числом» членов, 21 персоной. Указом 4 марта 1730 года Верховный тайный совет и Высокий сенат были «отставлены» и заменены Правительствующим сенатом в той силе, какой он обладал при Петре Великом. Количество членов Правительствующего сената было определено согласно просьбе шляхты (21). В Сенат вошли все члены Верховного тайного совета (кроме А.Г. Долгорукого), три фельдмаршала и видные представители шляхты, вожди конституционной партии, авторы мнений, шедшие на компромисс с верховниками, и лица, способствовавшие восстановлению самодержавия. Анна Иоанновна удовлетворила всех, поместив в Правительствующий сенат лиц, стремившихся играть политическую роль. Посадив всех в Правительствующий сенат, Анна Иоанновна не обнаружила охоты делиться своей властью с учреждением и действовала вполне самостоятельно; и это обстоятельство имело роковое значение для Сената. Так удовлетворены были Анной Иоанновной требования шляхетства сословно-политического характера.

Кроме восстановления Правительствующего сената, шляхетство просило, чтобы высшие правительственные должности замещались по выборам. И это требование шляхетства Анна исполнила, но только отчасти. Указом 5 февраля 1731 года предоставлено было замещать в гвардии и армии офицерские места баллотировкой. Шляхетство просило участия в избирании администрации. Анна соглашается на это, но только по отношению к низшим должностям.

Шляхетство настаивало на отмене закона о единонаследии (1714), изданного Петром Великим. Этот закон был страшным бременем для родового дворянства и не достигал цели, ради которой был издан. Дворяне, несмотря на запрещение, продавали свои имения в чужой род, чтобы снабдить своих сыновей деньгами; если же не успевали продать, то в духовных завещаниях писали, чтобы старший сын уплатил определенную сумму младшим братьям. Некоторые исполняли завещания, другие отказывались, и на этой почве разыгрывались целые драмы: «Не только братья, но и дети отцев своих побивали», — пишет майор Данилов. Закон о единонаследии, имевший целью предотвратить хозяйственное дробление, имел отрицательные результаты. Наследники считали скот, хлеб и сельскохозяйственные орудия за движимую собственность, и часто выходило, что старший сын получал имение без инвентаря, а младшие — инвентарь без имения. Обо всем этом Сенатом был сделан доклад императрице, после чего закон 1714 года был отменен, и шляхетству предоставлено было право свободно распоряжаться своими имениями; в это же время формально было уничтожено различие между поместьями и вотчинами, что разграничивалось при Петре Великом. Что касается наследования имущества по закону, то было установлено, что оно принадлежит детям: дочери из недвижимого имущества получают четырнадцатую часть, а из движимого — восьмую. Вот когда был установлен закон, который действует до последнего времени.

Шляхетство в своих челобитных выражало желание, чтобы военная служба была ограничена определенным сроком. Надо сказать, что дворянство стало уже тяготиться постоянной службой и постоянно уклоняться от нее. По свидетельству Посошкова, «в ослушании и в презрении указов царского величества иные дворяне уже состарились, в деревнях живучи, а на службе одною ногою не бывали». Майор М.В. Данилов сообщает о своем зяте: «Зять мой Астафьев, получа большое наследство, неприлежно стал уже в полку служить: а как в тогдашнее время отставки от службы не было или трудно ее получить было, то он нашел милостивца в полковом секретаре, который его отпускал в годовые отпуски за малые деревенские гостинцы. Секретарь доволен был, когда за пашпорт получил душек двенадцать мужеска пола с женами и с детьми, с обязательством таковым: когда зять мой Астафьев на срок оных подаренных крестьян не вывезет, куда назначено было, тогда неустойка награждалась прибавкою к 12 душам. Чтобы не потерять дружбы, таковым полезным от секретаря отпуском зять мой пользовался год по договору. Случалось мне и то видеть самому, при самом уже его в отпуск отъезде из полку, не оставят у него писари полковые и ротные постели и подушек, хотя он даже сидел в кибитке, и то вытаскивали и делили по себе, как завоеванную добычу. Странное видение было сих бесстыдных подлецов. Полковой писарь гораздо был совестнее секретаря своего: он брал только по одному человеку за пашпорт». В старой Московской Руси военная служба была не так интенсивна и служилые люди имели возможность вести свои хозяйственные дела. С введением регулярного войска дворяне были прикованы к своим полкам, а их пребывание в деревне было гораздо важнее, чем прежде. Крестьянское население было обложено подушной податью, за исправное поступление которой должны были отвечать помещики. В 1731 году в регламенте Камер-коллегии было установлено, что подушная подать вносится самими помещиками; они же должны были вносить и недоимки, которые с каждым годом возрастали; владельцам стало угрожать разорение. Избежать разорения можно было, только живя в деревне, непосредственно руководя хозяйством. Непреложная сила обстоятельств превращала дворянина-воина в помещика-хозяина, в обывателя уезда, и он стал правдами и неправдами оставаться в деревне, стал требовать себе льгот от военной службы. В 1736 году правительство Анны Иоанновны удовлетворило и это требование шляхетства; военная служба ограничена 25-летним сроком. После опубликования указа о 25-летней службе половина служащих дворян подала прошение об отставке; правительство отступило от своего указа, и отставка не была дана, пока в 1740 году этот указ не был восстановлен манифестом во всей силе. Этот манифест — первый шаг к раскрепощению русского дворянства.

Наряду с установлением срока службы дворянство добилось и освобождения его от службы в нижних чинах и поступления прямо в офицерский ранг. В 1731 году был издан указ об учреждениях Сухопутного кадетского корпуса, «дабы шляхетство от младых лет к воинскому делу в теории обучены, а потом и в практику годны были». Молодые люди должны были, таким образом, проходить рядовую службу в корпусе. Здесь же предполагалось их обучать «арифметике, геометрии, рисованию, фортификации, артиллерии, шпажскому действу, на лошадях ездить и прочим к воинскому действу потребным наукам». Тот же указ предписывал: «Понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна, но в государстве нужно политическое и гражданское обучение, то того ради иметь при корпусе учителей чужестранных языков, истории, географии, юриспруденции, танцевания, музыки и прочих полезных наук». Кадетский корпус решено было открыть в Петербурге. Здесь находилась Академия наук, здесь содержалось значительное количество войск, возводились военные и гражданские постройки, и молодые люди могли видеть применение теории к практике. Здесь же было значительное количество иностранцев, что могло способствовать изучению молодыми людьми иностранных языков. Тех кадет, которые имели наклонность к изучению высших гражданских наук, предположено было обучать в Академии наук. Так, следовательно, выработан был план общеобразовательной школы с широкой программой, правда, практического характера; из школ должны были выходить ученые, военные и чиновники. Эта широкая программа, однако, не осуществилась, и действительное устройство Сухопутного кадетского корпуса вышло проще. По рапорту Миниха видно, что в корпусе обучали Закону Божию, военным экзерцициям и арифметике, а остальным наукам учились только те, кто хотел; зато число воспитанников возросло вдвойне. Кроме кадетского корпуса, предлагалось учредить артиллерийскую школу на 700 человек и увеличить число школ в губерниях, чтобы дворянские дети обучались грамоте, наукам и военным экзерцициям. Но так как школы не могли вместить всех, то дворянам дана была возможность обучать детей дома и периодически представлять их на экзамены. Все дворянские недоросли по достижении восьми лет должны были записываться в Петербурге у герольдмейстера, а в Москве и в губерниях — у губернаторов. По достижении 12 лет их должны были представлять на второй смотр, когда им производился экзамен из чтения и письма. Дворяне, имевшие до ста душ крестьян, имели право взять своих сыновей опять домой и должны были представить их на следующий смотр в 16 лет, когда производился экзамен по Закону Божию, арифметике и геометрии. Сыновей мелких дворян по достижении 12 лет отдавали в школу. На третьем смотре дворянам делали разбор: некоторых помещали в Сенат в разные канцелярии, где они продолжали обучение и приучались к канцелярской работе; других отсылали домой до 20 лет с обязательством учиться географии, фортификации и истории; если кто-либо не имел возможности проходить эти науки дома, их отдавали в школу. 20-летних недорослей представляли на окончательный смотр, когда их распределяли на военную службу в офицерские или на гражданскую в соответственные гражданские чины. Так выполнено было желание шляхетства не проходить военную службу в нижних чинах.

Итак, движение 1730 года не прошло бесследно в последующем историческом развитии, оно сказалось крупными результатами. Шляхетство не добилось участия в верховном управлении, но расширило свои сословно-политические права. В этом отношении царствование Анны Иоанновны — начальный период дворянской истории.

Движение 1730 года не прошло бесследно и для других сословий. Мы видели, что верховники и шляхетство не обходили купечество, которому предположено было дать возможность защищать свои интересы при новых порядках. Проект повлиял и на законодательство Анны Иоанновны; она пошла навстречу купеческим интересам. В 1731 году в интересах купечества крестьянам запрещено было брать откупа и подряды, в 1734 году строить суконные фабрики. В пользу купцов и в интересах дворянства уменьшены были права крестьян. Указ 1730 года запретил крестьянам приобретать недвижимые имущества, а указ 1736 года — отправляться на промыслы без разрешения помещика; это было вызвано тем обстоятельством, что по указу 1731 года помещики сами должны были вносить подати за своих крестьян. Вообще помещики стали увеличивать свои права над крестьянами, и крепостная неволя стала все более и более усиливаться. Начало сословного возвышения дворянства ознаменовалась резким сословным унижением крестьянства.

Глава третья

Верховное управление в царствование Анны Иоанновны

Анна Иоанновна начала свое правление с восстановления Сената и на первых порах ревностно занималась государственными делами. Саксонский посланник Лефорт сообщал своему двору, что Анна старается во все вникать и все видеть. Протоколы первых заседаний Сената до известной степени подтверждают это свидетельство. Из этих протоколов видно, что императрица часто лично присутствовала в Сенате и ставила на обсуждение некоторые вопросы (например, о сбавке подушной подати, о благочестивом содержании христианской веры и др.). Но этот первый пыл очень скоро остыл. «Изволила слушать реестр докладов, читаемых в Сенате, и указала те доклады внесть со временем в дом ее императорского величества, и тогда рассматривать изволит. Потом изволила отсутствовать». Анна была не из таких натур, которые долго способны выдерживать напряжение физических и умственных сил. Она вступила на престол 37 лет. Выданная замуж за курляндского герцога, Анна рано овдовела и проводила многие годы в праздности и развлечениях, которые доставлял курляндский двор. Русский президент при курляндском дворе избавил вдовствующую герцогиню от тягостей управления, и она явилась на русский престол без опыта и привычки к труду. Но было бы ошибкой все относить за счет личных качеств Анны. Устранение Анны от дел объясняется также и тем, что реставрированный Сенат мало был приспособлен к сотрудничеству с носителем верховной власти. В нем слишком много было текущей будничной работы, в которой государю немыслимо было и бесполезно принимать постоянное и деятельное участие. Ближайшим помощником государя может быть такое учреждение, которое не входит в мелочи, а подносит только важные дела в разработанном виде. С другой стороны, Сенат был слишком многочисленным, чтобы государыня могла интимно советоваться с ним.

Уже Петр чувствовал это неудобство, и при нем намечался особый Тайный совет. Этот Тайный совет обособился от Сената и при Екатерине I и Петре II превратился в Верховный тайный совет. Анна упразднила Верховный тайный совет, но оказалось, что без подобного учреждения обойтись нельзя. В апреле 1730 года разнесся слух об образовании особого кабинета из нескольких лиц; через полтора года слух подтвердился. 19 ноября 1731 года последовал указ императрицы, гласивший: «Для лучшаго и порядочнейшаго отправления всех государственных дел, к собственному нашему всемилостивейшему решению подлежащих, и ради пользы государственной и верных наших подданных, заблагоразсудили учредить при дворе нашем кабинет и в оный определить из министров наших канцлера графа Головкина, вице-канцлера графа Остермана, действительного тайного советника князя Черкасскаго». Так возникло новое учреждение — Кабинет, но оно было новым только по имени. Все современники, русские и иностранцы, единогласно говорили, что Кабинет заменил собой Верховный тайный совет; он отправлял те же функции и имел ту же власть, что и Верховный тайный совет. Кабинет обсуждал все новые законодательные меры, выходившие высочайшие повеления: указ, подписанный тремя членами, получал силу именного высочайшего повеления. Кабинет контролировал деятельность всех учреждений (Сената, коллегий); ему должны были представляться ежемесячные ведомости о течении дел по всем присутственным местам. С учреждением Кабинета значение Сената пало, как и при учреждении Верховного тайного совета. Кабинет взял в свои руки непосредственное руководство над подчиненными Сенату учреждениями. Только тогда, когда в Кабинет вошел Волынский, значение Сената стало подниматься. Кабинет стал приглашать Сенат к совместному обсуждению важнейших государственных вопросов, а коллегии снова были подчинены Сенату. Так устроилось высшее государственное управление при Анне Иоанновне. Вы видите, что в этом отношении можно констатировать некоторую эволюцию в начале и конце царствования Анны Иоанновны.

Но восстановленный в начале царствования Сенат и новоучрежденный Кабинет не были по своему значению такими учреждениями, которые могли бы поставить в законные границы монархическую власть. Вследствие этого царствование Анны Иоанновны ознаменовалось еще горшими злоупотреблениями, чем правление слабой и избалованной женщины и капризного мальчика, предпочитавшего детские забавы и развлечения государственным делам. Русский престол заняла женщина, пережившая период второй молодости со всеми его недостатками, избалованная, любившая больше всего шутки, забавы, балы и маскарады. Царствование Анны было повторением царствования Петра II в более крупном масштабе.

Господство немцев

Анна начала с того, что постепенно устранила от дел всех вельмож, которые навлекали на себя ее личное нерасположение. Больше всех Анна была недовольна князем В.Л. Долгоруким, который подсунул ей пункты и стерег ее в Митаве и Москве, «яко некий дракон». В апреле месяце 1730 года Анна определила князя Василия Лукича Долгорукого губернатором в Сибирь, князя Михаила Долгорукого — в Астрахань, князя Ивана Григорьевича Долгорукого — воеводой в Вологду, а князю Алексею Григорьевичу Долгорукому со всем семейством и брату его Сергею велено было жить в дальних деревнях. Не забыла Анна и Петра Бестужева, который также был сослан на житье в дальние деревни. Немного времени спустя все Долгорукие были сосланы: Алексей — в Березов, Василий Лукич — в Соловки, Сергей — в Ораниенбаум, Иван Григорьевич — в Пустозерск, мать князя Алексея — в Ораниенбург; князь Василий Долгорукий был заключен в Шлиссельбургскую крепость. Анна вызвала ко двору Петра Румянцева, подвергшегося опале в царствование Петра II, но он был сослан в казанские деревни, так как не мог помириться с господством немцев и роскошью двора.

С устранением Долгоруких около Анны не осталось русских влиятельных вельмож. Князь Д.М. Голицын, видя засилье иноземцев, поспешил удалиться от дел; канцлер Головкин одряхлел и не вмешивался в управление; Ягужинский был сослан в почетную ссылку — посланником в Берлин; Шафиров — в Персию. При дворе стали господствовать немцы, которые захватили все управление государством в свои руки. Во главе управления стал Бирон, завоевавший сердце Анны Иоанновны еще в Митаве своей наружностью и любезностью. Анна объявила это всем своим верноподданным в рескрипте, изданном по случаю возведения его в обер-камергеры. «Сиятельный, особливо нам любезно верный, граф Яган Эрнестович фон Бирон, — писала Анна Иоанновна, — через многие годы будучи в нашей службе при комнате нашей (камергером), во всем так похвально поступал и такую совершенную верность и ревностное радение к нам и нашим интересам оказал, что его особливые добрые квалитеты и достохвальные поступки и к нам показанные многие верные, усердные и полезные службы не инако, как к совершенной всемилостивейшей благоугодности нашей касаться могли». Из курляндских немцев расположение Анны Иоанновны заслужил обер-гофмаршал Левенвольд, вытащивший брата своего Карла, и, кроме того, вице-канцлер Остерман.

В мае 1730 года иностранные дипломаты сообщали своим правительствам, что Бирон и Левенвольд управляют императрицей как хотят, но сзади их стоит Остерман и управляет империей. В руки немцев попали и вооруженные силы страны. Миних был назначен президентом Военной коллегии и стал управлять делами независимо от Сената. Карл Левенвольд был назначен начальником Измайловского полка, который был сформирован из украинской шляхты. Господство иноземцев прочно утвердилось.

Сама Анна Иоанновна имела на дела самое дурное влияние.

Роскошь двора

Уже в Курляндии жаловались на непомерную роскошь двора Анны. Окруженная курляндскими придворными, Анна Иоанновна и на русском престоле отдавалась забавам и увеселениям. Праздник следовал за праздником, бал сменялся маскарадом, которые отличались непомерной роскошью и требовали огромных издержек. «Во всем городе устроена иллюминация, — писал испанский резидент, — и такая великолепная, подобных которой не видали в этой стране. Вчера мы были приглашены во дворец, где был бал и ужин, и никогда не видал я такого блестящего праздника и такого отличного ужина. Вы не можете вообразить роскошь этого двора. Я был при многих дворах, но могу уверить, что здешний двор своею роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, не исключая и французские» (двор Людовика XVI).

При дворе не пропускали никакого случая для празднества. 15 февраля 1731 года праздновали даже годовщину въезда Анны Иоанновны в Москву. В «Петербургских ведомостях» по этому случаю писали: «Кушали при дворе все иностранные и здешние министры со знатнейшими дамами. Полудни был бал, причем такожде и машкарадом увеселялись; в 10 часу вечера имеет изрядный фейерверк зажжен быть». От 18 февраля новое известие из Москвы: «Машкарадом здесь еще и поныне непрестанно забавляются, причем машкарадное платье всегда переменяется. Итальянские придворные комедианты короля польского сюда уже прибыли и будут на сей неделе первую комедию при дворе действовать». 25 февраля встречаем такое известие: «В прошедшее воскресенье был машкарад при дворе; во вторник был машкарад у великого канцлера, а потом у фельдмаршала князя Долгорукого, сегодня у вице-канцлера Остермана». То же самое продолжалось и в Петербурге, куда переехал двор.

Для своих будничных развлечений Анна Иоанновна имела массу шутов, шутих, карликов, карлиц и т. п. Двор Анны наполнился шутами и шутихами, карликами и карлицами, с которыми и забавлялась императрица. Когда домашние забавы истощались, выступал Бирон и придумывал какую-либо новую шутку. Творчество Бирона в этой области доходило до виртуозности.

В 1740 году сыграна была свадьба 50-летнего князя Голицына, прозывавшегося Квасником, которого женили на придворной калмычке Бужениновой. Для новобрачных был устроен ледяной дом, что легко было сделать при страшных морозах тогдашней зимы. Народ потешался пальбой из ледяных пушек, стоявших у дома; ледяными дельфинами, которые выбрасывали ночью огонь из зажженной нефти; смешными картинами, которые были поставлены за ледяными стеклами дома, освещенного внутри множеством свеч; забавлялся ледяными птицами, сидевшими на ледяных деревьях с ледяными ветками и листьями, «что все изрядным мастерством сделано было», ледяным слоном в натуральную величину с сидевшим на нем ледяным персиянином; днем слон извергал воду, а ночью — горящую нефть. Но этого было мало. Выписали по паре инородцев, которые в национальных костюмах должны были участвовать в торжестве шутовской свадьбы. Кроме этого, привезли деревенских баб с мужьями, умевших плясать; для свадебного поезда выписали козлов, собак, баранов «четвероногих и пятеророгих». Приветственные стихи поручено было прочитать Тредиаковскому.

Общественное недовольство

Все эти праздники и увеселения совершенно не гармонировали с настроением общества, были диссонансом в общем ходе мыслей и чувств.

Начав царствование с милостей и льгот, Анна повернула на другой путь — на путь неуклонного взыскания недоимок. С 1720 года, как обнаружилось, по 1730-й накопилось 7 миллионов недоимок. Правительство приписало это нерадению властей, которое, по его мнению, объяснялось отсутствием строгой отчетности и контроля. В 1733 году восстановлена была Ревизион-коллегия. На нее была возложена «вышняя дирекция в свидетельстве и в ревизии счетов обо всех государственных доходах и расходах». Тогда же была учреждена генеральная счетная комиссия, которая должна была проверить все счета с 1719 по 1732 год. Взыскание недоимок возложено было на особый доимочный приказ в Москве, которому велено было, доправивши сполна всю недоимку на должниках, расписать штраф на губернаторов, воевод и приказных людей, по небрежению которых доимка была запущена.

Учреждение доимочного приказа имело самые пагубные экзекуции, сопровождавшиеся полным разорением недоимщиков. Эти экзекуции были тем тяжелее, что в этот год был неурожай, и крестьяне и без того шли по миру. Императрица опубликовала указ, чтобы помещики кормили своих крестьян и снабжали их семенами для засева полей, но указ помог очень мало. Бедствие достигло во многих местах высшей степени; крестьяне от голода стали уходить за рубеж (в Польшу), многие лежали больными от голода и т. п. Пришлось кормить крестьян за казенный счет. Неурожай отозвался и на промышленности.

В такое время подвернулась война, смысла которой народ никак не мог понять. Русские войска были посланы в Польшу, чтобы свергнуть Станислава Лещинского и возвести на польский престол Августа III Саксонского. Война потребовала расходов, вызвала более энергичное взыскание недоимок и легла тяжелым бременем на население рекрутской повинностью. Тогда же началась турецкая война, еще более продолжительная. Войны велись иностранцами Минихом и Лесси, и не особенно успешно.

Все это в связи с господством немцев породило сильное неудовольствие во всех слоях русского общества. Люди высших чинов говорили: «Ныне силу великую имеют обер-камергер (Бирон) и фельдмаршал Миних, которые что хотят, то и делают, и всех нас губят; все от них пропали, и никто не смеет с ними говорить. Однако ж Бог им заплатит, и сами того же будут ждать». Люди средних чинов говорили: «Бирон взял силу, и государыня без него ничего не сделает. Всем ныне овладели иноземцы. Лещинский уехал из Данцига миллионах на двух, недаром его граф Миних упустил; это все в его воле было… Государыня ничего без Бирона не сделает — все делает Бирон. Нет у нас никакого доброго порядку. Овладели все у нас иноземцы. Бирон всем овладел». В монастырях говорили: «Как не благотворят чрева, когда, тирански собирая с бедного подданства слезные и кровные подати, употребляют на объядения и пьянства, и как сатане жертвы не приносят, когда слезные и кровавые сборы употребляют на потехи? А на все это приводят государыню иноземцы, понеже у них крестьян нет и жалеть им некого, хоть все пропади; да хотя есть у них, да не у многих, а хотя б и у всех были, так они берегут ли наших русских крестьян? Чай, хуже собак почитают. Пропащее наше государство».

Люди, платившие слезные и кровавые подати, также не молчали; они приписывали свои беды женскому правлению: «Где ей столько знать, как мужской пол? Будет веровать боярам, бабьи города никогда не стоят, бабьи сени высоко не стоят. Хлеб не родится, потому что женский пол царством владеет. При первом императоре нам житье было добро, а ныне нам стало что год, то хуже; какое нам житье за бабою» (это — «пыточные речи»).

Недовольство народной массы бабьим правлением привело к появлению самозванцев. В 1734 году в тамбовских местах появились сразу два самозванца — Тимофей Труженик, назвавшийся царевичем Алексеем Петровичем, и Стародубцев, назвавшийся Петром Петровичем. Оба они были схвачены и казнены. В 1733 году появился Алексей Петрович, оказавшийся польским шляхтичем Иваном Петровичем Миницким. Его посадили на кол, а сообщников четвертовали.

Правительство боролось с брожением в народной массе розысками, пытками и жестокими наказаниями, которые только увеличивали общее негодование. В 1731 году был восстановлен Преображенский приказ, уничтоженный при Петре II. Учреждение это было поручено генералу Ушакову и получило название Канцелярии тайных разыскных дел. Оно оставило по себе не менее мрачную память, чем Преображенский приказ. Здесь принимались доносы и оговоры и производились пытки. Бирон и компания устранили всех, кто был опасен им или недоволен правлением.

В недавнее время в русской исторической литературе появилась попытка реабилитировать память Бирона. Собраны были все благоприятные отзывы о Бироне, и он был характеризован как мягкий, гуманный, не вмешивающийся в государственное управление человек. Да, действительно, Бирон был из таких людей, которые «мягко стелют, но жестко спать». Бирон был человеком глубоко безразличным к людским страданиям, поэтому без надобности не смотрел зверем, а был очень любезен; больше всего Бирон дорожил своим спокойствием. Это был жестоко легкомысленный человек.

Мы видели, что из верховников уцелел только Д.М. Голицын, который поспешил устраниться от дел, когда полезли в гору немцы. Это ему поставили на вид, предали его суду и присудили к смертной казни, но императрица заменила ему смертную казнь ссылкой в Шлиссельбург; движимое и недвижимое имущество его было конфисковано. Не оставили в покое и Долгоруких. Донесли, что Иван Долгорукий бранил императрицу неприличными словами. Это послужило поводом к новому над ними следствию, и Долгоруких из мест ссылок собрали в Новгороде. Ивану Алексеевичу была отсечена голова после колесования, Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам просто отсечены головы, а Василия и Михаила Владимировичей велено было держать в ссылке и, кроме церкви, никуда не пускать.

Высшее русское общество было терроризировано Бироном и раболепствовало перед ним. Сама цесаревна Елизавета писала ему ласковые, униженные письма. Дочь князя Черкасского дарила Бирону тканные серебром туфли, баронесса Строганова для жены Бирона делала жемчужные нашивки…

Между тем здоровье Анны Иоанновны пошатнулось. Временщик, чтобы упрочить свое положение, задумал женить своего 16-летнего сына Петра на принцессе Мекленбургской Анне Леопольдовне. Но планы Бирона разбились о сопротивление невесты, которая слышать не хотела о 16-летнем женихе и вышла замуж за Антона Ульриха. От этого брака родился Иоанн Антонович, которого Анна объявила наследником престола. Не доверяя ветреной племяннице, Анна не решалась вручить родителям регентство в малолетство наследника. Находясь на смертном одре, она после долгих колебаний подписала указ о назначении Бирона регентом государя. Бирон достиг апогея своего влияния и власти. Но скоро наступил конец этой власти и мрачной эпохи, получившей название бироновщины.

Дворцовые перевороты после смерти Анны Иоанновны

Господство немцев продержалось после смерти Анны Иоанновны всего год с небольшим. Это господство достигло высшей степени и потому стало особенно ненавистно русскому обществу. Немцы, стоявшие у власти, оставшись без государыни, вступили между собой в борьбу и в ней подорвали свои силы и свое положение. Надо сказать, что немцы не представляли собой солидарной группы; это была шайка карьеристов, из которых каждый стремился к личному возвышению и не прочь был для осуществления своих целей воспользоваться несчастием другого. Они поддерживали друг друга только до тех пор, пока оттесняли от государственных дел самостоятельных и способных русских людей. Достигнув власти, они стали действовать друг против друга и оплетали друг друга целой сетью интриг и подкопов. Родители Иоанна Антоновича искали поддержки у Миниха и Остермана, которые не терпели ни друг друга, ни Бирона. Это отсутствие солидарности, борьба друг с другом и привели к крушению немецкого господства.

Полет немцев вниз открыл Бирон. Анна Иоанновна указом, который был напечатан 18 октября 1740 года, передавала регенту ту же власть, которой пользовался самодержавный всероссийский император. Бирон получил право решать все вопросы внешней политики и внутреннего управления. Он объявлен был регентом и на тот случай, если бы Иоанн Антонович умер и императором сделался один из его братьев. Русское общество было возмущено, когда Бирон, ненавистный фаворит-иноземец, на которого привыкли складывать все бедствия прошлого тяжелого царствования, стал самостоятельным правителем. Русские люди почувствовали стыд за то, что у них произошло. Ни для кого не были тайной причины возвышения Бирона. Одни говорили о несправедливости по отношению к цесаревне Елизавете, другие толковали о регентстве отца, Антона Ульриха, при Иоанне Антоновиче, третьи считали более целесообразным возведение на престол герцога Голштинского. Гвардия дожидалась только похорон Анны Иоанновны, чтобы начать действия против Бирона. Иностранные резиденты писали своим дворам, что положение Бирона опасно. Развязку ускорил сам Бирон. Узнав о движении в гвардии и о том, что в народе не хотят иметь его регентом, а хотят родителей императора, Бирон стал говорить, что вызовет в Россию молодого принца Голштинского — Петра, а Брауншвейгскую фамилию выпроводит из России. Он устроил чрезвычайное заседание кабинета министров и сенаторов и генералитета и привлек отца императора, принца Антона, к формальному допросу. Принц сознался, что хотел произвести бунт и завладеть престолом. Бирон заявил, что он охотно сложит с себя регентство, если высокое собрание сочтет принца более способным к управлению. Присутствовавшие просили герцога продолжать правление для блага всей земли. Тогда Бирон потребовал, чтобы все подписали указ императрицы Анны о его регентстве. Все, не исключая принца Антона, исполнили это требование. Бирон мог считать свое положение обеспеченным. Но пошли слухи, что Бирон хотел женить своего сына Петра на Елизавете, дочь свою выдать замуж за принца Голштинского, а Брауншвейгскую фамилию выслать из России. Тогда Анна Леопольдовна обратилась к Миниху, жаловалась ему на дурное обращение с ней регента, указывала, что он хочет выслать их из России, и просила, чтобы ей, по крайней мере, можно было взять с собой сына. Миних воспользовался этим случаем, чтобы проложить дорогу к власти. Он предложил Анне Леопольдовне избавить ее от тирана. В ночь с 8 на 9 ноября Миних исполнил свое обещание и арестовал Бирона в его дворце.

На другой день (9 ноября) был объявлен манифест, в котором говорилось, что герцог Курляндский «дерзнул не токмо многие противные государственным правилам поступки чинить, но и к любезнейшим нашим родителям великое непочтение и презрение публично оказывать и притом с употреблением непристойных угроз… И потому принуждены себя нашли, по усердному желанию и прошению всех наших верных подданных духовного и мирского чина, онаго герцога от регентства отрешить и по тому же прошению оное правительство поручить нашей государыне матери». Так писал император, который еще не умел говорить. Бирон был заключен в Шлиссельбургскую крепость, а потом сослан в Сибирь.

Бирон был свергнут, но и Миниху не удалось управлять Россией. По указу императрицы Миних получил звание первого министра. Но с возвышением Миниха не мог примириться Остерман. Наблюдательные иностранцы писали своим дворам: «Остерман никогда не терпел совместника в главном управлении делами России, а теперь он на месте далеко не первом и может быть в отчаянии, видя фельдмаршала первым министром. Должно думать, что Остерман в настоящее время считает себя обесчещенным на весь мир, если не выйдет из этого положения посредством падения фельдмаршала». Остерман действительно скоро нашел выход. Различными путями он внушал Анне Леопольдовне недоверие к Миниху и открыто говорил, что Миних не сведущ в иностранных делах, что он по своей неопытности может вовлечь Россию в большие неприятности, что он не сведущ и во внутренних делах империи, так как всегда был занят военным делом. Результатом этих внушений был указ, которым вводилось разделение кабинета на департаменты и устанавливался новый порядок делопроизводства. Первому министру Миниху велено было ведать всем, что касается сухопутной армии, фортификации, артиллерии, кадетского корпуса и Ладожского канала, рапортуя обо всем герцогу Брауншвейг-Люнебургскому. Миних, таким образом, был сведен на свою специальность. Остерману было приказано ведать всем, что «подлежит до иностранных дел и дворов, также адмиралтейство и флот. Канцлеру Черкасскому и вице-канцлеру Головкину велено было ведать всем, «что касается до внутренних дел по Сенату и Синоду, и о государственных по камер-коллегии сборах и других доходах, о коммерции и юстиции». Каждый кабинет-министр должен был решать дела и сообщать свое мнение другим министрам для соглашения. Таким образом, прекращалось совместное обсуждение и решение дел в Кабинете.

Благодаря реформе Кабинета полномочия Миниха были сужены. Независимо от этого Анна Леопольдовна всячески старалась отделаться от Миниха. При его докладах правительница оказывалась обремененной множеством дел, отговаривалась неимением времени и т. д. Этими женскими уловками она довела Миниха до того, что он потерял терпение и подал в отставку. Падению Миниха способствовали и показания Бирона, из которых обнаружилось, что он действовал против родителей государя.

Так пал Бирон, за ним Миних, а вслед за ними наступило время падения и других немцев с Анной Леопольдовной, ее мужем и сыном.

Новая правительница старалась снискать популярность в гвардии, которая сосредоточивала в себе цвет тогдашнего русского дворянства. Часть гвардии, хлопотавшая о регентстве родственников государя, стояла за Анну Леопольдовну, но другая часть гвардии обращала свои взоры на потомков Петра Великого. Для ублаготворения своих сторонников и противников Анна Леопольдовна постаралась дать дворянству то, чего оно желало. 31 января 1741 года правительством был издан указ об отпуске военных чинов по выслуге ими 25 лет (считая службу от 20-летнего возраста), а равно всех больных и раненых. Подобный указ был издан еще Анной Иоанновной, но правительство уклонилось тогда от проведения его в жизнь, так как боялось остаться без офицеров, которые тянули в деревню. Теперь же была подготовлена возможность осуществления этого указа и высказаны мотивы, по которым правительство считало необходимым давать военным людям отставку: «Дабы шляхетские домы в экономии не упадали, но от времени до времени в добром состоянии находиться могли». Таким образом, указ был мотивирован, для дворян, необходимостью привести в благоустройство свои поместья. Участие гвардии в переворотах, как мы видим, приводило все к большему и большему расширению сословных прав шляхетства.

Но новое правительство не могло все-таки удержаться. Анна Леопольдовна была легкомысленной женщиной, которая быстро меняла фаворитов: когда ей нужно было удалить министра, она дружила с Остерманом, а когда это было сделано, она отвернулась и от последнего. Главное влияние на Анну имел саксонский посланник при русском дворе граф Линар, внушивший ей нежные чувства еще во время ее девичества, за что был удален из Петербурга по требованию императрицы Анны Иоанновны. Теперь Линар снова был вызван в Петербург и занял положение, которое занимал Бирон при покойной тетке Анны Леопольдовны. Линар получил звание обер-камергера и, чтобы не шокировать общественное мнение, был объявлен женихом фрейлины Менгден.

Но такое положение вещей скоро потерпело крушение, виной чему была Елизавета Петровна. В царствование Анны Иоанновны Елизавета Петровна жила скромно в тесном кругу своих придворных. Десятилетняя опала совсем изменила ее. Молодая, ветреная, шаловливая красавица исчезла; Елизавета возмужала, сохранив свою красоту, получившую теперь какой-то спокойный, величественный, царственный характер. Редко, в торжественных случаях являлась она перед народом — прекрасная, величественная, спокойная, но печальная; являлась как молчаливый протест против тяжелого, оскорбительного для народной чести настоящего, как живое напоминание о славном прошлом, о Петре Великом. На короткое время регентства Бирона, который был расположен к Елизавете Петровне, положение ее улучшилось. Бирон увеличил ее материальное благосостояние и оказывал ей всяческое внимание, но с его падением положение Елизаветы ухудшилось. При дворе узнали, что по свержении Бирона три гвардейских полка шли к дворцу с убеждением, что императрицей будет провозглашена Елизавета Петровна; знали, что Елизавета любима в гвардии; знали, что она, живя в своем доме около гвардейских казарм, принимает у себя гвардейских офицеров и солдат. При дворе над этим смеялись, отпуская по адресу Елизаветы разные двусмысленные шутки; говорили, что «у цесаревны Елизаветы ассамблеи для преображенских солдат». Анна Леопольдовна считала все это пустяками, не стоящими внимания, но ее муж и Остерман смотрели на дело иначе, сильно беспокоились и, чтобы отдалить от гвардии Елизавету, решили выдать ее замуж за Людвига, герцога Брауншвейгского, брата Антона Ульриха, но Елизавета заявила, что она никогда не выйдет замуж.

Между тем в России дела шли все хуже и хуже: во внутреннем управлении царила бестолковщина: то, что создавала правительница, переделывали ее муж и Остерман; как раз в это же время Швеция объявила войну России, что еще более возмутило гвардию.

Глава четвертая

Восшествие на престол Елизаветы

С предложением произвести переворот стал обращаться к Елизавете французский посланник Шетарди. Он вошел в переговоры с Елизаветой через Лестока. Конечно, эти переговоры стали известны при дворе. Анна Леопольдовна допрашивала о них Елизавету, но та сумела выпутаться. 24 ноября правительство отдало приказ о выступлении гвардейских полков в Финляндию против шведов. Люди, благожелательно относившиеся к Елизавете, увидели, что удаление гвардии грозит Елизавете опасностью. Поэтому они стали настаивать на немедленном приступлении к действиям. Елизавета отказывалась, ссылаясь на опасность предприятия, на что Воронцов сказал: «Подлинно, это дело требует не малой отважности, которой не сыскать ни в ком, кроме крови Петра Великого». Эти слова подействовали на самолюбие Елизаветы — и она решила немедленно произвести переворот с помощью гвардии. Были вызваны гренадеры, которых Елизавета спросила, можно ли на них положиться; те отвечали: «Готовы умереть за тебя, матушка!» Растроганная Елизавета удалила солдат из комнаты, а сама начала молиться; можно думать, что именно в этот момент ею был дан обет не подписывать никому смертных приговоров. Во втором часу ночи Елизавета надела мужскую кирасу и в сопровождении Воронцова, Лестока и Шварца отправилась в казармы Преображенского полка, где ее уже ожидали. На ее возглас: «Ребята, вы знаете, чья я дочь! Ступайте за мною!» — солдаты и офицеры отвечали: «Матушка! Мы готовы, мы их всех перебьем». Окруженная гвардейцами, Елизавета из казарм Преображенского полка отправилась на санях в Зимний дворец и без всякого сопротивления караула вступила во внутренний покой мирно почивавшей Анны Леопольдовны. Войдя к ней в спальню, Елизавета сказала ей: «Сестрица, пора вставать!» Увидев Елизавету в сопровождении гвардейцев, Анна Леопольдовна догадалась, в чем дело, и стала умолять Елизавету не причинять зла ей и ее детям. Елизавета отвезла Анну Леопольдовну в свой дворец, куда привезла принца Антона Ульриха, Миниха и Остермана; принц Людвиг Брауншвейгский был оставлен под домашним арестом. Созваны были важнейшие духовные и светские лица, и составлен манифест о восшествии Елизаветы на престол, в котором она объявляла, что заняла престол, принадлежавший ей по праву, по желанию народа, а «особливо лейб-гвардии нашей полков», для упорядочения правления. К 8 часам утра манифест был готов. Елизавета надела Андреевскую ленту, объявила себя полковником трех гвардейских полков и, выйдя на балкон, была встречена громким приветствием многотысячной толпы. Весть о перевороте облетела ночью весь Петербург, и, несмотря на страшный холод, к утру весь народ был на ногах. В третьем часу дня Елизавета переехала в Зимний дворец.

28 ноября был выпущен новый манифест, в котором указывалось, что в силу завещания Екатерины I престол должен был перейти к Елизавете, но недоброжелательными и коварными происками А. Остермана духовная Екатерины после смерти Петра II была скрыта, и престол заняла Анна Иоанновна. А когда Анна была при смерти, тот же Остерман сочинил завещание в пользу Брауншвейгской фамилии. Анна подписала завещание, будучи уже в крайней слабости. Все принуждены были присягать Иоанну Антоновичу, так как гвардия и полевые полки были в команде Миниха и принца Антона. Принцесса Анна Мекленбургская не устыдилась назвать себя великой императрицей Всероссийской, от чего не только большие беспорядки, крайние утеснения и обиды начались, но даже отважились утвердить принцессу Анну императрицей Всероссийской еще при жизни сына ее.

В этом манифесте содержалось прямое обвинение против лиц, руководивших государством в царствование Анны Леопольдовны. Но это обвинение было только прелюдией к строгим мерам по отношению к этим лицам. В начале 1742 года (13 января) Сенат получил приказ «судить их по государственным правам и указам; кроме сенаторов, в состав суда были приглашены президенты коллегии. Остерман был приговорен к смертной казни; Миних к четвертованию; Левенвольд, Головкин, Менгден — к отсечению головы. Остерману на эшафоте, а остальным без возведения на эшафот — смертная казнь была заменена ссылкой. Остерман был сослан в Березов, Миних — в Пелым, откуда возвращен был Бирон и водворен в Ярославль; Левенвольд — в Соликамск. Что касается членов Брауншвейгской фамилии, то Елизавета распорядилась сначала выслать их на родину, выдать им значительное содержание и оставить принцессе орден Святой Екатерины, а принцу Антону, его сыну и брату — Андреевский орден. Но Брауншвейгская семья доехала только до Риги. Послав в Киль барона Корфа за племянником своим молодым герцогом Голштинским для провозглашения его наследником престола, Елизавета сильно беспокоилась, как бы Брауншвейгская фамилия, находясь за границей, не начала действовать против него, а потому предписала, чтобы их везли как можно медленнее, останавливаясь по два дня в одном месте. Петр был привезен в Петербург 5 февраля 1742 года вместе с обер-гофмаршалом его Брюммером и обер-камергером Берхольцем. После принятия православия 7 ноября 1742 года Елизавета объявила его наследником престола. Слабым местом в манифесте Елизаветы было утверждение, что она являлась непосредственной наследницей Петра II; по распоряжению Екатерины I после Петра II престол принадлежал герцогу Голштинскому, и Елизавета боялась, что устранение его послужит ей во вред, а потому и поторопилась назначить его своим преемником. По это не изменило к лучшему участи Брауншвейгской фамилии; был открыт заговор нескольких лиц с целью убить Елизавету и возвести на престол свергнутого Иоанна Антоновича. Поэтому Елизавета решила возвратить Анну Леопольдовну из Риги; Брауншвейгское семейство было перевезено в Холмогоры, где держали его в очень скудной обстановке. Там у Анны Леопольдовны родились еще два сына, болезненных и рахитичных; сама она умерла в 1745 году. Иоанн Антонович в 16 лет был перевезен в Шлиссельбургскую крепость, где ему были запрещены всякие сообщения с внешним миром. Пребывание в Шлиссельбурге было непрерывной пыткой для несчастного узника и подорвало его здоровье.

Верховное управление в царствование Елизаветы. Конференция. Сенат

С первых же дней царствования Елизаветы фактически перестало существовать то учреждение, которое раньше руководило всеми делами, то есть Кабинет, душой которого был Остерман, теперь отправленный в ссылку. Окружив себя русскими людьми, Елизавета не захотела пользоваться учреждением, с которым ассоциировалось представление о господстве немцев. Но так как без советников обойтись было невозможно, Елизавета сейчас же по вступлении на престол учредила при дворе «министерское и генералитетское собрание, а через два с половиной года издала указ, поставивший Сенат во главе всего управления. Елизавета, однако, не решилась отдать в руки Сената иностранную политику, и управление иностранными делами было поручено канцлеру князю Алексею Черкасскому, вице-канцлеру, действительному тайному советнику Алексею Бестужеву-Рюмину и тайному советнику Бреверну; в случае важных дел в Конференции с этими лицами должны были присутствовать адмирал граф Головин и обер-шталмейстер князь Куракин. Таким образом, рядом с Сенатом ставилось особое учреждение для заведования иностранными делами, получившее название Конференции. Эта Конференция была очень похожа на тот Тайный совет, который возник в последние годы царствования Петра Великого и был не чем иным, как отделением Сената для заведования иностранными делами. Теперь было то же самое: все члены Конференции были сенаторами. Что касается Кабинета, то в том значении, какое он имел при Анне Иоанновне, он перестал существовать. Елизавета оставила его только в том виде и значении, в каком он существовал при Петре, то есть в качестве личной канцелярии государыни, под управлением кабинет-секретаря. Впоследствии мы увидим, что эта личная канцелярия играла большую роль и до известной степени конкурировала с Сенатом.

Итак, со вступлением на престол Елизаветы в области высшего управления реставрировался порядок, установившийся в конце царствования Петра Великого. Но при Елизавете Сенат достиг такого могущественного значения, которого он не имел ни раньше, ни позже. Эпоха Елизаветы была эпохой сенатского управления, причины чему лежали в тех условиях, при которых Сенату пришлось функционировать в царствование Елизаветы. Компетенция Сената вообще не имела определенных, точно установленных границ; Сенат совмещал в себе все роды власти. Будучи по идее чисто исполнительным учреждением, он был и законодательным учреждением, и органом верховного контроля, и наивысшим судебным трибуналом. При таком энергичном и самостоятельном монархе, каким был Петр, Сенат не мог разойтись, несмотря на всю полноту своих полномочий; но дочь Петра в отношении самостоятельности не была похожа на своего отца, и Сенат играл при ней ту роль, которую Петр отводил ему на время своего отсутствия. Елизавета хотя и редко выезжала из столицы, но, можно сказать, отсутствовала для государства. Вступив на престол, она продолжала, как и раньше, жить главным образом для себя, стремилась вполне использовать свое положение. Десять лет молодости, проведенные в совершенной праздности, не прошли бесследно. Елизавета оказалась совершенно неспособной к постоянному и правильному правительственному труду. Сделавшись императрицей, Елизавета продолжала вести прежний праздный образ жизни, только на более широкую ногу, не стесняясь людей. Сидеть с гостями было ее обычным будничным препровождением времени. Елизавета отличалась большим радушием и гостеприимством. Ее двор представлял собой гостиницу, где всегда были званые и незваные гости. Достаточно было иметь гвардейский мундир, чтобы без всяких приглашений отправиться на вечер во дворец и быть впущенным туда беспрепятственно. Дворец Елизаветы сделался клубом, в котором собиралось все высшее общество столицы. Императрица выходила к этому обществу, беседовала со своими знакомыми, садилась играть в карты и уходила, когда ей вздумается, предоставляя гостей самим себе. Часто все это продолжалось целые ночи напролет. Придворная прислуга совершенно сбилась с ног, жила прямо мученической жизнью. Гости и увеселения были потребностью Елизаветы, потому что давали ей случай блеснуть своей красотой и своими нарядами: она, можно сказать, наслаждалась действием своей красоты на других. Отсюда вытекала и ее страсть к нарядам. Во время ее туалета, пишет один современник, приносили весь ее гардероб, и она переставала примерять платья только тогда, когда ей казалось, что она осуществляет собой идеал красавицы. Придворные балы начинались обыкновенно в шесть часов вечера, и никто не имел права отсутствовать; сама же императрица часто являлась часов в одиннадцать, а иногда объявляли, что ее совсем не будет; это означало, что ей не понравился туалет и гости могли разъезжаться. Гардероб Елизаветы был громадный. Екатерина сообщает, что в гардеробе Елизаветы было около 15 тысяч платьев.

Заботясь о существовании в себе идеала красавицы, Елизавета требовала слепого исполнения своих капризов и была в этом отношении властной особой, от которой много приходилось терпеть, особенно женщинам, имевшим несчастье быть красивыми. Свою самодержавную власть Елизавета практиковала в области подобных отношений, а в государственном управлении вполне полагалась на Сенат и министров. Единственным интересом в государственном управлении для Елизаветы были доклады о финансовом состоянии государства. Легко представить себе, какую диктаторскую власть приобрел Сенат в царствование Елизаветы. В 1750 году был голод, и Сенат распорядился описать весь хлеб, имевшийся у помещиков, купцов и промышленников, и раздать бедным; запретил винокурение помещикам и приказал им снабдить семенами своих крестьян. В 1754 году Сенат приказал уничтожить все фабрики и заводы, отстоявшие от Москвы ближе, чем на 50 верст. В 1759 году Сенат вследствие недостатка меди приказал конфисковать половину имевшейся у частных лиц меди и отвезти на монетный двор. В законодательной власти Сенат осуществлял единственное законодательное учреждение, потому что в нем сосредоточивались все дела и от него исходили распоряжения и указы. В 1751 году он издал указ, в котором признавались неправоспособными все лица моложе 17 лет и который освобождал их от пыток и смертной казни. В 1757 году Сенат собственной властью смягчил телесные наказания для женщин, предписав после наказания их кнутом ссылать, не клеймя и не вырывая ноздрей. Своей властью он разрешил выдавать деньги в долг на годичный срок, вопреки банковому уставу, разрешавшему давать в долг деньги на полгода и т. д. Екатерина II писала обер-прокурору Вяземскому, что Сенат устанавливает для всех законы, что все учреждения, центральные и местные, находятся в подчинении у Сената; «нижние места, — по замечанию Екатерины, — вследствие этого пришли в великий упадок и регламенты свои забыли».

Но как ни велика была власть Сената, она не исключала конкуренции с ним другого правительственного учреждения. Сенат при всем своем фактическом значении не ограничивал императорской власти, и эта власть по временам действовала через другое учреждение. Таким учреждением, через которое императрица могла действовать без посредства Сената, был Кабинет. По свидетельству Панина, «тогдашние случайные и „припадочные“ люди (то есть фавориты) воспользовались сим домашним местом для своих прихотей и собственных видов и поставили средством онаго всегда заключительный общему благу интервал между государя и правительства…». Фавориты «хватали» в Кабинет дела отовсюду, «государственные распорядки делали», «в наследство и дележ партикулярных людей без законов и причин мешались». В результате такого порядка вещей «все было смешано», «все наивысшие должности и службы претворены были в ранги и в награждения любимцев и угодников; везде фавор и старшинство людей определяло». Хотя отзыв Панина, может быть, и грешит преувеличением, но из исторических источников видно, что кабинет императрицы рассылал именные указы присутственным местам. Так было в первое время царствования Елизаветы.

В эпоху Семилетней войны возникла Конференция, учрежденная для заведования иностранными делами. Во время Семилетней войны в Конференции сосредоточивалось решение и обсуждение не только дипломатических вопросов, но и всех дел, связанных с войной, то есть дел по доставке рекрутов, средств для ведения войны и т. п. Сенат стал получать от Конференции запросы, приказы и высочайшие повеления. Таким образом, Конференция превратилась в учреждение такого же типа, как Верховный тайный совет и Кабинет, но смерть Елизаветы оставила всю государственную власть в таком состоянии, которое Екатерина II характеризовала словами: «Все места вышли из своего основания».

Новые милости дворянству

Остановимся на правительственных мероприятиях Елизаветы Петровны. По тому, как сложилось высшее управление в царствование Елизаветы, можно склоняться к мысли, что едва ли в делах этого управления могла быть система, определенное направление; невольно приходит в голову мысль, что в правительственных мероприятиях должен был царить хаос, или, выражаясь тривиально, кавардак. Но на деле этого не было. Могучие факторы жизни диктовали правительству Елизаветы известную систему, определенное направление во внутренней политике; оказывается, есть такие исторические условия, которые стоят выше не только достоинств, но и недостатков правителей. Такими факторами, которые направляли волю деятелей царствования Елизаветы, были, во-первых, усилившееся значение дворянства и, во-вторых, финансовое истощение страны, вызванное внутренним непорядком и внешними войнами, в которых участвовала Россия.

Обязанная своим восшествием на престол дворянству, Елизавета невольно должна была действовать на благо этого класса, и мероприятия правительства естественно должны были проникнуться дворянскими тенденциями.

Елизавета начала с того, что осыпала милостями гвардию. Офицеры гвардии двух полков — Ингерманландского и Астраханского — получили треть жалованья не в зачет, на Преображенский полк было выдано 12 000 рублей, на Семеновский и Измайловский — по 9000 рублей, на Конный — 6000 рублей, на Ингерманландский и Астраханский — по 3000 рублей. Гренадерская рота Преображенского полка, с которой Елизавета шла во дворец правительницы, получила название лейб-компании; капитаном роты была сама императрица; капитан-поручик приравнен был к полному генералу; два поручика — к генерал-майорам, прапорщик — к полковнику, сержанты — к подполковникам, капралы — к капитанам. Все офицеры, капралы, рядовые были пожалованы в потомственные дворяне; в их гербы был внесен девиз «за верность и ревность». Обер-офицеры, унтер-офицеры и рядовые лейб-компании получили деревни и деревеньки.

Но это было только началом. Лица, стоявшие у власти и вышедшие в большинстве случаев из среды дворянства, не пропускали случая, чтобы не сделать чего-либо в интересах своего сословия. Таким образом, в 1746 году, по случаю производства новой ревизии, издан был указ, запрещавший разночинцам, состоявшим в подушном окладе, приобретать земли, населенные крестьянами, а равно и крестьян без земли. Землевладение и душевладение начинало становиться исключительным правом дворян. Это было дальнейшим расширением мероприятий московского правительства, которое, как мы знаем, стремилось к сосредоточению в руках служилого сословия земель и людей. Тут действовала известная житейская тенденция стихийного характера, вытекавшая из социального развития страны; эта тенденция брала верх и направляла умы и волю деятелей царствования Елизаветы. В 1754 году в инструкции по случаю предполагавшегося генерального межевания земель этот указ вновь был подтвержден с вариантами и дополнениями. Повторено было, что купцы, государственные и помещичьи крестьяне, приказные служители нешляхетского происхождения, а равно и их жены, хотя бы они происходили и из дворянского звания, не могут владеть вообще землями, и в частности землями, населенными крестьянами. Прошло четыре года, и правительство пошло дальше. Всем этим лицам велено было, если они имеют земли, продать их в полугодичный срок, под страхом конфискации в казну.

Создавая привилегии дворянству, правительство естественно должно было стремиться к тому, чтобы точнее определить границы дворянского сословия. Вы помните, что по Табели о рангах дослужившиеся до обер-офицерского чина становились потомственными дворянами. Теперь это правило было ограничено. Было постановлено, что лица, прошедшие в обер-офицеры, не могут считаться потомственными дворянами, а дети их совсем не считаются дворянами. Так появилась на Руси сословная категория личных дворян, отделенных от дворян потомственных. Пока не было издано этого указа, много лиц вошло в дворянскую среду, но согласно новому уставу они не принадлежали к дворянству. Вследствие этого в 1756 году Сенат определил, что в дворянские списки могут быть записаны только те лица, которые доказали свое дворянское происхождение; определен был и порядок доказательства. Наделяя дворянство правами землевладения и душевладения, правительство Елизаветы принимало меры и к обеспечению фактического пользования этими правами. Указом 13 мая 1754 года учрежден был государственный заемный банк, чтобы дворяне могли под залог доставать деньги с меньшими процентами, так как многие из них разорялись, платя 12 и 15 процентов. Банк учрежден был при Сенате в Петербурге и в Москве — при Сенатской канцелярии; образовалось, таким образом, два отделения, которые назывались конторами Государственного банка для дворян. Банки брали только 6 процентов и давали в одни руки не более 1000 рублей, на срок не более одного года, за поручительством или под залог имений, причем душа оценивалась в 50 рублей. В первый же год деятельности банка оказались долги; в 1754 году помещики получили отсрочку на два года, затем еще на год; в 1759 году отсрочки были продолжены. Льготы еще более располагали к отсрочкам, и в 1761 году велено было отсрочить платежи до восьми лет, так что краткосрочный кредит превратился в долгосрочный.

Рост крепостного права

Заботясь об обеспечении дворян землями и крепостными душами, правительство шло навстречу и стремлениям дворян расширить свои права над крестьянским населением.

В 1747 году разрешено было помещикам продавать своих крестьян и дворовых людей кому угодно для поставки их в рекруты. Вы помните, что уже Петр Великий боролся с этим злом и принимал в этом отношении некоторые меры, но жизнь брала свое. Петр был беспомощен в борьбе с этим злом, а его преемники попали в зависимость от дворянства и расширили права последних над крестьянами.

Указом 1760 года разрешено было помещикам ссылать своих крепостных за неисправность в Сибирь с зачетом их в рекруты. Это был ужасный закон, так как, пользуясь им, помещики стали ссылать в Сибирь просто негодных крестьян, неработников, стариков или больных, чтобы удержать у себя здоровых мужиков. В интересах владельцев закон запрещал крестьянам обязываться векселями, заемными письмами и т. д. Таким образом, параллельно с расширением прав дворянского сословия крестьяне теряли гражданские права.

Таким образом, факт политического возвышения дворянства повел к целому ряду законодательных мероприятий, проникнутых известной системой: расширялись права и привилегии дворянства и суживались права других классов общества, особенно крестьян.

Финансы

Вторым фактором, который направлял политику правительства Елизаветы, была постоянная нужда в деньгах. Нужда вызвана была непомерными расходами двора, и в особенности войнами, которые пришлось вести Елизавете. По наследству от своих предшественников Елизавета получила Шведскую войну и расстроенные финансы. Накопилась огромная сумма недоимок податных денег, более 5 миллионов рублей. Войска, стоявшие в Остзейском крае и в Финляндии, не получали жалованья, Сенат прибег к строгим мерам. На губернаторов и вице-губернаторов, на провинциальных и городских воевод были наложены штрафы; помещикам приказано было заплатить недоимки в течение четырех месяцев, а кто не заплатит, у того вычитать из жалованья или править со штрафом по 10 копеек с рубля, а имение конфисковать. Для пополнения казны правительство прибегло к процентному вычету из жалованья у духовных, военных, статских и придворных чинов — от 5 до 20 процентов. Для сокращения расходов дворян предписано было, чтобы никто не носил золота, серебра, шелкового платья, носили по классам кружева известной ширины (не свыше трех платьев)… «Фейерверку» было приказано быть только в день коронации, а в остальные праздники быть одной иллюминации.

Но всех этих мер, конечно, было недостаточно. Тогда Сенат прибег к средству, испытанному Петром, то есть к ревизии. Сенат исходил из верного предположения, что со времени первой ревизии количество ревизских душ значительно увеличилось и поэтому настала пора вновь привести их в известность и составить оклады по имениям и по «черным» государственным волостям. Императрица согласилась с Сенатом, и в 1743 году начались приготовления к ревизии. Ревизия производилась около трех лет, с 1745 по 1747 год. Общее количество народонаселения по новой ревизии оказалось больше против прежней переписи, а следовательно, больше должно было собираться и подушных денег. Если принять во внимание результаты новой ревизии, то нельзя не признать ее целесообразность. Постановлено было впредь производить ревизии через 15 лет, и в 1761 году была произведена новая ревизия, но эта ревизия закончилась уже в царствование Екатерины II, так что при Елизавете не пришлось воспользоваться результатами.

Одной переписи податного населения было недостаточно для того, чтобы обеспечить правильное и полное поступление податей, и правительству Елизаветы пришлось вести непрерывную борьбу с уклонением от платежей. Обычным средством уклонения было бегство крестьян. Стародавняя излюбленная сиротская дорога лежала в степь к казакам, у которых беглые крестьяне и устраивались в тамошних городках. Поэтому Сенат в самом начале царствования Елизаветы распорядился послать грамоту на Дон к казакам, чтобы они не принимали беглых крестьян, а известных им беглецов высылали обратно. Казаки в то время уже не были тем, чем они были в царствование Петра Великого и раньше, при Алексее Михайловиче, и это распоряжение в большинстве случаев исполняли. Но крестьяне пробили себе новую дорогу: большое количество крестьян бежало за рубеж, в Польшу, в Молдавию, куда правительству Елизаветы нельзя было послать грамоты, как к казакам. Надо сказать, что в течение всего XVIII века огромное количество крестьян переселилось в пределы Речи Посполитой, и это обстоятельство надо учитывать, когда приходится заниматься вопросом о политике России по отношению к Польше. Не только простая жажда завоевания, не только национальные соображения, но чрезвычайно важный и существенный интерес дворянства заставлял правительство отодвинуть польский рубеж на запад и занять те земли, которые сделались для русских крестьян тем же, чем раньше был Дон. Но правительство Елизаветы не могло еще властно выступать и повелительно распоряжаться в Польше, а потому оно пыталось льготами вернуть крестьян обратно. В 1749 году разрешено было беглым крестьянам вернуться из Польши и Молдавии и поселиться в Белогородской или Воронежской губерниях, причем им предлагалось записаться либо в посадские люди, либо в казацкую службу, то есть беглецам была гарантирована возможность устроиться в положении мещан или государственных крестьян. В Польше до 1763 года продолжал действовать старый порядок: кроме крепостных крестьян, существовал класс крестьян перехожих, которые имели право переходить от одного владельца к другому и снимать земли на известных условиях. Наши беглые крестьяне и мешались в этот слой крестьян.

Значительная часть беглых крестьян бродила внутри государства, образуя разбойничьи шайки. В течение всего царствования Елизаветы велась беспрерывная борьба с этими разбойничьими шайками. При Петре Великом для скорейшего пополнения нового войска позволено было крепостным крестьянам поступить в солдаты без согласия на это и позволения помещика; это был способ убежать от крепостной неволи. После Петра это было запрещено. В царствование дочери Петра среди крепостных крестьян распространился слух, что им дозволено будет записаться в «вольницу», и одни стали подавать об этом прошения императрице, а другие прямо бежали от помещиков, чтобы поступить в солдаты. Но крестьяне жестоко ошиблись в своих надеждах. Правительству нужны были не солдаты, а исправные плательщики податей; поэтому правительство распорядилось: тех, кто подавал челобитные «немалым собранием», то есть скопом, бить кнутом, а заводчиков сослать в Сибирь в работы на казенные заводы, а тех, кто подавал челобитные поодиночке, — бить батогами и плетьми помещикам.

В результате всех этих мер, направленных к обеспечению наиболее полного сбора казенных податей, было еще большее расширение и утверждение крепостного права над крестьянским населением. Крепостное право все более и более надвигалось на крестьян и все тяжелее и тяжелее начинало давить народную массу. Следствием этого был ряд крестьянских мятежей. Правительству Елизаветы пришлось усмирять их чуть ли не каждый год. В 1744 году взбунтовались крестьяне, приписанные к Никольскому Пешношскому монастырю, отказавшись повиноваться монастырскому начальству. Причиной волнения был слух, что крестьяне, приписанные к монастырским землям, объявлены свободными. В псковской вотчине графини Анны Бестужевой крестьяне самовольно выбрали себе управителя, а прежнего управляющего выгнали; для усмирения их пришлось посылать войсковую команду. Особенно богаты крестьянскими мятежами были 1751 и 1752 годы. В Вятской провинции произошли волнения крестьян архиерейского дома и некоторых монастырей. Эти крестьяне в прежние годы покинули архиерейские и монастырские вотчины, так как в них было слишком мало земли, и разрабатывали самостоятельно пустоши и лесные земли. При второй ревизии они были положены в подушный оклад по месту прежнего жительства, с чем они не могли примириться, так как им приходилось бросать насиженные хозяйства. В том же году происходили волнения заводских крестьян Демидовых, так как для этих крестьян открывалась перспектива увеличения повинностей: крестьянского тягла с них не сняли, а кроме того, на них лежало и тягло фабричное. В конце царствования Елизаветы произошли волнения на шуваловских заводах Казанского уезда. Больше всего волновались монастырские крестьяне. Интересно отметить этот факт. Априори хотелось бы думать, что в церковных волостях крестьянам жилось лучше: они испытывали меньше угнетения, и у них больше было самостоятельности. И нужно сказать, что крестьянские мятежи стояли в зависимости не от степени угнетения, а от степени самостоятельности. При Анне Иоанновне монастырские крестьяне находились в ведении государственной власти, в ведении Коллегии экономии. В 1751 году, после упразднения Коллегии экономии, монастырские земли были отданы в распоряжение Святейшего синода. Эта перемена и вызвала крайнее недовольство крестьян. В 1754 году от крестьян стали поступать жалобы на беззаконные поступки и разорение от монастырских властей и служек. Крестьяне писали, что они били челом архиереям, но управы им не дают. Очевидно, что церковные крестьяне, побывав под управлением общей государственной власти, были недовольны, когда их приравняли к владельческим крестьянам. В царствование Елизаветы эти протесты не привели к осязательным результатам, но имели значение для царствования Екатерины; они послужили мотивом для отделения крестьян от монастырей и церквей в 1764 году.

В своих непрерывных заботах о пополнении казны Сенат не мог оставить без внимания и косвенное обложение. В начале 1750 года, по проекту П.И. Шувалова, поднята была цена на вино по 50 копеек с ведра, а соль положено было продавать по 35 копеек за пуд (кроме Астрахани и Черного Яра, где была назначена менее значительная цена, так как здесь требовалось огромное количество соли для рыбных промыслов). Когда кончилась Семилетняя война, правительство еще сильнее увеличило цену на водку и на соль; прибавлено было 50 копеек на ведро водки и 15 копеек на пуд соли, так что ведро водки стоило 2 рубля 33,5 копейки, а пуд соли — 50 копеек. В самом конце царствования Елизаветы Сенат для увеличения жалованья чиновникам набавил еще по 2 копейки на ведро вина, пива и меда и увеличил крепостные пошлины, то есть пошлины, взимавшиеся при совершении различных актов.

Но, всячески увеличивая прямые и косвенные налоги, елизаветинский Сенат усвоил и другую точку зрения Петра: он понимал, что нельзя ограничиваться одним обирательством населения, а нужно принимать энергичные меры к развитию промышленности и торговли в стране. В этом отношении Сенат пошел по стопам Петра Великого и держался опеки, которую практиковал и Петр. Сенат начал с того, что выхлопотал у императрицы восстановление тех учреждений, которые были открыты Петром, — Берг- и Мануфактур-коллегии. Указом 1742 года восстановлены были то и другое учреждение. Но, восстановив эти учреждения, Сенат не сложил с себя непосредственных забот о промышленности, и от него идет целый ряд указов, регулирующих и опекающих промышленность. Определено было качество сукна, полотна, бумаги (для поставки в канцелярии и синодальную типографию), определены были цены мастеровым на казенных фабриках и т. п. Как и при Петре Великом, Сенат выдавал привилегии на устройство фабрик. Такие привилегии были даны, например, Нерванову на учреждение фабрики в Астрахани. Для поощрения фабрикантов им жалуются чины и шпаги. За тщательное произведение и размножение железных и медных заводов статский советник Акинфий Демидов был пожалован в действительные статские советники, а дворянин Никита Демидов — в статские советники: содержатель шелковой фабрики Яков Евреинов в советники Мануфактур-коллегии, содержатель парусной и бумажной фабрики Афанасий Гончаров произведен был в коллежские асессоры за распространение этих фабрик в пользу государства; шелковый фабрикант С. Мыльников и бумажный фабрикант В. Короткий пожалованы директорами своих фабрик с рангом коллежского секретаря. Чины давались даже мастерам. Получили чин поручиков мастера из дворян Ивков и Водилов, которые были отправлены Петром Великим в Италию и во Францию и, вернувшись, работали на Московской шелковой мануфактуре и завели здесь бархатные, грезетные, штофные и тафтяные станы. На заседаниях Сената совершенно серьезно занимались вопросом о рисунках на материях. В 1746 году в Сенат были присланы образцы шелковых материй и бархата. Сенат, рассмотрев их, нашел, что некоторые материи цветами не особенно хороши, и послал указ в Мануфактур-коллегию, в котором ей поручалось «иметь крайнее смотрение», чтобы «шелковые материи делались самым хорошим мастерством по образцу европейских мануфактур, употребляя цвета хорошие, прибирая оные по приличности».

Вмешиваясь в детали производства, Сенат принимал меры к тому, чтобы обеспечить фабричный сбыт, а также заботился и об обеспечении фабрик рабочими руками. По предложению фабрикантов Болтиных Сенат согласился (в 1749 г.) определить к ним на фабрику солдатских и зазорных детей из гарнизонных школ, «которые непонятливы к военной экзерциции и к словесному учению». Таким же духом покровительства и опеки проникнута была и торговая политика правительства. В начале царствования Елизаветы был восстановлен Главный магистрат, который должен был, по мысли Петра Великого, объединить торгово-промышленный класс, «собрать рассыпавшуюся храмину российского купечества». Он имел целью защищать интересы торгово-промышленного класса и двигать вперед торговлю и промышленность. На деле Главный магистрат сделался исполнительным органом по отношению к торгово-промышленному классу; он не проявлял ни инициативы, ни самостоятельности, а был всего лишь коллегией, а коллегии получали указы от Сената. Таким вышел и елизаветинский Главный магистрат. Почин и инициатива исходили от правящей бюрократии, от Сената. Из торговых мероприятий Сената необходимо отметить прежде всего запрещение некоторых контрактов между иноземными и русскими купцами, последовавшее в 1755 году. Вследствие недостатка в оборотных капиталах русские купцы обязывались перед иностранцами представить к порту известное количество русских торгов, брали с них вперед деньги и закупали нужные товары. Иногда же русские купцы брали у иностранцев в долг иноземные товары, распродавали их внутри страны и потом расплачивались с кредиторами либо деньгами, либо туземными товарами. Значит, в XVII веке упорно держался порядок, который стремилось искоренить правительство Алексея Михайловича в своем Новоторговом уставе. Коммерц-коллегия не усматривала ничего дурного в этом порядке и докладывала Сенату, что внешняя торговля развивается, «отчего и пошлины увеличиваются и русскому купечеству польза немалая». Но Сенат обратил внимание на то, что господство торговли по контрактам поднимает цену на привозные товары и понижает цены на вывозные. Коммерц-коллегия просмотрела, что иностранцы диктуют цены на русском рынке. Сенат разрешил русским купцам заключать контракты только с русскими; другими словами, Сенат восстановил действие Новоторгового устава 1667 года. Для того чтобы дать возможность русским купцам получать кредит, Сенат распорядился учредить государственный заемный банк не только для дворян, но и для купцов. Сенат проводил в жизнь и другие принципы Новоторгового устава. Новоторговый устав смотрел на внутренние пошлины как на препятствия торговле и стремился уменьшить их количество; правительство Елизаветы довершило дело Новоторгового устава: были отменены внутренние таможенные пошлины. Сенатор П.И. Шувалов вошел в Сенат с предложением отменить внутренние пошлины и увеличить портовые и пограничные сборы. Он мотивировал свое предложение тем, что внутренние сборы разорительны для купечества, малодоходны для казны и обременительны для населения, особенно посадского, которое должно было выставлять для сбора пошлины голов и целовальников, и разорительны для сборщиков, которые должны были пополнять недоимки. Сенат согласился с докладом П.И. Шувалова, и внутренние таможенные пошлины были отменены. Таможенные пошлины стали взиматься только в портовых и пограничных городах по 13 копеек с рубля, вместо прежних 5 копеек. Таким образом, Сенат довершил дело, которое начато было в XVII веке.

Таковы правительственные мероприятия Елизаветы Петровны. Они проникнуты известным единством, несмотря на то что государыня представляла собой по своему характеру решительное отрицание всякой системы.

Глава пятая

Культурные перемены в жизни русского общества после Петра Великого и до Екатерины II

Рассмотрев историю четырех царствований, которые протекли после смерти Петра Великого, мы имели случай наблюдать две перемены, которые произошли в жизни русского общества. С одной стороны, это возвышение дворянского сословия, рост его различных льгот и преимуществ, с другой — параллельное понижение прав крестьянского сословия; другими словами, мы наблюдали, как развивалась социальная пропасть между землевладельцами и земледельцами. Теперь я остановлю ваше внимание на другой стороне того же самого процесса.

Пропасть между дворянством и народными массами все более и более увеличивалась и вследствие тех культурных перемен, которые произошли в быту высших классов русского общества. Вы помните, что Петр нарядил русских людей в немецкие кафтаны, остриг их, обрил, надел парики, заставил устраивать ассамблеи, танцевальные вечера, познакомил с элементами западноевропейских теоретических и практических наук и с началами политической философии по Пуффендорфу и Гуго Гроцию. Высшее русское общество оказалось особенно восприимчивым к усвоению внешности западноевропейской культуры, к усвоению житейского лоска. Показателем восприимчивости в этом направлении служит одно руководство, которое появилось в 1717 году под названием: «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению». Надо сказать, что это руководство расходилось очень быстро; в 1767 году вышло пятое издание «Зерцала»; в 50-летие потребовалось 5 изданий, то есть каждое издание средним числом расходилось в 10 лет. Главная задача этого руководства — научить молодого дворянина «не быть подобным деревенскому мужику» и приблизить его к идеалу придворного человека. В нем содержатся самые подробные наставления в том, как вести себя в обществе. Рекомендовалось, например, в обществе в круг не плевать, а на сторону; в платок громко не сморкаться и не чихать, перстом носа не чистить, губ рукой не утирать, за столом на стол не опираться, руками по столу не колобродить, ногами не болтать и т. п. Это все чисто внешние правила, но наряду с ними были и более глубокие. Благовоспитанный молодой человек, предписывало руководство, «говоря о печальных вещах, должен иметь вид печальный и иметь сожаление; в радостном случае быть радостно и являть себя веселым с веселыми»; собеседнику не противоречить резко, по возможности соглашаться, свое мнение высказывать осторожно, правду говорить не всегда. При дворе руководство рекомендует быть смелым, самому объявлять о своих заслугах и искать награды. «Кто при дворе стыдлив бывает, с порожними руками от двора отходит». Между тем даром служат только Богу. Государю же надо служить ради чести и прибыли. При этом никому не следует раскрывать своих целей, чтобы ими не воспользовались другие. Для полного успеха при дворе и хорошем обществе необходимы и некоторые познания. «Прямым придворным человеком» может быть лишь тот «младший шляхтич или дворянин», который «в экзерциции своей совершен, а наипаче в языках, в конной езде, в танцевании, в шпажной битве и может добрый разговор учинить, к тому же красноглаголив и в книге научен». Особенно важно знание иностранных языков, «чтобы можно было порядочного человека от других незнающих болванов распознать»; для того чтобы не забывать языки, надо говорить на них «между собой» и поддерживать знание «чтением полезных книг».

Так со времен Петра Великого стал формироваться у нас тип благовоспитанного дворянина, который известен по историческим свидетельствам, по художественно-литературным воспроизведениям, и едва ли можно ошибиться, сказав — и по личным наблюдениям.

«Людкость» уже при Петре сделала крупные успехи. Голштинский камер-юнкер Берхгольц, бывавший в Париже и Берлине, находил, что петербургские придворные дамы 1720-х годов не уступают ни немкам, ни француженкам ни в светских манерах, ни в уменье одеваться, краситься и причесываться. С этого времени, по выражению князя Щербатова, «страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнаемая, начала чувствительными сердцами овладевать». Уже при Петре начала распространяться роскошь в костюмах, в домашней обстановке, в угощениях. Петр требовал, чтобы все это соответствовало социальному положению человека, «понеже знатность и достоинство чина какой особы часто тем умаляются, когда убор и прочий поступок тем не сходствует». Надо сказать, что Петр делал исключение только для самого себя: он ходил обтрепанным, в стоптанных башмаках, угощал своих гостей гвардейской сивухой, хотя сам на стороне не прочь был выпить «гданской», «бургундского» и «шампанского».

В течение 50 лет, протекших со смерти Петра, «людкость» сделала огромные успехи. Если Петр предписывал культурную внешность соответственно рангу, то его преемникам пришлось перейти к обратному — к ограничению роскоши. В 1742 году было определено, в какую цену материи имеют права носить лица различных рангов: первых пяти рангов — не дороже 4 рублей за аршин, следующие три — не дороже 3 рублей, остальные — не дороже 2 рублей. Это распоряжение было вызвано развитием роскоши, стремлением жить не по средствам, в результате чего разорялись фамильные имения. С течением времени одежды высшего класса русского общества становились все более и более дорогими. Простая обшивка галунами стала казаться чересчур бедной; явилось золотое и серебряное шитье, которое все более и более заполняло костюм. Сукно было заменено шелком, бархатом и даже парчой; для манжет стали употреблять дорогие кружева, для отделки платья — жемчуг, для пуговиц — бриллианты. Являться часто ко двору в одном и том же костюме стало считаться неловким. Неудивительно, что уже в середине XVIII века, как свидетельствует князь Щербатов, «часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком придворных людей».

Указ предписывал дворянам обязательно брить бороды. «А ежели где в деревнях, — гласил указ, — таких людей, кто брить умеет, не случится, то подстригать ножницами до плоти каждую неделю по дважды». В образе жизни провинциального дворянства, разбросанного по глухим деревням, наблюдалось мало перемен. По рассказу Болотова, ходили они в старинном платье, долгополых кафтанах, с «ужасной величины обшлагами», сидели по своим углам и почти не бывали друг у друга, а если собирались, то пили и вели бесконечные разговоры про местные тяжбы. 12-летний Болотов был в этой компании и казался ей чудом учености. И самое житье оставалось здесь таким же, каким оно было до реформы. Обыкновенно дворянская семья ютилась в двух теплых комнатах огромного дома. Большой холодный зал с почерневшими деревянными стенами, потолками и корявым дубовым полом открывался только для молебнов и по большим праздникам. Но тот же Болотов рисует и другую картину, которая свидетельствует об успехах новой культуры. В псковской деревне своего зятя Неклюдова, Опанкине, Болотов нашел общество, «которому светское обращение не менее знакомо, как и петербургским жителям». Сестра гордится его светскими талантами, его костюмами и разговорами, когда он приезжает к ней из Петербурга, и приходит в ужас, когда он, растерявши все свои «поступки, поведение и обхождение, в смешном, неловком и непристойном платье» является к ней из своего каширского захолустья. Она не хочет показывать соседям «деревенского пентюха». Соседи эти весь деревенский досуг убивают на то, что поочередно ездят компанией друг к другу в гости. Один из соседей возит с собой и музыку, две-три скрипки, на которых его лакеи изображают польские менуэты и «контрадансы». После обеда, продолжающегося несколько часов, с обильными возлияниями, барыни засаживаются играть в карты, в модную игру «памфель», барышни и кавалеры весь вечер танцуют, а отцы семейств, «держа в руках то и дело подносимые рюмки», упражняются в разговорах. Заканчивается вечер чисто по-русски. Подгулявшие господа хотят плясать сами, менуэты и «контрадансы» сменяются русской пляской, в которой принимают участие и дамы, оставив свой «памфель». Затем зовут девок и лакеев и начинают забавляться русскими песнями, к великому негодованию молодежи, у которой были свои модные песенки. В комнатах псковского зятя Болотова мебель на европейский образец, а стены покрыты холстом, разрисованным масляными красками.

Так изменялся быт высших классов русского общества. Дворяне все более и более переставали походить на мужиков.

Перемены в мировоззрении русского общества. Татищев

Высшие классы русского общества все более и более стали расходиться с народной массой в строе чувств и понятий. Традиционное религиозное мировоззрение, которое господствовало над мыслью русских людей в московскую эпоху, сильно пошатнулось уже в первую половину XVIII века. Факт этот выразился прежде всего в пренебрежительном отношении к церковным обрядам и преданиям, в равнодушии к идеям религии, в религиозном индифферентизме и даже в бессознательном атеизме. Вместе с этим в русском обществе начала XVIII столетия стали появляться и мыслители, которые шли вразрез с традиционным мировоззрением. Любопытным образцом этого сорта людей является Василий Никитич Татищев.

Татищев насквозь пропитан идеями западноевропейской философии о законности и разумности всего того, что естественно, что вытекает из свойств человеческой природы. Свои воззрения он выразил в знаменитом произведении — «Разговор о пользе наук и училищ». Татищев исходит из того положения, что «естественный закон» человеческой природы есть такой же «божественный закон», как и тот, который записан в Священном Писании. Разница между ними заключается только в том, что первый вложен Богом в человека при сотворении, а потому везде, всегда и для всех людей одинаков, как их натура; тогда как писаный закон словесно от Бога передан первоначально одним евреям. Но естественный закон основан на любви к себе, он является в форме постоянного стремления человека к счастью, между тем как Божеский закон основан на любви к Богу и ближнему и требует отрешения от личного счастья. Как будто между этими законами существует противоречие. Но Татищев доказывает, что этого противоречия нет. Разумный эгоизм обязательно включает в себя любовь к Богу и ближнему, так как это необходимые условия человеческого благополучия. Человек «взаимодательно» будет любить людей, так как нуждается в их любви для собственного счастья. Воздержание от счастья, по мнению Татищева, грех. «Любочестие, любоимение и плодоугодие нам от Творца всех вместе с душою вкоренены, а так как Бог есть творец добра, то и все, что он сотворил, не иначе как добром именовать можем». Если удовлетворение потребностей совершается разумно, то оно добродетель, если беспорядочно и чрезмерно, то обращается в преступление. Природа человеческая устроена так премудро, что она сама указывает меру, награждая за соблюдение меры удовольствием, за нарушение — страданием. «Бог во все оные противоприродные преступления вложил наказания, дабы каждому преступлению естественные и наказания последовали». Грех есть то, что вредно натуре человека, добродетель — то, что ей полезно. Но вредное и полезное нужно знать, следовательно, знание своей натуры — необходимое условие добродетельного поведения. Извращение человеческой природы после грехопадения и состоит в затруднении самопознания, но наука должна вернуть человечеству это равновесие душевных сил, нарушенное Адамовым грехом. Так подходит Татищев к своей основной теме, поставленной в заглавии. Из этих теоретических предпосылок вытекает целый ряд положений чисто житейского, практического характера.

Как же относится Татищев к церковным предписаниям? Церковный закон, по мнению Татищева, не то же, что естественный и божеский, а «самовольный человеческий», наравне с законом гражданским. Закон божеский предписывает молиться, но «время и мера», «когда и как молиться», регламентируется церковным законом. Пост предписывается естественным законом — для сохранения здоровья, а божеским — для укрощения страстей, но он состоит в воле человека, по человеческому соглашению определены скоромные и постные дни и пища. Брак необходим и по божеским, и по естественным законам, церковный закон определяет чин брака, возраст и другие условия брачующихся. А если церковь запрещает брак, то это является нарушением и естественных, и божественных законов. Как «самоизвольный» человеческий закон, закон церковный в разных церквах различен, тогда как закон естественный и божеский один. Вывод — отсюда является требование полной веротерпимости. Татищев утверждает, что «разность вер великой в государстве беды не наносит». Только для иезуитов, по их «коварству», и для евреев, «не для веры, но паче для их злой природы», Татищев склонен сделать исключение. Из сказанного видно, как далеко отошел Татищев от традиций старой русской интеллигенции, основанных на византийских аскетических принципах. Татищев, бесспорно, был одним из самых выдающихся людей первой половины XVIII века, но он не был исключением, а являлся сыном своего века. В своем трактате он отчетливо выразил то, что жило в чувствах его современников, бродило в умах в форме смутных представлений, незаконченных понятий, которые фактически определяли их поведение.

Если вы вспомните литературные и философские произведения первой половины XVIII века, вы найдете много понятий этого калибра. Если их соединить, то получится то же мировоззрение, какое выработал Татищев. Это мировоззрение можно назвать рационалистическим. Русское общество XVIII века охвачено было тем же духом, как и современное ему общество западноевропейское.

Новые школы

Показателем нового направления в духовной жизни русского общества является также стремление к общему образованию, независимо от практических результатов, приносимых образованием. В русском обществе пробуждается интерес к светской литературе, к театру, к художествам. В этом отношении являются чрезвычайно характерными некоторые правительственные мероприятия, принятые для удовлетворения потребностей, возникших у всех классов русского общества. Я говорю об учреждении Сухопутного шляхетского корпуса в царствование Анны Иоанновны. Цель учреждения корпуса была сословно утилитарная — давать образование дворянам, чтобы они имели возможность начинать военную службу, не проходя ее «в подлых чинах». Но в цикл наук, преподававшихся в корпусе, были включены такие, которые не имели отношения к будущей специальности молодых дворян: история, музыка, латинский язык, танцы. Очевидно, что в обществе прибавилось желание получать общее развитие, общее образование. Но эта школа, конечно, не могла удовлетворять всех потребностей, проявившихся в обществе, а потому при Анне Иоанновне и при Елизавете появилось много частных пансионов, в которых обучались молодые люди из дворян. Вот, например, какие объявления печатались в «Санкт-Петербургских ведомостях» (1753) содержателями и устроителями частных учебных заведений: «Некая иностранная фамилия шляхетского роду намерена принимать к себе детей учить основательно по-французски и по-немецки, и по понятию и по летам каждого за все учение о плате вдруг договориться; а девиц кроме французского языка обучать еще шитью, арифметике, экономии, танцеванию, истории и географии, а притом и читанию ведомостей». Богатые купцы не отставали от дворян и посылали своих сыновей учиться за границу. Так, архангельский купец Никита Крылов, имевший в Архангельске на Быковской верфи корабельный завод, сына своего Петра послал за море «для обучения иностранным языкам и лучшему в Европе обхождению и званию». Проживавшие в Москве и около Москвы помещики, как гласил указ об утверждении Московского университета, «имели о воспитании детей своих многое старание, держали учителей иностранцев, не щадя иные по бедности великой части своего имения и ласкаясь надеждой произвести из детей своих достойных людей в службу государеву». Большая часть этих учителей «не только учить науки не могут, — гласил указ, — но и сами к тому никакого начала не имеют и только через то младые лета учеников и лучшее время к учению пропадает, а за учение оным великая плата дается». По тому же официальному свидетельству, помещики «по необходимости, не сыскав лучших учителей, принимают таких, которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали».

Чтобы выйти из этого положения, по инициативе Ивана Ивановича Шувалова решили учредить новое учебное заведение для дворян; учредить в Москве, где в этом чувствовалась большая нужда, чем в Петербурге. Указом 12 января 1755 года был открыт наш университет и соединенная с ним Академия художеств; при университете учреждены были две гимназии: одна для дворян, а другая для разночинцев. Интересно присмотреться к первоначальным уставам учебных заведений; тогда станет ясным как их характер, так и цель их учреждения. По штатам Московский университет должен был состоять из трех факультетов: юридического, медицинского и философского; на всех факультетах должны были преподавать только десять профессоров. «В юридическом: 1) профессор юриспруденции, который учить должен натуральные и народные права и узаконения римской древней и новой империи (то есть философии права, истории римского права и западноевропейского); 2) профессор юриспруденции российской, который, сверх вышеописанных, должен знать и обучать особливо внутренние государственные права; 3) профессор политики, который должен показывать взаимное поведение, союзы и поступки государств и государей между собой, как было в прошедшие века и как состоят в нынешние времена (то есть профессор международного права). В медицинском: 1) доктор и профессор химии, физической особливо и аптекарской; 2) доктор и профессор натуральной истории должен на лекции показывать разные роды минералов, трав и животных; 3) доктор и профессор анатомии обучать должен и показывать практикой строение тела человеческого на анатомическом театре и приучать студентов к медицинской практике. В философском: 1) профессор философии обучать должен логике, метафизике и нравоучению; 2) профессор физики обучать должен физике экспериментальной и теоретической; 3) профессор красноречия для обучения оратории и стихотворства (сюда входил латинский язык, изучавшийся преимущественно по Цицерону, и теория художественной литературы); 4) профессор истории для показания истории универсальной и российской, также древности и геральдии». По уставу каждый профессор должен был учить по крайней мере два часа в день, за исключением воскресных, табельных дней и субботы; по субботам должны были происходить собрания профессоров для решения университетских дел. Устав ограничивал самостоятельность профессора при преподавании. Никто из профессоров не мог излагать предмета по своей системе, но должен был «следовать тому порядку и тем авторам, которые ему профессорским собранием и от кураторов предписаны будут». Задачей профессора было читать одобренное руководство и комментировать его; преподаватели очень часто заменяли трудное руководство более легким, а первым только пугали студентов. Лекции должны были читаться на латинском или на русском языках, смотря как по приличеству материи, так и по тому, иностранный ли будет профессор или природный русский». Вакаций предложено было две: зимой — от 18 декабря по 6 января; и летом — от 10 июня по 1 июля.

Всматриваясь в состав предметов, которым должны были обучаться студенты, вы можете видеть, что наряду с определенными и узкими задачами — готовить лекарей, план университетского преподавания был рассчитан на удовлетворение потребностей в общем образовании, ставил своей задачей поднять культурный уровень русского общества. Даже в самих мотивах учреждения Московского университета указывалось на то, что наука нужна всем, что благодаря ей страна может процветать, что наша пространная империя требует образованных людей «к разным изобретениям сокровенных в ней вещей и к исполнению начатых предприятиев», то есть наука нужна для развития материальной производительности страны; указывалось, что высшее образование нужно и для того, чтобы русские профессора могли преподавать в училищах, «от которых и в отдаленном простом народе суеверия, расколы и тому подобные от невежества ереси истреблятся»; другими словами, университет должен был стать рассадником учителей для училищ, которые предположено было открыть в России и которые должны были способствовать поднятию уровня образования в народной массе.

Так как образованные люди, специалисты ли, или люди с общим образованием, нужны были для государства, то и учение в университете зачиталось за военную службу. Гимназист, становясь студентом, получал шпагу и дворянство и выходил из университета с обер-офицерским чином.

При университете учреждены были две гимназии: одна для дворян, другая для разночинцев. Последних предполагалось учить искусствам, музыке, пению, живописи, техническим знаниям и переводить в Академию художеств, которая должна была открыться при университете. В дворянской гимназии предполагалось преподавать русский и иностранные языки, латинский язык, арифметику, географию и сокращенную философию. Но этот первоначальный план подвергся изменению, а Академия художеств была открыта в Петербурге; разночинцев стали принимать не только в Академию, но и в университет.

Университет должен был служить рассадником учителей для всех училищ. Иван Иванович Шувалов проектировал покрыть всю Россию сетью учебных заведений; в маленьких городах должны были быть элементарные школы, а в значительных городах — гимназии, откуда ученики должны были переходить в высшие учебные заведения обеих столиц. Это предложение осуществилось только в ничтожной части. В 1758 году открыты были две гимназии в Казани (одна для дворян, другая для разночинцев), с той же программой, как и московская.

Все мероприятия правительства Елизаветы Петровны шли навстречу жизни и желаниям русского общества; они ясно показывают пробуждавшуюся в обществе потребность в общем образовании, в знании, которое расширяло бы умственный кругозор. Во взгляде на науку за время, протекшее со смерти Петра Великого, произошла значительная эволюция.

Книжное производство и литературное творчество

О том, что умственные запросы русского общества в это время значительно повысились, свидетельствует, между прочим, и подъем книжного производства и литературного творчества.

Книжное производство получило при Елизавете Петровне совершенно другое направление, чем раньше. При Петре печатались главным образом учебники и руководства, которые очень туго расходились в обществе, так как было слишком мало лиц, нуждающихся в этих руководствах. Учреждения, где эти руководства находились на складе, не знали, что с ними делать. Академия наук нашла наконец выход из своего положения: в 1743 году она представила Сенату проект, по которому каждый чиновник должен был купить изданных руководств рублей на 5–6 со 100 рублей получаемого жалованья, а купцы — «по пропорции их торгу». Синодальная же типография пустила руководства на обложки для вновь выходящих книг. Эти залежавшиеся петровские учебники не находили сбыта потому, что в это время пошел другой спрос на книги. Идя навстречу этому спросу, президент Академии наук граф Кирилл Разумовский 27 января 1748 года передал ей устный указ Елизаветы — «стараться при Академии переводить и печатать на русском языке книги гражданские различного содержания, в которых бы польза и забава соединены были с пристойным к светскому житию нравоучением»… В исполнение этого указа Академия наук приглашала через «Санкт-Петербургские ведомости» желающих переводить книги с иностранных языков на русский, предлагая в виде гонорара 100 экземпляров переведенной книги. Переводчиками явились большей частью ученики академической гимназии и университета или же служащие при Академии. Переводились же большей частью иностранные романы, тогда как в первой четверти XVIII века казенным способом фабриковались учебники и руководства.

О том, какое впечатление производили на тогдашнюю русскую публику переводные романы, красноречиво свидетельствует Болотов. «Обыкновенно обвиняют романы, — говорит Болотов, — в том, что чтение их не столько пользы, сколько вреда производит и что они нередко ядом и отравой молодым людям почесться могут. Однако я торжественно о себе скажу, что мне не сделали они ничего дурного. Сколько я их читал, не развратились ими мысли мои и не испортилось сердце… но чтение оных, напротив того, произвело для меня бесчисленные выгоды и пользы… Читая описываемые путешествия во всех государствах и во всех краях света, я нечувствительно узнал и получил довольное понятие о разных нравах и обыкновениях народов и обо всем том, что во всех государствах есть хорошего и худого и как люди в том и другом государстве живут и что у них там водится… Не меньшее понятие получил я и о роде жизни разного состояния людей, начиная от владык земных до людей самого низкого состояния. Самая житейская светская жизнь во всех ее разных видах и состояниях и вообще весь свет сделался мне знакомее перед прежним… Что касается до моего сердца, то от многочтения преисполнилось оно столь рьяными и особыми чувствованиями, что я приметно ощущал в себе великую перемену и самого себя точно как переродившимся. Я начинал смотреть на все происшествия в свете какими-то иными и благонравнейшими глазами, а все сие и вверяло в меня некое отвращение от грубого и гнусного общества и сообщества с прочими людьми. Что же касается до увеселения, производимого во мне сим чтением романов, то я не знаю уж, с чем бы оное сравнить и как бы изобразить оное. А довольно, когда скажу, что оное было беспрерывно и так велико, что я и поныне еще не могу позабыть тогдашнего времени и того, сколь оно было для меня приятно и увеселительно».

Показания Болотова дышат такой правдивостью и искренностью, что мы не имеем никаких оснований ему не верить. Нельзя не заключить, что переводные романы стали серьезной культурной силой, вызвали интерес к области чувства, хотя и сообщили чувствам отвлеченный характер, вне их связи с действительностью. Так насаждался у нас сентиментализм, который состоял в хоре нежных чувств, очень редко переходивших в волю.

Переводные романы нашли спрос главным образом у дворян. Публика попроще и теперь спрашивала такие произведения, которые вращались в ней раньше и приобрели популярность, вроде «Троянской истории», «Синопсиса», «Юности честного зерцала» и др. Но теперь и эти сочинения стали печататься в большем количестве экземпляров. Издательская деятельность так возросла, что старая академическая типография не в состоянии была выполнять всех заказов; потребовалось учредить новую типографию с целью «умножить в оной печатание книг, как для удовольствия народного, так и для прибыли казенной».

Академия наук не ограничилась только изданием переводных книг, а попыталась выпускать в свет и самостоятельные произведения русского пера. Ясно, что в русском обществе появились литературные силы, если при Академии наук стал издаваться с 1753 года журнал «Ежемесячные сочинения». Редактором журнала был Мюллер, а обязательными сотрудниками — академические студенты с жалованьем 100–150 рублей в год. Журнал издавался целых 10 лет и прекратил свое существование с отъездом Мюллера в Москву.

В этом журнале можно встретить и разочарование миром. Поэты проникнуты мыслью, что мир есть тлен и суета, что нетленна только добродетель, что цель жизни — истребление зла в мире посредством любви и т. п. Все эти журналы печатались в небольшом количестве экземпляров, но при тогдашних нравах было бы ошибкой измерять этим количеством круг клиентов журналов и влияние их на общество. Журналы возбуждали мысль, мысли вызывали слова, а мы, конечно, не можем учесть живого устного обмена мыслей. Во всяком случае, вы видите, что замечается возвышение умственного уровня русского общества. Возбуждается целый ряд вопросов литературного и философского характера, начинается широкая работа мысли.

Театр

Проводником новых чувств и понятий являлся также театр. Он свил себе гнездо при дворе в виде оперы и балета. Композитор-итальянец Франческо Арайа составил из придворных певчих оперный хор, а для танцев являлись воспитанники Сухопутного шляхетского корпуса, где это искусство преподавал очень успешно Landet. В конце царствования Анны Иоанновны помимо итальянской оперы появилась и немецкая драматическая группа под дирекцией Нейбурга. При Елизавете на смену немецкой труппе явилась французская труппа Сериньи, в которой было несколько актеров из Comedie Française. В конце концов театральные представления так упрочились, что вызвали создание самостоятельного русского репертуара. И вот явился Сумароков со своими пьесами: «Хорев», «Гамлет», «Синав» и «Артистона». Эти пьесы разыграны были первоначально в Сухопутном шляхетском корпусе, с 1750 года стали ставиться при дворе. Раз забава становилась постоянной, нужно было организовать труппу. В 1752 году семь придворных певчих были отданы «для обучения наукам» в Сухопутный шляхетский корпус; за ними через несколько дней поступили в корпус двое ярославцев, посадских — Дмитревский и Попов, участвовавшие в любительских спектаклях и доставленные в Петербург; затем туда же поступили и купеческие сыновья — братья Ф. и Г. Волковы. В 1756 году обучение певчих и «комедиантов» закончилось, и осенью того же года русский театр был учрежден официально. 5 мая 1757 года дано «первое представление для народа вольной трагедии русской за деньги». В том же году был учрежден русский казенный театр в Москве. Кроме пьес Сумарокова, ставились пьесы Гольдберга, Мольера, Сен-Фуа, Лафона и др. Репертуар, как видно, был ложноклассический. Но искусственность и приподнятость сумароковских трагедий не мешала публике наслаждаться ими. Эффектные монологи схватывались публикой и декламировались вне театра. По свидетельству Болотова, молодежь наша стала «прокрикивать стихи и с жестами делать декламации», подражая артистам.

Так создался в высшем русском обществе новый строй чувств и понятий, шедших в разрезе с тем, что завещала ему московская старина. Этот строй чувств и понятий вместе с западноевропейским образованием и обособил высшие классы русского общества от народной массы, превратил этот класс в иноземцев в своем собственном отечестве.

Глава шестая

История царствования императрицы Екатерины II

Из всего того, что нам приходилось наблюдать в период времени от смерти Петра Великого до Екатерины II, должно вытекать впечатление, что преемники Петра Великого, в сущности, только царствовали, но не управляли народом.

Такое же впечатление создавалось и у современников этой эпохи. Престарелый граф Миних, начавший свое служебное поприще при Петре, но проходивший его при преемниках Петра, писал: «Русское государство имеет то преимущество, что оно управляется непосредственно Богом: иначе не может быть, так как же оно может существовать». Предшественники Екатерины не властвовали над людьми, а, наоборот, над ними властвовали и люди, и обстоятельства.

Это пассивное управление прекратилось со вступлением на престол Екатерины II. Екатерина II сумела приноровиться и к людям, и к обстоятельствам, сумела, располагая ими, создать сильную и авторитетную власть и проявить такую самостоятельность, энергию и твердость, такое творчество во внутреннем управлении и во внешней политике, что напоминала своей деятельностью Петра I и заставила депутатов Комиссии 1767 года поднести ей титул Великой и Матери отечества, титул Великий был поднесен и Петру I.

Екатерина осталась для потомства крупной исторической личностью. Эта личность наложила свою печать на целую эпоху русской истории, которая будет называться Екатерининской и которую нельзя объяснить без понимания личности Екатерины. Поэтому нам прежде всего необходимо остановиться на личности этой замечательной женщины, уяснить ее свойства и те разнообразные влияния, из которых она складывалась.

Детство и воспитание Екатерины. Приезд ее в Россию

Екатерина родилась 21 апреля 1729 года. Она провела свое детство в скромной обстановке в г. Штетин, где ее отец, принц Кристиан Август Ангальт-Цербстский, был губернатором Фридриха II. В детстве ее держали очень просто: она свободно играла с детьми своего возраста, и никогда никто не называл ее принцессой — все звали уменьшительным именем Фике. Но уже с раннего детства у Екатерины появились такие черты характера, которые отличали ее и на русском престоле: если можно так выразиться, любовь к мужскому делу. Сверстники Екатерины вспоминали впоследствии, что Фике всегда брала на себя роль устроительницы игр, была крепче всех и обыкновенно ближе к мальчикам, чем к девочкам. Очевидно, это была здоровая, полная жизненных сил натура. Лица, помнившие Екатерину в детстве, до известной степени подтверждают это. Она была хорошо сложена, отличалась благородной осанкой и была выше своих лет; выражение ее лица было некрасивое, но влиятельное, причем открытый взгляд и любезная улыбка делали ее весьма привлекательной. Эту наружность Екатерина сохранила до конца своих дней.

В то время в протестантской Германии воспитание детей обыкновенно вверялось французским эмигрантам, покинувшим родину при Людовике XIV. Так же поступили и родители Екатерины; они пригласили ей в гувернантки француженку г-жу Кардель; придворный проповедник Перар, учитель чистописания Лоран и учитель танцев были также французы. Из числа учителей принцессы известны только три немца: Вагнер — преподаватель немецкого языка, лютеранин-законоучитель пастор Дове и учитель музыки Реллинх.

Из всех своих наставников у Екатерины осталась добрая память лишь о г-же Кардель. Это была, по отзыву Екатерины, живая, умная француженка: «Она почти все знала, ничему не учившись; знала как свои пять пальцев все комедии и трагедии и была очень забавна». Она приохотила принцессу к чтению Расина, Корнеля, Мольера и, таким образом, положила начало ее литературным вкусам. Но о других учителях Екатерина сохранила дурную память, а своего наставника в немецком языке она прямо называла дураком и скучным педантом.

Каковы же были результаты домашнего воспитания Екатерины? И по собственному ее признанию, и по отзывам других, результаты были невеликие. По словам Екатерины, ее домашнее воспитание было достаточно только для того, чтобы быть замужем за каким-нибудь соседним принцем.

Но, несмотря на такое скудное воспитание, Екатерина проявляла себя в детстве как умная и способная девочка. Один из друзей ее матери упрекал ее за то, что она мало занимается дочерью, говоря, «что ее дочь выше своих лет, что у нее философский склад ума». По признанию Екатерины, у нее с самых ранних лет был критический ум: «Я по-своему принимала все, что слышала». Эту склонность слушать одно, а думать другое подметила и госпожа Кардель и за это «себе на уме» говорила о своей воспитаннице: «Elle a un esprit gauche»[8].

Но Екатерина едва ли со своими природными задатками и дарованиями пошла далеко, если бы случай не сделал ее женой русского императора.

Императрица Елизавета, озабоченная удержанием русского престола в потомстве своего отца, вывезла в 1742 году из Голштинии герцога Ульриха Петра, сына Анны Петровны, и объявила его своим наследником. В 1743 году, когда Петру исполнилось 15 лет, ему стали подыскивать невесту. Дипломаты наперебой сватали ему знатных принцесс, дочерей английского, французского королей. Но эти сватовства не нашли сочувствия у Елизаветы, которая не хотела связывать себя родством с иностранными дворами, чтобы оно не мешало внешней политике. Она остановила свой выбор на принцессе Софии. К политическому расчету здесь примешивалось то теплое чувство, которое питала Елизавета к матери Софии, как сестре принца Карла. Дело в том, что принц Карл был в России в качестве жениха Елизаветы, очень ей понравился, но, к великому несчастью, умер. Елизавета перенесла часть своей любви на его сестру, и ей, конечно, было очень приятно видеть у себя племянницу любимого человека.

В январе 1744 года принцесса София с матерью поехала в Россию. Перед отъездом отец вручил дочери инструкцию, ряд наставлений, как ей вести себя в ожидающем ее новом положении; эти наставления очень любопытны, как показатели той среды, из которой вышла Екатерина. Самым важным вопросом, который должен был смущать отца Екатерины, был вопрос о перемене веры (жена наследника русского престола должна обязательно быть православной). Она рекомендовал дочери решить этот вопрос следующим образом: пусть она примет то, что сходно с лютеранской религией, а остальное отвергнет, даже если бы пришлось отказаться от супружества с будущим русским императором. Но после этого вполне определенного совета отец оставил дочери, на всякий случай, мостик для совести, сказав, что так как каждый живет согласно с личной совестью, то пусть она поступает так, как ей подсказывает ее убеждение. Затем следовал целый ряд житейских наставлений. Отец рекомендовал дочери оказывать всевозможное уважение императрице Елизавете и великому князю и при всяком случае снискивать их доверие и любовь; затем он советовал дочери не входить ни с кем в близкие отношения, но всегда сохранять свое собственное достоинство, милостиво смотреть на слуг, избегать крупной игры в карты, бережно расходовать карманные деньги, чтобы не попасть в неловкое положение, не вмешиваться в правительственные дела, не раздражать Сенат, ни с кем особенно не дружить, кроме императрицы и великого князя.

По всему видно, что Екатерина была достойной дочерью своего отца и не могла остаться глухой к этому призыву родственной души, тем более что обстановка, в которую она попала, заставила Екатерину действовать в духе родительских наставлений.

Новая обстановка, в которую попала Екатерина по приезде в Россию, ошеломила и захватила ее. В самом деле, долгое время она с матерью тащилась на перекладных по пескам Пруссии; ехали бедно, ночевать приходилось им в хозяйских комнатах, немногим отличавшихся от свинарни. Но все это как бы по волшебству переменилось, когда 6 февраля 1745 года мать и дочь въехали в Ригу. Вокруг повозки, раньше одиноко ехавшей, появляются гоф-курьеры, в сенях и при каждой двери часовые; им представляется генерал-аншеф, представители высшего дворянства; везде золото, бархат, серебро, шелк; встреча происходит с таким почетом и великолепием, что кажется Екатерине волшебным сном; все напоминает ей, что она невеста русского наследника. В Риге принцесса получает первый подарок — великолепную соболью шубу.

Из Риги они едут в Петербург. За ними высылают императорские сани, обитые мехами, с десятью лошадьми, по две в ряд; их сопровождает эскадрон кирасир, отряд финляндского полка и целая свита придворных. В Петербурге принцессу ждала новая торжественная встреча. Начались представления тысячи лиц высшей знати, военных и гражданских чинов и духовенства. Из Петербурга мать и дочь едут в Москву, где была тогда императрица Елизавета. Тут встреча еще торжественнее; не прошло и суток, как императрица жалует их орденом Святой Екатерины. «Мы живем как королевы, всегда пышные выезды», — писала княгиня, мать Екатерины. Юная Фике была очарована сказочной роскошью и великолепием.

«Моя дочь, — писала ее мать Фридриху II, — здорова и бодра. Нужно иметь железное здоровье, чтобы перенести все трудности путешествия и утомление придворного этикета. Моя дочь счастливее меня: ее поддерживает молодость. Подобно молодым солдатам, которые презирают опасность потому, что не сознают ее, она наслаждается величием, которое окружает ее».

Я остановился подробнее на этом для того, чтобы выяснить, почему Екатерина не только покорилась судьбе, но и пошла навстречу союзу, который, как можно было видеть, не сулил ей личного счастья.

Характеристика великого князя Петра Федоровича

Темным пятном на лучезарном фоне, и притом пятном очень резким, в жизни Екатерины был ее жених. Петр был полной противоположностью Екатерине, цветущей, жизнерадостной, но вместе с тем и сдержанной, тактичной, умной, развитой не по летам женщины, которая очаровала все русское придворное общество. Петр Федорович был болезненным, нервным и раздражительным человеком, никого не любил и ни в ком не возбуждал симпатии. Этот принц и от природы получил немного даров, а нелепое воспитание искалечило его и физически, и духовно, задержало его развитие и сделало полуидиотом.

Петр нескольких недель лишился матери, а в 11 лет — отца; до 7 лет он был на попечении женщин, а затем его сдали на руки офицерам, которые стали учить его военному строю, произвели в унтер-офицеры и посылали на караулы и дежурства. Мальчик пристрастился к военщине, бредил солдатами; когда происходили парады, не было никаких сил, чтобы занять его, — он бросался к окну, чтобы любоваться этим зрелищем; было самым большим наказанием для Петра, когда занавешивали окна и он не мог видеть солдат.

После смерти отца мальчика сдали обер-гофмаршалу Брюммеру. Трудно было сделать более неудачный выбор. По словам современников, это был злой интриган, тупой, крайне невежественный и развратный человек, более способный выезжать лошадей, чем воспитывать детей. Его воспитательная система вредно отразилась и на физическом, и на моральном развитии Петра. Благодаря педагогическим приемам Брюммера ребенок часто не получал обеда, голодал, за обедом сидел ни жив ни мертв и ничего не ел. Другие наказания были такого же рода: Петра ставили голыми коленями на горох, привязывали к столу, секли розгами и хлыстом. Петра редко пускали на воздух; даже в прекрасную летнюю погоду, когда все гуляли и играли, он в комнатах должен был танцевать с дочерью Брюммера.

Учили Петра чрезвычайно бестолково. То заставляли его заниматься русским языком, то шведским, смотря по тому, на какой престол ему открывалось больше шансов (Петр был внук русского императора Петра I и шведского короля Карла XII); сообразно с этим к нему ходил то пастор Хоземан, то иеромонах русской посольской Кильской церкви. В результате принц не только не знал, но и не хотел знать никакого Закона Божия, а потом по религиозным убеждениям был даже более лютеранином, чем православным. Его учили и латинскому языку, но он вселил ему только отвращение, и настолько сильное, что, уже будучи русским императором, Петр строго запретил в придворной библиотеке держать латинские книги.

Когда Петр попал в Петербург, то, кроме отвращения к науке, он ничего не имел. Но дело нельзя было бросить так, и его принялись учить русскому языку. Уроки Исаака Веселовского по русскому языку почти пропали даром. Больше пользу принесли уроки Симона Тодорского, который не выучил Петра Закону Божию, но обучил русскому языку. Чтобы пополнить общее образование Петра, Елизавета пригласила ученого шведа Штелина, которому дана была инструкция заниматься, сочетая полезное с приятным. Три года Штелин смотрел с Петром картинки, делал модели, рассказывал русскую историю по медалям Петра Великого, смотрели планы и чертежи и т. д. Когда ученику не сиделось, то Штелин ходил с ним, занимаясь полезным разговором. Учитель пользовался всяким предлогом, чтобы сообщить ученику разные знания, и отравлял ему занятия, игры и всякие удовольствия от непосредственных впечатлений. Он старался использовать все; проходя, например, по комнатам, он указывал на расписанные плафоны и попутно проходил мифологию; если попадалась на глаза какая-нибудь машина, то Штелин объяснил тут же ее механизм; если случалось увидать пожар, то учитель объяснял Петру пожарные инструменты; на аудиенциях обучали его придворному этикету и т. д. Эти не то занятия, не то развлечения, мешание дела с бездельем не приучили мальчика ни к серьезному труду, ни к самостоятельным занятиям. Строгие требования были лишь относительно танцев, которые он проходил четыре раза в неделю, танцуя с фрейлинами. Таково было умственное и физическое воспитание великого князя.

Не лучше обстояло дело и со стороны моральной. С Петром грубо обращались, грубо унижали его, подавляли чувство достоинства и, что хуже всего, часто поступали несправедливо. Брюммер раз чуть было не побил Петра, когда он был уже наследником престола, и только заступничество Штелина спасло его от этого наказания. Петр как бы застыл в своем развитии. Раздраженный и стесненный своими воспитателями, он стал искать развлечения у лакеев, по целым часам просиживал с ними, слушал их сальные и грубые рассказы и сам хвастал, что раз с отрядом голштинцев разбил огромное войско датчан; часами Петр занимался тем, что расставлял оловянных солдатиков. В таком обществе великий князь рано загрязнил свое воображение и приучился пить. Все усилия исправить его остались тщетными.

Не без задней мысли — приобрести нового наследника — Елизавета решила женить Петра. Петр был рад приезду своей невесты, так как ей он мог говорить все, что ему вздумается. Он сейчас же и поспешил открыть Екатерине свою душу, заявив ей, что она нравится ему, что она его троюродная сестра, что он любит другую, но рад жениться на ней. Из этой болтовни Екатерина не могла не видеть, с кем имела дело. «Я краснела, слушая выражения родственных чувств, — писала потом Екатерина, — но благодарила его за откровенность, а в глубине души дивилась его бесстыдству и непониманию многих вещей». Иная девица пришла бы от этого в отчаяние, но София, закрыв глаза на то, с кем ей придется жить, думала о своем новом положении — жены наследника престола — и стала готовиться к новой жизни.

Екатерина и Петр в царствование Елизаветы

Готовясь к своему новому положению, Екатерина стала учить русский язык и православное вероучение, вставала для этого по ночам, чтобы твердить уроки, заданные учителями. Расхаживая босиком по полу во время зубрежки уроков, Екатерина однажды простудилась и чуть не умерла; это сильно тронуло Елизавету и весь двор. Даже во время болезни Екатерина сделала чрезвычайно удачный ход: больная, она пригласила к себе не лютеранского пастора, а православного священника Симона Тодорского, то есть успела заявить, что она прониклась истинами православной веры. Судьба благоприятствовала Екатерине. В лице Симона Тодорского она получала облегчение для перехода из лютеранства и православную веру. Симон Тодорский после окончания духовной академии побывал за границей, слушал лекции в заграничном университете и вернулся на родину высокообразованным богословом, который внутренний смысл веры ставил выше обрядностей. В беседах с Екатериной Тодорский останавливал внимание своей ученицы не на богословских антитезах православия и лютеранства, а на сходствах православного и лютеранского вероучений. Неудивительно, что в начале мая принцесса писала своему отцу: «Так как я не нахожу почти никакого различия между религиею греческою и лютеранскою, то я решилась переменить исповедание».

26 июня 1754 года принцесса София приняла православие и была наречена Екатериной Алексеевной; на другой день (29 июня) она обручилась с Петром. Твердо и неуклонно молодая девушка шла к намеченной цели. Когда ее жених захворал оспой, Екатерина нежно ухаживала за ним; эта нежность и участие в семейном горе сильно тронуло Елизавету, и она осыпала ее милостями и любезностями.

По мере того как приближалось время свадьбы, Екатерина становилась все меланхоличнее. «Сердце не предвещало мне счастья, — писала она, — но в глубине души было что-то, что ни на минуту не оставляло меня, что рано или поздно я добьюсь того, что сделаюсь самодержавной русской императрицей». Это «что-то» было впечатлением от жениха, сознанием, что он недолго будет государем и что она сама станет на его место. 25 августа 1745 года мечты Екатерины наполовину осуществились: она стала женой наследника русского престола.

Целых 17 лет, однако, пришлось Екатерине ждать осуществления своей мечты — стать самодержавной императрицей. За это время ей пришлось вынести много опасностей, но зато в это время она прекрасно изучила среду, в которой ей впоследствии пришлось действовать, образовала свой ум, овладела искусством приноравливаться к людям и приготовилась частью теоретически, а частью практически к роли правительницы.

Семейная жизнь Екатерины не удалась. Уже две недели спустя после свадьбы Петр открыто признавался ей, что он любит одну фрейлину, которая, по его словам, во всех отношениях лучше Екатерины. У Петра были и другие симптомы; он был постоянен только в одном — в полной холодности к своей жене. При таких условиях семейная жизнь была тяжка, и если поддерживалась, то только в силу их положения; каждый жил своими интересами и, надо сказать, своими сердечными привязанностями.

До 1755 года великий князь продолжал заниматься прежними ребяческими увеселениями и забавами, и Штелин, его воспитатель, писал, что тот забыл все, что учил, и проводил время в забавах с невоспитанными людьми. Из лакеев он устраивал полки, наряжал их солдатами, устраивал службу, при этом грубил, фамильярничал и позволял себе непристойные шутки. Когда надоедали люди, Петр принимался за игрушки. На его столе были выстроены в порядке оловянные солдатики; к ним был прикреплен шнур, дернув за который можно было произвести звук, напоминающий Петру ружейный залп. С чрезвычайной точностью Петр чествовал все праздники особым салютом. Сверх того, он каждый день делал им разводы, смотры, причем сам присутствовал в полном мундире и при шпаге. Когда надоедали оловянные солдатики, Петр принимался дрессировать собак и беспощадно бил их хлыстом, так что неистовый собачий визг наполнял все комнаты. Иногда Петр принимался терзать уши окружающих игрой на скрипке, а то ходил из угла в угол, хлопал бичом и болтал всякий вздор. Екатерина не чаяла, когда он уйдет от нее, до того тягостно было его присутствие; отношения между ними были невозможные. В церкви Петр вел себя непристойно, бранился, показывал язык; за столом он сыпал непристойными шутками и издевался над лакеями. Елизавета не знала, что делать, и приказала канцлеру Бестужеву сочинить инструкцию для лиц, окружающих великого князя, чтобы они удерживали его от непристойных поступков, «чинимых по молодости лет». Но легко было написать инструкцию, а выполнить ее не было никакой возможности.

В 1755 году к Петру явились голштинские офицеры и солдаты; Петр был в неистовом восторге и с ними стал проводить большую часть времени. Он изо всех сил старался подладиться к этой компании. Будучи слаб здоровьем, он курил, выпивал непомерное количество пива, напивался пьяным, и Екатерина потихоньку должна была убирать из-под кровати множество пивных и винных бутылок. Этим Петр в конце расшатал свое здоровье. В пьяном виде он буйствовал, бранился, был прямо невозможен. Больше всех, конечно, доставалось от него великой княгине.

С первых же дней замужества Екатерина запаслась терпением и этому терпению не изменила до самой смерти Петра. Для стороннего наблюдателя ее жизнь могла даже показаться приятной: она бывала на спектаклях, на придворных балах, выездах и т. п. Но эти придворные выезды и торжества не заполняли всей жизни великой княгини; возвращаясь домой, молодая женщина не встречала ни ласки мужа, ни занятий, ни дела и очень скучала.

От скуки Екатерина принялась за чтение и в течение целого года читала романы. Случайно ей попались под руку письма мадам де Савиньи. Живой слог изложения, смелость и ясность мысли, искренность этих писем, которые и сейчас читаются с большим интересом, вызывали расположение Екатерины, и она прямо «пожирала» их, встречая в них много ноток, созвучных ей душевному настроению. В 1746 году Екатерина стала читать сочинения Вольтера. Познакомившись с Вольтером, она стала разборчивее в чтении и потом писала Вольтеру и другим знаменитостям, что Вольтер был ее учителем. В следующем году Екатерина обратилась к историческому чтению; читала историю Генриха IV, историю Германии Барра, мемуары Брантома, сочинения Платона, «Дух законов» Монтескье, «Философский словарь» Бейля и исторические сочинения Тацита; когда вышел энциклопедический словарь Д’Аламбера и Дидро, Екатерина усидчиво стала изучать этот капитальный труд.

Чтение оказало могучее влияние на духовное развитие Екатерины. Генрих IV сделался ее любимым героем, и она всем рассказывала про него, когда хотела указать пример великого полководца. Сочинение Монтескье «Дух законов» стало ее политическим евангелием. «Философский словарь» Бейля подвергал критике все вопросы и вместе с Вольтером убил в Екатерине все наивное и напитал ее тем скептицизмом, которым была проникнута вся атмосфера первой половины XVIII века и к которому сама Екатерина была склонна по своей природе. Энциклопедисты Дидро и Д’Аламбер заложили в Екатерине начала рационализма, которым отличался весь просветительный XVIII век.

Но на Екатерину влияли и такие книги, как мемуары Брантома. Здесь в целом ряде картин, более или менее свободно, рисовалась безнаказанность преступных деяний, оправдывался успех, несмотря на цену, которой он был достигнут, восхвалялись низкие инстинкты — словом, уничтожалось различие понятий добра и зла. Между прочим, в этой книге Екатерина читала, что разврат не мешает быть великим полководцем, что супружеская верность для высокопоставленных дам не только излишня, но даже преступна. Судя по последующему, надо думать, что кое-что из этой «поучительной» книги запало в душу Екатерины.

Летнее времяпровождение Екатерины было разнообразнее. Вот что она сама пишет в своих мемуарах про свое житье летом 1748 года в Ораниенбауме: «Поутру я вставала в 3 часа и без прислуги с ног до головы одевалась в мужской костюм. Мой старый егерь ждал уже меня; на берегу стояла рыбачья ладья; пешком, с ружьями на плечах, мы проходили садом, взяв с собой легавую собаку; я, егерь и рыбак садились в лодку. Я стреляла уток в тростнике по берегам Ораниенбаумского канала; часто мы огибали весь канал, и иногда ветер уносил нашу лодку в море». В то же время Екатерина пристрастилась к верховой езде. «Я не любила ездить на охоту, — писала она, — но любила верховую езду из-за ее опасностей. Мне случалось до 13 раз на дню садиться в седло». Впоследствии Екатерина изучала верховую езду систематически. В этих развлечениях сказывалась ее самостоятельность, смелость, некоторый избыток физических сил и веселость, доходившая иногда до дурачества; видно, что тяжелые жизненные условия не сломили сильную и здоровую натуру Екатерины.

В 1754 году Екатерина исполнила настойчивое желание Елизаветы — родила сына. Рождение ребенка сплошь и рядом дает другую полосу в жизни женщины. Но Елизавета, боясь потерять внука, не доверила уход за ним матери и отобрала его от нее; больную Екатерину бросили, и она чуть не умерла. То же повторилось через четыре года при рождении дочери. Екатерине, таким образом, совершенно не удалось материнство; она была родительницей, но не имела счастья быть матерью; материнские чувства были грубо подавлены в ней при самом их зарождении. Это обстоятельство, конечно, не могло не отразиться на дальнейшей жизни Екатерины: ее нравственные силы, не получившие приложения в семейной жизни, должны были направиться в другую сторону — в сторону политики.

В этой области Екатерине уже в 1754 году приходилось действовать практически. Муж ее, достигнув совершеннолетия, должен был заниматься делами своего наследственного княжества — герцогства Голштинского, между тем всякие занятия были ему в тягость; поэтому он передал их своей супруге, поручив ей принимать послов и доклады. Екатерина сделалась фактической правительницей герцогства Голштинского. Это была хорошая школа для будущей императрицы. Тут стали перед ней все вопросы, которые могут занимать правительство: вопросы финансов, торговли, промышленности, — весь сложный механизм управления, вместе с интригами, борьбой и честолюбием.

В занятиях делами герцогства Голштинского Екатерина приобретала не только правительственный навык, но вместе с тем прояснялись и ее политические взгляды, должна была зреть ее политическая мысль, возбужденная чтением философской литературы. Но эта политическая мысль обращена была не на Голштинию, а на русское государство.

Ко времени 1759–1762 годов относятся собственноручные записи Екатерины, имеющие характер политической исповеди, из которых видно, что Екатерина думала о своем будущем царствовании в России и что мысль эта стояла у нее прежде всего. Эти записки до некоторой степени обрисовывают ее как будущую императрицу. «Желаю и хочу блага стране, в которую привел меня Господь Бог; слава ее — моя слава… Я хочу, чтобы страна и подданные были богаты. Вот начала, от которых я отправляюсь. Свобода — это душа всего, без нее все мертво. Хочу законного повиновения, но не хочу рабов… Хочу достигнуть общего счастья, но не своенравием и жестокостью, которые несовместимы с христианским учением, а истиной и разумом… Следует объявить всем, что разум говорит за необходимость… Власть без доверия народа ничего не значит… Легко достигнуть любви и славы тому, кто желает быть справедливым. Примите в основу ваших действий благо народа — и остальное все приложится». Здесь нельзя не видеть глубокой веры в разум и того оптимизма, которым была проникнута Екатерина всю свою жизнь. В других местах своих записок великая княгиня касается более частных вопросов; она говорит о началах теории населения, о финансах, о женском образовании, о судопроизводстве, о значении дворян, о причинах чрезвычайной смертности в России, о бессмысленности пыток, о соединении Каспийского моря с Черным и т. д.

В этих записках сказалась вся Екатерина II с ее стремлением к популярности, с ее широкими замыслами, с самоуверенностью и некоторой похвальностью. Но по мере того, как Екатерина свыкалась с мыслью о своем высоком положении в России, надвигалась опасность, грозившая ей потерей положения. Екатерина должна была напрячь все силы на борьбу с опасностями и в конце концов вышла победительницей из этой борьбы. Она сумела создать себе опору в высшем обществе, сумела собрать и объединить нужных ей людей. А положение дел было крайне серьезное для Екатерины. Екатерина все более и более привлекала к себе расположение императрицы Елизаветы, тогда как с Петром Елизавета не могла пробыть вместе и четверти часа. Она часто плакала и жаловалась, что Господь наказал ее, послав ей такого племянника.

Петр действительно становился все невозможнее. К его ребяческим выходкам с течением времени стали присоединяться и серьезные действия. Великий князь стал слушать предложения о перемене престола; подобная попытка была открыта в 1749 году; это, конечно, не могло увеличить расположение к нему тетки. Когда началась Семилетняя война (1756–1763), Петр вошел в тайные сношения с Фридрихом II, завел с ним секретную переписку, не скрывал своих к нему симпатий и открыто радовался неудачам русских войск (поражение при Цорндорфе — 1758). Наряду с этим и в личной жизни Петр все более опускался, стал проигрывать крупные деньги в карты, делать долги и т. п.

При таких обстоятельствах каждую минуту можно было ожидать устранения Петра от престолонаследия; но это устранение должно было погубить и все мечты Екатерины. Это одна сторона беды. А с другой стороны, и достижение Петром престола не обещало ей ничего хорошего. Отношения Петра к Екатерине из холодных все более и более становились враждебными. Сердцем Петра завладела окончательно Елизавета Романовна Воронцова; Петр наяву и во сне стал бредить о браке с ней и о разводе с Екатериной. Впрочем, и Екатерина переживала в это время уже свой третий роман. «Я видела, — писала Екатерина впоследствии, — что мне остается на выбор три равно опасных пути: 1) разделить свою судьбу с судьбой великого князя, какова она ни будет, 2) находиться от него в зависимости и ждать, что ему будет угодно сделать со мной, 3) действовать так, чтобы не быть в зависимости от него; при этом было три исхода: или погибнуть с великим князем, или погибнуть от него, или, наконец, спастись». Екатерина избрала, конечно, третий путь и всячески стала расчищать себе дорогу к власти.

В этом стремлении навстречу ее желаниям пошли все окружавшие ее люди при Елизавете, которым не улыбалось будущее царствование злого и сумасбродного Петра Федоровича; все эти люди, раньше враждовавшие друг с другом, ввиду общей опасности сблизились и объединились вокруг Екатерины. Английский посланник Уильямс доносил своему правительству, что великая княгиня чрезвычайно деятельна, что ее все очень любят, а некоторые боятся и что лица, близкие к императрице Елизавете, желают сблизиться с Екатериной. Сам посланник в интересах своего отечества тоже старался сблизиться с «восходящей звездой» и снабжал Екатерину деньгами, без которых она не могла добиться никаких сведений. Таким образом, Екатерина вошла в сношения с Шуваловым, Бестужевым, Апраксиным, Орловыми, Паниным и другими вельможами. Братья Орловы, из которых Григорий, красивый, рослый гвардеец, был с Екатериной в интимных отношениях, подготовили в ее пользу офицерскую гвардейскую молодежь.

Формируя вокруг себя партию, Екатерина подверглась страшной опасности, которая чуть было не положила конец ее стремлениям. В 1757 году генерал-фельдмаршал Апраксин, после битвы при Гросс-Егерсдорфе, вместо того чтобы воспользоваться плодами своей победы, зачем-то отступил; это было связано с болезнью Елизаветы и с возможностью перемены престола и приписано было инструкции канцлера Бестужева. По настоянию английского и французского посланников канцлер был арестован; у него была захвачена секретная переписка, которую вела Екатерина с Бестужевым и с Апраксиным, вопреки прямому запрещению Елизаветы. К счастью Екатерины, наиболее опасные, компрометирующие бумаги, касавшиеся престолонаследия, были уничтожены, а попались одни пустяки, по которым на нее нельзя было возвести обвинения, так что она осталась только на подозрении. Но и это обстоятельство сопряжено было с большой опасностью. Приближенные давно нашептывали великому князю, что пора «раздавить змею», а приближенные Елизаветы советовали ей выселить Екатерину в Германию. Екатерина поспешила опять сблизиться с Елизаветой, что ей до некоторой степени удалось; императрица не выслала Екатерину в Германию, потому что не могла примириться с мыслью о передаче престола Петру. По-видимому, она хотела, отстранив Петра, назначить императором Павла, а его мать объявить регентшей до его совершеннолетия. Но это намерение не было осуществлено. 25 декабря 1761 года Елизавета скончалась, и на престол взошел Петр III.

Царствование Петра III

С восшествием на престол Петра положение Екатерины стало в высшей степени опасно. Император оказывал явную ненависть к Екатерине и проводил все время с Елизаветой Воронцовой. В день празднования заключения мира с Фридрихом II — 1 мая 1762 года — Петр за торжественным столом публично назвал Екатерину дурой и приказал ее арестовать. На этот раз Екатерину выручил дядя Петра, принц Жорж, который уговорил Петра отменить приказ вследствие праздника. Но это было только отсрочкой. В последних числах июня Петр возложил орден Святой Екатерины на свою любовницу Елизавету Воронцову и снова распорядился арестовать Екатерину, которую вторично спас принц Жорж. Екатерина убедилась, что ей нельзя жить и царствовать вместе с мужем и что кто-нибудь из них, она или он, должен погибнуть. Екатерина, конечно, предпочла последнее.

Петр со своей стороны сделал все, чтобы облегчить супруге достижение этой цели. Правда, первые распоряжения правительства, хотя и внушенные Петру своекорыстными людьми, но направленные к упрочению его на престоле, произвели на общество благоприятное впечатление: по указу Петра было возвращено из ссылки много лиц, подвергнутых опале в прежнее царствование: Бирон, Миних, Лесток и другие.

Правительственные мероприятия

18 февраля 1752 года был обнародован знаменитый манифест о вольности дворянства. В нем говорилось, что при Петре Великом нужно было принуждать дворян, чтобы они служили и учились, отчего произошло искоренение грубости и невежества и умножилось число сведущих людей; но теперь уже нет нужды в принудительной силе. Манифест и объявлял всем дворянам, служившим в гражданских и военных чинах, что они могут служить, но могут и выходить в отставку, когда того захотят, кроме военного времени и за три месяца до начала войны. Все неслужащие дворяне беспрепятственно могут ехать за границу и вступать в службу к дружественным государям, с обязательством вернуться на родину по первому требованию правительства. Манифест выражал уверенность, что дворяне не будут злоупотреблять дарованной им свободой, не будут уклоняться от службы, а детей своих будут учить наукам; ослушникам манифест грозит «презрением» и запрещением приезда ко двору.

Освобождение от обязательной службы было общим желанием дворян, и некоторые шаги к нему были сделаны еще до Петра. Мысль об освобождении дворян от обязательной службы была подсказана Петру Романом Воронцовым, который стремился сделать новое царствование популярным, так как намеревался выдать за Петра свою дочь Елизавету.

Этими людьми была проведена и другая мера — уничтожение Тайной канцелярии и запрещение выкрикивать ненавистное «слово и дело». В конце января 1762 года издан был указ, который позволял раскольникам, бежавшим в Польшу и другие заграничные страны, возвратиться в Россию и поселиться в Сибири, в Барабинской степи и других подобных местах, причем приказано было не делать им никакого препятствия в содержании закона по их обыкновению и по старопечатным книгам. Кроме того, была понижена цена на соль, составлявшую казенную монополию.

Общественное недовольство

Но все эти меры не достигали своей цели: дурными поступками император вооружил против себя все классы русского общества и тем подготовил свою гибель.

Прежде всего Петр восстановил против себя духовенство. Монастырские и архиерейские крестьяне были отобраны от духовенства и отданы в ведение Монастырского приказа, тогда как при Елизавете, государыне старорусского вкуса, любившей монашеский чин, они были возвращены в ведение духовенства. Указом 16 февраля 1762 года Петр заменил церковную власть над крестьянами властью отставных штаб- и обер-офицеров, подчиненных Коллегии экономии, — другими словами, секвестрировал у монастырей и архиерейских кафедр их имущество. Все доходы с церковных имений должны были поступать в казну и идти на нужды церковных учреждений, а духовенству предположено было выдавать жалованье по штату: три архиерея должны были получать по 5000 рублей, а остальные — по 3000 рублей в год, архимандриты десяти важнейших монастырей — по 500 рублей, а архимандриты остальных монастырей — по 100–150 рублей, простые монахи — по 6 рублей и 5 четвертей хлеба в год и т. д. Духовенство, таким образом, переставало быть хозяином в своих имениях и, понятное дело, не могло быть довольным этими распоряжениями Петра.

Белое духовенство было в претензии на Петра за его указ, предписывавший брать в солдаты поповских и дьяконских детей, не выучившихся грамоте, а также тех, которые живут при родителях без определенных занятий, дожидаясь дьяконских мест.

Но раздражение еще более увеличилось, когда Петр обнаружил посягательство на православную веру. Призвав митрополита Новгородского Дмитрия Сеченова, он приказал ему, чтобы в церквах были иконы только Спасителя и Божьей Матери, а остальные иконы приказал вынести и, кроме того, распорядился, чтобы священники обрили бороды и носили рясы лютеранских протестантов и чтобы все домовые церкви были запечатаны. Русские люди ясно увидели, что император хочет уничтожить православную веру и заменить ее верой «люторскою».

Кроме духовенства, императором была возмущена и гвардия, так как еще в бытность великим князем Петр не скрывал своего отвращения к гвардейцам и называл их янычарами. Когда Петр сделался императором, то стал говорить, что гвардии скоро настанет конец, что она будет раскассирована по армейским полкам, и стал везде и всюду отдавать предпочтение голштинцам. Больше всего национальное чувство русских было задето преклонением Петра III перед Фридрихом II, который был несколько раз бит русскими войсками. Негодовали также на прекращение Семилетней войны, на которую было потрачено столько русских денег и жизней. Вступив на престол, Петр не только велел прекратить военные действия против Фридриха II, но заключил с ним мир и вернул ему все завоевания и даже готов был воевать с ним против своих вчерашних союзников. Петр повесил над своей кроватью портрет Фридриха, не расставался с прусским орденом Черного орла и во всеуслышание говорил, что для него воля Фридриха — воля Божья. Петр отнял у гвардии старые удобные зеленые мундиры, данные ей еще Петром I, и заменил их разноцветной узкой формой прусского образца. Он ввел строгую дисциплину и ежедневные экзерциции, чем отягчил все войска, и особенно гвардию. Ни возраст, ни чин не избавляли от участия в упражнениях; старые офицеры наравне с молодыми солдатами должны были месить и топтать грязь. Все это в общей сложности имело вид какого-то издевательства. Гвардия начала открыто и громко роптать. «В Петербурге, — говорит очевидец, — ходят люди, особливо гвардейцы, и въявь ругают государя». Действительно, все гвардейцы были против Петра III и готовы были пролить кровь за Екатерину.

Наряду с этим всех шокировала личная жизнь Петра: не довольствуясь Елизаветой Воронцовой, император стал проводить ночи в кутежах с итальянскими актрисами и певицами второго сорта, и это тогда, когда Елизавета лежала еще в гробу. Ежедневно до обеда Петр напивался пьяным, а за обедом говорил «такой вздор и такие нескладицы, что при слушании оных обливалось даже сердце кровью от стыда перед иностранными министрами, видящими и слышавшими то и, несомненно, смеющимися внутренне». «Но особенно было тяжело, — пишет современник, — когда Петр наезжал куда-либо в гости. Он возил с собою целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов с кнастером и другими табаками; и не успеем куда приехать, — говорит очевидец, — один миг вся комната наполнится густейшим дымом, а государю то было и любо, и он, ходючи по комнате, только что шутил, хвалил и хохотал… Но сие куда бы уж ни шло, если б не было ничего дальнейшего и для всех россиян постыднейшего… Не успеют, бывало, сесть за стол, как и загремят рюмки и бокалы, и столь прилежно, что, вставши из-за стола, сделаются иногда все как маленькие ребяточки и начнут шуметь, кричать, хохотать, говорить нескладицы и несообразности сущие… А однажды, вышедши с балкона прямо в сад, ну играть все тут на усыпанной песком площадке, как играют маленькие ребятки; ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей. А посему судите, каково ж нам было тогда смотреть на зрелище сие из окон, и видеть сим образом всех первейших в государстве людей, украшенных орденами и звездами, вдруг спрыгивающих, толкающихся и друг друга наземь валяющих?..»

Негодование на государя было сильно не только у знати, но сделалось почти всенародным. Тупой, упрямый, невоздержанный, Петр III, став самодержцем, искренне был убежден, что весь мир существует для удовлетворения его желаний и капризов, был ослеплен своей властью и потерял способность правильно мыслить.

Переворот 28 июня 1762 года. Смерть Петра III

Напряженная атмосфера, создавшаяся за короткое царствование Петра III, разрядилась наконец июньским переворотом. Ближайшим поводом к этому перевороту послужили приказы, отданные императором. Первый касался выступления русской гвардии в поход против Дании, который был предпринят исключительно в интересах Голштинии: русским не было решительно никакого дела до голштинско-датских споров. Гвардия была охвачена негодованием, когда узнала о предстоящем походе. Второй приказ касался ареста любимой всеми императрицы. Друзья императрицы стали просить ее, чтобы она стала во главе преданных ей людей и низвергнула Петра. Этот совет, давно уже продуманный ею самой, Екатерина выслушала благосклонно, но медлила. В это время был арестован Пассек. Арест Пассека вызвал опасения, что он выдаст кого-либо из заговорщиков; надо было торопиться, и Екатерина согласилась на переворот.

Переворот благополучно был совершен 28 июня 1762 года. Екатерина осуществила заветную мечту, которую лелеяла целых 18 лет, — стала самодержавной русской императрицей.

Петр III, застигнутый врасплох и не имевший поддержки, отрекся от престола и власти. Временно его отправили в Ропшу, пока для него готовилась камера в Шлиссельбургской крепости. Но 6 июля вечером Екатерина получила от Алексея Орлова письмо, написанное нетвердым почерком, в котором сообщалось следующее: «Матушка, милосердная Государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному рабу своему; но как перед Богом скажу истину. Матушка, готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда Ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете… Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя. Но, государыня, совершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором (Барятинским); не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес, и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневили тебя и погубили души навек».

Екатерина была огорчена и убита этим известием, но не велела производить следствия. «Il faut marcher droit, — сказала она, — je ne doit pas etre suspecte» (надо идти прямо — я не должна быть подозреваемой). В манифесте она объявила, что бывший император Петр III, «обыкновенными прежде часто случавшимися ему припадками гемороидическими впал в прежестокую колику и, несмотря на поданную ему врачебную помощь, волею Всевышнего Бога скончался».

Современное мнение обвиняло Екатерину в смерти мужа. Но приведенное письмо Орлова, сделавшееся известным после смерти Екатерины, показывает, что если Екатерина в чем и была виновата, то только в сокрытии истинной причины смерти Петра III. Павел, как известно, подозревал свою мать в преступлении против отца и был очень обрадован, когда Безбородко принес ему ларец с письмами Екатерины, среди которых было и письмо А. Орлова. Известно, что Павел устроил торжественное венчание своего умершего отца; в этом венчании должен был принимать участие и Алексей Орлов, который по необходимости снова пережил печальное событие.

Глава седьмая

Правительственная деятельность Екатерины до созыва комиссии 1767 года

Исполнилась заветная мечта Екатерины: она стала самодержавной русской императрицей; но удержаться в этом положении было так же трудно, даже труднее, чем достичь престола.

Прежде всего, трудно было подчинить и дисциплинировать тех лиц, которым она обязана была восшествием на престол, трудно было ввести их в определенные границы, внушить должное уважение к особе государыни, держать их так, чтобы они не забывались. На первых порах Екатерине это не удалось; с ней обращались не как с императрицей, а как с участницей заговора; к ней лезли со всевозможными претензиями, просьбами и советами, и Екатерине приходилось всех выслушивать, всем угождать. Французский посланник доносил своему правительству, что интересно наблюдать, как в больших собраниях Екатерина хочет нравиться всем, как все толкуют ей разные вещи, а она старается всем угодить — значит, замечает посланник, она зависима. Екатерина сама писала Понятовскому, что ей необходима величайшая осторожность, что за ней следят. «Меня принудят, — писала она, — сделать еще тысячу странностей; если я уступлю, меня будут уважать; если нет, то я не знаю, что случится». Положение Екатерины, по ее собственному признанию, было таково, что каждый солдат гвардии возведение ее на престол считал делом своих рук.

Для удовлетворения заговорщиков Екатерине пришлось раздать им до 180 000 душ крестьян и до 180 000 рублей единовременно, не считая постоянных пенсий от 5000 рублей и менее. Особыми милостями были осыпаны братья Орловы, из которых трое (Григорий, Алексей и Михаил) были возведены в графское достоинство. Но и на этом пути Екатерины стояли опасности. Возвышение Орловых вскружило голову другим, и некоторые стали думать, как бы устроить другой переворот в целях собственного возвышения. Так произошла всем известная попытка поручика Мировича возвести на престол Иоанна Антоновича, содержащегося в тюрьме; еще ранее были аналогичные попытки поручиков Гурьева и Хрущова. Затем многие говорили, что короновать следует Павла, а Екатерину объявить регентшей до его совершеннолетия. Некоторые из участников переворота — Рославлев, Хитрово, недовольные возвышением Орловых, — стали интриговать. Иноземные наблюдатели считали положение Екатерины шатким. Английский посол писал своему правительству, что Екатерина сделала большую ошибку, возложив корону на себя, а не на Павла.

Но английский дипломат ошибался: Екатерина не только не ошиблась, но и установила сильную и авторитетную власть, которой не пользовался никто из ее предшественников, кроме Петра Великого. Ее выручили ее природный ум, тактичность, знание среды, приобретенное в бытность великой княгиней, и необыкновенное искусство применяться к людям и обстоятельствам. Задача ее облегчалась тем, что ей приходилось иметь дело с разрозненными людьми и с частными интересами и стремлениями, а не с какой-нибудь солидарной общественной оппозицией, не с определенным политическим движением, а с политическим брожением. Неудивительно поэтому, что Екатерина в конце концов и восторжествовала почти над всеми препятствиями и прочно уселась на престол, на который она не имела решительно никаких прав.

При вступлении на престол Екатерины русское общество не проявило никаких политических конституционных стремлений, которые обнаружились при вступлении на престол императрицы Анны Иоанновны в 1730 году. В 1762 году добивались смены лица, а не смены политического порядка. Чем же объясняется такой шаг назад в сравнении с 1730 годом? Для объяснения этого факта можно указать несколько причин. Прежде всего, необходимо отметить гибель вожаков конституционного движения; вы помните, какая учесть постигла инициаторов «затейки» 1730 года. Затем нужно указать и на то обстоятельство, что дворянство, примкнувшее к движению 1730 года, получив удовлетворение своих сословных интересов, совершенно охладело к политической программе. Вожаки этого дворянства, с князем Черкасским во главе, занимая высшие места в государстве, не чувствовали нужды в перемене правления. Кроме того, царствование Елизаветы было совершенно неблагоприятно для развития конституционных вожделений среди высшего класса русского общества. Обожаемая государыня совсем не занималась управлением, и знать фактически держала все в своих руках, всем распоряжалась в государстве. При Елизавете возвысилось значение Сената, где заседала та же знать и дворянство; но из этих лиц никто не достигал того положения, которым раньше пользовались фавориты. Можно сказать, что Елизавета без конституции только царствовала, а не управляла государством. Царствование Петра III могло бы, конечно, возбудить общественную позицию, но оно было слишком кратковременно для того, чтобы общественное возбуждение могло превратиться в сознательное политическое движение. Поэтому Екатерина при вступлении на престол должна была считаться не с конституционными домогательствами, а с беспорядочным хозяйничаньем знати, которому она и решила положить конец, ввести его в определенные границы.

6 июля 1762 года Екатерина издала манифест, чрезвычайно хитро составленный, который можно было толковать как угодно. В этом манифесте Екатерина писала: «Наиторжественнейше обещаем нашим императорским словом узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного нашего отечества в своей силе и принадлежащих границах течение свое имело так, чтобы и в потомки каждое государственное место имело свои пределы и законы к соблюдению доброго во всем порядка». Эта неопределенная фраза подавала повод к толкованиям, что Екатерина введет известное конституционное устройство. На самом же деле под именем «государственных управлений» Екатерина разумела знать, сосредоточившуюся в Сенате, которая делала в царствование Елизаветы что хотела.

Проект Панина об учреждении Императорского совета

В исполнение предначертаний Екатерины Никита Иванович Панин выработал и представил Устав верховного правительства. В объяснительной записке к Уставу Панин вооружился против совмещения в Сенате законодательной, исполнительной и судебной власти (Сенат на самом деле, как видно из практики, писал императорские указы). Панин резко подчеркнул, что Сенат — учреждение подзаконное и должен лишь блюсти законы, а не создавать их, и указывал, что при Елизавете он несправедливо присвоил себе функции законодательной власти. Чтобы восстановить значение верховной власти, Панин предлагал учредить «Верховное место лежисляции» (то есть верховную законодательную власть), «из которого, яко от единого государя и из единого места, истекать будет собственное монаршее изволение» и которое «оградит самодержавную власть от скрытых иногда похитителей оныя». Здесь, как видно, Панин намекал не только на Сенат, но и на фаворитов. Таким верховным местом, которое должно было во всем способствовать самодержавной верховной власти, является Императорский совет из шести или восьми персон под председательством императрицы.

Из шести членов Императорского совета — четыре министра (иностранных дел, внутренних дел, военный, морской); ведению его подлежит все, что по существу своему подлежит ведению верховной власти; что идет на решение государя, то теперь должно идти на решение Императорского совета, который должен составлять с государем неразрывное целое. По определению проекта, «Императорский совет не что иное, как то самое место, в котором мы об империи трудимся, и потому все доходящие до нас, яко до государя, дела должны быть по их свойству разделяемы между теми статскими секретарями (министрами), а они по своим департаментам должны их рассматривать, вырабатывать, в ясность приводить, нам в Совете предлагать и по ним отправления чинить нашим резолюциям и повелениям» (ст. 5). На будущее время проект устанавливал такой порядок управления: дела, подлежащие ведению какого-нибудь министра, докладываются им и обсуждаются в Совете, а государь «самодержавным повелением определяет последнюю резолюцию».

С учреждением Императорского совета Сенат должен был ведать одним только текущим управлением на основании закона; должен был стать их исполнителем и блюстителем. Панин предлагал разделить Сенат на шесть департаментов и между ними поделить все дела; общему собранию Сената должны были докладываться лишь дела, вызывавшие разногласия в департаменте.

Сначала Екатерина очень сочувственно отнеслась к проекту, составленному Н.И. Паниным, и даже подписала манифест об учреждении Императорского совета, но затем переменила свое решение. Хотя Панин и подчеркивал совещательный характер Императорского совета, Екатерина не могла не видеть, что все-таки учреждением этого совета создается ограничение самодержавной власти. Ведь все-таки все дела должны были направляться в Совет и через Совет; государь не мог ничего делать без Императорского совета. В раздумье Екатерина отдала проект на рассмотрение приближенным лицам, которые отнеслись к нему не сочувственно. Генерал-фельцейхмейстер Вильбуа сказал ей, что автор проекта склонен к аристократическому правлению. Ведь императрица, рассуждал он, и так усвоила себе взгляд, что личные распоряжения государя не могут идти против мнения Государственного совета, но зачем же делать обязательным проведение закона через него. Ведь дело в том, что «обязательный и государственным законом установленный Совет и влиятельные его члены (особенно если обладают недостаточным к тому своеволием, честолюбием и смышлением) с течением времени весьма удобно могут подняться до значения соправителей». Вильбуа находит, что «разум и дух императрицы не нуждаются ни в каком особенном совете, только здравие Ее Величества требует облегчения от невыносимой тяжести необработанных и восходящих к ней дел»; поэтому он и предлагает разделить личный кабинет императрицы на департаменты, секретари которых должны принимать входящие бумаги, отпускать исходящие бумаги и докладывать дела и бумаги императрице для резолюции и подписания, а затем уже чинить исполнение.

Императрица, замечает Вильбуа, может выбирать коего ей угодно из умных и полезных людей, а между тем в случае учреждения Императорского совета ее величество будет связана. «Для русского монарха, — заключает Вильбуа, — необходима неограниченная власть. Императорский же совет слишком приблизит подданного к государю, и у подданного может явиться желание поделить власть с государем».

Против проекта Панина решительно высказался и канцлер Елизаветы Бестужев-Рюмин. Он указал Екатерине на опасность учреждения совета, с которым она должна будет разделить свою власть.

Екатерина последовала этим указаниям и надорвала манифест об учреждении Императорского совета. Она организовала совет, но не постоянный, без определенного состава и круга ведомства. В этот совет вошли: Бестужев-Рюмин, Панин, вице-канцлер Голицын и др.

Сенат

Но проект Панина не пропал даром, и его предложение о разделении Сената было исполнено. В 1763 году Сенат был разделен на шесть департаментов, из которых два находились в Москве, четыре — в Петербурге; общие собрания Сената с этого момента стали происходить очень редко. Все дела начинались и окончательно решались в отдельных департаментах, а в общие собрания вносились лишь в случае разногласия. Раздробив Сенат, Екатерина увеличила компетенцию состоящего при Сенате генерал-прокурора, сделала его контролером и предоставила ему много дел, которые изъяла из ведения Сената. Фактически генерал-прокурор забрал все дела в свои руки, сделался министром «на все руки». Исследователи, занимавшиеся вопросом о происхождении министерств, о развитии министерского начала, прежде всего обращали внимание на рост значения генерал-прокурора при Сенате в царствование Екатерины; он сделался как бы министром юстиции и внутренних дел. В то же самое время от Сената были отделены три коллегии: иностранных дел, военная и морская.

Екатерина умалила значение Сената и в области законодательной власти: указом 1763 года у него было отнято право толковать законы и предписано исполнять их буквально, «не умаляя ни единые их литеры». Сенату было вменено в обязанность во всех сомнительных случаях докладывать императрице. Сенат, бывший при Елизавете фактическим правителем государства, при Екатерине снизошел в ряды органов исполнительной власти.

Так Екатерина не только прочно утвердилась на престоле, но и сосредоточила в своих руках такую власть, которой еще не пользовался ни один из ее предшественников после смерти Петра I. Она сделалась не только по титулу, но и на самом деле, фактически, самодержавной государыней, которая ни с кем не делила своей власти.

Личное участие Екатерины в делах управления

Екатерина без колебания взяла в свои руки управление и с первых же дней по воцарении обнаружила кипучую правительственную деятельность. Она часто присутствовала в Сенате и лично принимала участие в разрешении дел, сама просматривала многие бумаги, на которых иногда остроумно и метко излагала свои мнения. Резкий тон, которым она делает внушение Сенату и который слегка напоминает тон Петра Великого, указывает на ее повышенное самочувствие; Екатерина смотрела на своих советников сверху вниз; самоуверенность и самомнение остались присущи ей до конца ее дней.

Современники в самое первое время царствования Екатерины удивлялись ее необыкновенной работоспособности. Рассказывают, что она вставала в 5 часов утра и тотчас же принималась за дела. Министры говорили про императрицу, что она работает 15 часов в сутки. Теперь ей пригодилось то энциклопедическое образование, которое она получила в бытность великой княгиней. Вникая во все вопросы администрации, Екатерина думала об устранении замеченных недостатков и стремилась даже быть воспитательницей своих подданных. Редко у кого из государей, как у Екатерины, исполнение обязанностей связано было с таким чувством ответственности перед государством; и в то же время она обладала редким оптимизмом, уверенностью в успехе своих начинаний, верой в свою непогрешимость. Этот оптимизм обусловливался отчасти собственной натурой Екатерины, а отчасти и влиянием века. Екатерина вынесла этот оптимизм из французской политической литературы, одной из аксиом которой была мысль о всемогуществе мудрого законодателя; а так как она считала себя мудрой, то и верила в полный успех своих мероприятий.

Очередные задачи царствования Екатерины

Тяжелая задача выпала на долю Екатерины: она получила государство от своих предшественников в крайнем расстройстве, описание которого она оставила в своих записках. Финансы были истощены, армия два месяца не получала жалованья, торговля находилась в полном упадке, так как продажа многих товаров была отобрана в монополию; в государственном хозяйстве не было никакой системы, военное ведомство было в долгах, а морское едва влачило свое существование, находясь в крайнем пренебрежении; духовенство было недовольно отнятием у него земель; заводские и монастырские крестьяне почти все были в открытом непослушании властям, а к ним готовы были присоединиться и помещичьи; правосудие продавалось с торга и было очень дорого; законами руководились только тогда, когда они благоприятствовали людям сильным; управление вообще было из рук вон плохо. Сенат, задавив всякую самостоятельность в подчиненных органах, прибрал все к своим рукам. Но сам он не справлялся со своими делами и вершил их необыкновенно медленно и кое-как. Екатерина рассказывала, что одно дело о выгоне города Мосальска Сенат слушал шесть недель. Определяя воевод, Сенат не знал количества городов и не имел карты России; Екатерина, будучи в Сенате, узнав об этом, дала 5 рублей и послала купить атлас Кириллова. Сенат не знал количества получаемых доходов и при восшествии на престол Екатерины доносил ей, что государственных доходов по его счетам — 16 миллионов рублей. Екатерина не поверила и учредила для выяснения вопроса комиссию. Оказалось, что всех доходов получалось до 28 миллионов рублей.

Екатерине предстояло решить следующие четыре задачи: 1) улучшить финансы и упорядочить вообще государственное хозяйство; 2) решить вопрос о церковных имуществах; 3) умиротворить восставшее крестьянское население; 4) упорядочить правосудие и удешевить судебный процесс.

По присущей Екатерине самостоятельности она взялась было сама сразу решить все эти вопросы и приняла целый ряд соответствующих мер, пока наконец не убедилась, что одних этих мер недостаточно, что для выполнения задач, поставленных жизнью, нужно широкое соединение общества. Но прежде, чем перейти к этому моменту, нам необходимо ознакомиться с тем, что сделала Екатерина при помощи бюрократии — до созыва Комиссии 1767 года.

Финансовый вопрос. Свою деятельность Екатерина начала с упорядочения финансов. 31 июня 1762 года издан был указ с запрещением монополии на продажу за границу хлеба и соленого мяса, и разрешено было вывозить их из всех портов с уплатой половинной пошлины. Этот указ уничтожал также все стеснения для ввоза и отпуска товаров, которые были изданы в целях привлечения торговли к Петербургу. Затем отданы были в вольную торговлю узкий холст, ревень, шелк, бобровые меха (раньше эти товары составляли монополию казны), уничтожены были откупа на рыбные, бобровые и тюленьи промыслы и т. д. Всеми этими мерами Екатерина надеялась оживить торговлю и таким образом вызвать увеличение косвенных поступлений.

В 1764 году Екатерина созвала комиссию «для рассмотрения коммерции государства Российского» и в занятиях ее сама обещала принять деятельное участие. Эта комиссия для расширения русской торговли рекомендовала ей уничтожить пошлины с посылок за границу и предложила разрешить посылать купеческих детей по славным своей торговлей государствам и городам для обучения теории и практике торгового дела. Екатерина даже взяла на себя инициативу в деле расширения торговли; она вошла участницей в компанию для торговли с Италией и на свой счет снарядила корабль («Надежда Благополучия»), который в 1764 году прибыл в Ливорно, нагруженный русскими товарами.

Для оживления товарного оборота Екатерина пришла к мысли увеличить самое число знаков и организовать кредит. По расчетам Екатерины, в России обращалось денежных знаков, как новых, так и старых, не больше 5 рублей на человека. Считая это весьма недостаточным, Екатерина распорядилась чеканить медные монеты по 16 рублей из пуда. Так и появились большие екатерининские пятачки, попадающиеся еще и теперь.

Для удобства денежных расчетов Екатерина стала хлопотать об устройстве банков, «дабы партикулярные люди перестали деньги возить возами, а переводили через вексели». Те же соображения об увеличении денежных знаков Екатерина высказала в инструкции генерал-прокурору Вяземскому, рекомендуя ему самые энергичные меры в этих целях. В 1764 году Екатерина велела бить золотую монету 88-й пробы (империалы и полуимпериалы) с тем расчетом, чтобы золотая монета была дороже серебряной в пятнадцать раз. Екатерина заботилась и о привлечениях частных капиталов в государственные банки и распорядилась, чтобы частные капиталы отдавались в рост только частным лицам.

Все эти мероприятия, направленные к развитию русской торговли и промышленности, не могли, конечно, сразу принести осязаемые результаты, а между тем государственные нужды не терпели, их необходимо было удовлетворять. И вот Екатерина против своей воли должна была увеличить косвенные налоги. Прежде всего, был увеличен налог на спиртные напитки. В 1763 году цена вина, продававшегося из казенных кабаков, была увеличена на 30 копеек с ведра, а цена пива и меда — на 5 копеек. Но увеличение цены казенного вина вызвало страшное развитие кормчества и сильное сокращение потребления казенного вина. В результате получилось не увеличение, а уменьшение казенных доходов. Кормчество приняло такие размеры, что с ним стало невозможно бороться. В инструкции Вяземскому Екатерина писала: «В корчемстве столько виновных, что наказывать их почти невозможно, понеже целые провинции себя оному подвергли». Продажа казенного вина происходила двумя способами: она или отдавалась на откуп, или поручалась городским магистратам и ратушам. Откупщики так много платили правительству, что не могли бы получить барыша, если бы не продавали контрабандное вино. Что же касается ратуш, то тут, по отзывам современников, происходили «превеликие подлоги и утайки, вражды, доносительства, тяжбы и пресечение купеческого промысла». Екатерина долго билась над этим вопросом и в конце концов решила созвать комиссию, которая бы указала ей, что делать с вином. Комиссия пришла к заключению, что выгоднее отдать продажу на откуп огулом, а не с ведра. Сенат согласился с этим заключением, и 1 августа 1764 года издан был манифест об отдаче вина на откупа; так родилась та откупная система, которая существовала около ста лет. Доход с откупов был исчислен более чем на 4 миллиона рублей, что в тогдашнем бюджете составляло пятую часть государственного дохода.

Кроме увеличения косвенных налогов, Екатерина проявила заботы и относительно прямых налогов, то есть подушной подати. Я уже говорил вам, что распоряжение о производстве третьей ревизии было сделано еще при Елизавете, но не было приведено в исполнение. Ревизии всегда обходились слишком дорого и для населения, и для правительства. Ревизоры обыкновенно обирали население; от ревизии, как от морового поветрия, народ нередко бежал в Польшу. Ревизоры за взятки или показывали меньшее число жителей, или, если им было дано мало, показывали большее число жителей, а так как подати вносились не каждым отдельным плательщиком за себя, а по раскладке всем миром или помещиком оптом за всех крестьян, то это было разорительно как для крестьян, так и для помещиков.

Екатерина решила отменить этот разорительный порядок производства ревизии и не посылать ревизоров. Она предписала Сенату, чтобы каждое селение через своих помещиков или старост вычисляло наличное число ревизских душ, свою ревизскую сказку пересылало бы в воеводскую канцелярию, воеводская канцелярия пересылала бы губернатору, а губернатор уже в Сенат. Но и тут сейчас же открылись злоупотребления в другом роде. Воеводские канцелярии отказывались принимать без взяток от старост их ревизские сказки; тогда Екатерина предписала ревизские сказки в воеводские канцелярии по почте. Екатерина не испугалась пропусков и утаек, которые должны были оказаться после производства переписи, так как они были и при ревизорах. Для предотвращения же злоупотреблений были объявлены строгие наказания за утайку ревизских душ. В общем, Екатерина не ошиблась в своем расчете; ошиблась она только в своих надеждах на скорость переписи; несмотря на неоднократные предписания, ревизия была окончена только к 1 июня 1764 года. Всех ревизских душ теперь (для 1764 года) оказалось 7 363 348, тогда как по второй ревизии их значилось всего 6 614 529, то есть плательщиков прибавилось более чем на 700 тысяч.

Вопрос о церковных имениях. В связи с вопросами государственного хозяйства Екатерине предстояло решить поставленный жизнью на очередь вопрос о церковных имениях. Уже Петр III приступил к разрешению этого вопроса и распорядился отобрать все церковные имения и учредить особую Коллегию экономии, которая должна была часть доходов с церковных имений отдавать в казну, а часть употреблять на нужды духовенства. По восшествии на престол Екатерины духовенство сейчас же подало ей челобитную о возвращении отобранных у него имений и об упразднении Коллегии экономии. Екатерина передала челобитную на рассмотрение Сенату, который, обсудив челобитную, высказался в том смысле, что отобранные имения возвратить духовенству, но с церковных и монастырских крестьян, кроме подушной подати, брать еще 1 рубль, из которого 50 копеек должно было пойти в казну на содержание инвалидов, а 50 копеек отойти духовенству. Монастырские крестьяне должны были управляться соответственными выборными старостами и освобождаться от присуда Коллегии экономии, управлявшей через своих отставных офицеров. Екатерина согласилась с этим мнением, и 12 августа 1762 года последовал соответствующий указ. Но духовенство заспорило: архиереи стали противиться тому, чтобы половина оброка с крестьян шла в казну, и предлагали удовлетворить казну взносом 300 тысяч рублей в год, с тем условием, что все остальные сборы будут предоставлены духовенству. Духовенство, как мы узнаем, сделало крупную ошибку, за которую и поплатилось.

Когда духовенство продолжало упорствовать, Екатерина по предложению новгородского митрополита Дмитрия Сеченова учредила комиссию из светских и духовных лиц для решения вопроса о распределении доходов между казной и духовенством и для сочинения «штатов» духовенству и монастырям. В то время как заседала эта комиссия, монастырские крестьяне сильно взбунтовались, не желая и слышать о возврате в синодальное ведомство. Это было на руку Екатерине, и по ее предначертанию комиссия решила восстановить Коллегию экономии для заведования всеми церковными имуществами и выдачи из получаемых доходов денег на содержание архиереев и училищ. Духовенство теперь уже не было в состоянии возражать против этого.

Всех монастырских крестьян вначале было отобрано в казну до 911 тысяч душ, не включая сюда губернии Курскую, Екатеринославскую, Харьковскую, Воронежскую и всю Малороссию, где исчисление было произведено позднее. Каждый бывший церковный крестьянин обложен, кроме подушной подати, оброком в 1 рубль 50 копеек с души, который шел в казну и в общем составлял сумму в 1 366 299 рублей в год. Из этих денег 149 586 рублей шло на содержание архиерейских домов, 174 750 рублей — на содержание 156 мужских монастырей, вошедших в штат, 33 тысячи рублей — на содержание штатных женских монастырей и т. д. Что касается остальных монастырей, не имевших крестьян, то 161 из них, которые могли жить своими средствами, были оставлены, а остальные — закрыты и обращены в простые церкви. Надо сказать, что древние монастыри не представляли собой того, что представляют монастыри современные. На севере было много монастырей в селах. Очень часто крестьяне вместо приходской церкви строили у себя монастырь. При этом они руководились такими соображениями: 1) чин монастырского богослужения был более благолепен и 2) среди крестьян был обычай пред смертью постригаться в монахи и даже принимать схиму. Иноки таких монастырей жили в крестьянских избах; игумены большей частью были неграмотны, и службу отправлял мирской священник. В состав братии этих северных монастырей входили иногда не только мужчины, но и женщины. Вот эти-то монастыри, устроенные крестьянами, монастыри, надо сказать, очень бедные, и были прикрыты; из всех их оставлены было только 161. Количество таких монастырей было громадное, и нельзя привести точной их цифры, но если принять во внимание сообщение об этих монастырях, то их можно насчитать более 3000.

Каждый архиерейский дом должен был содержать богадельню. Комиссия нашла, что неудобно содержать дома инвалидов при монастырях; поэтому решено было отпускать на содержание инвалидов 80 600 рублей, а самих инвалидов отправить в назначенные для этого города и разместить по квартирам обывателей. Из тех же сумм должны были идти средства на содержание духовных училищ.

Так решен был вопрос о церковных имениях, поставленный на очередь еще в начале XVI века. Решение его в пользу государства имело крупные последствия. Секуляризация, лишив церковь ее материального обеспечения, лишила ее и самостоятельности и независимости от государства, которое с тех пор получило полное господство и торжество над ней.

Крестьянский вопрос. Кроме задач по упорядочению финансов, в начале царствования перед Екатериной стоял грозный крестьянский вопрос. В одной из своих записок Екатерина сообщает, что заводских крестьян было в явном возмущении 49 тысяч человек, а монастырских и помещичьих — до 150 тысяч.

Для усмирения заводских крестьян Екатерина отправила генерал-квартирмейстера князя Вяземского. В данной ему инструкции Екатерина поручила прежде всего принести крестьян «в райское состояние и усмирить», а потом разыскать зачинщиков и, наконец, исследовать те злоупотребления, которые привели заводских крестьян к возмущению. Виновных приказчиков Екатерина приказывала наказывать нестрого и тайно от крестьян. Усмирив крестьян и сыскав их зачинщиков, Вяземский должен был расследовать состояние заводов и узнать, не лучше ли вместо крепостных употреблять рабочих по вольному найму.

Вяземский исполнил поручение императрицы: крестьян усмирил и представил записку, в которой излагал причины их волнений. Эта записка очень любопытна в качестве описания жизни заводских крестьян. Вяземский доносил Екатерине, что у заводских крестьян действительно было много поводов быть недовольными. Вопреки закону, их приписывали к заводам не целыми деревнями, а по выбору, от чего происходили великие неравенства и отягощение крестьян. Заводские повинности ложились лишним бременем на крестьян. Работы на заводе были так велики, что никто не мог выполнить своего урока, не говоря уже о том, что за исполнением заводской работы не оставалось свободного времени. Иногда приписывали крестьян, живших от завода верст за четыреста, так что они совершенно непроизводительно теряли много дорогого времени на переходы из поместья к заводу. При таком положении дел заводчики получали прибыли, а крестьяне совершенно разорялись.

Результатом этой записки был указ Берг-коллегии, который предписывал объявить заводчикам, что крестьяне восстали не сами, а послушавшись по простоте своей наущения злоумышленных людей; но, с другой стороны, так как крестьяне несли большие отягчения от заводчиков, то и содержатели заводов не могли взыскивать с них своих убытков. Заводчикам предлагалось войти в мирное соглашение с крестьянами относительно работы.

Но это были сентиментальные пожелания, которых нельзя назвать решением вопроса. Екатерина сознавала это, и в 1765 году была созвана комиссия, чтобы решить вопрос, не лучше ли заводы из партикулярных рук отобрать в казну на ее содержание, какие меры принять, чтобы крестьяне не бунтовали, и «рассмотреть, отчего сей вред происходил». В своих записках Екатерина признается, что возмущения заводских крестьян не прекращались до тех пор, пока самые крупные заводы не были отобраны в казну и в 1779 году не был издан указ, таксировавший размеры работы на заводах.

Еще труднее и сложнее был вопрос о помещичьих крестьянах, которые бунтовали в разных местах России. Усмирять их Екатерина послала Бибикова с солдатами и пушками, который исполнил ее поручение, причем некоторые селения пришлось бомбардировать.

Но все эти меры не были решением крестьянского вопроса. Справедливость требовала, чтобы после манифеста 18 февраля 1762 года, освобождавшего дворян от обязательной службы государству, последовало бы освобождение крестьян от обязательней работы на дворян, службу которых они обеспечивали. Это сознание и подняло крестьянские массы и привело их в волнение. Но государственные основы крепостного права затмились в сознании русского правительства и общества: преобладала частноправовая точка зрения на помещичьих крестьян как на собственность владельцев. Екатерина, обязанная дворянам своим восшествием на престол, не могла отклониться от этого взгляда. Через пять дней по восшествии на престол она в особом указе прямо заявила: «Понеже благосостояние государства, согласно божеским и всенародным узаконениям, требует, чтоб все и каждый при своих благонажитых имениях и правостях сохраняем был, так как и напротив того, чтобы никто не выступал из пределов своего звания и должности, то и намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, и крестьян в должном им повиновении содержать».

Легко было сказать это, но чрезвычайно трудно выполнить. Крестьян усмиряли вооруженной силой, а они отвечали на это побегами за границу, в Польшу. Эти побеги сделались так часты и многочисленны, что встревожили правительство Екатерины. Частные меры, вроде амнистии вернувшимся на родину, и даже посылки военных команд в Польшу не помогали общему положению дела: необходимы были не частные, а общие меры. На это обстоятельство обратите внимание, потому что наша политика в польском вопросе — стремление к разделу Речи Посполитой — в значительной степени объясняется этим фактом. Польша была убежищем для наших крестьян, а потому правительственные круги русского общества должны были стремиться к захвату польской территории.

Екатерина была озабочена вопросом о беглых, и вскоре Петр Иванович Панин, брат воспитателя Павла Петровича — Н.Н. Панина, подал ей доклад, в котором указывал на причины крестьянских побегов и на меры их пресечения. Этот доклад в высшей степени интересен, так как очень ясно рисует положение тогдашних крестьян. Из России в Польшу бежало значительное количество людей «старой веры». Панин объясняет это строгостью корыстолюбивого духовенства. Затем крестьяне бежали от рекрутских наборов и от привычки продавать крестьян из своих деревень другим помещикам в рекруты. Много значило также дурное содержание рекрутов до распределения их по полкам: унтер-офицеры обирали рекрутов, заставляли их работать, оставляли без помещения, так что зимой рекруты целый день проводили на морозе, а ночь — в страшной жаре в торговых банях. Затем Панин указывал также на неограниченную власть помещиков, неумеренная роскошь которых заставляла употреблять труд своих крестьян свыше меры. Общие условия жизни также были неблагоприятны: высокие цены на соль и вино и их монопольная продажа. Это, конечно, были причины второстепенные. Много, по мнению Панина, значило неправосудие, нерадение и лихоимство администрации.

Рассмотрев причины бегства крестьян, Панин предлагал различные меры к прекращению этого зла. Он рекомендовал Екатерине открыть доступ для желающих возвратиться на родину раскольников, облагая их подушной податью в 2 рубля 70 копеек. Крестьян, вернувшихся из-за границы, Панин предлагал не возвращать прежнему помещику, с которым они не ужились, а взамен их выдавать ему из казны 100 рублей, возвратившихся же беглых зачислять в казенные крестьяне. Если бы возвращались дети или внуки бежавших крестьян, то помещики не получали ничего. С деревень и городов, которые лежат не далее 70 верст от границы, Панин предлагал совсем не брать рекрутов, а брать выкуп в 100 рублей на вербовку вольных людей в гусарские полки. Затем, по его мнению, надо было запретить продажу рекрутов в чужие деревни, а вообще продажу крестьян разрешить только семьями. Так как много крестьян бежало от рекрутчины, то Панин предлагал издать закон «для приласкания идущих в солдаты и для утешения разлучающихся семей», то есть предлагал гуманное отношение к солдатам. Затем вследствие того, что многие крестьяне бежали по вине помещиков, Панин предлагал сочинить «примерное уложение для работ», но не опубликовывать его, а тайно разослать губернаторам, которые должны были руководиться им при усмирении волнений. В этом «уложении» Панин рекомендовал требовать с крестьян четыре рабочих дня в неделю, считая нормальным рабочим днем, если крестьянин вспашет 1 десятину, скосит 3/4 десятины сена или нарубит 1^1/2 погонной сажени дров.

Но все это легко было написать на бумаге, но трудно выполнить. Екатерина увидела всю непрактичность этих мер, поняла, что вопрос лежит глубже, и стала искать новые пути в разрешении крестьянского вопроса, хотя до конца царствования так и не нашла их.

Заботы об увеличении населения

Препятствием к раскрепощению крестьян служила незначительность населения на весьма значительной территории. На вольнонаемном труде у нас нельзя было построить ни частного, ни казенного хозяйства, и поэтому правительству поневоле приходилось «приписывать» крестьян, а помещикам укреплять за собой рабочие руки. Мы увидим, что без крепостных крестьян трудно было обходиться даже торговому и промышленному классу. Екатерина хорошо понимала это и с самого начала царствования стала заботиться об увеличении населения России.

Указом 15 октября 1762 года Екатерина разрешила Сенату принимать в Россию без доклада всех желающих селиться иностранцев, кроме евреев. Ввиду того что иностранцы боялись ехать в Россию, опасаясь притеснений, была устроена особая канцелярия «опекунства иностранных» (22 июля 1763 года), президентом которой был назначен граф Григорий Орлов. Иностранцам по приезде в Россию разрешено было записываться в купцы и в цеховые любых городов или селиться особыми колониями на свободных землях. Они получали гарантию в свободе исповедания, разрешение строить церкви и колокольни, иметь потребное число пасторов и даже вести пропаганду среди магометан. Им запрещалось только строить монастыри (это относилось к католикам) и совращать православных. Колонисты, поселившиеся на свободных землях, получали льготы на 30 лет, а поселившиеся в городах лет на 5—10, каждому из них было обещано денежное вспомоществование с уплатой в 3 года, и то по прожитии 10 лет. Все колонии получали самоуправление.

Так было положено начало иноземной колонизации Поволжья и южных степей.

Предоставляя льготы иноземцам, Екатерина, очевидно, имела в виду не только одно численное увеличение населения, но и культурное их влияние на русских. Но эта надежда ее не оправдалась: иностранцы устраивались отлично, но до самого последнего времени жили особняком, не сообщаясь с остальным населением. Только учреждения императора Александра II связали иностранных колонистов с окружающим русским населением.

В интересах гуманности и увеличения населения Екатерина заботилась и о «зазорных детях», то есть о незаконнорожденных, которых бросали куда и где попало. В начале 1763 года Екатерина утвердила план Императорского Воспитательного дома, составленный И.И. Бецким. Через год Воспитательный дом был открыт в Москве, а несколько позже и в Петербурге.

Меры к упорядочению внутреннего управления

Мы видели, что Панин как на одну из причин крестьянских побегов указывал на страшное неправосудие и нерадение администрации. На это зло указала и сама императрица в своем красноречивом манифесте от 18 июля 1762 года. «Мы уже от давнего времени слышали довольно, — писала Екатерина, — а ныне и делом самым увидели, ищет ли кто места — платит, защищается ли кто от клеветы — обороняется деньгами, клевещет ли кто на кого — все происки свои хитрые подкрепляет дарами. Напротив того: многие судящие освященное свое место, в котором они именем нашим должны показывать правосудие, в торжище превращают, вменяя себе вверенное от нас звание судии бескорыстного и нелицеприятного за пожалованный будто им доход в поправление дома своего, а не за службу, приносимую Богу, нам и отечеству, и мздоимством богомерзким претворяют клевету в праведный донос, разорение государственных доходов в прибыль государственную, а иногда нищего делают богатым, а богатого нищим. Таковым примерам, которые вкоренилися от единого бесстрашия в важнейших местах, последуют… и самые малые судьи… и берут с бедных самых людей не токмо за дела беззаконные, но и за такие, которые не инако, как нашего благоволения достойны, так что сердце наше содрогнулось, когда мы услышали, что новгородской губернской канцелярии регистратор Яков Ренбер, приводя ныне к присяге нам в верности бедных людей, брал и за то с каждого себе деньги…»

Господство лихоимства Екатерина объясняла плохим выбором должностных лиц и тем, что «люди не только с некоторым достатком, но ниже имея дневное пропитание, отсылались к делам, не получая при том никакого жалованья, и немного лучше, как бы неимущие в богадельне для одного только пропитания, а не для исправления дел». Действительно, после Петра I у нас водворилась еще более откровенная система кормлений, чем в былое время в Московской Руси, где дьяки, подьячие и разные приказные люди какое-никакое, но все же получали денежное жалованье, а после Петра люди определялись на должности совершенно без жалованья, с тем чтобы они кормились от дел. 15 декабря 1763 года Екатерина издала манифест о назначении жалованья чиновникам по штату, служащим не только в столице, но и в провинции. Этот манифест нельзя не признать крупным шагом вперед в деле упорядочения внутреннего управления России. Но одним назначением жалованья нельзя было ограничиться, нужно было отнять у чиновников желание копить деньги на черный день. Последовательность требовала назначения пенсий. Это и было сделано: за 35 лет службы была назначена пенсия. Вот когда получил начало закон о пенсиях, действующий и поныне.

Кроме лихоимства, управление в России страдало от страшной пассивности и полного индифферентизма чиновников; подчиненные органы не проявляли никакой инициативы.

Такую индифферентность Екатерина склонна была объяснять тем, что Сенат лишил подчиненные органы инициативы. Но дело заключалось не только в этом; еще в Московском государстве подчиненные органы были исполнителями приказаний свыше: централизация — это давнишний злой факт русской жизни. Екатерина считала централизацию крупным недостатком и старалась противодействовать ей.

В 1764 году она издала инструкцию губернаторам, объяснявшую им их права и обязанности. Здесь Екатерина исходит из того положения, что губернатор есть хозяин губернии, который ответствен за нее перед государем, который должен заботиться о населении вверенной ему губернии, о процветании в ней земледелия, торговли и промышленности, о размножении производимых здесь продуктов, должен следить за дорогами, ловить воров и разбойников, заботиться о лесосохранении и т. д. Всех чиновников, изобличенных в лихоимстве, он должен отстранять от должностей и предавать суду. В экстренных случаях — при пожаре, голоде, наводнении, моровой язве, сильных разбойничьих движениях или во время народного мятежа — губернатор должен принять на себя «главное начальство над всеми служащими и неслужащими, находящимися в его губернии людьми, до тех пор, пока такое приключение прекратится». Все учреждения, до сих пор не подчиненные губернской канцелярии (таможни, магистраты, ямские правления и пр.), переходят в ведение губернатора, как истинного опекуна врученной ему от нас губернии». Губернатор получает точные рапорты и известия о порядках в губернии, имеет право представлять о пользах и нуждах общественных и должен защищать бедных. Так выдвинуты были идеи, которые нашли точное выражение в «Учреждении об управлении губерниями»; инструкция 1764 года была теоретической прелюдией закона 1775 года.

Все эти мероприятия Екатерины не были радикальным разрешением вопросов, но они показывают, что Екатерина ясно сознавала очередные задачи, видела положение дел в государстве. Желая ближе ознакомиться с положением дел в своей стране, Екатерина предпринимала путешествия. Так, в 1763 году она ездила из Москвы в Ростов и Ярославль, в 1764 году — из Петербурга в Малороссию, а в 1767 году — по Волге вплоть до Симбирска. Все эти путешествия не могли дать ей полного понятия и всестороннего знакомства с внутренним состоянием государства. Более пользы принесла ей созванная ею «Комиссия для составления проекта нового Уложения».

Глава восьмая

Комиссия для составления нового уложения и ееЕ значение

Состояние русского законодательства

В своих записках, относящихся к 1779 году, Екатерина рассказывает, что из разных прошений, сенатских и коллежских дел, из рассуждений сенаторов и других лиц она постоянно усматривала «неединообразные о единой вещи установления и правила», то есть видела, что законы, изданные в разное время, противоречили друг другу, и задалась целью привести законодательство в лучший порядок.

Действительно, трудно представить себе что-либо более хаотичное, чем русское законодательство, действовавшее в начале царствования Екатерины II. Здесь мы видим и Уложение царя Алексея Михайловича 1649 года, и многие новоуказные статьи, изданные в дополнение к Уложению, и разные петровские регламенты, и указы, которые изменяли их, и, наконец, разнообразные указы Сената и Верховного тайного совета, которые отменяли петровские указы, и т. д. Прибавим к этому, что все эти указы даже внешним образом не были собраны и были мало известны правительственным органам, кроме немногих старых подьячих, которые из своей монополии знания законов извлекали всяческие для себя выгоды.

Попытки кодификации до Екатерины II

Хаотичное состояние законодательства озабочивало и предшественников Екатерины, которые не раз делали попытки привести в систему и порядок русские законы, но все их попытки остались без результата или имели очень слабый успех. В 1700 году Петр учредил Палату для исправления уложения, в состав которой вошли бояре, окольничие, думные дьяки — всего 71 человек. Эта палата должна была написать «Новоуложенную книгу», то есть свести старое Уложение 1649 года со всеми новоуказными статьями, изданными до 1700 года, то есть за 5 лет. Палата исполнила возложенное на нее поручение и составила «Новоуложенную книгу». Но эта книга явилась простым механическим сводом статей Уложения с новыми статьями, между которыми не было никакого согласия. Познакомившись с Новоуложенной книгой, Петр велел, чтобы судьи судили по старому Уложению, а из новоуказных статей пользовались лишь теми, которые были изданы «не в перемену, а в развитие и дополнение старых». Вместе с тем Петр приказал Сенату составить новый систематический кодекс законов. Сенат в исполнение этого приказания выделил из себя особую комиссию под председательством сенатора Апухтина. По предположению Петра новый кодекс должен был появиться к 1720 году, но к этому времени комиссия успела проработать лишь 10 глав.

Наскучив ожиданием русских законов, Петр решил взять иноземный кодекс, дополнить его и приспособить для русской жизни. Но откуда взять иноземные законы? Наиболее подходящими Петру казались шведские законы. Тогда была создана новая комиссия, в которую вошли 3 иностранца и 5 русских. Комиссия эта работала до конца 1725 года, но исправила всего только 4 книги Уложения. Большинство ее членов по разным причинам со временем выбыло, а другие работали не спеша. Екатерина I приказала пополнить комиссию 2 духовными, 2 военными особами, 2 гражданскими чиновниками и 2 из главного магистрата. Но прибавка новых членов не помогла делу.

Отчаявшись в возможности составить новое Уложение при помощи чиновников, правительство решило обратиться с этим к общественным силам. В мае 1728 года Верховный тайный совет издал указ об образовании новой комиссии для сочинения уложения, а для этого велено было «выслать в Москву из офицеров и из дворян добрых и знающих людей из каждой губернии, кроме Эстляндии, Лифляндии и Сибири, по 5 человек, за выбором из шляхетства». Выборные должны были собраться в Москве к 1 сентября 1728 года. Но дворяне не спешили с выборами, а выборные депутаты не спешили ехать в Москву. Очевидно, те и другие смотрели на это дело как на прихоть правительства и не усвоили себе его точки зрения. Устное начальство для производства выборов должно было прибегнуть к репрессивным мерам: чтобы дворяне охотнее выбирали и чтобы выборные скорее ехали в Москву, арестовывали их жен и захватывали их крепостных. В результате были выбраны непригодные к делу лица; дворяне послали не «добрых и знающих» людей, а глухих, хромых, старых, дряхлых и бедных. Когда эти выборные собрались, то правительство поспешило распустить их по домам и предписало губернаторам произвести новые выборы под своей ответственностью.

Тем временем Петр II умер. При Анне Иоанновне приказано было произвести выборы, кроме дворян, от духовенства и от купцов. Но общество и на этот раз упорно отказывалось от всякого участия в законодательстве. К декабрю 1730 года съехалось только пять депутатов из дворян. Видя такое упорное нежелание общества, правительство велело отпустить и этих. Работа опять была поручена одним чиновникам. Но и чиновники тоже не выполнили своей задачи, так как она, кроме того, была еще осложнена. С одной стороны, по мысли Петра Великого, приказано было выбрать новый материал из иностранных законов, а с другой стороны, требовалось сделать сводку русским законам и систематизировать их. Такие требования действительно могли казаться капризом правительства. Чиновники были совершенно поглощены текущей работой и не имели времени на составление кодекса.

Но жизнь настоятельно требовала составления Свода законов, и правительство Елизаветы не могло не пойти навстречу этому требованию жизни. В 1754 году Сенат постановил для составления свода законов учредить общую комиссию из восьми лиц и, кроме того, приказал отдельным ведомствам организовать целый ряд (35) частных комиссий. Из плана работ комиссий видно, что задачей общей комиссии было уложить главы судную, уголовную, вотчинную и о правах состояния, иначе говоря, общая комиссия должна была выработать гражданское и уголовное уложение и положение о правах состояния; а частные комиссии должны были составить специальные законы по отдельным отраслям управления. Ко времени 1755 года общая комиссия разработала две части — судную и криминальную, то есть устав судопроизводства и уложение о наказаниях, а когда приступила к выработке закона о правах состояния, нашла необходимым привлечь к делу выборных от дворян, духовенства и купечества и в этом смысле подала рапорт Сенату. Сенат согласился с мнением членов комиссии и издал указ о производстве выборов от дворян и купцов. В указе Сената обстоятельно объяснялось, как необходимо для общества в его собственных интересах принять участие в законодательстве. Но общество и на этот раз осталось глухо, избиратели и депутаты прибегали ко всяким уловкам, чтобы только не явиться в Петербург, громадное большинство не прибыло, а прибывших после первого заседания пришлось отпустить, так как это были глухие старцы. Но как-никак выборные на этот раз приняли участие в кодификационной работе, хотя, к сожалению, у нас имеется мало сведений для определения степени их участия в работе. Комиссия работала при Елизавете и в первые годы царствования Екатерины до 1767 года, пока не умерла естественной смертью, будучи заменена новой комиссией.

Деятельность елизаветинской комиссии не была безрезультатной. Она составила три главы предполагавшегося кодекса: 1) о суде, 2) о разыскных делах и «как за словесные преступления казнить» и 3) о состоянии подданных, то есть о юридическом положении отдельных сословий и разрядов населения, об их правах и обязанностях, об отношении их друг к другу и правительству. Анализ содержания разработанных глав показывает, что это были не простые своды, а проекты, по многим вопросам предлагавшие новые ответы и вводившие начала. Любопытно, что многое из постановлений елизаветинского уложения повторялось в депутатских наказах, присланных в екатерининскую комиссию; очевидно, что эти поправки в елизаветинское уложение были внесены по инициативе выборных. В этом и состоит характерная черта елизаветинской комиссии, объясняемая участием и влиянием выборных. Но дело елизаветинской комиссии не было окончено; она не составила нового кодекса, а оставила после себя исторический памятник кодификационных попыток.

Екатерине оставалось воспользоваться трудами своих предшественников, но она предпочла идти не проторенной дорогой, а самостоятельным путем: задумала составить кодекс новых законов. Это соответствовало взглядам Екатерины, последовательницы французской просветительной литературы. Она хотела дать идеальные законы, основанные на разуме и любви к человечеству, а их она совсем не видела в старых русских законах, которые представлялись ей варварскими. Смотря гуманным взглядом на преступление и наказание, Екатерина не соглашалась со строгими нормами елизаветинской комиссии. Самоуверенная по природе и вдохновляемая французскими авторами, Екатерина считала составление новых законов, основанных на здравом смысле и любви к отечеству, делом легким; она не пожелала продолжать дело своих предшественников и порвала преемственность в кодификационной работе.

Наказ Екатерины

Для выработки нового кодекса Екатерина считала необходимым сначала найти общие правила, принципы, а затем уже установить детали, которые являлись бы выводами из найденных аксиом.

Выработку общих принципов законодательства Екатерина взяла на себя и приступила к делу в 1765 году. Для этого она обратилась к изучению западноевропейской литературы того времени, и в частности к знакомому ей уже «Духу законов» Монтескье. Теперь, изучая эту книгу с определенной целью, вдумываясь в каждое слово, Екатерина пришла в восторг, ее прямо очаровывало это произведение, которое, по ее словам, должно быть молитвенником монархов, — и она полной рукой стала черпать мысли Монтескье для своего труда. Екатерина писала Д’Аламберу (в 1765 году): «Скоро я пришлю вам тетрадь, из которой вы увидите, как я там на пользу моей империи обобрала президента Монтескье, не называя его. Но я надеюсь, что если бы он с того света увидал меня работающей, то простил бы мне эту литературную кражу во благо 20 миллионов людей, которое из того последует. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться тем, его книга служит для меня молитвенником». Анализ содержания екатерининского «Наказа Комиссии для составления проекта нового Уложения» вскрывает, что из 526 статей его около 260 действительно заимствованы из «Духа законов» Монтескье. Кроме «Духа законов», Екатерина много заимствовала еще из сочинения итальянского юриста Веккариа «О преступлении и наказании», отсюда она взяла до 100 статей. Затем она пользовалась сочинением Гельвеция «О разуме, о человеке» и др. Таким образом, Наказ Екатерины есть, в сущности говоря, простая компиляция. Сама Екатерина, посылая экземпляр Наказа Фридриху II, писала: «Ваше величество не найдет здесь ничего нового, не известного для себя. Вы увидите, что я, как ворона в басне, нарядилась в павлиньи перья. В этом сочинении мне принадлежит только расположение материала и, то здесь, то там одна строчка, одно слово; если собрать все, что я прибавила, я не думаю, чтобы вышло более 2–3 листов». Труд Екатерины был трудом исключительно литературного характера.

Итак, первая часть задачи была решена, общие принципы были найдены Екатериной, но тут ее постигло первое разочарование. Когда Наказ был уже готов, Екатерина по частям раздала его разным лицам, желая знать их мнение. Только один Орлов был в восторге, а другие держались совсем иного мнения. Никита Панин, воспитатель Павла Петровича, поразился радикализмом Наказа, совершенно не соответствовавшим русской действительности, и прямо заявил его автору: «Ведь это такие аксиомы, от которых стены дрогнут» («Ce sont des axiomes à renverser des murailles»). Подобные замечания были сделаны и другими лицами, но только более определенно. Все это заставило Екатерину переделать свой Наказ. И вот в 1767 году она пишет Д’Аламберу: «Я занимаюсь непохожим на то, что желала бы отослать вам. Более половины моей работы мной зачеркнуто, разорвано и сожжено, и Бог ведает, что станется с остальными — однако придется окончить к означенному мной сроку». Перед изданием уже сокращенной редакции Наказа Екатерина созвала в село Коломенское, где она тогда находилась, разных «вельми разномысленных людей» и заставила их слушать сочиненный ею Наказ. Тут при обсуждении каждой статьи возникали сильные прения. «Я дала им волю чернить и вырезать все, что хотели, — писала потом Екатерина, — и они более половины написанного мной помарали, и остался Наказ, яко оный напечатан». В общем можно сказать, что едва ли четверть всего написанного Екатериной попало в печать.

Сохранился, однако, рукописный черновик Екатерины, и по этому черновику можно установить, какого рода сокращения сделаны были цензорами; эти сокращения чрезвычайно интересны, так как они указывают на настроение той дворянской среды, которая окружала Екатерину. Так, например, в первой редакции Екатерина писала: «Два рода есть покорностей, одна существенная, другая личная, то есть крестьянство и холопство, существенная привязывает крестьян к участку земли. Такие рабы были, например, у германцев; они не служили при домах своих господ, а давали им определенную часть урожая или скота, или своего изделья, и далее этого рабство их не простиралось. Так дело обстоит и сейчас в Венгрии, в Чехии, во многих местах Германии и других странах. Личная служба или холопство связано со службой в доме господина. Великое злоупотребление бывает, когда смешиваются вместе покорность личная и существенная». Это рассуждение очень ясно обнаруживает, что Екатерина имела правильное представление о сущности крепостного права и холопства и справедливо осуждала смешение их.

Все это рассуждение, правильное с точки зрения исторической и юридической, было вычеркнуто цензорами и в печатный Наказ не попало. Цензоры оставили только следующую затем фразу: «Какого бы рода покорство ни было, надлежит, чтоб законы гражданские, с одной стороны, злоупотребление рабства отвратили, а с другой стороны, предостерегали бы опасности, могущие оттуду произойти», то есть цензоры выпустили все ядро рассуждения Екатерины и оставили лишь одну скорлупу.

Цензоры целиком выпустили рассуждение Екатерины о том, что всякий человек должен иметь пищу и одежду по своему состоянию и что надо определить законом, чтобы рабы в старости и в болезни не были бросаемы, что господин должен пользоваться правом наказывать своих рабов не как господин, а как судья и что надо установить правильный порядок производства помещичьего суда, для чего можно воспользоваться примером Финляндии, где семь-восемь выборных крестьян судят своих односельчан.

Ясно, что Екатерина думала об освобождении крестьян, и можно подметить целый ряд мыслей, направленных в эту сторону. «Законы могут чинить нечто полезное для собственного рабов имущества, — писала она, — и принести их в такое состояние, чтобы сами они себе купили свободу. Надлежит, чтобы законы гражданские определяли точно, сколько рабам за освобождение своим господам по уговору уплатить». Из этого видно, что Екатерина в своем Наказе не прочь была исподволь подготовить эмансипацию крестьян, обеспечив законом имущественные права крестьян, чтобы они не только не разорялись, а могли бы накопить имущество для своего выкупа, право которого должно быть оговорено.

Но на деле оказалось, что далеко не все принципы рационального законодательства можно поставить в руководство при составлении кодекса новых законов. За всем тем Екатерине все-таки удалось в своем Наказе установить ряд правил, отвечавших идеалам современных западноевропейских мыслителей. В печатном Наказе мы встречаем целый ряд ультралиберальных положений. Приведем некоторые из них для иллюстрации: «Ничего не должно запрещать законами, кроме того, что может быть вредно или каждому особенно, или всему обществу» (гл. VI, с. 41). Законы «не с иным намерением установлены, как только чтобы сделать самое большое спокойствие и пользу людям, под сими законами живущим; надобно, чтобы всяк несомненно был уверен, что он ради собственной своей пользы должен сохранить нерушимыми сии законы». Говоря о суде, Екатерина высказывалась против таких средств получения признания, как пытка, утверждая, что она «противна здравому естественному рассуждению». Рассуждая о мерах пресечения, Екатерина говорила, что предварительный арест обвиняемого есть по существу своему наказание, и потому «закон должен стараться точнее определить знаки преступления, по которым можно взять под стражу обвиняемого: при этом самое заключение должно быть возможно короче и снисходительнее, ибо обвиняемый не есть обвиненный». Таким образом, те принципы, которые были положены в основу судебных реформ Александра II, высказаны были 100 лет тому назад. Екатерина высказывалась и против смертной казни, говоря, что применение ее не приносило пользы, также она была против всяких наказаний, уродующих человека, и вообще за мягкие наказания. Наказание — это только паллиатив, «гораздо лучше предупреждать преступления, чем наказывать»; «приложить должно более старания к тому, чтобы вселить узаконениями добрые нравы во граждан, нежели привести дух их в уныние казнями». «Хотите ли предупреждать преступления? — спрашивает она. — Сделайте, чтобы просвещение распространилось между людьми» (гл. X, с. 245). Вопросу о воспитании Екатерина посвящает целую главу, в которой излагает наставления воспитателям. Я не буду передавать вам этих наставлений, так как они представляют собой общие, банальные места. Само общество, по мнению Екатерины, должно быть в таком состоянии, чтобы все граждане были равны между собой в том смысле, «чтобы все подвержены были тем же законам» (гл. V, с. 34). Установление такого порядка возможно только при существовании такого закона, «чтобы один гражданин не мог бояться другого, а боялись бы все одних законов» (гл. V, с. 39). Но Екатерина не останавливается на том общем определении свободы, а говорит и о разных видах свободы: о свободе слова, печати и вероисповедания. Так, о печати она пишет: «Весьма беречься надобно изыскания о сочинениях язвительных далече распространять, представляя себе ту опасность, что умы почувствуют притеснение и угнетение: а сие ничего иного не произведет, как невежество, опровергнет дарования разума человеческого и охоту писать отнимет»; Екатерина советует, следовательно, не угнетать свободу слова и не особенно преследовать язвительные сочинения, а рекомендует по отношению к ним терпимость. Веротерпимость Екатерина считает обязательной для правительства такого государства, как Россия, в которой живет столь много разных народов. «Гонение человеческие умы раздражает, а дозволение верить по своему закону умягчает и самые жестоковыйные сердца и отводит их от заматерелого упорства, утишая споры их, противные тишине государства и соединению граждан» (гл. XX, с. 496).

Я нарочно подробно остановился на разборе Наказа Екатерины. Из приведенных выдержек вы видите, что он вносил в обиход русского общества множество тех либеральных воззрений, из которых слагается теперешнее, уже обычное мировоззрение интеллигенции. Наказ Екатерины можно считать, таким образом, праотцем современного русского либерализма.

В свое время Наказ стоял в решительном противоречии не только с фактами русской жизни, но и с преобладающим строем мыслей и чувств русского общества. Екатерина не могла этого не видеть и потому старалась оправдаться интересным рассуждением. «Россия есть европейская держава, — писала она в начале своего Наказа. — Доказательство сему следующее. Перемены, которые в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили, что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали с климатом и принесены были к нам смешением разных народов и завоеваниями чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал». Екатерина и хочет продолжать дело Петра; она вносит европейские начала в русские законы, которые, но ее словам, не могут не привиться на Руси, хотя вначале могут казаться чуждыми. Таким образом, Екатерина зажигала веру в русский народ как в народ европейский, в его способность воспринять европейские начала, хотя на первых порах они могут быть и не всегда удобными.

Этими доводами Екатерина старалась убедить всех в исполнимости ее намерений. Ей не приходило в голову только одного: что ее европейские начала нигде тогда в Западной Европе не применялись, были лишь принципами философии, а не началами быта. Но Екатерина верила, что эти начала должны и могут найти себе применение в реальной жизни. К составлению нового Уложения Екатерина решила приступить в 1767 году при помощи депутатов от народа на началах, которых не отвергнут те, кто любит человечество.

Но Екатерина жестоко ошибалась: депутаты не только не приняли ее основных начал, но и самое Уложение не было составлено.

Созыв Комиссии и ее состав

14 декабря 1766 года Екатерина издала указ, которым предписывала на будущий 1767 год прислать в Москву депутатов от Сената, Синода, всех канцелярий, за исключением губернских и провинциальных, и из всех городов и уездов. Этих депутатов она вызывала не только для того, чтобы выслушать нужды и недостатки народа, но и для того, чтобы учредить из них Комиссию для составления проекта нового Уложения.

К манифесту был приложен и порядок производства выборов, или, как выражалась Екатерина, «обряд» выборов. Депутаты созывались от дворян, от горожан, от казаков, от свободных крестьян и от некочующих инородцев, причем дворяне должны были выбирать по депутату от каждого уезда, горожане — по депутату от каждого города, свободные крестьяне — по депутату от каждой провинции и некочующие инородцы — по депутату от каждого народа провинции. От горожан и дворян выборы должны были быть одностепенные, а от крестьян — трехстепенные, то есть каждый погост избирал особого поверенного, из среды которых избирался уездный поверенный, из которых затем выбирался депутат провинции. Определение количества депутатов от казаков было возложено на их командиров. Депутаты должны были быть не моложе 25 лет, им назначалось жалованье: дворянам — 400 рублей в год, городским депутатам — 122 рубля, а остальным — по 37 рублей в год. Депутаты навсегда освобождались от смертной казни, пыток, телесного наказания и конфискации имения, обидевший депутата отвечал вдвое против обычного. Внешним отличием депутатов был значок, который они должны были носить на шее, на нем было написано: «Блаженство каждого и всех». Каждый депутат получал от своих избирателей наказ, составленный комиссией пяти избирателей, о нуждах общества и о тех требованиях, которые оно хотело предъявить правительству. Кроме того, дворянство каждого уезда перед выборами депутата должно было выбрать себе на два года предводителя; этот предводитель должен был занимать между ними первое место; под его председательством происходили и выборы депутата. Точно так же и горожане перед выборами должны были выбрать городского голову, который получал титул «степенного» и под председательством которого избирались депутаты.

Нельзя сказать, чтобы положение о выборах в должной мере соответствовало той цели, которую имела в виду Екатерина. Дело в том, что целые сословия не получили представительства: например, не приглашены были депутаты от духовенства, которое, как-никак, занимало далеко не последнее место в государстве. Не было представителей и от таких групп крестьян, как дворцовые, экономические (бывшие монастырские) и посессионные (то есть заводские), которых легко можно было приравнять к свободным крестьянам. В сущности, в целях Екатерины важно было присутствие выборных и от владельческих крестьян, так как в комиссии должны были затронуть вопрос об отношении господина к его подданным; но об этом она и подумать не смела, зная общее настроение дворянства. Затем, нельзя не указать на неравномерное распределение выборных внутри сословий и на несоответствие представителей фактическому значению класса. Так, в отношении присылки депутатов были уравнены между собой такие большие города, как Петербург и Москва, с такими захудалыми городишками, как Волоколамск или Новоржев. Так как число городов было более числа уездов, то представителей от городов было больше, чем представителей от дворян. Из общего числа депутатов (564) дворянских было — 161, городских — 208, казацких — 54, крестьянских — 79, иноверческих — 34 и от правительственных учреждений — 28. Следовательно, первенствующее сословие в государстве (дворянство) имело представителей 30 процентов, а горожане — 39 процентов. Впрочем, надо сказать, что городскими депутатами были не только купцы и мещане, но и представители других сословий. Так, от Петербурга депутатом был граф Орлов, а от Москвы князь Черкасов.

Но как бы то ни было, на этот раз общество отозвалось на зов правительства с большей готовностью, чем раньше. Ко дню открытия Комиссии для сочинения проекта нового Уложения в Москву явилось 460 депутатов.

Причины популярности Комиссии в обществе

Такой успех призыва правительства объясняется условиями, которыми были обставлены выборы и участие депутатов в работах Комиссии. Во-первых, депутаты теперь получали жалованье, так что не было соображений материального характера отсутствовать. Во-вторых, депутаты пользовались почетом и отличием от других людей: они носили особый значок и пользовались своего рода пожизненной неприкосновенностью личности, следовательно, быть депутатом было не только не разорительно, но даже лестно. Затем население отправило депутатов не с пустыми руками, а с требованиями и пожеланиями, которые должны были получить удовлетворение в новом Уложении. Население очень серьезно отнеслось к выработке наказов, и депутаты привезли в Москву более 1600 наказов, из которых 1066 были присланы государственными крестьянами.

Причины неудачи Комиссии

Но, несмотря на готовность общества содействовать законодательству, последнее не удалось. Какие же причины обусловливали неудачу?

Прежде всего, нужно указать на трудность задачи, возложенной Екатериной на Комиссию: Комиссии предстояло составить проект нового Уложения, обнимающий собой все стороны законодательства, все отрасли права, причем проект должен был явиться новым во всех отношениях. Русское общество рассматривалось Екатериной как находящееся в первобытной стадии развития, в силу чего ему предстояло дать государственный и гражданский быт. Все предыдущее развитие как бы аннулировалось, и русское государство трактовалось как tabula rasa, чистая доска, которую предстояло заполнить всесторонним законодательством.

Из каких же источников надо было почерпнуть содержание русских законов? По мнению Екатерины, такими источниками должны были быть непререкаемые правила и истины ее Наказа — с одной стороны, желания и требования общества, выраженные в депутатских наказах, — с другой, здравый рассудок и любовь к отечеству самих депутатов — с третьей. Что же касается действующего права, то Екатерина, разрывая с прошлым и желая заново создать русский государственный и гражданский строй, считала, что им нужно пользоваться лишь как справочным материалом.

Но составить новое Уложение по этим источникам было чрезвычайно трудно.

Прежде всего, Наказ императрицы, значившийся источником законов, по многим вопросам давал не начала законодательства, которые можно было бы развивать, а указывал общие и неопределенные положения или ограничивался простым приведением примеров, не делая никаких выводов. Так, Наказ говорит: «Надлежит установить порядок неподвижный для наследования». Но какой? Ответа на этот вопрос тщетно искать в Наказе. Екатерина, указывая на греческие и римские законы о наследстве, заключает: «Мое намерение в сем деле склоняется больше к разделению имения». Какого же разделения желает императрица: равного или пропорционального? Ведь у нас на Руси до Екатерины имения тоже делились. Довольна она прежним порядком или нет? Или еще пример: «Полезно сделать учреждение об опекунстве», — говорит Наказ. Возникает вопрос: какое учреждение? Екатерина ограничивается указанием на то, что «опека должна быть для малолетних, безумных и тому подобных». Но в России и ранее была опека, и притом не только для малолетних и безумных, но и для расточителей и жестоких помещиков, и правила ее, при всем их несовершенстве, были определеннее правил Наказа. По многим отраслям права Наказ не давал никаких указаний. Например, он совершенно игнорировал всю область гражданского права. По мнению профессора Сергеевича, Наказ Екатерины, который выставлен был ею как главный источник нового Уложения, не обнимал собой и сотой части всей сложной системы права, так что депутатам, в сущности, было предоставлено работать собственными силами. Таким образом, «непререкаемые правила» Наказа мало годились для практического законодательства.

Вторым источником законодательства были депутатские наказы, но эти депутатские наказы во многом шли в диаметрально противоположную сторону, чем Наказ Екатерины. Я уже говорил вам, что Екатерина отрицательно смотрела на смертную казнь и вообще на строгие наказания, а дворянство в своих наказах, жалуясь на усиление грабежей и воровства, просило отмены ограничения пытки и смертной казни и требовало возвращения к старой практике Уложения, видя в суровых репрессиях единственное средство прекратить зло. Вопреки мнению императрицы, дворяне говорили, что мягкие законы и гуманные суды непременно приведут к разложению общества и к порче нравов. Такие противоречия депутатских наказов с Наказом императрицы ставили Комиссию в безвыходное положение. Кроме того, Екатерина предупреждала, что ее Наказ не должен иметь предрешающей силы: «Я запретила на оный инако взирать, как единственно он есть, то есть правила, на которых основать можно мнения, но не яко закон, и для того по делам не выписывать, яко закон, но мнение основать на оном дозволено». На деле приходилось наказы, противоречившие екатерининскому, отсылать назад для исправления. Таким образом, Большой наказ не только не помогал, но тормозил дело.

Очень много помешала продуктивности работ крайне неудачная организация их в Комиссии и неумение руководить работами. Легче бы всего правительство достигло своей цели таким образом, если бы оно само при помощи специалистов заготовило проект нового Уложения, а потом предложило бы его депутатам для обсуждения, исправления и дополнения. Но Екатерина пошла совершенно противоположным, более длинным путем. Она поручила составление нового Уложения такому учреждению, которое по-настоящему должно было только слушать его и обсуждать. Этого нельзя не считать фатальным недоразумением. Но раз составление Уложения было возложено на многочисленную комиссию, то надо было, по крайней мере, провести разделение труда, организовать отдельные подкомиссии, поручив им разработку отдельных частей Уложения. Екатерина и пыталась установить это разделение труда, но в высшей степени неудачно: она не освободила от черновой, подготовительной работы общее собрание, и делопроизводство Комиссии пришло в полный хаос.

В силу «обряда управления Комиссии» при Большой комиссии были учреждены три частные: 1) дирекционная, 2) экспедиционная и 3) комиссия для разбора депутатских наказов.

Обязанности дирекционной комиссии, как показывает самое название, заключались в общем направлении работ, она должна была предлагать общему собранию организовать ту или иную частную комиссию, и под ее надзором происходили выборы кандидатов в эти комиссии. Затем дирекционная комиссия наблюдала также за деятельностью частных комиссий, которые каждую неделю должны были представлять ей «мемории» о своих работах. Выработанные законопроекты представлялись в дирекционную комиссию, которая смотрела, не противоречат ли они Наказу. После этого законопроекты переходили на рассмотрение экспедиционной комиссии, которая следила за тем, чтобы законопроекты «по правилу языками слога изложены были», то есть отделывала законопроекты с литературной стороны. Третья комиссия по разбору депутатских наказов должна была читать наказы и разбирать содержавшийся в них материал по статьям. В течение занятий Комиссии было организовано шестнадцать частных комиссий для разработки отдельных частей Уложения. Благодаря порядку рассмотрения проектов установилось чрезвычайно сложное и медленное делопроизводство.

Вот каково было нормальное течение дел: каждый вопрос предварительно обсуждался в общем собрании, затем по предложению дирекционной комиссии поручался частной комиссии, которая, выполнив возложенное на нее дело, передавала его дирекционной комиссии. Дирекционная комиссия цензуровала проект, и если была надобность, то передавала его обратно в частную комиссию. Когда дирекционная комиссия кончала свои дела, то проект переходил к экспедиционной комиссии для исправления слога, после чего опять поступал в Большую комиссию. Таким образом, каждый вопрос в своей разработке проходил несколько ступеней, и притом, как видите, повторявшихся.

Устанавливая такой порядок делопроизводства, Екатерина совершенно не предусмотрела очереди вопросов; поэтому вопросы попадали в Комиссию случайно, без плана, перебивая один другой, результатом чего был полный хаос в делах Комиссии.

Не наблюдалось никакого плана, никакой системы и в организации частных комиссий, которые возникали по личной инициативе отдельных депутатов; благодаря этому по одному вопросу возникало несколько комиссий. Так, например, когда приступили к вопросу о состояниях, была учреждена комиссия «о разборе родов государственных жителей», мы бы сказали, комиссия о сословиях, и тут же затем образовали комиссию «о среднем роде людей», то есть о горожанах. Наряду с комиссией «о размножении народа и о домостроительстве» была организована комиссия «о сохранении лесов» — вопрос, входивший в компетенцию предыдущей комиссии. Курьезнее всего то, что, учредив комиссию для разбора депутатских наказов, Екатерина не освободила и всю Комиссию от слушания и разбора их в общем собрании. Таким образом, общее собрание не освобождалось от черновой, подготовительной работы.

При такой организации дела работы Комиссии затянулись и не привели к желаемым результатам.

Комиссия собралась 30 июля 1767 года в Москве в Грановитой палате. На первом собрании выбрали трех кандидатов в председатели, из которых императрица утвердила генерал-квартирмейстера Бибикова. В течение шести следующих заседаний депутаты читали Наказ императрицы, который произвел на них сильное впечатление, после чего они решили поднести Екатерине титул «премудрой, великой и матери отечества». Вопросу об этом титуле было посвящено целое заседание, что вызвало ироническое замечание Екатерины: «Я велела им сделать рассмотрение законов, а они думают анатомию моим качествам». 12 августа депутаты представились императрице и поднесли ей титул, но она отклонилась от него, говоря, что премудр и велик только Бог, что же до титула матери отечества, то отвечала: «Любить Богом вверенных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимой от них есть мое желание».

Начиная с восьмого заседания Комиссия перешла к чтению депутатских наказов и убила на это целых 15 заседаний, прочитав 12 наказов. Не дочитав их, она стала разбирать закон о правах высшего сословия — о дворянах; начали читать старые законы, плохо их понимали и потратили на это 10 заседаний. Не кончив этого дела и образовав частную комиссию для разработки вопроса, депутаты обратились к чтению законов о купцах, на что ушло 36 заседаний. Таким образом, до 60 заседаний было убито на чтение наказов и законов; это чтение без голосования, без резолюции проходило совершенно бесполезно, отнимая у депутатов массу труда и времени. От купеческих наказов Комиссия обратилась к эстляндским и лифляндским привилегиям, на что ушло 11 заседаний.

18 февраля 1768 года Комиссия была переведена в Петербург, где стала заниматься чтением законов о юстиции. Тут депутаты делали свои замечания, которые вместе с проектами законов передавали в Комиссию. Председатель по-прежнему не поднимал вопросов и не ставил их на голосование. Так продолжалось целых пять месяцев. Не кончив чтение законов о юстиции, депутаты опять вернулись к вопросу о правах благородных, ибо комиссия «о разборе родов государственных жителей», закончив к этому времени порученный ее разработке вопрос, внесла проект прав благородных на общее собрание. На это потратили 20 заседаний, но к определенному решению не пришли. После этого маршал Бибиков опять передал проект в частную комиссию, а депутаты стали обсуждать закон о поместьях и вотчинах.

Так дело продолжалось до 18 декабря 1768 года, когда по случаю войны с Турцией заседания Большой комиссии были прерваны и депутаты, не состоявшие членами частных комиссий, были отпущены по домам. Что касается частных комиссий, то они в прежнем составе просуществовали до самого конца 1774 года, когда именным указом от 4 декабря депутаты, входившие в их состав, были распущены, но самые комиссии продолжали существовать в течение всего царствования Екатерины, так как взамен депутатов были назначены другие.

Таким образом, екатерининскую Комиссию постигла та же участь, какая была присуща и всем предыдущим комиссиям. Новое Уложение не было составлено. Единственное, что осталось от Комиссии, — это проекты частных комиссий, из которых многие, как, например, о городах, об училищах и др., не были даже кончены и дошли до нас в виде набросков. Вполне закончено было только три проекта: проект по правам благородных и проекты законов о правах среднего и нижнего рода государственных жителей.

Было бы крупной ошибкой думать, что екатерининская Комиссия ничего не сделала; в действительности результаты ее деятельности были огромные. Перед Екатериной были представители всех частей России, и она лучше, чем в путешествиях, познакомилась с разнообразными нуждами своего народа. «Комиссия об Уложении, — писала она, — подала мне свет и сведения обо всей империи, с кем дело имею и о ком пекчись должно». Правительство, знакомясь с характером и содержанием прений в Большой комиссии, читая депутатские наказы и изучая записки частных комиссий, должно было убедиться в необходимости реформ и, кроме того, получило указание, в каких именно реформах чувствовалась особенная нужда. Мало того, комиссии подготовили те законы, которые были потом проведены в жизнь. Городовое положение 1785 года и Жалованная грамота дворянству были переделками проектов, выработанных в частных комиссиях. Другими словами, Комиссия 1767–1768 годов вдохновила Екатерину на реформаторскую деятельность в направлении, согласном с нуждами и требованиями общества.

Глава девятая

Учреждение об управлении губерниями

Лишь только замерла работа комиссий по составлению нового Уложения, как началась законодательная деятельность самой Екатерины. В 1775 году опубликовано было «Учреждение об управлении губерниями Всероссийской империи». Это учреждение радикальным образом изменяло весь строй старого управления, сложившийся при Петре Великом. Если присмотреться к этому учреждению, то можно видеть, что оно соответствовало пожеланиям, выраженным в депутатских наказах. В настоящее время я и обращу ваше внимание на те петиции, в которых содержались эти пожелания. Все петиции можно разделить на два разряда: в одних содержались жалобы на неправосудие, в других — положительные указания о необходимых преобразованиях.

Органами местного управления до 1775 года были всесильные воеводы, со своими канцеляриями — уездными и провинциальными. Наказы полны нападок на эти канцелярии и согласно изображают полную их непригодность для удовлетворения общественных нужд. Когда обиженные, пишут лихвинские дворяне, обращаются к судьям, то судьи отвечают свирепым взором, а иногда бранью и криком; это происходит оттого, что им впору управиться только с «интересными», то есть казенными, делами. Примеру судей следовали и низшие канцелярские служители, которые обращались чрезвычайно грубо даже с заслуженными дворянами. Дворянские наказы поэтому требуют, чтобы в секретари не назначались люди, имеющие офицерские чины, «дабы дворяне за дерзости могли их штрафовать палкой». Интересная картина рисуется в наказе ряжских дворян. В ряжской канцелярии все прошения частных лиц оставались без удовлетворения, следствий по уголовным делам не производилось, колодников иногда держали более срока, а иногда, чтобы не было канители, сразу отпускали; мостов и дорог в исправности не содержали; за продажей казенной соли не наблюдали, а на целовальников, которые давали им взятки, жалоб совсем не принимали; присылаемых из высших правительственных мест указов во всеобщее сведение не публиковали. Наказы жалуются также на «злоимание». Брали решительно со всех, но взяточничество было хорошо замаскировано: в ряжской канцелярии, например, все «пьяные канцелярские служители» взяток не брали, о чем они всегда заявляли, но надо было платить «за труд» пятнадцати вольнонаемным писцам, к которым тяжущиеся должны были обращаться за справками и которые брали в таком размере, что хватало и на бескорыстных чиновников.

Более всего наказы жалуются на страшную недоступность суда и медлительность судопроизводства. Суд был малодоступен для населения по двум причинам. Во-первых, по дальности расстояния; иногда приходилось отправляться по незначительному делу верст за триста; во-вторых, суд был дорог; уже при подаче искового прошения надо было заплатить пошлин 3 рубля независимо от цены иска; все писали на дорогой гербовой бумаге; затем нужно было привести обвиняемого в суд, а для этого нужно было послать канцелярского служителя, который ехал только за определенную плату; таких посылок по меньшей мере всегда было три. Данковское дворянство высчитывало, что подача иска и три посылки стоят 5 рублей 84 копейки. При таких условиях, конечно, сплошь и рядом обиженные отказывались от удовлетворения. Сюда еще надо прибавить неизбежные взятки и расходы по проживанию в городе; расходы были тем больше, что суд был чрезвычайно продолжителен. По выражению дмитровских дворян, «суд есть обряд продолжительный и, можно сказать, бесконечный». Процессы, по словам наказов, сплошь и рядом тянулись по 10, 20 и более лет.

Медленность суда зависела от свойств самого судебного процесса и больше всего от злоупотреблений судей, тяжущихся сторон и их адвокатов. Тогда была в силе форма суда 1723 года, медленный состязательный процесс, обставленный разными формальностями. Петр, желая превратить судебный процесс в механизм, обставил его такими условиями, что он мог тянуться до бесконечности. Наказы требуют отмены этой формы суда.

Затем дворяне жалуются на бесконечное число судебных инстанций. Судебное дело шло по следующим ступеням: 1) поступая в уездную воеводскую канцелярию, 2) в провинциальную канцелярию, 3) в губернскую канцелярию, 4) в коллегию, 5) наконец, в Сенат.

Кроме формальных причин, дело затягивалось также вследствие злоупотреблений. Для всякого дела являлась необходимость в составлении всяких выписей, записей, переписей, описей, которые затягивали дело до бесконечности. Сами ответчики, по выражению верейского наказа, употребляли такие «промыслы и пронырки волочить и убыточить», что лет по пять бывали неразысканными. Часто истец совсем не мог найти ответчика. Для этого обычно наряжался подьячий, который не находил ответчика дома; подьячему говорили, что ответчик уехал в Сибирь или в Астрахань. Тогда, по Уложению, ответчику давался поверстный срок для явки на суд. Когда срок истекал, оказывалось, что ответчик болен; при этом многие из сильных и влиятельных людей прямо не обращали никакого внимания на приказания явиться в суд, и судьи не могли с ними справиться. В Комиссии один депутат из однодворцев заявлял, что однодворцам невозможно привлечь дворянина на суд; судья кричал на однодворцев, если они жаловались на дворян, и приказывал выталкивать их из канцелярии в шею. Благодаря состязательному процессу развился институт адвокатуры, ибо тяжущиеся не умели говорить на суде. Они нанимали таких поверенных, которые в «ябедничестве искусны и своими речами стараются запутать судью, чтобы он не сыскал правды».

Вот какую картину состояния местного управления рисуют наказы. Много времени протекло от реформ XVII века, но суд остался тем же. Наказы депутатов рисуют, можно сказать, более мрачную картину, чем челобитные, которые приносили в приказы люди XVII века.

Наказы не ограничиваются указанием на недостатки управления, но вместе с этим высказывают пожелания и положительного характера. Больше всего предложений к исправлению можно встретить в наказах господствующего сословия дворян. Одни наказы предлагают все управления передать в руки дворян, говоря, что уездный съезд дворян должен выбирать всех должностных лиц на один или на два года с тем, что по истечении этих лет выборные дадут дворянам отчет. Если окажется, что они плохо исполняли свои обязанности, уездный съезд дворян имеет право судить, штрафовать и низлагать этих лиц собственной властью. Все эти выборные по-разному называются в наказах — ландратами, опекунами и т. п., но все наказы избегают называть их воеводами. Тульский наказ прямо просит не называть их ни в коем случае «воеводами», «дабы изгладить из памяти самое это ненавистное имя».

Другая группа наказов не идет уж так далеко. Она требует не полного упразднения назначенной администрации, а участия дворян в управлении наряду с представителями коронной администрации. Одни наказы требуют назначения дворян товарищами воеводы и секретарями, другие требуют выборных товарищей губернатора или воеводы. Но все сходятся в одном — в требовании выборного сословного суда: съезд дворян каждого уезда выбирает на определенное время выборного судью, который решает дела дворян, кроме важных уголовных. Наказы предлагали передать ему и полицейские функции: заведование дорогами, распределение постойной повинности, опеку над малолетними, розыски о разбое, о корчмах и т. п. Так дворяне наталкивали правительство на учреждение выборного капитан-исправника. Некоторые предлагали избирать и низших судей с тем, чтобы их делопроизводство было словесное. Все выборные судьи должны быть под контролем дворянского общества. Заботясь об организации чисто дворянских судов, наказы до известной степени желают подчинить контролю дворянства и действия коронных судов, для чего предлагают учредить должность выборных от дворян прокуроров, которые обязаны блюсти интересы дворянства, а по некоторым наказам — и следить за законностью деятельности коронной администрации.

Надо сказать, что дворяне в этих требованиях не были одиноки. Другие сословия также просили себе выборного сословного суда. Иркутский городской депутат после жалобы на злоупотребления администрации заявлял, что было бы целесообразнее в магистрат назначать людей не из дальних городов, а выборных из местных купцов. Депутат от жителей крепости Святой Елизаветы предлагал к магистрату прибавить двенадцать выборных от купечества. Депутаты от свободных крестьян также просили себе выборного суда. Депутат от нижегородских пахотных солдат просил учредить для них земских старост и земских судей из их же братии. Его поддержал депутат от казанских ясачных крестьян, то есть от татар. Депутат от елецких однодворцев просил учредить выборных от однодворцев полицейских комиссаров.

Требуя введения в состав администрации и суда выборных, наказы требовали и увеличения компетенции местных учреждений, то есть децентрализации. Нейтрализация, которая давила местное управление, в особенности тяжело отзывалась на лицах, которым приходилось заключать земельные сделки. Такие дела на всю империю ведала Вотчинная коллегия, которая находилась в Москве. Сосредоточение поземельных дел в одном учреждении, в Вотчинной коллегии, являлось наследием московской старины, когда все земельные сделки совершались в Поместном приказе. Тогда, при развитии поместной системы, такой порядок был необходим, так как правительство должно было зорко следить за изменениями казенного земельного фонда. Но теперь, в XVIII веке, когда раздача земель в поместье прекратилась, не было нужды сосредоточивать сделки в одном месте. Такой порядок был очень неудобен, за утверждением земли надо было ехать в отдаленную Москву и тратиться там на прожитие. Поэтому мелкие дворяне предпочитали совершать земельные сделки и владеть землей без крепости и документов, так как получение этих документов порой стоило дороже, чем сама земля. Такое неукрепленное владение землей вызывало со стороны сильных и недобросовестных людей различные ухищрения оттягать ее у владельцев. Дворяне и требовали, чтобы земельные сделки совершались перед местными учреждениями и чтобы для справок все документы из главного вотчинного архива были разосланы по местам, то есть требовали децентрализации Вотчинной коллегии.

Наказы заботились не только об организации местного управления, но и о тех предметах его деятельности, которые недостаточно были представлены в прежнее время. Например, наказы жаловались на отсутствие медицинской помощи и просили об определении по уездам «искусных лекарей с подлекарями, с подлежащими их мастерству инструментами и аптеками». Тульский наказ просил об учреждении госпиталей; орловский наказ ходатайствовал даже об умножении «медицинских университетов» с целью увеличения количества лекарей. Наконец, очень многие наказы просили правительство об учреждении школ. Псковский наказ, например, просил, чтобы учителями были попы и дьяконы, которые лучше грамоту знают, и чтобы обучение было обязательно для одной сотой детей крестьян. Копорский наказ находил нужным построить училища как для русских, так и для чухонцев, чтобы смягчить их дикость просвещением. Тульский наказ хлопотал об учреждении училищ в городах. Ямбургский наказ предлагал даже устроить особый сбор для содержания училищ. Наконец, многие наказы хлопотали о мерах к обеспечению народа продовольствием, об устройстве хлебных магазинов, которые бы кормили народ в голодные годы.

Вот в общей сложности главные указания, полученные правительством из депутатских наказов как относительно организации местного управления, так и его задач.

Стремления сословий в общем совпадали со взглядами самой Екатерины. Я уже приводил вам в пример указ Екатерины 1764 года, обращенный к губернаторам, в котором она ставила им на вид, что они должны не только пассивно, но и активно заботиться о благосостоянии вверенной им губернии. Единодушным желанием сословий было иметь сословный выборный суд. Это совпадало с теоретическими воззрениями императрицы, выраженными в Наказе; в 180-й статье Екатерина писала: «Весьма полезно иметь такие законы, которые предписывают всякого человека судить через равных ему». С другой стороны, требование сословного суда — отделение суда от администрации — совпадало с идеальным разделением властей. Наконец, сословные суды должны были увеличить количество правящего персонала, чему Екатерина также сочувствовала. Сословия просили о народном образовании, о медицинской помощи и об организации продовольственной части, а это было заветной мечтой Екатерины. «Хотите ли предупредить преступления? — писала она. — Сделайте, чтобы просвещение распространилось между людьми». Говоря о смертности крестьянских детей, Екатерина писала: «Какое цветущее состояние было бы всей держаны, если бы могли благоразумными учреждениями отвратить или предупредить сию пагубу» (ст. 266).

Совпадение желаний сословий относительно местного самоуправления с основными взглядами Екатерины заставило ее решительно идти навстречу этим желаниям. Пять месяцев употребила Екатерина на составление «Учреждения об управлении губерниями». Пособиями для нее послужили комментарии на английские законы Бекстона и Отзейское уложение. Результатом труда Екатерины явилось знаменитое «Учреждение об управлении губерниями Российской империи» (1775).

История составления губернских учреждений очень поучительна — и вот с какой стороны. Когда мало была известна подготовительная работа правительства, исследователи стояли на той точке зрения, что русское общество во все время господства монархического абсолютизма представляло собой tabula rasa[9], было пассивно, являлось мягкой глиной, из которой лепила что угодно творческая власть. С течением времени, когда стали выясняться условия, вызвавшие к жизни учреждения об управлении губерниями, это представление отходит на задний план. Реформы Екатерины, реформы просвещенного абсолютизма, решительным образом опровергают это представление.

Теперь мы обратимся к рассмотрению учреждения об управлении губерниями и посмотрим, что нового вносили они в русскую жизнь.

Прежде всего Екатерина обратила внимание на чрезмерно большое пространство губерний (разделенных еще Петром) и в целях упорядочена управления нашла необходимым, чтобы в губерниях было от 300 до 400 тысяч душ; губернии должны были делиться на уезды или округа по 20–30 тысяч душ в каждом.

Главной местной властью по «Учреждению» должен был стать наместник или генерал-губернатор. Ему поручалось иметь надзор за всеми губернскими учреждениями и общее попечение о благе населения. Он должен был «строгое и точное взыскание чинить со всех ему подчиненных мест и людей, о исполнении законов и определенного их звания и должностей». В силу этого права он должен вступаться за всякого, «кого по делам волочат». Если генерал-губернатор усматривал что-либо неправильное в решении судебных учреждений, то, приостановив их решение, мог докладывать Сенату, а в важных случаях и ее императорскому величеству. По уголовным делам, которые наказывались смертной казнью или отнятием имущества, окончательного приговора нельзя было произнести без ведома генерал-губернатора. Гененерал-губернатор признается высшим начальником полиции: вследствие этого он может «пресекать разного рода злоупотребления, а не иначе роскошь бессмертную и заразительную, обуздывать излишество, беспутство, мотовство, тиранство и жестокость». На него же возложено было и попечение о казенном интересе, то есть он должен был следить за правильным сбором налогов и податей и за отправлением повинностей. Кроме того, он должен был заботиться о благоустройстве губернии, а в пограничных областях — и о безопасности ее от соседей.

Генерал-губернатор выполнял свои функции не единолично, а вместе с губернским правлением, в котором он играл роль председателя, но почетного, так как будничные дела вел его помощник и заместитель — губернатор. Кроме генерал-губернатора и губернатора, в состав губернского правления входили два губернских советника, которые обсуждали дела и подавали по ним резолюции, но они обязаны были повиноваться резолюциям губернатора. «Если же окажется, что предписание губернатора, — говорилось в Учреждении, — не соответствует пользе общей или службе императорского величества или нарушает узаконения и губернатора рассуждениями отвратить не можно, то советники должны письменно изложить свое мнение и послать его в Сенат, но приказы губернатора отменять не могут и должны чинить по ним исполнение».

Все те обязанности, которые возложены были на генерал-губернатора, и выполняло на деле, с технической стороны, губернское правление. «Губернское правление есть место, управляющее всей губернией, в силу законов именем императорского величества»; и поэтому оно «обнародует и объявляет повсюду в подчиненных оному областях законы и приказания императорского величества и выходящие из Сената и прочих государственных мест, на то власть имеющих». Губернское правление следит за исполнением законов и имеет прилежное старание о сохранении благонравия, мира и тишины не только в городах и селениях, но и на дорогах, реках и всех местах губернии; затем оно взыскивает по подписанным счетам, ясным контрактам и по судебным приговорам. В важных случаях наместник наводит справки с мнением Уголовной и Гражданской палаты, и если ему закон кажется неудобным, то он представляет в Сенат, а затем уже приводит его в исполнение. Надзирая за деятельностью губернских учреждений, губернское правление само находится под непосредственным надзором Сената, который и разбирает поданные жалобы на неправильность действий губернского правления.

Генерал-губернатор, губернатор и губернское правление были общими для всей губернии. Для других специальных дел был создан другой ряд учреждений. Екатерина, следуя теории и желанию сословий, создала отдельно административные и отдельно — судебные учреждения.

В качестве административных учреждений в губернии были казенная палата и приказ общественного призрения, в уездах — уездное казначейство, нижний земский суд и городничий.

Казенная палата — это орган финансового управления; она, по определению закона, есть «соединенный департамент Камер- и Ревизион-коллегий», которые в центре прекратили свое существование. Казенная палата ведает дела о народной переписи, казенные доходы и расходы, заведует доходными статьями соляных и винных откупов, казенными зданиями и имуществами и ревизует счета других учреждений, то есть в Казенной палате делалось то, что теперь подлежит ведению Казенной палаты, управлению государственных имуществ и контрольной палаты. Председательствовал в Казенной палате вице-губернатор, а членами ее были директор экономии или домоводства, советник, два асессора и губернский казначей.

Приказ общественного призрения заведовал школами, домами для сирот, надзирал за больницами, за домами для неизлечимых больных и сумасшедших, за работными и смирительными домами, то есть приказ общественного призрения заведовал тем, что в настоящее время состоит в ведении городских и земских учреждений империи. Земские и городские учреждения являются органами общественного самоуправления. И Екатерине не была чужда мысль привлечь к этому делу выборных людей. В состав приказа общественного призрения вошло по два депутата от выборных судов; два от верхнего земского суда, два от нижнего земского суда, два от купцов и мещан и два от верхней расправы. Таким образом, приказ общественного призрения был учреждением всесословным, каковыми являются и наши земства. По желанию в него могли входить губернский предводитель дворянства и городской голова губернского города; председательствовал в нем губернатор.

В уездном городе было прежде всего уездное казначейство, которое принимало казенные сборы, вело счет казенным доходам и расходам, а книги по ним отсылало в губернский город, то есть уездное казначейство ведало те же дела, что и теперь.

Нижний земский суд ведал в уезде то, что в губернии ведало губернское правление, то есть был органом общего управления. По «учреждению» он должен был иметь попечение, дабы в уезде благочиние, благонравие и порядок были и дабы все законы везде соблюдались.

В его руках были сосредоточены заботы о содержании дорог и мостов; он же принимал меры против падежей скота, против распространения бродяг, заботился о безопасности от огня и т. д. Нижний земский суд обязан был приводить в исполнение все предписания губернского правления, Казенной палаты и верхнего земского суда. Кроме того, на нижний земский суд была возложена специальная обязанность следить, чтобы никто не принимал к себе и не держал беглых крестьян; ослушников он имел право привлекать к суду. Отсюда произошло и название этого учреждения судом. По «Учреждению о губерниях» нижний земский суд состоял из земского исправника и двух заседателей; на ту и на другую должность назначались выборные от дворян уезда. Таким образом, нижний земский суд был выборным учреждением от дворян.

Нижний земский суд функционировал только в пределах уезда, а в городах его обязанности исполнял знаменитый городничий, большей частью из бывших военных; в пограничных городах его заменял комендант.

Наряду с административными существовали особые судебные учреждения. В уездном городе их было три: 1) уездный суд, 2) городовой магистрат и 3) нижняя расправа.

Уездный суд отправлял правосудие по уголовным и гражданским делам для местного дворянства, в тяжбах их между собой и по искам на них недворян. Он состоял из судьи и двух заседателей, выбираемых местным дворянством на три года. При уездном суде была дворянская опека для вдов и малолетних детей под председательством уездного предводителя дворянства.

Городовой магистрат отправлял правосудие по гражданским и уголовным делам для горожан — в их тяжбах между собой и по искам на них. Он состоял из двух бургомистров и четырех ратманов, выбираемых местным купечеством и мещанами. При городском магистрате был сиротский суд. Председателем его был городской голова, а состоял он из двух членов — городового магистрата и посадского старшины.

Нижняя расправа имелась только в тех городах и округах, где жили государственные крестьяне. Она состояла из расправного судьи по назначению от губернского правления и восьми заседателей по избранию от крестьян (на три года).

Апелляционной инстанцией для уездного суда был верхний земский суд, для городового магистрата — губернский магистрат и для нижней расправы — верхняя расправа.

Верхний земский суд состоял из одного или двух председателей, назначаемых императрицей по представлению Сената, и из десяти заседателей, выбираемых на три года дворянами той части губернии (или губернии), которая была в юрисдикции данного верхнего земского суда. Этот суд делился на два департамента — уголовный и гражданский.

Губернский магистрат состоял из двух председателей, назначаемых Сенатом по представлению губернского правления, и шести заседателей, избираемых из купцов и мещан губернского города. Губернский магистрат делился на два департамента; в него поступали дела по апелляциям от городовых магистратов и посадских ратуш.

Верхняя расправа состояла из двух председателей по назначению Сената и десяти выборных от крестьян. Она рассматривала дела по апелляции от нижней расправы.

Сверх этих учреждений, в губернском городе были еще две высшие судебные инстанции: Палата гражданских дел и Палата уголовных дел. Эти палаты, по определению закона, были как бы департаментами Юстиц- и Вотчинной коллегии, которые прекратили свое существование. Палата уголовная разбирала дела, которые поступали к ней без апелляции, а в порядке ревизии; эти дела касались лишения жизни и чести. Что касается Гражданской палаты, то это был апелляционный трибунал; в нее поступали по апелляциям все гражданские дела из верхнего земского суда, губернского магистрата и верхней земской расправы.

Эти две высшие судебные инстанции были коронными учреждениями. Председатели их назначались императрицей, а советники и асессоры — Сенатом.

Кроме того, в губернском городе был совестный суд, который состоял из одного совестного судьи и шести заседателей (по два от дворян, горожан и государственных крестьян). Совестный судья назначался губернатором из кандидатов, представленных из всех судебных мест. Совестный суд должен был быть не только органом правосудия, но и органом естественной справедливости. В его компетенцию входил разбор преступлений, совершенных безумными или малоумными, дела о колдовстве («поелику в оных заключается глупость, обман или невежество»), дела и споры детей с родителями об имуществе, то есть такие дела, которые требовали более чуткой совести, чем юридических норм. Совестный суд ведал также мировые сделки по гражданским делам. Ему принадлежала еще одна замечательная функция — всякий, кто считал себя неправильно заключенным в тюрьму, мог жаловаться в совестный суд; последний тотчас же по получении прошения должен был, не выходя из присутствия, послать за заключенным и за бумагами по его делу. Если обвинение оказывалось неосновательным, совестный суд мог освободить заключенного на поруки.

Таковы были учреждения, введенные в 1775 году для управления губерниями.

Необходимо остановиться еще на одном институте, который получил большое распространение, — это прокурорский надзор. При наместническом управлении состоял один прокурор и два стряпчих; затем по прокурору и стряпчему было при губернском правлении и верхнем земском суде; в уезде также был один прокурор. Они должны были заботиться о сохранении в производстве дел порядка, наблюдать за целостью власти ее императорского величества и истреблять повсюду зловредные взятки.

Познакомившись с губернскими учреждениями Екатерины, мы видим, что стремления общества нашли известное удовлетворение. Согласно с заявлениями сословий была произведена децентрализация: общество получило возможность иметь суд на местах; увеличено было также число должностных лиц, отчего должна была уменьшиться волокита; сословия получили выборные суды, и на местные учреждения возложены были заботы о том, о чем просили наказы. Наибольшее количество прав, по Учреждению 1775 года, выпало на долю первенствующего дворянского сословия. Это сословие получило известную внутреннюю организацию. Дворяне должны были теперь собираться целым уездом, выбирать себе предводителя, капитан-исправника и заседателей в свои сословные суды. Уездное дворянство становится сплоченным обществом; администрация и полиция сосредоточиваются в нижнем земском суде. Дворянство получает также преобладание и в выборном губернском правлении. А если принять во внимание, что масса чиновников, служивших в бюрократических учреждениях, были тоже дворяне, то можно сказать, что все губернское управление было в дворянских руках. Это было последней стадией в политическом возвышении дворянства. С упадком старого боярства, который можно датировать концом XVII века, дворянство стало помощником верховной власти в управлении страной, наполнив все центральные учреждения дворянами-чиновниками; с 1775 года вся Россия стала управляться дворянством: в центре — бюрократией, а на местах выборными от дворянских обществ; с 1775 года Россия стала дворянской страной. Если дворянам не удалось сделаться соучастниками верховной власти, чего они не прочь были добиваться в 1730 году, то они сделались органами этой верховной власти, ее исполнителями.

Глава десятая

Жалованная грамота дворянству (1785 год)

В Учреждениях 1775 года получили удовлетворение не все желания дворянства, выраженные ими в наказах. Дворяне желали консолидироваться, обособиться от остальных сословий. Идея Дворянского корпуса как чего-то изолированного уже вполне созрела и проникла в сознании дворянских масс. «Чтобы корпусу дворянства права и преимущества самодержавной властью пожалованы были», — требовали волоколамские дворяне. Корпуса дворянского, отдельного «от прочих разного рода и звания людей», требовали болховские дворяне. «О составлении права дворянского» просили симбирские и казанские дворяне, «дабы они имели преимущества и отличались тем от подлых людей».

Но дворянские наказы не ограничивались одними требованиями общего характера, они определяли также и состав Дворянского корпуса, и те права и преимущества, которыми они желали отделиться от остальных людей подлого рода. В стремлении к обособлению дворян должны были враждебно отнестись к Табели о рангах Петра I, которая доводила мысль о преимуществе службы перед родом. Многие дворянские наказы и хлопочут, чтобы дворянство давалось только через пожалование самим государем; мало того, некоторые наказы просят исключить из числа дворян тех, кто попал в него по чину. Но большинство наказов не шло так далеко: большинство просило только исключить из дворянского сословия тех лиц, которые, не имея дворянских дипломов и не представляя никаких доказательств своего дворянского происхождения, продолжали состоять в числе дворян. В старину и при Петре было несколько низших разрядов служилого сословия, которые оставались на каком-то межеумочном положении; некоторые из них попадали в подушный оклад, некоторые — нет, но и не зачислялись в ряды благородного шляхетства, хотя по старой памяти и продолжали называться дворянами. Так вот теперь их старшие братья не захотели иметь их в своей среде. Некоторые наказы предлагали установить особую категорию выслужившихся дворян, категорию «помещиков». Ярославское дворянство, представителем которого был известный князь М.М. Щербатов, просило, «чтобы дворяне по степени знатности рассортированы были по 6 реестрам; князья, графы, бароны, дворяне иностранного происхождения, пожалованные дворяне и чиновники»; кроме того, ярославские дворяне просили «расписать всех дворян по городам, учредить ежегодные дворянские собрания и завести дворянские книги». Высоко ценя свое благородство, дворяне добивались, чтобы оно отнималось не иначе, как по суду за неблаговидные для дворян поступки. «Проект прав благородных» предлагал лишать дворянства за измену, воровство, подлог, нарушение клятвы и т. п. Затем с точки зрения своего благородства дворяне добивались освобождения от телесных наказаний, пыток и смертной казни; некоторые наказы прибавляли сюда и конфискацию имущества.

В области имущественных прав дворяне добивались исключительного права на владение населенными имениями. Надо сказать, что это их право подтверждалось еще при императрицах Анне и Елизавете, но на практике плохо исполнялось; жизнь была сильнее дворянских тенденций; теперь дворяне и просили категорически запретить всем недворянам владеть землями с крепостным населением. Дворяне хлопочут об отмене стеснительного указа Петра Великого о руде, просят разрешить им приобретать дома в городах, беспошлинно курить вино для домашнего употребления, брать откупы и подряды и продавать продукты своих земель. Затем дворяне хлопочут об уничтожении мелких, но докучливых сборов с бань, мельниц, пасек, просят об освобождении их домов от военного постоя и т. п.

Все сословные домогательства дворян были приняты Екатериной и нашли себе почти полное удовлетворение в Жалованной грамоте дворянству 1785 года В одном только Екатерина не выполнила желания дворян: она не замкнула дворянского сословия, осталась на точке зрения петровского законодательства, что дворянство приобретается службой и трудами, престолу российскому полезными. Но все же Екатерина признала и тот принцип давности, который выдвигался в наказах. Первая статья Жалованной грамоты гласила: «Дворянское звание есть следствие, истекающее от качеств и добродетелей, приобретенных древними мужами, от заслуг обращающих род в достоинство и приобретающих потомству своему нарицание благородных».

Как логическое последствие этого общего положения, Жалованная грамота говорила, что дворянин, женясь на недворянке, сообщает свое звание ей и детям и что дворянское достоинство неотъемлемо — что дворянин теряет его не иначе, как по суду за те преступления, за которые следует телесное наказание и лишение чести, и не иначе, как с конфирмацией государя. Раз дворянское звание в таком смысле неотъемлемо, то Жалованная грамота признает, что дворянка, выйдя замуж за недворянина, не теряет своего звания, но не сообщает его ни мужу, ни детям. Дворянин, пока он остается дворянином, не может быть подвергнут телесному наказанию или лишению чести без суда, должен быть судим равными себе и лично должен быть освобожден от всех податей. Таковы права дворянства, вытекающие из самого понятия благородства.

Екатерина утвердила также за дворянами все те права и преимущества, которые были им дарованы ее предшественниками; дворяне вольны служить и вольны просить об отставке, они имеют право вступать на службу к дружественным заграничным государям, но при нужде государства каждый дворянин по первому требованию самодержавной власти должен служить, не щадя ничего, даже живота своего.

Затем Екатерина подтвердила право дворян свободного распоряжения благоприобретенными имениями и установила, что наследственные имения не подлежат конфискации, а переходят к наследникам. Затем дворянам было даровано право торговать оптом плодами своей земли без платежа тех налогов, которые падали на купцов; открывать заводы, ярмарки и подлежать городовому праву, если бы они пожелали им воспользоваться. Исполняя желания дворян, Жалованная грамота подтвердила их права на недра земли. Кроме того, был снят с дворянских лесов целый ряд ограничений, которые лежали на них по указам Петра I, запрещавшего в целях сбережения мачтового леса рубить дубы и сосны известной величины. Помещичьи дома в деревнях освобождались от постоя.

Вняв желанию дворян составить особый «корпус», Жалованная грамота предоставляла дворянам собираться в той губернии, где они жительство имеют, и составлять дворянские общества. Созывались дворяне генерал-губернатором через каждые три года для выборов разных должностных лиц и для выслушивания предложений и требовали генерал-губернатора и губернатора. На предложения генерал-губернатора дворяне имеют право чинить пристойные ответы о добре и пользе общественной. Но, кроме этого пассивного права, дворяне через депутатов имеют право подавать жалобы в Сенат и непосредственно государю, делать представления об общих государственных нуждах. Дворянство каждой губернии имеет право иметь свой дом, архив, свою печать, своего секретаря и своими добровольными вкладами составлять особую казну.

Желая если не замкнуть, то ясной чертой отделить дворянство от остальных классов, Екатерина разрешила дворянам иметь в каждом уезде свою родословную книгу и на предмет ведения ее выбирать одного депутата. Этот депутат вместе с предводителем дворянства должен иметь попечение о составлении и пополнении дворянской родословной книги. В нее должно записывать дворян, которые имеют недвижимость в уезде и могут доказать свое право на дворянское звание. Родословная книга должна была состоять из шести частей. В первую часть вносятся действительные дворяне, то есть те, кто пожалован в дворяне благодаря гербу, печати и чей род существует более ста лет. Во вторую часть заносятся те дворяне и их потомки, которые во Франции назывались «дворянством шпаги» (noblesse d’epée), то есть потомки обер-офицеров, возведенных в дворяне по Табели о рангах Петра I. Третья часть вмещает в себя те фамилии, которые во Франции назывались nobless de robe, то есть потомство чиновников, попавших в дворянство по Табели о рангах Петра Великого. В четвертую часть записывались иностранные дворянские роды, переехавшие на службу в Россию. Пятая часть обнимала собой титулованные дворянские роды — князей, графов, баронов; в шестую часть, самую почетную, попадали древние, самые благородные дворянские роды, которые вели свое родословное дерево с XVII и даже XVI столетия. Так удовлетворила Екатерина желание дворянства иметь в своей среде известную дифференциацию.

Все внесенные в родословную книгу получали право присутствовать на дворянских собраниях, а правом голоса пользовались лишь те, кто достиг 25-летнего возраста, имел свою деревню и дослужился до обер-офицерского чина; кто не удовлетворял этим условиям, тот мог только присутствовать, но ни активным, ни пассивным избирательным правом не пользовался. Эти ограничения существуют и до сих пор. Пассивным избирательным правом пользовались те, кто имел со своих деревень дохода не менее 100 рублей.

Жалованная грамота дворянству 1785 года была кульминационным пунктом, который завершил консолидацию и социально-политическое возвышение дворянства. Дворянство сделалось теперь свободным общественным классом, классом привилегированным, который обставлен рядом гарантий по отношению к верховной власти и ее представителям. В истории нашего гражданского развития Жалованная грамота дворянству была первым шагом на пути раскрепощения личности, порабощенной государством, признания прав человека, права самоопределения независимо от распоряжений и усмотрений государственной власти. С этой точки зрения значение Жалованной грамоты дворянству гораздо шире ее прямого назначения. Она являлась показателем нового направления русской общественности, будила надежду, что вслед за дарованием прав одному сословию будут даны права и другим сословиям русского общества.

Глава одиннадцатая

Жалованная грамота городам (1785 год)

Это тем более справедливо, что вместе с дворянами Екатерина дала жалованную грамоту и городам. Уже в своем Наказе Екатерина высказывала мысль, что в том государстве, где дворянство есть основание, необходимо учредить положение и о среднем роде людей, основанное на идее и сущности этого звания. В основе дворянского рода людей, рассуждала она, лежат добродетели и честность, а в основе среднего рода людей лежат добронравие и трудолюбие, с потерей которых теряются и права среднего рода людей. К этому роду людей Екатерина причисляет всех тех, «кои, не быв ни дворянином, ни хлебопашцем, упражняются в художествах, в науках, в мореплавании, в торговле и ремеслах», а также все те, «кои выходить будут, не быв дворянами, изо всех учрежденных правительством училищ и воспитательных домов». Высоко ценя дворянский род людей, Екатерина и за средним родом людей признавала важные государственные функции. За ними она признавала как бы коррелятив дворянству по действию на общественное благосостояние, и дарование прав одним она связывала с дарованием прав и другим. Эту мысль она проводила и в Наказе, согласно с нею поступала и на деле.

В один и тот же год, в один и тот же день, 21 апреля 1785 года, когда выдана была Жалованная грамота дворянству, Екатерина издала и знаменитое Городовое положение.

Городовое положение по содержанию разделяется на три отдела. В первом отделе содержится определение города как общественной единицы и юридического лица, обозначается состав горожан и совокупность общих их прав. Во втором отделе изображается внутренняя организация отдельных разрядов городского населения, то есть купцов, посадских людей, и перечисляются особые права каждого разряда. В третьем отделе описывается устройство городского самоуправления и его компетенция. В такой последовательности мы и будем рассматривать Городовое положение.

По Положению Екатерины, каждый город есть юридическое лицо, которое пользуется имущественными правами. Вся земля, которая находится под городом, со всеми угодьями, лугами, лесами и т. п., составляет его вечное и нерушимое владение. Но в составе городской территории различаются частные владения горожан и общественные владения всего города. Всем жителям сохраняется их собственность. Хотя частные владения и ограничивают собственность города, но город является верховным собственником. Как естественное следствие из этого положения вытекает право города на наследование выморочных имуществ, находящихся в пределах его территории. Город имеет право на общественных землях строить мельницы, харчевни, гостиницы, трактиры, гостиные дворы и отдавать земли внаем. Город имеет право содержать свой особый дом. Каждый город строится по особому плану, получает свою печать и герб за подписанием руки императорского величества. В городе могут жить люди всяких сословий и занятий, но при всем том город рассматривается преимущественно как средоточие ремесел, рукоделия и торговли, и потому Городовое положение дает целый ряд гарантирующих это правил. Всеми законными правами пользовались те, кто был приписан к городу, а иногородцы, не приписанные к городу, не могли промышлять городской торговлей. Допускалось, впрочем, одно исключение — в каждом городе бывали ярмарка и базарные дни, в которые уездные люди и могли свободно и беспрепятственно привозить и продавать свои товары; на ярмарки имели право приезжать и иногородние купцы и продавать, и покупать товары, не платя городских налогов. В интересах правильного торга город должен иметь клейменые весы и меры, установить разборку и браковку товаров и во всем поступать по указаниям. Согласно основному взгляду на город как на сосредоточие торговли, рукоделия и ремесел, Городовое положение под горожанами разумеет купцов, мещан, вообще «средний род людей», но сюда же оно относит и дворян, если они имеют в городе дома, сады, места или дворы. Дворяне, приписанные к городу, должны нести тягости наравне с мещанами, за исключением повинностей, непристойных для дворян; они не платят подушной подати, не ходят в наряды и не ставят рекрутов. Так как в городе живут не одни купцы и мелкие торговцы и ремесленники, то Екатерина дает и другое, более широкое определение городским обывателям. Городские обыватели — это те лица, «кои в том городе или старожилы, или родились, или поселились, или дома, или места, или землю имеют, кои в гильдии или цех записаны или службу городскую отправляли, или в оклад записаны, и по тому городу носят службу или тягость». А кто из отдельных лиц, в частности, относится к горожанам — право определять это Жалованная грамота возлагает на местное городское общество.

В своем Большом наказе Екатерина параллельно дворянству ставила и среднее сословие. Этот параллелизм идей отразился и на законодательстве Екатерины, и на ее отношении к городскому сословию. Екатерина старалась во всем провести параллель между дворянами и горожанами; так, например, городские обыватели приравнивались ею к уездным дворянам.

Через каждые три года граждане с позволения или по приказанию генерал-губернатора или губернатора собирались под председательством своего выборного городского головы для выборов или для выслушивания предложений губернатора. В это время они выбирали членов своих сословных судов — бургомистра, ратманов, заседателей и т. д. Активным и пассивным избирательным правом пользовались граждане, достигшие 25 лет (аналогия с дворянской Жалованной грамотой) и обладающие имущественным цензом (вдвое меньшим, чем для дворян) в 50 рублей годового дохода с недвижимости. На предложения генерал-губернатора горожане обязаны давать пристойные ответы, «сходственные с узаконениями и общественным благом». Городские обыватели, как и дворяне, могут представлять губернатору о своих нуждах и пользах. Для своих общественных собраний горожане могут иметь особый дом, свою «архиву», а также свой герб, свою печать, своего писаря (у дворян — секретаря). Городскому обществу дозволяется своими вкладами составить казну и употреблять ее по общему согласию на общественные нужды.

Как и у дворянства, в каждом городском обществе ведется Городовая обывательская книга, в которую записываются обыватели города и их потомки. Для составления и ведения Городовой книги общество выбирает старост и депутатов, действующих под председательством городского головы. Эта Городовая книга делится, как и Дворянская родословная, на шесть частей. В первую часть (в Дворянской книге записывались действительные дворяне) Городовой книги записываются настоящие городские обыватели, то есть те, кто имел в городе дома, места, дворы. Во вторую часть (в Дворянской — дети офицеров, noblesse d’épée) вносятся все лица, записанные в гильдии. В третью часть (в Дворянской — дети чиновников, noblesse de robe) Городовой книги записываются ремесленники и купцы, не внесенные в гильдии. Четвертая часть (в Дворянской — иностранные дворянские роды) обнимает собой иногородних и иностранных гостей, поселившихся в городе ради торговли или ремесла. В пятую часть (в Дворянской — титулованные дворяне) Городовой книги вносятся именитые граждане. Сюда относятся те горожане, которые отправляли службу по выборам и кончили ее с похвалой, ученые, имеющие аттестаты академий и университетов, архитекторы, живописцы, музыкосочинители с академическими дипломами и крупные капиталисты, объявившие за собой капитал свыше 50 000 рублей, оптовые торговцы, торговавшие без лавок, амбаров и лабазов, судохозяева, банкиры и т. д. Шестая часть Городовой книги (Дворянская книга — старинные знатные роды) состояла из почтенных старожилов города, торговцев и ремесленников, не внесенных в другие книги.

Итак, городское общество было организовано на тех же самых началах, что и дворянское. Городовое положение вполне аналогично с Жалованной грамотой дворянству. Аналогию можно подметить и в определении личных прав и привилегий горожан. Мещанское звание, как и дворянское, наследственно — гласит положение, оно передается жене и детям. Мещанин без суда не может быть лишен доброго имени, жизни и имения и судится мещанским судом. Своим благоприобретенным имением он может распоряжаться по своему усмотрению, а наследственным — по закону; мещанин может заводить по желанию торговлю и промыслы без особого на то разрешения. За обиду, учиненную мещанину словом, ему полагалось бесчестье, то есть денежный штраф, величина которого должна равняться количеству податей, платимых мещанином в год; за обиду его жены бесчестье полагалось вдвое больше, за обиду его мальчиков бесчестье вполовину, а за обиду девочек — в четыре раза больше. Таковы были общие права всех городовых обывателей, людей среднего рода, или мещан в широком смысле слова.

Затем были определены специальные частные права различных разрядов городских обывателей. Именитые граждане, купцы 1-й и 2-й гильдий освобождались от телесных наказаний, а также от подушной подати; вместо поставки рекрутов они имели право вносить деньги. Именитые граждане имели право устраивать заводы, иметь загородные сады, дворы и пр., торговать оптом и в розницу внутри городов и в уездах. Посадским людям дано было право содержать дворы, лавки, торговать по мелочам, брать подряды и т. д. Иностранным гостям гарантировалось свободное отправление своей веры и право отъезда за границу, обусловленное только своевременным заявлением магистрату, уплатой долгов и трехлетней подати.

Таким образом, городовому сословию даются чуть ли не все те права, которые получили дворяне (кроме, главным образом, права иметь крепостных), но не в равной мере всем разрядам. Так, например, освобождены от телесных наказаний были только именитые граждане и купцы 1-й и 2-й гильдий, от подушной подати они же и еще купцы 3-й гильдии и т. д. Жалованная грамота городам императрицы Екатерины II дала внутреннюю организацию отделенным разрядам городского населения — купцам, ремесленникам и посадским людям.

Во главе купеческой и посадской (то есть мещанской) организации стояли особые старшины, на обязанности которых было созывать собрания, вести соответственные части городской обывательской книги и т. д.

Но надо сказать, что Екатерина мельком затронула купеческую и посадскую организацию, а с особой заботливостью и вниманием остановилась на организации ремесленных цехов, и поэтому ее Городовое положение вышло чем-то странным, так как большая часть статей относится к организации цехов. Это объясняется тем, что Городовое положение было опубликовано не в отделанном виде, а скорее представляло собой черновой набросок. Ввиду того что в курсах русской истории приходится очень редко останавливаться на организации ремесленного класса, я более подробно изложу вам ту часть Жалованной грамоты, которая касалась ремесленников.

По Положению Екатерины, во всех городах, в которых было более пяти мастеров известной специальности, должны были учреждаться ремесленные управы. Разделение цехов по специальностям производилось городовым магистратом или городской ратушей. Каждый цех получал от магистрата «ремесленное положение», свой значок, цеховую печать, а также весы, меры, пробу и прочие предметы, которое употреблялись при ремесленной экспертизе. Все эти принадлежности вместе с цеховой казной хранились там, где предполагались собрания цеха. Все мастера, записанные в данный цех, собирались ежегодно для выбора цехового или управного старшины и двух товарищей. Управный старшина являлся главой внутреннего управления цехом; он заседал в Городской думе и представлял сведения о нуждах цеха; к нему же подавались жалобы на ремесленников. Цеховой старшина должен был следить, чтобы мастера работали чисто и добросовестно и чтобы изготовляемые ими продукты соответствовали определенному весу и общим предписаниям касательно того или иного дела. В случае жалобы на недобросовестное исполнение заказа он должен был производить экспертизу и чинить взыскание с виновного, причем не только в пользу потерпевшего, но и в пользу цеховой казны. Затем рассматривал жалобы на неумеренно запрашиваемые цены и на неисправное выполнение заказов. Кроме того, цеховой старшина разбирал исковые дела на сумму не свыше 25 рублей. Он же с товарищами заведовал цеховой казной, которая составлялась из добровольных взносов мастеров и из штрафных денег. Расходовать ремесленную казну управный старшина мог только с согласия цеха; каждый месяц собрание цеха определяло ссуды заболевшим или обнищавшим ремесленникам.

В непосредственном ведении управного старшины и его товарищей находились ремесленники или мастеровые, которым позволялось иметь учеников. Ученики отдавались для обучения мастеру на срок от трех до пяти лет, причем условия приема записывались в особую книгу у управного старшины в присутствии двух свидетелей. При записи с родителей ученика брали в ремесленную казну взнос не свыше 5 рублей. Ученики должны были быть послушными, прилежными, верными и почтительными к хозяевам, а мастер должен был обходиться с ними кротко, справедливо и человеколюбиво, без причины не наказывать учеников и охотно учить их своему мастерству; на суровое обращение мастера можно было жаловаться управному старшине, который имел право подвергнуть его штрафу в пользу ремесленной казны. Мастер не должен был прогонять учеников, а если для этого были законные причины, должен сообщить о них старшине и его товарищам. По окончании срока учения мастер выдавал ученику свидетельство на звание подмастерья, с которым последний мог или остаться у своего хозяина, или поступить к другому мастеру. Ранее договорного срока ни мастер не мог прогнать ученика, ни ученик уйти от мастера.

Для того чтобы уничтожить конкуренцию между мастерами, Ремесленное положение устанавливало, что плата подмастерьям не может быть индивидуальной, а определяется ремесленным сходом. Подмастерье, прослуживший не менее трех лет, мог стать мастером, для чего должен был представить управному старшине удостоверение от своего мастера о знании ремесла и образчик своей работы. Для оценки этого образца управный старшина и его товарищи приглашали трех младших мастеров. Эти три мастера оценивали работу, а затем ищущему звания мастера давали «урок», производили экзамен в звании ремесла. Если урок был выполнен надлежащим образом, подмастерье делался мастером и получал аттестат на право производства самостоятельных ремесленных работ.

Конечно, между подмастерьями и учениками с одной стороны и мастерами — с другой могли происходить всяческие недоразумения. Эти недоразумения решались в цеховой управе, в присутствии представителей от подмастерьев — для гарантии полной справедливости.

Такова была внутренняя организация цехов, которую создало Городовое положение Екатерины II. Эта организация оказалась очень живучей и в несколько измененном виде действует и по сие время, причем последующее законодательство представляет, пожалуй, шаг назад.

Нелишне отметить, как законодательство Екатерины регулировало рабочее время. Оно устанавливает для ремесленников шесть рабочих дней в неделю; в воскресенья и праздничные дни работ не было. Работы начинались с 6 часов утра и продолжались до 6 часов вечера, исключая полчаса на завтрак и полтора часа на обед. Таким образом, положение» устанавливало 10-часовой рабочий день. За прогулы положение определяет взыскивать с гуляк пеню. Пеня по положению назначается даже за прогул ночи, так как это ослабляет работоспособность ремесленника на будущий день.

Все цехи города ежегодно собирались вместе и выбирали ремесленного голову, который утверждался городским магистратом. Этот ремесленный голова заседал в шестигласной думе и докладывал там «о нуждах и недостатках» цехов. Кроме того, ремесленный голова разрешал все столкновения между цехами, которые могли возникнуть у них из-за вторжения в чужую специальность. В состав его юрисдикции входили и споры между должностными лицами и членами одного и того же цеха. Без дозволения ремесленного головы никого нельзя было выгнать из цеха. Он также приводил к присяге управного старшину и его товарищей.

Мастерам-иноверцам разрешалось свободно строить церкви; католики и католическое духовенство подчинялись могилевскому епископу, а лица аугсбургского вероисповедания подчинялись консисториям, которые учреждены были по губернским городам и состояли из духовных и светских заседателей. Консисториям предоставлено было право блюсти церковный порядок и учреждать школы для подготовки пасторов. Гражданские права иноземных гостей обеспечивались тем, что там, где их было 500 и более иностранцев, им разрешалось к наличному числу бургомистров и ратманов из русских людей прибавлять одного своего и вести делопроизводство на русском и иностранном языках; это же правило применялось и к цехам.

Такова была внутренняя организация отдельных разрядов городского населения. Но, кроме частных организаций, была общая городская организация, объединявшая всех членов городского общества в самоуправлении.

До Екатерины управление городами находилось в руках магистратов и ратуш. Хотя это и были выборные сословные учреждения, но по роду и значению своей деятельности были скорее органами государственной власти, чем органами местного самоуправления. Ведь главной обязанностью магистратов и ратуш был суд над горожанами и раскладка податей и повинностей, налагавшихся центральным правительством. Эти учреждения, несмотря на иностранные названия, были прямыми продолжателями старых посадских органов Московского государства. Правда, на магистрате лежали заботы о внешнем благочинии и о внутреннем благоустройстве, но эти полицейские функции не получили развития. Прежде всего, полиция благочиния находилась в ведении особого должностного лица — полицмейстера в больших городах и городничего в более мелких. Полиция благоустройства и благосостояния (постройка школ, сиротских домов, госпиталей) оставалась большей частью на бумаге, была литературным украшением магистратских регламентов; когда же некоторые города на самом деле стали заводить школы, то их деятельность сузилась и стала заключаться только в доставлении денег, а действительное заведование перешло в руки государственной власти. Таким образом, и петровские магистраты и ратуши не были органами городского самоуправления, а скорее местными исполнительными органами центральной власти.

Екатерина и задумала изменить этот порядок и создать такое учреждение, которое главным образом радело бы о пользах и нуждах города, не было бы органом государственной власти, а было бы органом городского самоуправления в собственном смысле. Не отнимая от магистрата административных и судебных функций, не лишая их сословного характера, Екатерина рядом с ним и в подчиненном отношении учредила Городскую думу, причем Дума стала каким-то вспомогательным органом.

Городская общая дума состояла из городского головы и из гласных от каждого из шести разрядов городского населения; при этом гласные от одного разряда составляли в общем собрании один голос, то есть все вопросы предварительно должны были обсуждаться в пределах каждого сословия, а затем уже их решение представлялось одним голосом при общем решении. Эти гласные выбирались следующим образом: так как настоящих городских обывателей было много, то они выбирали по одному гласному от каждой части города; гильдии выбирали по одному гласному от каждой гильдии, цехи по одному гласному от каждого цеха, иностранные и иногородние гости выбирали по одному от каждого народа, именитые граждане по одному человеку от каждого звания, если в этом звании не менее пяти человек; посадские люди выбирали по гласному от каждой части города.

Общая Городская дума собиралась раз в три года, а кроме того, могли происходить экстренные собрания, когда того требовали дела. Заседания происходили в доме городского общества.

Для ведения текущих дел Городская дума избирала из своей среды шестигласную Думу, в состав которой входило по одному гласному от каждого разряда населения, всего шесть гласных, под председательством городского головы (это учреждение и соответствует нынешней городской управе).

Что касается ведомства Городской думы, то по Городовому положению оно было определено так: Дума должна была «доставлять жителям города нужное пособие к их прокормлению и содержанию», то есть на Думу возлагалось прежде всего попечение о народном продовольствии. Затем она должна была заботиться об охране города от ссор и тяжб с соседними городами и селениями, а также хранить мир и согласие между жителями города, поощрять привоз в город и продажу всего того, что может служить к благу и выгодам жителей, наблюдать за прочностью городских зданий, заботиться о постройке и хорошем содержании пристаней, площадей, амбаров и т. п., о приращении доходов на пользу города, разрушать недоумения по ремеслам и гильдиям и наблюдать, чтобы Городовое положение и Ремесленное положение были повсюду точно соблюдаемы (последние функции были приписаны и магистрату; как разрешить возникающее недоумение, сказать трудно. Городовое положение вообще часто дает пищу для недоумений и вопросов). Городской думе строго запрещалось вмешиваться в судебные дела между жителями города, решение которых предоставлено было особым судебным учреждениям. Городской магистрат должен был выполнять все законные требования Городской думы.

Возлагая на Городскую думу такие широкие обязанности, Городовое положение должно было позаботиться и о материальных средствах, которые давали бы ей возможность выполнять свои функции. Городская дума получала: 1) 2 процента таможенных сборов с привозных товаров (в тех городах, где были таможни, преимущественно портовых), 2) 1 процент с доходов от казенной продажи питья, 3) арендную плату с городских имуществ и угодий (у города могли быть мельницы, лавки, ряды и т. п.), 4) штрафные деньги с местных жителей (которые поступали в Приказ общественного призрения и шли на содержание школ, больниц и т. п.) и, наконец, 5) все выморочные имущества отходили к городу. Эти доводы шли на содержание магистрата и других должностных лиц, затем на содержание городской школы и различных учреждений ведомства Приказа общественного призрения, на постройку и ремонт городских зданий и т. п. Ни на что иное Городская дума не имела права расходовать свои средства. Если по городу предстоял какой-либо расход, то Дума должна представить о нем губернатору и ждать его разрешения. Губернатору же должны представляться отчеты о доходах и расходах города. Это были старые пережитки административной опеки.

Мы не будем касаться вопроса о том, в какой мере все эти предложения Екатерины вошли в жизнь, но можно заранее сказать, что не они могли осуществиться. Задача будущего исследователя — проследить момент проведения в жизнь Городового положения.

Как бы то ни было, надо сказать, что Городовое положение Екатерины является провозвестником развития общественного самоуправления в современном смысле этого слова. Впервые на Руси создавалась такая организация, в которую входили все классы общества. Ранее общественные органы были созданы для удовлетворения казенных интересов, для платежа государственных податей, несения государственных повинностей, для наилучшего отправления правосудия и т. д.; интересы общества были налицо и ранее, но они имелись в виду лишь постольку, поскольку это было в интересах государства; в Городовом положении Екатерина впервые отступила от старых начал самоуправления и создала всесословное городское общество, которое заботилось о городе как о торгово-промышленном и культурном центре. Городовое положение Екатерины является начальным звеном в цепи тех учреждений, которые создала новая русская история. При рассмотрении Городового положения естественным является вопрос: в какой мере Екатерина в данном случае находилась в зависимости от указаний, шедших от общества? Тут заранее надо сказать, что при начертании Городового положения Екатерина действовала более самостоятельно, чем при издании Жалованной грамоты дворянству.

Я только что говорил, что Екатерина объединила в городе все сословия без исключения, в том числе и дворян, а наказы от городов предлагали объединить «по старине» только один торговый класс, «купеческим правом должны пользоваться только купцы» — вот основное требование торгово-промышленного класса. Тенденция сделать город купеческим и мещанским живет еще до сих пор, а тогда проявлялась с особенной силой. Как и дворяне, купцы желали замкнуться и поэтому предлагали, чтобы купцам и цеховым был запрещен выход в другие чины, чтобы купеческие вдовы и дочери выходили замуж за людей других сословий, не иначе как продав свою недвижимость (дома, лавки и т. п.), и чтобы право заниматься торговлей, ремеслом и промыслами было предоставлено лишь купцам и ремесленникам. Екатерина не исполнила ничего из этих пожеланий. Наказы предлагали организовать и городское управление на чисто сословных началах. По мнению наказов, во главе управления должны были стоять магистрат и ратуша, сплошь состоявшие из купцов. Только два столичных наказа (от Москвы и Петербурга) предлагали, чтобы треть ратманов избиралась из дворян, живущих в городе. Административная компетенция магистрата, по наказам, должна была простираться на все население, в городе должны были господствовать купцы. Екатерина оставила сословный суд, а все остальное передала в ведение всесословной Думы.

Но было бы ошибкой думать, что Екатерина ни в чем не послушалась купцов и мещан. Все наказы просили отвести для городов выгоны, сенные покосы, леса и пахотные земли. Екатерина пошла навстречу этим просьбам и в своей Жалованной грамоте утвердила права собственности городов на просимые ими угодья, отведенные по межевой инструкции. Наказы хлопочут об отмене телесного наказания для купцов: Екатерина удовлетворила до известной степени и это желание, освободив от телесного наказания именитых граждан и купцов 1-й и 2-й гильдий: остальным было гарантировано, что они не могут потерять имения иначе, как по суду. Наказы просили освободить горожан от казенных служб и от постойной, почтовой и других повинностей, а рекрутскую повинность просили заменить денежной. И в этом случае Екатерина пошла навстречу желаниям горожан: именитые граждане и купцы 1-й и 2-й гильдий были освобождены от личных служб и посылок, от командировок в казначейство для счета денег, для сбора кабацких денег и т. п. Жалованная грамота освобождала дома некоторых граждан от постойной повинности, а для купцов рекрутскую повинность заменила денежной.

В различных городских наказах встречались требования организации цехов. Например, ярославский наказ просил, чтобы заниматься ремеслом позволено было исключительно в цехах. Екатерина с особенной полнотой и обстоятельностью в своей Жалованной грамоте удовлетворила это желание. Наказы требовали также устройства ярмарок, банков и банкирских контор. 26-я статья Жалованной грамоты гласит: «Учредить в городе одну ярмарку или более, смотря по обстоятельствам и потребности, и для сего определить время и отвести место, куда иногородние люди могут свои товары привозить и продавать их, а непроданные свободно увозить за город». 158-я статья позволяла горожанам из остатков капитала устраивать банки.

Итак, даже в свободно составленное Екатериной Городовое положение вошло много пожеланий, выраженных в Комиссии для сочинения проекта нового Уложения. И в данном случае деятельность Комиссии не прошла бесследно, хотя Екатерина воспользовалась ее указаниями и не в таком размере, как для Губернских учреждений 1775 года и для Жалованной грамоты дворянству 1785 года.

Глава двенадцатая

Крестьянский вопрос в царствование Екатерины II

Одновременно с Жалованными грамотами дворянству и городам императрица Екатерина имела в виду выдать Жалованную грамоту крестьянскому сословию, разумея под ним свободных государственных крестьян. Но это намерение императрицы не было осуществлено, как не было осуществлено и другое ее намерение, более радикальное, — намерение уничтожить крепостное право. Вопрос о крепостном праве встал на очередь в царствование Екатерины II и подвергся разностороннему обсуждению и критике; было высказано много способов уничтожения крепостного права. Некоторые из них были осуществлены, но только в царствование Александра II, а во второй половине XVIII века вопрос об уничтожении крепостного права так и остался в стадии обсуждения. На этом вопросе я и остановлю ваше внимание.

Прежде всего необходимо ясно себе представить, каково было положение владельческих крестьян к моменту вступления на престол императрицы Екатерины II.

Владельческие крестьяне во второй половине XVII века

В нашей исторической литературе раньше утверждали, что крепостное право обязано своим происхождением XVIII веку, но более внимательные изыскания последнего времени выяснили, что крепостное право в основных чертах было продуктом московской истории, что уже во второй половине XVII века были налицо все элементы, из которых слагается понятие крепостного права. Уже к концу XVII века крестьяне приравнялись к холопам, за редкими исключениями они потеряли свою свободу и были крепостными людьми. Но если крестьяне потеряли личную свободу, владельцы пользовались правом переводить крестьян из одного имения в другое, продавать их, дарить и менять. Продажа крестьян в начале XVIII века практиковалась в таких громадных размерах, что возмущала Петра, которого никоим образом нельзя заподозрить в сентиментальности. «Обычай есть в России, — гласил указ 1721 года, — что крестьян продают, как скотов, чего во всем свете не водится». Ни имущественные, ни личные права крестьян не были ограждены законом; никакой закон не обязывал помещиков наделять своих крестьян участками земли, и хотя крестьяне владели пахотными жеребьями, но помещик мог распоряжаться крестьянскими наделами по своему усмотрению.

Платежи и повинности крестьян в пользу помещиков регулировались исключительно обычаем и доброй волей землевладельцев. Крестьяне фактически владели и распоряжались движимым имуществом, входили в известные обязательства, которые защищались законом, но наряду с этим закон признавал право владения на это движимое имущество за помещиками (если имение помещика продавалось с торгов и вырученная сумма не покрывала долгов, продавали имущество крестьян). В области личных прав крестьян необходимо отметить вмешательство помещичьей власти в их семейную жизнь. Помещики женили и выдавали замуж своих крепостных, руководясь соображениями заводчиков рысистых лошадей и породистых овец. Помещики судили своих крестьян и наказывали их по своему усмотрению. На боярском дворе уже в XVII веке появились тюрьмы, батоги, кандалы и кнут. Закон предписывал, чтобы помещики не убивали своих крестьян, но не определял взыскания за нарушение предписания. Значит, все те черты, которые характеризуют крепостное право, были налицо в конце XVII века.

Владельческие крестьяне в первой половине XVIII века

Все эти права помещиков над крепостными, все ограничения личных и имущественных прав владельческих крестьян в первой половине XVIII века еще более выявились и определились. Первая половина XVIII века является только простым продолжением процесса второй половины XVII века. Торговля крестьянами в розницу все более и более развивалась. Петр предпринял было меры к уничтожению этого зла, запретив продавать крепостных в одиночку, а не целыми селениями, но это так и осталось распоряжением, не войдя в жизнь. Зато другим распоряжением Петр содействовал развитию работорговли. В 1717 и 1720 годах он позволил людям всяких чинов, кроме шляхетства, покупать людей для поставки вместо себя в рекруты. Естественно, что бедные помещики с нетерпением дожидались времени, когда подрастет какой-нибудь молодец, чтобы продать его купцу для поставки в рекруты. По части обеспечения крестьянского имущества законодательство первой половины XVIII века не выработало решительно никаких конкретных норм, предоставляя и тут дело обычаю и доброй воле землевладельцев. Закон только требовал, чтобы помещики кормили своих крестьян в голодные годы, не допускали их до нищеты и не отпускали на волю бедных, больных, увечных и старых. Но и это не исполнялось помещиками, а местные власти нисколько не склонны были обращать на это внимание. Закон Петра рекомендовал отдавать в опеку тех помещиков, которые бесчеловечно обращаются со своими крепостными; но ведь отдача в опеку зависела от местных властей, а местные власти, связанные родством и сословными интересами с помещиками, не могли действовать по точному смыслу закона. Таким образом, все благие пожелания правительства оставались только на бумаге. Крестьянские платежи и повинности в первой половине XVIII века по мере развития роскоши помещичьей жизни все более и более увеличивались, и крестьянская нужда все более и более возрастала. Само правительство в одном из своих указов жаловалось, что работа крепостных крестьян на помещиков отнимает у них все время, так что они не могут платить податей и добывать себе пропитание. О том же самом свидетельствуют и иностранцы. Леди Рондо, под впечатлением поездки из Петербурга в Москву, сообщала, что она встретила народ очень учтивый, но вследствие непомерной работы и бедности потерявший образ человеческий.

В первой половине XVIII века все больше и больше утверждалось воззрение, что крепостной труд и его плоды — собственность помещиков, обложенная налогом в пользу государства. В силу этого взгляда целый ряд указов ограничил право крестьян в области труда и промышленности. Указом 1717 года крестьяне лишены были права уходить на промыслы без разрешения помещика; указ 1731 года запретил крестьянам вступать в откупа; указ 1761 года запретил крестьянам обязываться векселями и заемными письмами. Дело дошло даже до того, что при восшествии на престол Елизаветы крепостные крестьяне не были допущены к присяге, чем признано было, что они не государственные подданные, а состоят в подданстве у помещиков, которые являются непосредственными их господами. Власть помещиков над крепостными была более власти самого государства, так как простиралась даже в сферу семейных отношений. Помещики разделяли родителей с детьми, устраивали по своему усмотрению браки, при выходе замуж за пределы вотчины требовали выводные или отпускные грамоты, а за выведенную невесту взимали плату от 10 до 20 рублей. Как и в XVII веке, помещики судили своих крепостных крестьян и наказывали их по собственному усмотрению, доходя иногда до ужасающих примеров жестокости. В этом отношении темную память оставила по себе известная Салтычиха, которая замучила до смерти около ста человек, преимущественно женщин — за плохую стирку белья. К обычным наказаниям — битью кнутом, батогами и розгами — в XVIII веке присоединилось еще право помещиков ссылать крепостных в Сибирь. Указом 1760 года помещикам было предоставлено право ссылать своих крестьян с семействами в зачет рекрутов в Сибирь, «понеже в Сибирской губернии к поселению удобные места имеются». Вот общий очерк положения крестьян в первой половине XVIII века, их состояние в момент вступления на престол императрицы Екатерины II.

Взгляды Екатерины на крестьянский вопрос и ее политика в первые годы по вступлении на престол

Как ни тяжело было положение крестьян, однако до Екатерины II, если не считать мечты Голицына, совершенно не возникало вопроса об отмене крепостного права. Пока существовала обязательная служба дворян, крепостное право оправдывалось в глазах правительства и дворянства и даже самих крестьян. Помещики были царскими слугами, и крестьяне обязаны были их содержать.

Вопрос о законности существования крепостного права выдвинут был во второй половине XVIII века. Он встал на очередь как по внутренним побуждениям либеральной государыни, так и по требованиям жизни.

Еще в бытность великой княгиней, как видно из заметок, Екатерина думала об отмене крепостного права. Она писала: «Противно христианской вере и справедливости делать невольниками людей; они все родились свободными». Уже в то время Екатерина прониклась философской идеей естественного права, которую исповедовала французская просветительная литература XVIII века. Она думала, что можно постепенно уничтожить крепостное право, и мечтала в этих целях издать закон, который определял бы, что при передаче имения из одних рук в другие крестьяне освобождались от крепостной зависимости. Таким путем она надеялась уничтожить крепостное право в сто лет.

Действительность заставила Екатерину идти другим путем. Манифестом 18 февраля 1762 года ее супруг, Петр III, освободил дворян от обязательной службы. Логика вещей требовала упразднить крепостное право и дать Жалованную грамоту крестьянству. И действительно, после 18 февраля 1762 года крестьяне и для себя стали ждать такого манифеста, а когда их ожидания не оправдались, среди них появились слухи, что помещики скрыли от крестьян этот государев манифест; крестьяне стали волноваться. Волнения произошли в Тверском и Клинском уездах. Тогда Петр III 19 июня издал манифест, в котором опровергал «ложно рассеиваемые от непотребных людей слухи» и заявлял, что он «намерен помещиков в их владении нерушимо сохранять, а крестьян в должном повиновении им содержать».

Через 10 дней после этого манифеста вступила на престол Екатерина II, и вступила революционным путем, при помощи гвардии, то есть высшего слоя дворянства. Что же ей оставалось делать в таких условиях, как не подтвердить только манифест своего супруга? И действительно, через три-четыре дня после своего восшествия на престол (3 июня) Екатерина подтвердила манифест 19 июня.

Между тем волнения крестьян все продолжались; они увеличились и охватили целый ряд уездов черноземных губерний и в меньшей степени — северных: Каширский, Тульский, Епифанский уезды Тульской губернии, Волоколамский уезд, Галицкий — Костромской губернии и другие. Екатерина ответила на крестьянские волнения карательной экспедицией князей Вяземского и Бибикова, а затем 8 октября издала новый указ «о пребывании крестьян под властью помещиков». Этот указ велено было читать в церквах по всем воскресным и праздничным дням. Под впечатлением крестьянских волнений Екатерина вскоре же по вступлении на престол, в 1765 году, издала указ, которым предоставила помещикам право ссылать своих крепостных на каторгу «за предерзостное состояние» на какое угодно время, с правом брать их обратно. Так, следовательно, крепостное право не только не было отменено, но было подтверждено и словом и делом и даже расширено в своем объеме. Елизавета предоставила помещикам право ссылать своих крестьян в Сибирь на поселение, а Екатерина позволила отправлять их на каторжные работы. Помимо этого указа, характерен еще указ 1767 года, которым запрещено было владельческим крестьянам подавать жалобы на высочайшее имя, под страхом ссылки в Нерчинск на каторжные работы. Этот указ был ответом на ту массу челобитных, которые были поданы Екатерине во время ее путешествия по России.

Но было бы ошибкой думать, что изданием этих указов Екатерина ограничилась в разрешении поставленного ей жизнью крестьянского вопроса. Эти указы были изданы благодаря сложившимся обстоятельствам, по требованию минуты, но Екатерина не отступила еще от своего прежнего воззрения, не перестала думать об изменении положения крестьян, она только дала своим планам другое направление. Суровая русская действительность показывала ей, что нельзя задаваться планом об освобождении крестьян, а можно только думать об улучшении их положения, об ограждении их от произвола и насилия владельцев. Другими словами, вопрос об эмансипации крестьян у Екатерины заменился вопросом об улучшении их положения. В сущности, и в XIX веке крестьянский вопрос прошел такой же путь; ведь и тогда был поставлен вопрос только об улучшении быта помещичьих крестьян, но результаты в том и другом случае получились различные, так как за сто лет жизнь многому научила и многое показала.

Как же Екатерина приступила к разрешению крестьянского вопроса? Она следовала двумя путями; во-первых, вызвала общественное обсуждение этого вопроса и, во-вторых, поставила этот вопрос в Комиссии для составления нового Уложения, наметив в своем Наказе основания для его решения.

Обсуждение крестьянского вопроса в Вольном экономическом обществе

В конце 1765 года Екатерина обратилась в недавно открытое Вольное экономическое общество с письмом, в котором говорила, что «многие разумные авторы поставляют и самые опыты доказывают, что не может быть там ни искусного рукоделия, ни твердо основанной торговли там, где земледелие в уничижении или нерачительно производится, что земледельчество не может процветать там, где земледелец не имеет ничего собственного. Поставляя сии правила за неоспоримые, — продолжала императрица, — осталось мне просить вас решить, в чем состоит или состоять должно для твердого распространения земледельчества имение и наследие хлебопашцев?» Из этого рассуждения видно, что Екатерина хорошо была знакома с сочинениями физиократов, которые источником народного благосостояния считали земледелие. Земледелие — основной промысел народа, от которого зависит и фабрично-заводская, и торговая промышленность, но земледелие не может процветать там, где земледелец не имеет собственности. Екатерина и спрашивала Вольное экономическое общество, в чем должна состоять эта собственность.

Письмо Екатерины было подписано только двумя буквами — И. Е. (Императрица Екатерина), а потому Общество, думая, что это дело какого-либо досужего человека, не обратило на него никакого внимания и вспомнило о нем только по получении второго письма, когда это неизвестное И. Е., кроме того, прислало ящик с сотней червонцев и просило употребить присланные деньги на премию за лучшее сочинение, написанное на тему: «В чем состоит собственность земледельца, в земле ли его, которую он обрабатывает, или в движимости, и какое он право на то или другое для пользы общенародной иметь может». Такая тема для нас теперь совершенно бессмысленна, но тогда она имела смысл, если под земледельцами понимать тогдашних крестьян. Вольное экономическое общество и поняло эту тему в таком именно смысле. Исполняя волю жертвователя, Общество, обещая награду в 100 червонцев и медаль в 25 червонцев, объявило на соискание премии сочинение на такую тему: «Что полезнее для общества — чтоб крестьянин имел в собственности землю или только движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?»

Екатерина имела слабость порисоваться и прислала письмо в Вольное экономическое общество, на этот раз подписанное полным именем, в котором говорила, что, узнав о полезном начинании неизвестного автора, она посылает 1000 червонцев и просит увеличить награды за сочинения.

Предлагая Вольному экономическому обществу вопрос о крестьянской собственности на имущество, Екатерина желала получить только детали, подробности, а самый вопрос принципиально был уже ею решен в положительном смысле. В то время как раз Екатерина составляла Наказ, в котором сделала некоторые замечания относительно крепостного права. В нем Екатерина писала, что «законы могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества». Между прочим, в Наказе Екатерина доказывала необходимость для земледельца иметь свою собственную землю, и доказывала тем, что не может земледелие процветать там, где земледелец лишен собственности. «Сие основано на правиле весьма простом: всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, чего опасаться может, что другой у него отымет». В первоначальной редакции Наказа необходимость гарантировать крестьянам их имущественные права мотивировалась тем, что им нужно накопить известный достаток для выкупа себя; цену выкупа Екатерина полагала определить законом. Приближенные Екатерины, как вы знаете, вычеркнули из Наказа все те места, в которых говорилось о возможности ослабления или отмены крепостного права, и с высоты политической и философской мысли Екатерине пришлось сойти на низы русской действительности, над которой она и стала работать. Екатерина считала своей обязанностью издать гражданские законы, регулирующие русское крепостное право. «Русское крепостное право, — писала она, — есть смешение покорности личной с покорностью существенной, то есть холопства с крепостным правом: сие смешение опасно, и надлежит, чтобы законы предотвратили его». Кроме законов о собственности крестьян, Екатерина предполагала издать законы, регулирующие помещичьи поборы с крепостных. «Кажется, — писала она, — что невозможным способом увеличивают хозяева свои доходы, облагая оброком своих крестьян по рублю, по 2, по 3 и даже по 5 с души, несмотря на то, как достаются сии деньги. Вельми было бы нужно предписать, чтобы оброк полагался сообразно с земледелием». Затем в Наказе Екатерина возмущается таким проявлением помещичьей власти, как обычай помещиков насильно женить своих «подданных». «Петр велел отдавать под опеку не только безумных, но и мучающих своих подданных, — писала Екатерина, — по первой статье сего указа чинится исполнение, а последняя для чего без действа осталася, неизвестно».

Имея такие взгляды на крепостное право, Екатерина и предложила высказаться по этому вопросу специалистам и депутатам комиссии. От первых она ожидала теоретических рассуждений, а от вторых — практических законов, охраняющих крестьян от помещичьего произвола.

Теперь нам и предстоит рассмотреть ответы тех и других на вопросы государыни.

К 22 апреля 1766 года Вольное экономическое общество получило 162 трактата, из которых 7 было на русском языке, 129 — на немецком, 21 — на французском, 3 — на латинском, 1 — на голландском и 1 — на шведском языке. Сочинения поступали со всех концов Европы — из Германии, Франции, Италии и Польши. По мере поступления сочинения прочитывались особыми комиссиями, а одобренные выслушивались в Общем собрании. Лучшие из них поступали в конкурс. Таких лучших сочинений одобрено было 15. Для выбора из них был организован особый комитет. Этот комитет, рассмотрев представленные работы, присудил премию сочинению под девизом «in favorem omnia jura clamat, mais est modus in rebus» (в пользу свободы вопиют все права, но есть мера всему). Автором этого сочинения оказался Беарде де Лабей (Beard’e de l’Abaye), доктор прав в Ахене. Что касается остальных сочинений, то четырем из них — сочинению русского радикала Поленова, гальберштадтского каноника Вёлльнера, лифляндца Мека и француза Граслена — дано было одобрение. Премированные и одобренные сочинения решено было напечатать, за исключением сочинения Поленова, которое содержало «многие сверх меры сильные и по здешнему состоянию неприличные выражения».

Сочинение Беарде де Лабея

Рассмотрение ответов мы начнем с сочинения Беарде де Лабея.

«Крестьяне, — начинает автор, — корни, основание всего государства. Крестьяне уже тем приносят пользу государству, что главным образом благодаря им увеличивается народонаселение; поэтому крестьянин должен иметь неотъемлемую собственность, чтобы он не опасался, что детям его придется голодать, а следовательно, и размножался бы охотно. Но, прежде чем давать крестьянину собственность, необходимо сделать его лично свободным; вся вселенная требует от господ, чтобы они освободили своих крестьян. Повсюду богатство и могущество государства есть прямое следствие свободы и благосостояния крестьян. Самое лучшее средство поощрить трудолюбие крестьян — это сделать их собственниками земли, которую они обрабатывают. Иметь только движимую собственность — значит не иметь почти никакой». Вот общие рассуждения Беарде де Лабея.

Но недаром к первой либеральной части своего девиза — «В пользу свободы вопиют все права» — автор прибавил: «но есть мера всему». Автор во второй половине своего труда предостерегает от вредной поспешности проведения реформ: опасно спустить с цепи медведя, не приручив его. Есть еще и другая опасность: Беарде де Лабей думает, что крестьяне после освобождения предадутся праздности и будут погибать от голода, как было с вольноотпущенными неграми в Америке. Интересно, что все эти рассуждения повторялись и впоследствии, и последние перепевы этих рассуждений раздавались в комиссиях, действовавших при освобождении крестьян. Этот факт доказывает, как туго работала общественная мысль. «Прежде чем даровать крестьянам право собственности, — писал Беарде де Лабей, — надо приготовить рабов к восприятию свободы; надо приучить их дорожить свободой, а для этого надо дать им образование». Право собственности Беарде де Лабей рекомендует давать исподволь, как награду за усердие и трудолюбие. «Давайте крестьянину собственность и свободу, — говорит он, — только, так сказать, по мелочам. Устройте отличие между рабами; пусть усердие, заслуги будут вознаграждены. Дайте сначала право иметь только движимое имущество, а потом уже и недвижимое. Когда же умы будут достаточно подготовлены, можно будет разорвать цепи рабства».

Дальше либеральный автор трактата старается убедить помещиков, что освобождение крестьян будет для них выгодно. Доходы их возрастут, получение их сделается вернее, а кроме того, им не надо будет хлопотать по хозяйству. «А для этого, — пишет Беарде де Лабей, — давайте крестьянину собственность, чтобы он мог себя считать господином маленького владения; вы можете тогда с полной безопасностью доверять ему ваши фермы. Вам нечего будет опасаться, что вы не получите арендной платы: его маленький клочок земли или, лучше сказать, привязанность, которую он будет иметь к своему новому имению, послужит вам порукой. Таким образом, богатые, осчастливив крестьян, увеличат свои собственные средства и сделают более верным получение доходов».

В интересах помещиков Беарде де Лабей полагал необходимым давать крестьянам маленькие наделы, чтобы они принуждены были арендовать помещичьи земли. Это, как известно, основной мотив, который раздавался в эпоху освобождения; многие впоследствии стояли именно на этой точке зрения.

Таково в кратких чертах содержание сочинения Беарде де Лабея.

Понятно, что Беарде де Лабей получил премию из Вольного экономического общества, членами которого были люди либеральные, но в то же время землевладельцы. Беарде де Лабей предлагал, в сущности, самим помещикам решить весь крестьянский вопрос, без вмешательства со стороны государства; по его плану, господин сам должен наблюдать за освобождением, причем дарованию земли должно предшествовать дарование личной свободы. Беарде де Лабей надеялся, что крестьянский вопрос будет решен скоро, но на самом деле он откладывал решение вопроса в долгий ящик. Он, как рационалист, был проникнут политическим оптимизмом; мужики узнают блага свободы и собственности и из глупых и нерадивых превратятся в умных и трудолюбивых, а их владельцы, увидав пользу освобождения крестьян, будут освобождать их. Беарде де Лабей не предусматривал, что будет, если крестьяне не поймут благ свободы и не будут стараться, а равно и помещики не поймут пользы освобождения. Как рационалист, он не ставил этого вопроса, полагая, что если что дойдет до разума, то необходимо выльется и в поступки.

Сочинение Поленова

Никаких радикальных мер не предлагало и сочинение русского радикала Поленова. Автор начинает с теоретических доказательств необходимости для крестьян иметь право собственности «в движимом и недвижимом имении». Необходимо, чтобы крестьяне стали зажиточными, так как зажиточный охотнее вступает в брак, старательнее обрабатывает землю, лучше платит подати и т. д. Напротив, лишение прав собственности производит печальные последствия: такие люди делаются совершенно нерадивыми, дурно едят и одеваются, их жизнь непродолжительна, а потому и народонаселение России не может сильно увеличиваться.

Переходя от общих рассуждений к положению о русских крестьянах, Поленов писал: «Я не нахожу беднейших людей, как наших крестьян, которые, не имея ни малой от законов защиты, подвержены всевозможным, не только в рассуждении имения, но и самой жизни, обидам и претерпевают беспрестанные наглости, истязания и насильства, отчего неотменно должны они опуститься и прийти в сие преисполненное бедствий как для них самих, так и для всего общества состояние, в котором мы их теперь действительно видим». Что же предлагает Поленов для улучшения быта крестьян? Прежде всего — образование. Поленов указывает на образование, точно так же, как и Беарде де Лабей; это была ходячая мысль, висевшая, можно сказать, в воздухе. «Напрасно некоторые думают, — рассуждал автор, — что лучшее средство удержать крестьянина от пороков состоит в строгости, принуждении и казнях; гораздо действеннее тут воспитание, которое может преобразить всякого человека, какого бы состояния он ни был». Автор предлагает завести школы и обязать крестьян зимой посылать туда детей, начиная с десятилетнего возраста; издать книги для обучения и чтения и поручить преподавание священникам и дьячкам. Он желает также, чтобы в деревнях завели лекарей и обученных повивальных бабок.

Переходя к основному вопросу, Поленов требует, чтобы крестьянину было предоставлено довольно земли для хлебопашества и скотоводства; требует, чтобы помещик не мог отнять ее до тех пор, пока крестьянин исправно будет отбывать повинности, в противном случае он может передать ее другому, но не иначе, как по рассмотрению дела в суде.

Затем Поленов предлагал, чтобы крестьянину не только не дозволялось продавать, дарить и закладывать свой участок, но даже и разделять его между несколькими детьми; по смерти отца должен был владеть один из сыновей. Торговля крепостными поодиночке должна быть совершенно запрещена. Он не соглашается и на продажу целыми семьями, а желает, чтобы крестьяне вовсе не продавались без земли. Рассматривая вопрос о суде, автор считает необходимым, чтобы правосудие защищало право собственности крестьян на движимое и недвижимое имущество. Подати с крестьян должны быть точно определены. Поленов предлагает сбирать с крестьян одну десятую часть урожая, а чтобы поощрить крестьян усерднее заниматься земледелием, подати брать или хлебом, или по оценке деньгами. Барщину Поленов предлагает ограничить одним днем. Точное определение повинностей в пользу помещиков необходимо «для прекращения грабительств и разорений»; это «немало защитит крестьян от наглостей их помещиков, которые их без всякой пощады и милосердия мучают, отнимая все то, что им на глаза попадется, и через то приводят в несказанную бедность, от которой они никогда не в состоянии избавиться».

Поленов не оставляет без рассмотрения и вопроса о власти помещиков над крепостными. Он предлагает, чтобы сельский суд состоял из старосты и трех-четырех выборных крестьян; они должны разбирать обиды, драки и небольшие тяжбы. Более важные ссоры между крестьянами и несогласия их с помещиками должны разбирать высшие крестьянские суды; апелляция от этих судов должна идти в земские суды из окружных дворян, с участием опытных юрисконсультов. Кроме того, Поленов предлагает дозволить богатым крестьянам записываться в мещанство, заплатив помещику за каждую выведенную из деревни душу.

Резюмируя идеи Поленова, можно сказать, что он ратовал за всяческие облегчения участи крестьян, но основной идеи крепостного права не трогал. Все предложенные меры Поленов рекомендует вводить постепенно, ибо «многими примерами уже подтверждено, сколь далеко в подобных случаях простирается неистовство подлого народа». Можно видеть, что пожелания Поленова шли навстречу намерениям Екатерины.

Сочинения Вёльнера

Теперь нам остается рассмотреть еще три сочинения по крестьянскому вопросу, которые в Комиссии получили одобрение. Это прежде всего сочинение гальберштадтского каноника Вёльнера.

Вёльнер, как и Беарде де Лабей и Поленов, выступает поборником крестьянской собственности на землю, но понимает собственность в особом смысле. Прежде всего, он указывает на плохое качество подневольного труда и на невозможность для срочного арендатора заботиться о прочных усовершенствованиях на своем участке. Вёльнер предлагает правительству поощрять тех помещиков, которые передадут землю в собственность своим крестьянам.

Условия и основания передачи земли в собственность крестьянам Вёльнер не указывает и предоставляет выработать Вольному экономическому обществу, а со своей стороны предлагает издать следующий закон: «1) крестьянин может быть лишен земли только в том случае, если он будет дурно вести себя и плохо заниматься земледелием; 2) крестьянам дается полное право производить на своих участках какие угодно улучшения, сеять какой угодно хлеб и кормовые травы; 3) крестьяне, получившие землю в собственность, остаются в подданстве помещика и должны платить податей вдвое более чем прежде, с условием, что раз установленные подати не будут возвышаться; 4) крестьянин, который по болезни или по старости не в состоянии более работать на своей земле, может с согласия землевладельца продать ее, причем приобретший должен принять на себя исполнение лежащих на ней повинностей; 5) на таких же условиях крестьянин может завещать свою землю своим детям и родственникам».

Вот предложения, сделанные Вёльнером. Если рассмотреть их более внимательно, то можно видеть, что Вёльнер проектировал отдать крестьянам землю не в собственность, а в наследственное и неотъемлемое пользование за определенные повинности; это — вечная аренда, а не собственность, хотя сам Вёльнер указывал на неотъемлемость участков, на возможность завещать их и продавать и называл такое владение собственностью.

Сочинение фон Мека

Много сходного в основных идеях имело и сочинение лифляндского дворянина фон Мека, которого Общество наградило за его труд медалью в 12 червонцев. «Крепостные, — говорит он, — должны иметь собственность, но с дарованием ее не следует спешить. Если сразу уничтожить крепостное право, то свобода может обратиться в необузданность, крестьяне покинут земли, которые прежде обрабатывали, и начнут бродить, ища места, где бы могли получить землю без повинностей и денежных оброков. Поэтому нужно начинать с дарования крестьянам прав собственности на движимое имущество и обставить это дело следующими формальностями; господин заявляет в суде, что он дозволяет лучшим крестьянам неограниченно распоряжаться движимым имуществом; это заявление должно быть записано в книги, и чиновники должны следить за его исполнением. Когда же все или большая часть крестьян приобретут движимую собственность, то помещик в награду лучшим и зажиточным может продать участок земли, который они обрабатывают. Крестьянин, приобретший землю, будет иметь на нее полное право собственности, но на следующих условиях: его участок не может быть отделен от всего имения; крестьянин не может его покинуть; за каждый такой участок господин имеет право на известную и раз навсегда установленную работу. Таким образом, и здесь дело идет не о праве собственности, а о наследственном, гарантированном владении землей на известных условиях.

Сочинение Граслена

Самым радикальным из всех проектов является проект француза Граслена. Путем теоретических рассуждений Граслен приходит к выводу, что «общее благо требует, чтобы земля была собственностью единственно и исключительно тех, кто ее обрабатывает», то есть крестьян, но в то же время они должны владеть только тем количеством земли, какое могут сами обработать, иначе они обратятся в землевладельцев-вотчинников. Таким образом, оказывается, что то положение, которое составляет основу программы современной нам партии трудовиков, было высказано более ста лет тому назад французом Грасленом. Переходя к современному общественному строю, Граслен говорит, что если в данное время и невозможно думать об его изменении согласно указанным принципам, то, по крайней мере, не следует лишать крестьян права собственности на землю, так как это было бы большим ущербом для общества. Конечно, крестьяне должны иметь право и на движимое имущество.

Вот содержание сочинений, представленных в Вольное экономическое общество на тему, предложенную Екатериной, удостоенных премии и похвальных отзывов. При всем их различии в подробностях, легко заметить и общие черты. Во всех проектах признается необходимым 1) обеспечить имущественные права крестьян от произвола помещиков; 2) во всех проектах устраняется прямое вмешательство государства в решение крестьянского вопроса и 3) это решение предоставляется доброй воле и усмотрению владельцев, долженствующих узнать свою выгоду. Единственное, что допускают проекты по отношению государственной власти, — это показывать добрый пример помещикам, но законодательное решение вопроса в существе устраняется.

Крестьянский вопрос в Комиссии для сочинения нового Уложения

А теперь мы посмотрим, что получила Екатерина от депутатов, созванных для составления нового Уложения, в ответ на запросы и пожелания, выраженные ей в Большом наказе.

Прежде всего, рассмотрим, что содержали дворянские наказы, чего желали дворяне, прежде чем они выслушали Наказ императрицы.

Раскрываем, например, наказ дворянской Полонской пятины (Новгородской губернии) и читаем: «Всепокорнейше просим, дабы в сохранение древнего узаконения и дворовые люди, и крестьяне в подлежащем повиновении яко своим господам были, и о том в ныне сочиняемом проекте нового Уложения подтвердить с таким объявлением, что узаконенная издревле помещицкая власть над их людьми и крестьянами не отъемлется безотменно, как доныне была, так и впредь будет». Вот определенное и ясное пожелание, чтобы все оставалось по-старому. Обратимся к другому наказу — кашинских дворян; в нем высказаны те же требования: «Чтобы крестьяне были в безотрицательном повиновении владельцев и в полной их власти, дабы тишина и спокойствие общества господствовали, и экономия распространялась, без чего оные существовать не могут». А вот что говорили керенские дворяне: «Дворянству своих людей и крестьян содержать на прежних основаниях в своей власти и полномочии, не ограничивая их преимуществ и полномочий, ибо Российской империи народ сравнения не имеет в качествах с европейским».

Больше всего дворяне просят о принятии мер против беглых крестьян. Так, тамбовские дворяне просили наказывать беглых отдачей в рекруты и ссылкой на поселение и на каторжные работы с предварительным наказанием плетьми и кнутом и ходатайствовали перед правительством, чтобы смерть беглых крестьян от наказаний не ставилась помещикам в вину. Пусторжевские дворяне во избежание побегов в Польшу просили расположить по границе через каждые пять верст военные отряды с пушками, а по самой границе провести двойной ров и вал, «дабы помешать людям переходить границу с телегами и скотом». Дворяне Полонской пятины Новгородской губернии просили в тех же целях об укреплении границ с Эстляндией и Финляндией и о посылке туда военных отрядов для сыска беглых. Многие наказы говорят, что за укрывательство беглых законы карают слишком слабо и требуют усиленных наказаний. Почти все дворянские наказы стояли на той точке зрения, что владеть крестьянами имеют право только дворяне, и просили об устранении от владения крестьянами лиц недворянского звания. Но в этом случае дворяне разошлись с желаниями других классов русского общества.

Почти все наказы, составленные торгово-промышленным классом, выражали требование, чтобы купцам 1-й и 2-й гильдий было дано право владеть крепостными. Наказы по-разному мотивировали это требование. Типичной является мотивировка наказа казанского купечества. Оно указывало, что купцам часто приходится отлучаться по делам из дому, а на наймитов во время отлучек положиться нельзя. Купцам нужны крепостные люди и для отправления городских полицейских должностей; наконец, купцам, которые занимаются развозной торговлей, неудобно иметь дело с наемными служащими, так как они, забрав деньги и товар, имеют обыкновение бежать, а если и живут, то чинят самовольство, не смотрят за деньгами и товаром. Казанский наказ не был одинок. Такие же требования содержались и в наказах других городов, считавших необходимым «для распространения коммерции и исправности торгов» дозволить покупать крепостных купцам первой гильдии.

Синод в лице своего депутата требовал предоставить право белому духовенству покупать себе в услужение людей, ссылаясь на то, что не самому же отцу протоиерею идти пахать землю или продавать что-либо.

За купцами и духовенством потянулись мелкие землевладельцы — недворяне.

Сибирские служилые люди, так называемые дети боярские, просили сделать их потомственными дворянами, наделить их землей и дать право покупать людей.

Сибирские казаки, представители Донского, Чугуевского и Уфимского казацких войск, ходатайствовали, чтобы казацкому старшине дозволено было покупать дворовых людей и крестьян.

Однодворцы, часть которых владела крепостными, которых они могли продавать только членам своего сословия, желали увеличить число своих крестьян покупкой их у помещиков и просили дать им соответствующее разрешение.

Даже пахотные солдаты, люди старых служб просили себе права иметь крепостных.

Таким образом, почти от всех сословий раздалось требование не об освобождении крестьян от крепостной зависимости, а о распространении права владеть ими. Раз это было так, Екатерина и думать не могла об освобождении крестьян и сосредоточила свое внимание на вопросе об улучшении быта крепостных крестьян, их правового и экономического положения.

Что касается этой стороны крестьянского вопроса, то дворянские наказы требуют, во-первых, ограничить торговлю крепостными и, во-вторых, обуздания жестоких помещиков. Михайловские дворяне (Рязанской губернии) просили ограничить продажу крестьян без земли и разрешить продавать крестьян только в пределах одного уезда, «дабы проданные находились недалеко от своих родственников». Более решительно были настроены шлиссельбургские дворяне: они требовали совершенного запрещения продажи крепостных без земли. Кинешемские дворяне (Костромской губернии) просили запретить торговлю крепостными на три месяца в году, во время рекрутских наборов, ибо помещики, «кои алчут о своих прибытках», продают крепостных в рекруты и «через то крестьян своих доводят до крайнего разорения и бедности». О том же просили и тамбовские дворяне. Костромской наказ требовал назначать опекунов над помещиками, которые «неистово своими деревнями владеют и подчиненных им людей и крестьян мучают». Пусторжевский наказ требует отдавать под опеку также и тех, которые обременяют своих крестьян непосильными поборами. Но дальше установления опеки дворянские наказы не шли и даже не говорили о том, какое же наказание должно постичь помещика, мучающего своих крестьян. По этому вопросу высказались только представители судебных и административных учреждений. Юстиц-коллегия указывала на необходимость издания закона о том, какому наказанию должен подвергнуться помещик, замучившей до смерти своего крепостного. Кроме того, депутат главной полиции заявил, что надлежит разрешить дворовым и крепостным жаловаться на своих господ и задавать вопрос, что делать с теми господами дворянами, на которых принесена жалоба.

Мнение Коробьина и вызванные им прения

Вопрос об улучшении быта крепостных крестьян сделался предметом горячих споров в заседаниях Комиссии. Прения эти продолжались целый месяц, и из всех ораторов за улучшение крестьянского быта высказалось восемь, а решительно против — двенадцать. Прения приняли особенно страстный характер после речи депутата от козловских дворян Коробьина, произнесенной 5 мая 1768 года. Коробьин остановился на вопросе о причинах побегов крепостных крестьян и высказал мысль, что в побегах виноваты сами помещики, «которые с крестьян своих берут против обыкновенного подати, кои, промотав свои пожитки и набрав много долгу, отдают своих людей, отлучив их от земледелия, зарабатывать одни хоть следуемые ежегодно к уплате проценты; которые, видя, что получаемых с крестьян себе доходов на удовольствие прихотей своих не станет, удалив от семейств, употребляют единственно для своей корысти». Но что всего хуже, некоторые владельцы, как только крестьянин приобретает небольшой достаток, лишают его всех плодов его труда, увеличивая с него оброки. Ссылаясь на статьи (295 и 261) Наказа Екатерины, Коробьин предлагал издать благоразумные и человеколюбивые законы; надо, говорил Коробьин, чтобы крестьянин только часть своего имения считал не своим, а помещичьим, а остальное должно быть его собственное, «которое он может без опасения пустить в обращение, как то заложить, подарить и оставить по себе, кому хочет, не думая, что оное когда-нибудь отнято будет его помещиком». Нужно установить, чтобы крестьянин платил определенную дань; в одних местах — натурой, в других — деньгами, смотря по местным условиям.

Заявление и доводы Коробьина поддержали депутаты от свободных крестьян и землевладельцев-недворян; в особенности сильную поддержку Коробьину оказал депутат от Екатеринославской провинции Яков Козельский.

На обвинения крестьян в лености, нерадении и пьянстве Я. Козельский возражал, что «и самый трудолюбивый человек сделается нерадивым во всегдашнем насилии»; причина зла — в самих помещиках. «Дворянство требует, — говорил Козельский, — учредить опеку над жестокими помещиками, разоряющими своих крестьян, но зачем отдавать в опеку уже разоренное имение; гораздо лучше предупредить разорение общим законом». Он предлагает установить определенное число дней барщины в неделю, отнять их на деньги и предоставить крестьянам право свободно выбирать барщину или оброк. «Помещики, противящиеся определению повинностей, — говорил Козельский, — желают иметь большую власть, чем государство над своими подданными, так как и самая верховная власть по самодержавию своему не требует более определенной всякой службы, кроме как на содержание необходимой войны». Козельский предлагал назначить в пользу помещика два дня работы, а затем два дня определять на зарабатывание податей, то есть на государство, два дня на собственную работу, а седьмой день — Господу Богу твоему. Для всех, кто пожелал бы вместо отбывания барщины платить оброк, Козельский предлагал оценить рабочий день в 10 коп., то есть в год помещик получал бы с крестьянина 10 рублей, что в среднем соответствовало бы, при населении двора в 3–4 души, подушной подати в 2–3 рубля. Это был обычный тогда оброк, и Козельский не предлагал его понизить, а желал только точно определить. От определения повинностей произойдут, по мнению Козельского, следующие выгоды; крестьяне будут прилежнее заниматься земледелием, станут более размножать свои семейства, прекратятся разные злодейства, наконец, вернутся на родину многие из бежавших в Польшу, Валахию и Венгрию. Что же касается до имений крестьянских движимых и недвижимых, то Козельский предлагал оставить их в пользовании крестьян, без права продать и заложить недвижимые имения, но с условием, что крестьяне будут владеть ими сами потомственно, «без участия помещиков». Козельский предлагал отмежевать земли, находившиеся под крестьянской запашкой, и разбить их на участки, «чтобы мужики, почитая те земли за собственный свой удел, основательнее обзаводиться и постояннее жить могли». Таким образом, по проекту Козельского, крестьяне должны были получить земли в неотъемлемое владение за умеренные повинности. Нельзя не сказать, что при тогдашних условиях предложения Козельского были самыми практичными.

Все эти заявления Коробьина и его единомышленников вызвали целую бурю протестов со стороны дворянских депутатов. Коробьин и другие ораторы подверглись потоку личных нападок и оскорблений. Дело, однако, не ограничилось одной личной перебранкой. Противники Коробьина и его единомышленников высказали целый ряд принципиальных возражений, причем некоторые из них заслуживают внимания. Приходится признать, что так называемые «крепостники» очень много своими доводами содействовали разъяснению вопроса по существу, так что действительно можно сказать: из столкновения противоположных мнений родится истина.

Коробьин указывал на побеги крепостных как на следствие чрезмерного их обременения работами и поборами в пользу помещика. На это консерваторы отвечали, что это неправда, так как бегут не одни крепостные, а также государственные, дворцовые и экономические крестьяне, бегут даже церковники от своих церквей и купцы; значит, бегство крестьян происходит не от одного угнетения крестьян помещиками, а от развращения нравов, лености и нерачения в работе. В этом, конечно, была доля правды. М.М. Щербатов говорил: «Кроме угнетения крестьян, есть еще чисто физические причины их побегов»; он указывал на обширность России, на разнообразие климатов, которых он насчитывал восемь (в этом случае Щербатову нельзя отказать в наблюдательности; стремление расползаться по обширной равнине — давнишнее свойство русского народа), на разницу в плодородии, на рекрутские наборы и на «непостоянство, леность и худые нравы своих крестьян».

Затем дворяне отрицали самый факт экономического угнетения крестьян помещиками. «Помещики, — говорили они, — не только не разоряют своих крестьян, но, напротив, по случаю нынешних неурожаев, кормят их, снабжают домашним скотом и платят за них подати, одним словом, пекутся об них, как об детях».

Движимым имуществом, по словам дворянских депутатов, крестьяне распоряжаются совершенно свободно. «Они, — говорил Щербатов, — имеют полное право собственности, правда, не утвержденное законом, но, можно сказать, еще сильнейшее, так как оно основано на общем умствовании и взаимной пользе».

Ораторы не ограничились одной защитой крепостного права, но подвергли критике предложения Коробьина и его единомышленников. Последние требовали определения размеров повинностей; консерваторы указывали им на невозможность исполнить это вследствие крайнего разнообразия местных условий. Это замечание было справедливо, поскольку оно было направлено против единообразия в установлении податей; при определении повинностей, конечно, необходимо было принимать в соображение экономические условия различных местностей. Затем консерваторы справедливо указывали, что нельзя крестьянину обеспечить право собственности на движимое имение, оставляя в то же время его личность в полной зависимости от помещика. «Тщетно имя собственности растверживать, когда тело чье подвластно другому; имение его всегда тому же подвластно будет».

Коробьин и его единомышленники полагали, что крестьянину в случае произвола со стороны помещика нужно предоставить право жаловаться на их притеснения. Консерваторы возражали, что это только приведет к разрушению добрых отношений, увеличит количество судебных дел, которые отвратят крестьян от земледелия, поведет к бунтам и посягательствам на жизнь помещиков. В этих словах есть, конечно, доля правды, так как предложенная либералами мера в данном случае не была особенно удачной.

Особенно любопытны доводы, которые приводил князь М.М. Щербатов против предоставления крестьянам полной собственности на землю с правом ее отчуждения. По мнению Щербатова, помещики заботятся, чтобы крестьяне не страдали от недостатка или плохого качества земли, а с нарезкой земли эта забота прекратится и положение крестьян только ухудшится. Отдать крестьянам в собственность недвижимые имения — очень вредно для государства. Продавшие землю, не имея ни места для поселения, ни средств, принуждены будут или вовсе покинуть земледелие, или идти в батраки, то есть образуется сельский пролетариат. Таким образом, через получение мнимой собственности крестьяне лишатся действительной. Кроме того, предоставление крестьянам земли в собственность поведет к ее раздроблению, но хозяйство «не можно вести там, где крестьяне будут землю на лоскутья раздирать». От раздела земли произойдет новое неудобство — чересполосица, а она вызовет драки, убийства, перекосы, потравы и т. п. Как на пример консерваторы указывали на быт однодворцев.

Большинство депутатов консервативной партии, отвергая все предложения либералов, соглашались только на одну меру для улучшения положения крепостных — на отдачу под опеку всех владельцев, мучающих своих людей, и, кроме того, все соглашались на запрещение торговли людьми в розницу. Таким образом, вы видите, что и консервативная партия не безусловно была против улучшения быта крепостных крестьян, она шла на уступки, но эти уступки были очень незначительны.

Прения по поводу проекта прав благородных

Совершенно неожиданно для консервативной партии пришлось считаться и с предложением об освобождении крестьян. В половине 1768 года частная комиссия «о разборе родов государственных жителей» внесла проект прав благородных, где была помещена такая статья: «Благородные могут, если пожелают, право владения крепостных своих деревень переменить на право деревень свободных, но свободных деревень паки на право крепостных переменить уже не можно». Что это значило? Что разумела Комиссия под «свободными деревнями»? Под свободными деревнями подразумевались деревни, существовавшие в Малороссии, Финляндии и на некоторых островах Балтийского моря, крестьяне которых могли переходить с места на место, жаловаться на помещика, имели право собственности на движимое имущество, но земли получали от помещиков в пользование на несколько лет по соглашению, а по истечении срока господин мог согнать их с земли; значит, это были крестьяне-арендаторы. В проекте, таким образом, намечалось освобождение крестьян без земли, с заменой их юридической зависимости от помещиков зависимостью экономической. Превращение крепостных крестьян в арендаторов проект предлагал проводить постепенно, именно — изданием закона, который запрещал бы наследование крепостных деревень и устанавливал бы, что дворяне могут завещать только свободные деревни. Значит, если бы помещик захотел отказать кому-либо свое поместье по своей смерти, он должен был бы освободить своих крестьян. Для поощрения дворян к обращению крепостных деревень в свободные комиссия предлагала издать закон, в силу которого можно было бы покупать и продавать свободные деревни беспошлинно.

При обсуждении этого проекта в Общем собрании произошла целая буря. Особенно горячо возражал идеолог дворянского сословия ярославский депутат М.М. Щербатов. Он утверждал, что такое освобождение крестьян — дело ненужное и вредное. Крестьяне под властью помещиков становятся все богаче, как это и подтверждается жалобами в наказах от городов на то, что крестьяне своей торговлей вредят купеческому сословию. Тут была несомненная подтасовка фактов: были действительно зажиточные крестьяне, как, например, крестьяне графа Шереметева, которым, кстати сказать, принадлежал весь Охотный ряд, но они были исключением. «Освобождение, — говорил Щербатов, — разорвет цепь, связующую помещиков с их крестьянами»; от этого пострадает нравственность крепостных, начнутся разбег, воровство, недоимки в государственных сборах, ухудшение земледелия, запустение фабрик и заводов. «Еще российский народ, — продолжает Щербатов, — требует во многом просвещения, которого ни от кого иного, как от своих господ, крестьяне получить не могут, и, следственно, если бы возможно было без утеснения, надлежало бы стеснить сей союз, их взаимно связующий, а не клониться его прервать». «Единое имя свободы не произведет ли умствование неподданства, до самой крайности доведенного?» Освобожденные крестьяне всегда будут подозревать своих господ, что они меру власти своей превосходят. Щербатов указывал также, что освобождение одной деревни и оставление другой в крепостном праве будет служить причиной возбуждения крестьян и вызовет мятежи. В этом указании нельзя не признать правоты ярославского депутата. С этим мнением согласились 33 депутата и в том числе 3 от черносошных крестьян. Когда Татищев стал говорить, что государыня «разум вольности в нас во всех вселить хочет, за что мы ее должны превозносить и прославлять», что хлебопашеству не повредит, если дворянин будет иметь крестьян подданными, а не рабами, Щербатов, придерживаясь учения о влиянии климата на нравы, говорил, что «при холодном климате России земледельца необходимо понуждать; правительство же за такой пространной монархией усмотреть не может; ныне же дворяне, владея своими деревнями, лучший присмотр делают». Так Щербатов предвосхитил мысль, высказанную потом императором Павлом, указывавшим на то, что в его государстве каждый помещик — полицмейстер. «Если бы государыне, — возражал Щербатов, — угодно было хлебопашцев сделать вольными, то она бы в другой главе Наказа о том написать изволила». Мы знаем, что Екатерина и соизволила написать, но написанное было вычеркнуто цензорами. Обе стороны остались при своем мнении.

Крестьянский вопрос в частных комиссиях

В общих заседаниях дело и ограничилось этими спорами. Никаких постановлений по этому вопросу вынесено не было, и голосований не происходило. Общая комиссия дожидалась проектов частной комиссии, которая должна была затронуть крестьянский вопрос о разборе родов государственных жителей. Осенью 1770 года эта комиссия после того, как кончились уже заседания общего собрания, представила проект по крестьянскому вопросу. Мы и рассмотрим содержание этого проекта.

В отделе о личных правах крестьян комиссия пошла навстречу желанию императрицы, выраженному в Большом наказе, и постановила, что крепостные крестьяне должны судиться в учрежденном помещиком суде из их же собратьев. Если разбираемое дело касалось только крестьян одного помещика, то в случае недовольства его постановлением дело должно было решаться помещиком; но если дело касалось крестьян разных владельцев, решение крестьянского суда и суда помещика можно было обжаловать в земском суде. По уголовным делам крестьяне должны были подлежать ведению правительственных учреждений. Вот одно улучшение в быте крепостных крестьян, которое проектировалось комиссией. Вторая статья касалась вопроса о наказаниях. Проект признает за помещиками право наказывать крестьян за непослушание, но в то же время указывает, что помещики «не имеют права жестоко их наказывать», но должны «наблюдать умеренность, чтобы тем наказанием не повредить членам и не лишить жизни». Третья статья говорит, что помещики при продаже своих крестьян не могут разлучать мужа с женой и родителей с малолетними детьми менее семи лет. Наконец, последняя статья о личных правах крепостных говорит, что «крепостные крестьяне, когда от своих помещиков будут претерпевать тиранство, или помещики будут у крестьян отнимать беззаконно собственное их имение, от чего они совершенно разорены быть могут, имеют право защищены быть в учрежденных местах», то есть комиссия проектировала дать крестьянам право жаловаться на притеснения помещиков. Некоторые, в общем несущественные постановления сделала комиссия и касательно имущественных прав крестьян. Проект этой комиссии, собственно говоря, санкционировал то, что фактически существовало, но его нельзя не признать шагом вперед, так как он хотел законодательным путем ограничить крепостное право.

Кроме комиссии о разборе родов государственные жителей крестьянский вопрос был затронут и в некоторых других частных комиссиях, именно в комиссии об имениях и в комиссии о земледелии.

В комиссии об имениях, по свидетельству ее члена Гадебуша, «много толковали о свободе крестьян и о крепостном праве». Но единственное, что сделала эта комиссия, заключалось в том, что по ее настоянию другая частная комиссия — «о разных постановлениях, касающихся до лиц», внесла статью об опеке над жестокими помещиками. По проекту этой комиссии о личных правах граждан опека устанавливалась следующим образом — когда судебному учреждению сделается известным, что какой-либо владелец бесчеловечно обращается со своими крестьянами, то оно должно через особых комиссаров собрать о нем сведения и потом потребовать его к суду. Если помещик принесет извинение, то суд не назначает над ним опеки, а, сделав ему увещание, дозволяет самому управлять имением, наблюдая, как он исполняет свое обещание, и только неисправившегося отдает под опеку. Если же помещик в суде во всем запрется, то его имение следует тотчас отдать под опеку. При этом доносы крепостных крестьян на помещиков не принимались; привлечение помещика к суду зависело от человеколюбия соседей. Отданные под опеку имения должны были управляться опекунами, но доход шел сполна помещику. Это был лишний шанс к тому, чтобы из опеки ничего не вышло.

Комиссия о земледелии должна была определить размер крестьянских повинностей. За эту работу взялся член комиссии Титов, который и выработал целый законопроект, чрезвычайно любопытный как попытка разрешения крестьянского вопроса. Титов предлагал дать крестьянам такое количество земли, которое они могут обработать; сам он полагал, что один работник может обработать по 3 десятины в поле и скосить до 500 пудов сена; надел, таким образом, по мнению Титова, должен был равняться 9 десятинам. Такая величина надела объясняется тем, что, по проекту Титова, крестьяне, кроме барщины и поборов, должны были отдавать помещику треть своего урожая. Для барщины он предлагал один день в неделю летом и два — зимой. Чтобы можно было учесть урожай, крестьяне не делят землю на участки, а должны обрабатывать сообща; весь собираемый хлеб должен складываться в одно место; по выделению третьей части — помещику, пятидесятой — для бесприютных остальное делится по числу работников. Кроме этого, с крестьян собирают на помещика пятую часть от приплода скота, хмеля и сотканного холста. Титов предлагал и целый ряд других повинностей. Крестьяне должны были кормить помещичьих коров; за это они берут себе молоко и приплод, а помещику дают в год 20 фунтов масла с каждой коровы. В случае недостатка земли помещик мог переводить крестьян на оброк, но с тем, чтобы взималось не более 2 рублей 50 копеек с души (это обычный средний оброк того времени). Землю неисправных крестьян проект предлагал отдавать другим крестьянам, а их самих отдавать в работники к ним, чтобы помещик не терпел убытка.

Но все проекты были лишь благими пожеланиями; разрабатывая вопросы теоретически, комиссии не указывали практических мер к осуществлению своих предложений.

Что Екатерина получила в ответ на свои запросы

Довольно часто в литературе, так же и в учебной, повторялось мнение, что Екатерина не нашла в обществе, а особенно в дворянстве, сочувствия своим гуманным стремлениям, что дворянская среда была чересчур враждебна ее начинаниям, а потому она и оставила свою мысль об улучшении быта крепостных крестьян.

Но после того как мы познакомились с проектами и предложениями дворянских депутатов и с работами частных комиссий, приходится сказать, что это ходячее мнение нуждается в больших оговорках и ограничениях. Правда, мысль об уничтожении крепостного права вмешательством государственной власти не встретила сочувствия ни в проектах писателей, ни в речах депутатов, которые раздавались в комиссии; но все же и здесь вышли проекты добровольного освобождения крестьян от помещичьей власти при моральной поддержке государственной власти. Вы помните, как обстоял этот вопрос у Беарде де Лабея и что говорилось по этому поводу в комиссии: ведь они допускали постепенное освобождение крестьян; даже сам князь М.М. Щербатов находил возможным освобождать крестьян за деньги в том случае, если они должны были перейти к расточительным и жестоким наследникам.

Еще более сочувствия и поддержки встретили намерения Екатерины ограничить крепостное право и определить законом размеры повинностей крестьян. Почти все лица, обсуждавшие проекты, соглашались на запрещение торговли крестьянами в розницу и на другие ограничения. Все соглашались на принятие мер к обузданию жестоких помещиков, причем представлены были и проекты о необходимых мероприятиях в этом направлении. Затем, большое сочувствие в дворянской среде встретила мысль об обеспечении за крестьянами владения их движимым имуществом. Об этом говорилось во всех сочинениях, одобренных Вольным экономическим обществом, за это ратовали в комиссии Коробьин и его единомышленники, за это высказывалась комиссия по разбору родов государственных жителей. Ведь и консерваторы указывали на то, что у крестьян должно быть движимое имущество, они его признавали, не желали лишь санкционировать его и возражали не по существу, а с точки зрения тактики. Немало голосов раздалось и за земельное обеспечение крестьян. За него высказывались Беарде де Лабей, Поленов и Граслен в своих проектах, за него говорил в комиссии Козельский, его предлагал в своем проекте даже Титов. Идея законодательного определения размеров крестьянских повинностей нашла поборников и вызвала соответствующие детальные предположения в проектах, поданных в Вольное экономическое общество и в комиссии в лице Коробьина, Козельского и Титова. Нашла сочувствие и мысль об ограждении прав крепостных крестьян собственным независимым сословным и коронным судом. Об этом говорил Поленов и проект прав третьего рода людей. Эта мысль была высказана и в Наказе Екатерины.

Правда, в комиссии раздавалось немало голосов и против ограничения крепостного права, но ведь окончательного подсчета голосов в комиссии не производилось. Если бы даже большинство комиссий и оказалось против всяких ограничений, то это не имело бы никакого решающего значения для Екатерины. Важно было то, что Екатерина не оказалась одинокой, что она встретила сочувствие в значительной и притом лучшей части дворянства, а этого, как показывает пример Александра II, достаточно для самодержавного государя, чтобы провести свои реформы. Ясно, что мнение, будто Екатерина не встретила поддержки в обществе, нуждается в сильном ограничении.

Что сделала Екатерина в действительности для улучшения быта крестьян

Все освободительные мечты Екатерины свелись к изданию законов, которые полагали предел дальнейшему закрепощению свободных людей. В 1775 году 17 марта был издан манифест, который дозволял всем крестьянам, отпущенным от помещиков на волю, как ныне, так и впредь не записываться в оклад, а при ревизии заявлять, поступят ли они на службу или запишутся в мещане или в купцы. Сенатским указом 6 апреля того же года правительство в виде общей меры прямо запретило вольноотпущенным записываться в подушный оклад. Затем манифестом 28 июня 1777 года Екатерина уничтожила сбор с явки отпускных людей, которых освобождали помещики от крепостной зависимости. Наконец, указом 1783 года Екатерина вообще запретила впредь закрепощаться всем свободным людям.

Положив предел дальнейшему закрепощению, Екатерина не сделала ничего для того, чтобы содействовать освобождению закрепощенных людей. Правда, к мерам, освобождающим крестьян, можно отнести манифест 1777 года о невзимании явочных денег, но эта ничтожная мера не могла дать никаких ощутительных результатов.

Очень мало или почти ничего Екатерина не сделала и для ограничения торговли людьми, возмутительность которой осознана была самим дворянством. В 1766 году состоялось запрещение совершать купчие на крепостных за три месяца до рекрутского набора; этим запрещением имелось в виду ограничить продажу крепостных в рекруты; но этот закон легко можно было обойти; можно было покупать и продавать крестьян в рекруты ранее, чем за три месяца до набора; наконец, в законе не запрещалось брать крестьян в рекруты за долги, как обыкновенно и поступали. Указ 5 августа 1771 года запрещал продавать крестьян с молотка на аукционах. Смысл закона был ясен, но в 1792 году было разъяснено, что указ запрещает продавать крестьян с молотка, но ничего не говорилось о продаже с аукциона.

Никаких других ограничений, хотя бы тех, которых желала комиссия по разбору родов государственных жителей, Екатериной сделано не было, и торговля людьми продолжала развиваться; крепостных продавали на рынках; нередки были и такие объявления в газетах: «Продаются портной, башмачник, повар, венской прочной работы коляска и выездная лошадь», или «Продается девка и молодая лошадь, видеть можно их там-то», или «Продаются 4 пары гончих кобелей, 15 щенков и две девки, цена такая-то». Цена крепостного равнялась в то время 70— 100 рублей за душу при продаже имения, а в одиночку увеличивалась или уменьшалась, смотря по его личным качествам. В 1766 году за рекрута платили 120 рублей, а через 20 лет цена доходила до 300 рублей. Ремесленники и артисты стоили от 300 рублей, а актрисы — несколько тысяч, прислуга 50–80 рублей и дороже; дети — от 3 до 20 рублей.

Екатерина не только не ограничивала торговлю людьми, но даже содействовала ее развитию. Указом 1779 года она предписала Сенату принимать рекрутов от помещиков во всякое время для зачета их за будущих. То есть Екатерина в 1779 году фактически разрешила то, что запрещала в 1766 году.

Мы видели, что все дворяне соглашались на учреждение опеки над помещиками, мучающими своих крестьян. В 1767 году Екатерина запретила крестьянам подавать жалобы на помещиков, а по Учреждениям 1775 года возложила на наместников обязанность пресекать мотовство, тиранство и жестокость помещиков. Но наместники, в сущности, не имели никаких средств следить за жестокими проявлениями помещичьей власти.

Затем были попытки смягчить наказания, налагаемые помещиками на крестьян. В 1773 году, после доклада Сената о частой ссылке помещиками крестьян в Сибирь, Екатерина велела ее приостановить, но через полтора года вновь разрешила ее. В 1772 году был издан указ о недопущении крепостных к прошению милостыни и в 1782 году — о запрещении помещикам отпускать на свободу таких крепостных, которые не могли прокормить себя по болезни или старости.

Вот и все, что сделала Екатерина для осуществления своих гуманных стремлений: сделала она меньше по сравнению даже с тем, что указало ей общество в лице депутатов комиссии 1767 года. Екатерина не издала никаких законов, которые облегчали бы положение крепостных крестьян, не выработала никаких серьезных гарантий личных и имущественных прав крепостных, не определила отношений между владельцами и их крестьянами. Разрешение всех этих задач она оставила в наследство своему сыну Павлу I и внукам — Александру I и Николаю I. Павел I и его сыновья как бы выполняли то, что предстояло сделать Екатерине и чего она не сделала. Правда, меры, принимаемые этими государями относительно крестьян, не были разрешением крестьянского вопроса, так как его могло разрешить только полное уничтожение его; но попытки этих государей были исторически необходимы, так как прежде чем дойти до 19 февраля 1861 года, надо было убедиться на деле в бесполезности одних улучшений. Екатерина, не сделав этих попыток, отодвинула на полвека упразднение крепостного права.

Причины неудач Екатерины в крестьянском вопросе

Обыкновенно указывают на пугачевский бунт как на первую и начальную причину охлаждения Екатерины к крестьянскому вопросу.

Известно, что пугачевский бунт, в котором большое участие принимали крепостные крестьяне, был прежде всего движением анти-дворянским. Главной его целью было «истребление проклятого рода дворянского, который не насытился крестьянами в России, но природные казачьи войска подчинить себе желает и истребить казачий род». «Всему миру известно, — писалось в одной прокламации, — сколь российские дворяне обладают крестьянами и, хотя в Законе Божием сказано, что с крестьянами надо обходиться как с детьми, они обращаются с ними хуже, чем с собаками своими». В Саратове Пугачев сказал толпе: «Я вам законный император. Жена моя увлеклась на сторону дворян, и я поклялся перед Богом истребить всех их до единого. Они склонили ее, чтобы всех вас отдать им в рабство, но я этому воспротивился, и они вознегодовали на меня, подослали убийц, но Бог спас меня». Движение, таким образом, направлялось против правительства и Екатерины. В своем манифесте от 31 июля 1774 года Пугачев жаловал «всех находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков вольностью и свободой вечно казаками», не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, жаловал им помещичьи «земли, луга, леса, выгоны, сенные покосы, соленые озера, без покупки и без оброку». В конце концов движение приняло антигосударственный характер, грозило всему установившемуся общественному порядку. Общая опасность сблизила Екатерину с дворянством, и Екатерина торжественно манифестировала этот факт. Когда, по вызову Бибикова, казанское дворянство решило выставить корпус для борьбы с мятежниками, Екатерина велела передать им, что она чрезвычайно довольна их пожертвованием, и «яко помещица той губернии», то приказала поставить в дворянский корпус рекрутов с дворцовых волостей.

Но из этого сближения нельзя заключить, что Екатерина охладела к крестьянскому вопросу, что она подпала под ту реакцию, которая распространилась среди дворян после пугачевского бунта. Не надо забывать, что мы имеем дело с человеком, который был на голову выше окружающих современников. У нас есть доказательства, что Екатерина не поддалась естественной реакции, что пугачевский бунт не отвлек ее от мысли об улучшении быта крепостных крестьян.

После усмирения бунта Сенат предлагал жестоко расправиться с его участниками, одинаково наказывая смертью как активных участников мятежа, так и тех крестьян, которые не защищали своих помещиков. Екатерина, возражая Сенату, доказывала, что если за жизнь одного помещика истреблять целую деревню, то возникнет новый и еще более ужасный бунт; она предлагала гуманное отношение к крестьянам, говоря, что, если не уменьшить жестокостей, то они против нашей воли восстанут и рано или поздно возьмут себе свободу.

На этом настаивали и некоторые сановники; к числу их принадлежал и новгородский губернатор Сиверс. В 1775 году он напомнил императрице, что весьма значительная часть ее подданных, именно крепостные крестьяне, «лишены ее милостей». «Я позволю себе сказать, — писал он, — что неограниченное рабство погубит государство, и мне кажется, я не ошибаюсь, считая невыносимое рабское иго главной причиной волнений от Оренбурга до Казани и на нижнем течении Волги. Я знаю, что это щекотливый вопрос; мы недавно видели это в Богемии; но пусть Ваше Величество ограничит чрезмерную власть помещика, пусть, по крайней мере, господин не будет иметь права без судебного разбирательства наказывать людей своих кнутом (что почти равносильно смертной казни), установите, чтобы крепостной, семья которого состоит из двух или трех душ мужского пола, мог выкупиться за 500 руб.» и т. д.

Екатерина охотно слушала подобные предложения, до конца 1770-х годов не оставляла намерения ограничить крепостное право и беседовала об этом со своими приближенными. Так как намерения императрицы были известны, то и в это время продолжали составляться проекты, которые бы облегчили осуществление этих намерений.

От 1778–1780 годов до нас дошел проект, который прямо указывает, что «Высочайшее Ее Императорского Величества соизволение состоит в том: найти средства к уравнению владельцев и крестьян, к пресечению налагаемые одними излишних податей и работ и происходящих через то от других непослушаний». Таким образом, самый проект указывает, что благие намерения Екатерины к тому времени еще не иссякли. Автор проекта предлагает, чтобы крестьянин три дня в неделю работал на себя, три дня на помещика, а по воскресеньям и праздникам был бы свободен. В воскресные и праздничные дни крестьяне должны работать только на легких работах. Настоящими работниками должны считаться люди от 15 до 60 лет, но стариков, по мнению автора проекта, можно заставить сторожить огороды и сады, пасти птиц, а детей — собирать ягоды, грибы и т. п. Касаясь вопроса о земельном обеспечении крестьян, автор полагает, что на тягло нужно дать две десятины в поле пахотной земли и некоторое количество на сенокос. Там, где не хватит такого количества земли, автор предлагает делить землю пополам между помещиком и крестьянами, но, во всяком случае, на одно тягло давать не меньше одной десятины в поле. Автор проекта, бывший, очевидно, землевладельцем в местности, близкой к Петербургу, предлагал, сверх барщинных работ, собирать с крестьян пятую часть хлеба и других продуктов, «по введенному издавна в Новгородской и Псковской губерниях обыкновению». Радикальных перемен проект не предлагал, но он важен как показатель, что мысль об улучшении быта крепостных крестьян не угасла, она, так сказать, все еще тлела.

Расположением Екатерины к улучшению быта крепостных крестьян объясняются и некоторые попытки практического характера, предпринятые дворянством по собственной инициативе. В 1780 году ораниенбаумские и ямбургские дворяне выработали особое «мнение» по части точного определения повинностей крестьян, которое и было представлено императрице. Дворяне предлагали следующий размер барщины: с 1 апреля по 1 октября с каждого тягла работает на господ по три дня в неделю конный или пеший работник, смотря по тому, что будет нужно. Баба ходит на барщину в апреле и мае по два дня в неделю, а с июня по октябрь — по три дня. Осенью и зимой как крестьяне, так и их жены работают на господина по два дня в неделю; у кого есть дочери, то с тех пор, как им минет 18 лет, начинают ходить на барщину по два дня в неделю круглый год. Дворяне решили накладывать тягла на холостых с 17 лет, а на женатых — с момента женитьбы: снимать тягла в 60 лет, а также с неизлечимо больных и изувечивших себя. Кроме барщины, дворяне постановили брать пятую часть хлеба, хмеля, конопли и капусты, что было обычным в этой местности.

Хотя, таким образом, несомненно, что мысль об улучшении быта крепостных крестьян не умирала, но время шло, а никаких мер в пользу крепостных не предпринималось. Еще в половине 1780-х годов Екатерина задавалась крестьянским вопросом. Граф Блудов предлагал ей издать закон, по которому бы дети крепостных крестьян, родившихся после 1785 года, становились свободными. Но проект этот так и остался проектом.

В половине 1780-х годов замерли последние мечты Екатерины об облегчении участи крепостных крестьян, и она окончательно примирилась с существовавшим порядком и даже сделалась его охранительницей. Объяснение этому нужно искать не в отдельных событиях, а в общем стечении всех событий и обстоятельств царствования Екатерины и в личных свойствах этой замечательной женщины. Энергичная, самоуверенная по природе, вдохновляемая в том же направлении западными авторами, твердившими, что мудрый законодатель все может сделать, Екатерина, вступив на престол, принялась за переустройство русской жизни во всех отношениях и притом сразу. Сначала она взяла на себя только одно общее руководство, принципиальное направление реформ, а разработку реформ поручила самому обществу в лице его выборных. Мы видели, что это ее намерение не удалось отчасти по ее вине, а отчасти по неподготовленности общества. Но неудача не остановила Екатерину: убедившись, что люди проникнуты духом партий (то есть защищают только классовые интересы), что только она одна стремится к общему благу, Екатерина лично принялась за дело реформ, за выработку законов. Эта работа, как мы видели, у нее не спорилась. В 1775 году вышло из-под ее пера «Учреждение о губерниях», и только через десять лет Екатерина была в состоянии выпустить жалованные грамоты дворянству и городам. Эти грамоты написаны были самой Екатериной. Я обращаю ваше внимание на факт личного авторства императрицы, чтобы показать, что Екатерина слишком много взяла на себя и, благодаря этому, не достигла того, к чему стремилась.

Но, кроме личного участия в законодательстве, Екатерине мешали и другие события и занятия. С 1768 года она вступила в войны с Турцией, Польшей и Швецией, повела сложную в тонкую дипломатическую игру с Австрией, Пруссией и Англией, отстаивая интересы России. Внешняя политика часто всецело поглощала внимание Екатерины. В 1794 году Екатерина писала, что раньше случалось, что в несколько дней к ней приходило столько почты, и курьеры натаскивали столько бумаг, что они едва умещались на десяти столах. С течением времени Екатерина увлеклась внешней политикой гораздо более, чем внутренним благоустройством государства. В области внешней политики, естественно, она получала более видимые и осязательные результаты: ведь результаты внутренней политики сказываются только впоследствии. Правда, Екатерина проповедовала, что дела нужно совершать не из-за благодарности, а по внутреннему убеждению в их благе и с расчетом, что их оценят потомки; но это были только красивые и благородные слова. Екатерина была живым человеком, падким на всякие соблазны, и ее честолюбие, переходившее сплошь и рядом в тщеславие, не могло довольствоваться только одним одобрением философов и надеждой на признание потомков. Екатерине нужны были похвалы, рукоплескания толпы, и ими она упивалась не меньше, чем лестью философов и писателей. Победы и завоевания давали Екатерине большую честь и славу у современников, и неудивительно, если она пристрастилась к ним, стала строить всевозможные планы возвышения России на степень первостепенной державы, мечтала об окончательном истреблении внешних врагов. Справедливость требует, однако, добавить, что наряду с честолюбивыми мотивами действовали в Екатерине и ясное сознание народных интересов, и патриотическое чувство государыни, вполне сроднившейся со своей страной. Но как бы то ни было, внешняя политика поглотила внимание и время Екатерины, ей мало приходилось думать об улучшении быта крепостных крестьян.

Огромное количество времени у Екатерины уходило на чтение, которым она занималась по выработавшейся привычке, по потребности управительницы и законодательницы и по тщеславному желанию не отставать от века, а быть в курсе современной мысли и науки. Екатерина читала сказки, романы, драмы и серьезные книги. Она читала и Блексона, и Ричардсона, и Сервантеса, а особенно любила исторические сочинения: она штудировала «Историю Австрийского дома» Жиркура, мемуары о Карле XII, посмертные сочинения Фридриха II, секретную историю Берлинского двора и т. д. С большим удовольствием Екатерина читала «Эпохи природы» Бюффона; она сравнивала его с Ньютоном и красноречиво описывала, какое освежающее впечатление производила на нее эта книга. С Бюффоном Екатерина была в переписке, спрашивала его по разным интересовавшим ее вопросам, послала ему целую шкатулку с медалями, меха и собрание древностей, привезенных из Сибири.

Это чтение не было пассивным: Екатерина перерабатывала читаемое, делала из него извлечения, иногда дополняла автора, так что ее чтение часто переходило в литературную работу. Так, например, читая «Дон-Кихота» Сервантеса, Екатерина отметила все поговорки и пословицы, встречающиеся в нем, и выписала их; читая жизнеописания Плутарха, она составила примечания к биографии Кориолана. В оставшейся после Екатерины библиотеке можно найти самые разнообразные сочинения. Но Екатерина осталась глуха к романтической литературе: она не читала ни Лессинга, ни Шиллера, ни Гёте: очевидно, она по складу своего ума была дочерью XVIII века и не могла интересоваться этими произведениями.

Много времени Екатерина уделяла и своим литературным занятиям: писательство сделалось ее страстью. Однажды в разговоре со своим секретарем Екатерина сказала, что, не написав чего-нибудь, нельзя прожить и одного дня. Из написанного ей можно составить целую библиотеку. Екатерина писала учебники, сказки, в 1769 году и в 1770 году была негласным редактором журнала «Всякая всячина», а в 1780-х годах принимала деятельное участие в журнале «Быль и небылицы», который издавался княгиней Дашковой; она помещала в нем заметки о нравах и смешных сторонах жизни. Екатерина не прочь была действовать сочинениями на умоначертания общества. Видное место среди сочинений Екатерины занимают ее драматические произведения. Некоторые из них можно считать очень удачными.

В своей комедии «О время!» Екатерина выступает против крепостного права. Главная героиня комедии г-жа Ханжихина проводит день так: после молитвы чешет свою кошечку и поет «Блажен человек, иже и скоты милует». И в то же время «нас милует, — рассказывает ее девушка, — иную жалует пощечинами, иную тростью»; затем она идет к заутрене и там то бранит своих крепостных, то шепчет молитвы, то посылает кого-нибудь на конюшню пороть.

В некоторых своих произведениях Екатерина описывает тех лиц, с которыми ей приходилось сталкиваться во внешней политике. Так, например, в опере «Горе-богатырь» она выставляет шведского короля Густава III; а драма «Олег» представляет собой иллюстрацию турецкой войны и описание подвигов ее любимца Орлова.

Некоторые из произведений Екатерины ставились в Большом театре, а другие давались в Эрмитаже.

Часто Екатерине приходилось выступать с пером в руках, чтобы защитить русское правительство и его действия и честь империи. Манифесты и многие законы она писала сама. Когда французский писатель аббат Шапп д’Отрош выпустил книгу «Путешествие в Сибирь» (Voyage en Sibérie), где ругал Россию и русские порядки, то в ответ ему Екатерина сейчас же написала целую книгу «Противоядие, или Исследование о пакостной книге Voyage en Sibérie».

Не чужда была Екатерина и историографических занятий: она умерла за составлением русской истории.

Еще в молодости Екатерина занималась русской историей: делала выписки из летописей, собирала рукописи и исторические материалы; ей обязана своим появлением в свет «Древняя российская библиотека», первое собрание исторических актов и документов. Затем Екатерина снаряжала ученые экспедиции Палласова, Вельяминова, Лепехина, которые дали богатый материал по этнографии и археологии. По ее желанию князь М.М. Щербатов написал свой огромнейший труд «История России», а Голиков собрал богатый материал по истории Петра Великого. С 1783 года Екатерина лично принялась за писание русской истории. К этому деду она подошла таким образом: внимательно следя за воспитанием своих внуков, она нашла, что нет учебника русской истории, и решила составить его, а затем перешла к сочинению полной истории России.

В 1793 году Екатерина писала Гримму: «Я ничего не читаю, кроме относящегося к XIII веку российской истории». Два года спустя Екатерина писала тому же Гримму: «У меня все был недостаток времени благодаря делам; я читаю летописи и пишу. Вот какая страсть! Я знаю, что никто не будет читать моего труда, кроме двух педантов, но я очень довольна, что написала историю лучше всех, кто брался за эту работу. Я тружусь точно за деньги, так стараюсь; кладу в дело весь свой ум и на каждой странице восклицаю: ах, как это хорошо, мило, восхитительно! Но об этом, разумеется, я никому, кроме вас, не говорю. Вы понимаете, как приятно разбираться в сведениях о Рюрике, Дмитрии Донском и других; я люблю их до безумия». В 1796 году Екатерина писала, что через год надеется кончить свой огромнейший труд по русской истории. Но судьба не соблаговолила ей на окончание: Екатерина умерла раньше, чем успела поставить последнюю точку.

Живая и общительная, Екатерина II не могла заниматься про себя, в одиночку, она чувствовала потребность обмена мнениями и поэтому вела переписку по интересовавшим ее вопросам с огромным количеством лиц. Письма ее составляют несколько томов. Между ее корреспондентами видное место занимают Фридрих II, Иосиф II, Вольтер, барон Гримм, Дидро, Д’Аламбер, Потемкин, Олсуфьев, Чернышев, Штакельберг и многие другие лица. Екатерина писала на русском, немецком, но чаще всего на французском языке. Переписка с Гриммом — самая обширная; она продолжалась более 20 лет. Екатерина думала, что никто не может так ее понять и оценить ее идеи, как Гримм. Беседы с Гриммом сделались для нее потребностью. Письма Екатерины к Гримму носят характер дневника и представляют интерес для изучения ее личной жизни.

Из всего сказанного очевидно, как занята была императрица. Надо сказать, что она вела замечательно правильный образ жизни. Вставая в 6 часов, Екатерина два часа посвящала чтению и письму, а затем занималась делами и слушала доклады. Около 12 часов Екатерина обедала, а после обеда приказывала читать вслух, а сама садилась в кресла и занималась рукоделием; затем опять переходила к государственным делам, а по вечерам развлекалась игрой в карты, на бильярде или же смотрела драматические представления. Ложилась спать очень рано. Этот порядок Екатерина не прерывала и во время путешествий. Тогда она ухитрялась просматривать и снабжать примечаниями законопроекты, читала серьезные сочинения, писала, беседовала и т. д. Так, например, во время путешествия по Волге в 1767 году Екатерина ухитрилась изучить и перевести сочинения Марманделя, тогда же занималась внешней политикой, забавлялась шутками и играми и т. д.

Но как ни умела Екатерина выбирать время для своих литературных занятий, она постоянно жаловалась на его недостаток, говорила, что не может располагать минутой свободного времени. Очевидно, что Екатерина сделалась жертвой своего темперамента, своей отзывчивости, любознательности и энциклопедизма. Она не сумела ввести свою деятельность в определенные рамки, установить план в расходовании умственных и нравственных сил — попросту сказать, разбросалась. Екатерина сама признавалась в своем отвращении к систематике, говорила, что она порождает упрямство, нетерпимость, сухость и педантизм. Но Екатерина не понимала, к чему приводит отсутствие ненавистной ей систематики; оно ведет к тому, что люди делают не то, что нужней, а то, что легче и интереснее. Наиболее же трудные и сложные дела откладывают на неопределенное время и в конце концов совсем забывают о них. Так и случилось у Екатерины с крестьянским вопросом.

Из всех законодательных задач Екатерина, как мы видели, выполнила прежде всего наиболее легкую — именно по организации управления. Легкой эта задача была потому, что у Екатерины был уже некоторый опыт и определенное, довольно единодушное желание общества. Здесь ничто не представляло затруднений, и новые «Учреждения о губерниях» раньше всего вошли в жизнь. С гораздо большим трудом пришлось считаться при определении прав и обязанностей сословий, так как приходилось наталкиваться на противоречивые стремления различных сословных групп; и мы видели, что Екатерина смогла это сделать только десять лет спустя и то не вполне; она дала жалованные грамоты дворянству и городам, но не дала жалованной грамоты сельскому люду, хотя имела в виду дать грамоту свободным крестьянам. Еще труднее был крестьянский вопрос. Екатерина сама писала: «Крестьянский вопрос очень труден, где не начнешь трогать, нигде не поддается». Неудивительно поэтому, что Екатерина откладывала со дня на день разрешение этого вопроса; она делала это тем спокойнее, что со всех сторон ей твердили, что с этим делом не надо торопиться, что нужна осмотрительность и осторожность. Такой совет давал Екатерине Поленов, искренно желавший счастья крестьянам, то же самое слышала она и от западных писателей. Вот, например, что писал Руссо в «Размышлениях об управлении Польши»: «Освобождение крестьян в Польше великое и прекрасное дело, но смелое и опасное, и за него не следует браться опрометчиво. Необходимо сделать их сначала достойными свободы. Нельзя освобождать тело ранее души». Вот что слышала Екатерина с Запада. Ведь она с большим правом могла применить эти слова социального мудреца и к России.

По всякая нерешительность, раз она становится длительной, в конце концов превращается в охранение status quo. Так и случилось с Екатериной. Не решаясь издать сельский закон, со дня на день откладывая его, Екатерина все более и более примирялась с существовавшим порядком, а отсюда легко было перейти и к защите этого порядка. Вообще надо сказать, что Екатерина, несмотря на свои гуманные стремления, всегда была готова защищать существовавший в России порядок, если только как-нибудь задевалось ее личное самолюбие. Екатерина хотела проводить реформы только по собственной инициативе, хотела быть всегда умнее всех, благосклонно слушала тех, кто подпевал ей и говорил с улыбкой на устах, но не любила слушать тех, кто говорил самостоятельно. Упаси Бог, если бы кто, помимо нее самой, указал на какой-нибудь недостаток, хотя сама она и сознавала его.

В 1768 году, когда Екатерина всего решительнее была настроена против крепостного права, появилась известная нам уже книга аббата Шапп д’Отурош — «Путешествие в Сибирь». Тут в мрачных красках описывалась нищета, бедственное и угнетенное положение русских крестьян. Казалось, он пишет о том, что сознавала и Екатерина, но она в своем ответе резко заявляла: «Мнимая нищета в России не существует; русские крестьяне во сто раз счастливее и достаточнее, чем ваши французские; они знают, сколько и за что они платят; между тем у вас есть провинции, где крестьяне питаются каштанами и не знают даже числа всех повинностей, которые лежат на них». Аббат Шапп д’Отрош указывал на дурное обращение с прислугой. Екатерина отвечала: «Хорошее или дурное обращение с домашней прислугой гораздо более зависит от хорошей или дурной нравственности господ, чем от законов страны, но наши нравы не ухудшаются». Один раз Дидро задал Екатерине неосторожный вопрос: какие отношения существуют между владельцами и рабами в России? На это Екатерина ему строго отвечала: «Не существует никаких условий между владетелями и крестьянами, но каждый хозяин, имеющий здравый смысл, побережет свою корову, чтобы она лучше доилась. Когда нет закона, то в ту же самую минуту начинает действовать естественное право, и часто от этого порядки в делах идут не хуже, ибо тогда вещи текут сообразно существу своему и совершенно естественно». Это было писано в 1773 году; в самый разгар пугачевского бунта Екатерина отрицала угнетение крестьян в России.

Екатерина имела софистический ум, который мог обманывать ее саму, найти всему оправдание и усыпить совесть. К началу 1780-х годов Екатерина стала примиряться с существованием крепостного права; на это указывает и прикрепление малороссийских крестьян.

Глава тринадцатая

Прикрепление крестьян в Малороссии

Надо сказать, что в исторической литературе по поводу прикрепления крестьян в Малороссии существуют некоторые разногласия. Малороссийские, особенно украинские, историки приписывают это прикрепление крестьян господству великороссиян над Малороссией. Указывают, что Малороссия была страной вольности, и только тогда, когда она была связана с Великороссией, пошли всяческие угнетения, в том числе и прикрепление крестьян. Но это соображение историков рушится, потому что в настоящее время достоверно известно, как утверждалось крепостное право в Малороссии. Оказывается, что это был процесс внутреннего характера, начавшийся раньше и только закончившийся в царствование Екатерины. Еще в 1730-х годах казацкая старшина начинает подавать гетману просьбы о запрещении переходов крестьян; великороссийские чины действуют подобно тому, как действовали землевладельцы в XVII веке; они укрепляют малороссиян в вечное холопство, берут на них крепости, женят на своих крепостных. По просьбе старшины генеральная войсковая канцелярия в 1739 году воспрещает переходы, но Елизавета Петровна по настоянию Разумовского восстанавливает свободу перехода крестьян в Малороссии и запрещает великороссийским чинам укреплять за собой малороссиян. Но казацкая старшина неустанно стремится к закрепощению крестьян. В 1763 году, на другой год царствования Екатерины, гетман со всем малороссийским шляхетством подал челобитную, в которой просил: 1) «самовольный малороссийских мужиков переход в силу прав малороссийских навсегда пресечь; 2) о перешедших в слободские полки и великороссийские слободы приказать учинить публикацию, чтобы они на прежние свои жилища в положенный срок возвратились, а ежели не возвратятся, то чтоб вольно было всякому помещику своего мужика, отыскав, взять и пожилые деньги за оного доправить; 3) перешедшим от малороссийских помещиков к другим малороссийским же помещикам мужикам, понеже тот вольный переход делали они с дозволения, указать остаться навсегда на тех местах, где ныне находятся; 4) запретить впредь мужикам записываться в казаки». Кроме этого, малороссийское шляхетство просило «раскольников, поселившихся на землях малороссийского шляхетства, отдать в подданство тех земель помещикам, чтобы они, по примеру других малороссийских мужиков, помещичьи работы исправляли». Вот каковы были желания малороссийских помещиков. Но Екатерина не отменила перехода крестьян, а обставила его известными формальностями. После уничтожения гетманства в Малороссии, при вступлении Румянцева в должность генерал-губернатора края, императрица дала ему секретное наставление, в котором рекомендовала, чтобы «весьма вредные, как владельцам, так и самим посполитым людям, с места на место переходы» были оставлены. Надо сказать, что перед этим Екатерина получила «Записки о Малой России» Теплова, в которых он указывал на вред, который, по его мнению, приносят вольные переходы крестьян. Но Екатерина не решилась все-таки издать прямо запретительного закона. В 1766 году Румянцев сделал императрице представление, в котором предлагал, чтобы «от сего времени никого более в казаки не писать, а кто по нынешней генеральной в Малой России описи, к окончанию приводимой, где как найден будет, тому там уже и быть вечно». В малороссийском шляхетском наказе, привезенном в Комиссию по составлению нового Уложения, встречается ходатайство о запрещении вольного перехода крестьян. И вот Екатерина, вняв советам Румянцева, указом 1783 года приравняла малороссийских крестьян к великорусским. Это показывает, что положение великорусских крестьян Екатерина стала считать нормальным.

Крестьянский вопрос в художественной литературе

Перемена в настроении Екатерины в отношении крестьянского вопроса отразилась и в тогдашней литературе, которой Екатерина вообще задавала тон. Надо сказать, что в то время, когда Екатерина предложила свою тему на обсуждение Вольному экономическому обществу и когда она писала свой Наказ Комиссии по составлению нового Уложения, в русской литературе усилились дебаты по вопросу о крепостном праве, и в тогдашних сатирах постоянно затрагивалась эта сторона жизни. Но теперь времена изменились, и литература отразила перемену в настроении Екатерины.

Еще в «Недоросле» (1783) предавались осмеянию и позору жестокие и безжалостные помещики, хотя мрачность красок уже смягчалась и тут выставлением добродетельных чиновников и восхвалением наместника, который «с ревностью помогает страждущему человечеству». После «Недоросля» обличения злоупотреблений крепостного права становятся все бледнее и бледнее, и иногда сопровождаются поучениями господам и рабам, вроде следующего: «…Бог, Премудрый и Преблагий Отец, восхотел, чтобы ты был слугой… так порадуйся сему управлению, сей воле Божией. Ибо все, что Бог хочет, есть благо… посему лучше быть тебе слугой, служанкой или нянькой и прочая, нежели каким-нибудь другим человеком». Иногда автор, изображая безобразные типы крепостников, спешил утешить читателя, что «сила просвещения» значительно уменьшила число таких «уродов».

Общественная реакция сказалась и в том, что некоторые писатели вместо отрицательного отношения к крепостному праву стали доказывать, что положение наших крестьян очень хорошо сравнительно с жизнью простонародья на Западе. В конце 1780-х годов эту задачу взял на себя генерал-майор Болтин в своих полемических примечаниях на русскую историю Леклерка. Болтин издал свой труд с ведома императрицы, которая была, таким образом, его нравственной руководительницей. Во многих местах своего сочинения Болтин доказывает, что положение наших крепостных крестьян лучше, чем французских и немецких. Он утверждает, что крепостные de facto владеют своим движимым имуществом на основании обычая, «который имеет силу, не меньшую закона», хотя и сознается, что крестьяне некоторых помещиков «из сего всеобщего состояния исключаются». Но эти исключения, по его мнению, не дают основания требовать освобождения крепостных крестьян из-под власти помещиков. «Прежде должно освободить души рабов, — приводит он слова Руссо, — а потом уже тела». «Не всякому народу, — пишет Болтин, — вольность может быть полезна; не всякий умеет ее снести и ею наслаждаться; потребно к сему расположение умов и нравов особливое, которое приобретается веками и пособием многих обстоятельств». Болтин признает только необходимость дать некоторое облегчение крестьянам, которое должно состоять в ограничении помещичьей власти, главным образом в отправлении крестьянами их повинностей. Болтин восстает против безземельного освобождения крестьян и считает такую вольность хуже рабства. «Земледельцы наши, — говорит он, — прусской вольности не снесут, германская не сделает их состояние лучшим, с французской помрут они с голоду, а английская низвергнет их в бездну погибели».

Не все, однако, русские люди примирились с крепостным правом по примеру Екатерины, и не все голоса пели в унисон с ее настроением. В 1783 году Екатерина прикрепила крестьян в Малороссии. В. Капнист ответил на это прикрепление одой «На рабство», в которой он пел:

Куда ни обращу зеницу,

Омытую потоком слез,

Везде, как скорбную вдовицу,

Я зрю мою отчизну днесь;

Исчезли сельские утехи,

Игрива резвость, пляска, смех;

Веселых песней глас утих;

Златые нивы сиротеют;

Поля, леса, луга пустеют.

Как туча, скорбь легла на них.

Везде, где кущи, села, грады

Хранил от бед свободы щит,

Там тверды зиждет власть ограды

И вольность узами теснит.

Где благо, счастие народно

Со всех сторон текли свободно,

Там рабство их отгонит прочь.

Увы! судьбе угодно было,

Одно чтоб слово превратило

Наш ясный день во мрачну ночь.

………………………………………………

А вы, цари! на то ль Зиждитель

Своей подобну власть вам дал,

Чтобы во областях подвластных

Из счастливых людей — несчастных

И зло из общих благ творить?

На то ль даны вам скиптр, порфира,

Чтоб были вы бичами мира

И ваших чад могли губить?

Воззрите вы на те народы,

Где рабство тяготит людей

И раздается звук цепей;

Там к бедству смертные рождены,

К уничиженью осуждены,

Несчастий полну чашу пьют;

Под игом тяжкие державы

Потоками льют пот кровавый

И злее смерти жизнь влекут.

Насилия властей страшатся,

Потупя взор, должны стенать;

Подняв главу, воззреть боятся

На жезл, готовый их карать.

В веригах рабства унывают,

Низвергнуть ига не дерзают,

Обременяющего их;

От страха казни цепенеют

И мыслию насилу смеют

Роптать против оков своих.

Обращаясь к императрице, поэт спрашивает ее: неужели она «умножит муки» народа:

Возможно ль, чтоб сама ты ныне

Повергла в жертву злой судьбине

Тебя любящих чад твоих?

Поэт выражает надежду, что настанет

…то златое время,

Когда спасительной рукой

Вериг постыдно сложит бремя

С моей отчизны дорогой.

Тогда

Прервется в тех краях стенанье

и счастьем вольность процветет.

Княгиня Дашкова хотела поместить оду Капниста в журнале «Новые ежемесячные сочинения», который стал издаваться с 1786 года. Но Державин, друг Капниста, объяснил ей, что как для нее, так и для автора выгоднее не печатать этой оды. Впервые она появилась в печати в «Лирических сочинениях» Капниста в 1806 году.

Державин был прав, потому что семь лет спустя и не такое произведение едва не стоило жизни его автору.

Сочинение Радищева

В 1790 году вышло из печати знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. Не ограничиваясь указанием на отдельные факты, Радищев обобщил их и путем рассуждений указал на тот вред, который приносило всему государству крепостное право. Как бы припоминая самонадеянное намерение императрицы доставить блаженство всем, Радищев говорит, что нельзя назвать блаженной ту страну, «где две трети граждан лишены гражданского звания и частию в законе мертвы, где сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют ни надежного пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова». От существования рабства страдают не только рабы, оно вредно и для всего государства. Рабский труд менее производителен, чем свободный. Рабство приносит более вреда, чем нашествие врага: последнее «опустошает случайно и мгновенно», тогда как первое «губит долговременно и всегда». Кроме того, рабство приносит еще большой нравственный вред — как рабам, так и господам; «с одной стороны, родится надменность, а с другой — робость»; рабы «оковы свои возлюбят», а для других сословий «примеры властвования суть заразительны». Наконец, рабство опасно. «Не ведаете ли, любезные наши сограждане, коликая нам предстоит гибель, в коликой мы вращаемся опасности? Поток, загражденный в стремлении своем, тем сильнее становится, чем тверже находит противостояние. Прорвав оплот единожды, ничто уже в разлитии его противиться ему не-возможет. Таковы суть братия наши, в узах нами содержимые. Ждут случая и часа. Колокол ударяет. И се пагуба зверства разливается быстротечно. Мы узрим окрест нас меч и отраву. Смерть и пожигание, — нам будет посул за нашу суровость и бесчеловечие. И чем медлительнее и упорнее мы были в разрешении их уз, тем стремительнее они будут в мщении своем». Приглашая своих читателей вспомнить пугачевский бунт, Радищев предлагает помещикам приступить к освобождению своих крестьян. Но он желает дарования не одной личной свободы, а полагает, что земля должна принадлежать тому, кто ее обрабатывает. «Кто же в ниве ближайшее имеет право, буде не делатель ее?» — спрашивает Радищев. Освобождение крестьян он полагает совершить постепенно в следующем порядке. Сначала Радищев предлагает уничтожить рабство, оставив крепостное право. Он объясняет это следующим образом: уничтожается помещичья воля, и запрещается помещикам переводить крестьян в дворовые; взятый на двор делается свободным; крестьяне получают право вступать в брак без согласия помещика. Затем крестьяне получают земельную собственность и гражданские права. Одним из этих прав является право быть судимым равными себе, в расправах, которые выбираются из помещичьих крестьян. (Это, как видите, идея Екатерины и Комиссии.) После всего этого настанет совершенное уничтожение рабства.

Но, изложив план постепенного уничтожения крепостного права, Радищев как будто спохватывается и говорит, что он не ожидает согласия на осуществление этого плана от помещиков. «Свобода сельских жителей, — пишет Радищев, — обидит, как-то говорят, право собственности. А все те, кто бы мог свободе поборствовать, все великие отчинники, и свободы не от их советов ожидать должно, но от самой тяжести порабощения». «Крестьянин в законе мертв, сказали мы… Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхощет!» Значит, только стремление самой народной массы изменит существующий порядок. Но Радищев верит и в другие силы — в просвещение, в разум.

«Путешествие из Петербурга в Москву» слишком больно задело самолюбие императрицы. Екатерина, слишком любившая похвалу, привыкшая слушать истину, говоримую с улыбкой, приправленную значительной долей лести, в книге Радищева встретилась с такой свободой речи и смелостью критики, от которых она давно уже отвыкла в применении к русской действительности; вдобавок она терзалась призраками революции и с опаской вглядывалась в настроение русского общества, склонная всюду видеть революционеров. Прочитав 30 страниц произведения Радищева, Екатерина подвергла его суровой критике. «Намерение сей книги, — писала Екатерина, — в каждом листе видно. Сочинитель наполнен и заражен французским заблуждением, ищет всячески умаления власти и защищает все, способствующее приведению крестьян в непослушание». Характерны заметки Екатерины, посвященные крестьянскому вопросу. Так, например, по поводу продажи людей с молотка она замечает: «Начинается прежалкая повесть о семье, проданной с молотка за долги господина». По поводу другого места она говорит: «Едет оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лучшей судьбы наших крестьян у хорошего помещика нет во всей вселенной». Глава, посвященная крестьянскому вопросу, вызывает такое замечание императрицы: «Клонится к возмущению крестьян противу помещиков»; на увещание Радищева освободить рабов Екатерина восклицает: «Уговаривает помещиков освободить крестьян, да никто не послушает».

Приведенные замечания не оставляют никакого сомнения в том, что под конец жизни Екатерина смотрела на крепостное право как на институт, не подлежащий отмене. Крепостное право представлялось ей нормальным порядком, а нападки на него — сентиментальностью или мятежом.

По приказанию Екатерины Сенат судил Радищева и присудил его к смертной казни, которую императрица заменила ему десятилетней ссылкой.

Так, выражаясь вульгарно, Екатерина в крестьянском вопросе начала за здравие, а кончила за упокой.

Глава четырнадцатая

Положение крепостных крестьян в царствование Екатерины

«Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева — произведение литературного характера и, следовательно, само по себе не может служить характеристикой действительного положения крепостных крестьян. Для того чтобы ясно представить себе существовавшее положение вещей, необходимо сопоставить данные этого сочинения с показаниями других источников, тем более что было немало голосов противоположного характера, шедших от князя Щербатова и его сторонников, которые склонны были рисовать идиллию крепостного права. Чтобы разобраться и уяснить себе, кто был прав, мы должны охарактеризовать действительное положение вещей в царствование Екатерины II.

Князь Щербатов и его единомышленники для социально-политического преобладания дворянства находили моральное оправдание в значении дворян как опекунов, руководителей и устроителей крестьян. Но действительность представляла мало сходства с этим взглядом на помещиков, а, наоборот, помещик чаще всего выступал в роли эксплуататора крестьянского труда. Дело в том, что огромное количество крепостных крестьян находилось в руках вельмож, которые совершенно не заглядывали в деревни, довольствуясь получением оброка. Здесь, следовательно, не могло быть и речи об опеке и заботах о своих крестьянах. Землевладельцы получали оброк и если вмешивались во внутреннюю жизнь крестьян, то только для наилучшего извлечения доходов; на общее же направление хозяйственной деятельности не имели влияния. В нечерноземных губерниях большинство средних и мелких помещиков предпочитали также брать с крестьян оброк. В среднем выводе оброчная система преобладала над барщиной (55 процентов оброчных и 45 процентов барщинных). В черноземных губерниях преобладала барщинная система, но и среди этих губерний оброчных крестьян иногда было более, чем барщинных; в Воронежской губернии было 64 процента оброчных, а в Пензенской — 52 процента. Георги, путешествовавший в России в начале 1770-х годов, говорит об оброчных крестьянах: «Они прокармливают себя, как могут, и уплачивают правительству обыкновенную подушную подать, да, кроме того, помещику ежегодный оброк чистыми деньгами, который бывает весьма различен, смотря по заработкам крестьян, доброте или строгости господина и т. д. Обыкновенно же оброк бывает от 1 до 5 рублей с души; зажиточные крестьяне платят более, чем бедные». Значит, в 1770-х годах оброк простирался от 1 до 5 рублей. Если следить за последующим временем, то можно видеть, что величина оброка постепенно повышается. В 1783 году само правительство признало, что «помещичий оброк или доход всеместно до 4 руб. с души простирается, большей же частью гораздо сие количество превосходит». Генерал-майор Болтин в 1788 году писал: «С оброчных помещики получают от 3 до 5 руб. с души, а в некоторых провинциях, лежащих поблизости от столиц и судоходных рек, и по 10 руб. Но таких деревень немного, как равным образом и таких, кои бы меньше 3 рублей с души платили». В 1790-х годах, по свидетельству известного экономиста Шторха, средний оброк равнялся 5 рублей с души. Наконец дело дошло до того, что в некоторых местах в конце царствования Екатерины II помещичьи крестьяне платили своим господам ежегодно до 20 рублей с тягла, то есть 10 рублей с ревизской души, подлежащей обложению подушной податью, так как тягло состояло из мужа, жены и сына. Деньги для уплаты оброка крестьяне добывали, конечно, не земледельческим трудом, а главным образом отхожими промыслами. Но помещики в этом деле не принимали решительно никакого участия, не управляли трудом своих крестьяне, они только эксплуатировали их уменье, знание и предприимчивость; отношение их к крепостным крестьянам характеризуется двумя короткими словами: «вынь и положь». Следовательно, та мысль, которая приводилась в аргументах князя Щербатова и его единомышленников в защиту социально-политического преобладания дворянства, не соответствовала действительности.

Что касается помещиков, имения которых были на барщине, то они еще резче выступают в роли простых эксплуататоров крестьянского труда. В имениях оброчных крестьяне прежде всего располагали большим количеством земли, чем в барщинных. Щербатов высчитывал, что в оброчных деревнях приходится в среднем около 10 десятин на душу, тогда как в барщинных только 3,1 десятины. Впрочем, это еще ничего не значит, так как почва в оброчных губерниях была значительно хуже, чем в барщинных. Кроме того, в оброчных деревнях крестьяне пользовались большей свободой и самоуправлением, потому что владельцы оброчных имений обыкновенно не жили в своих поместьях. Свободы и самоуправления были лишены крестьяне барщинные, так как помещики при барщинном хозяйстве обыкновенно жили в своих имениях. Положение барщинных крестьян было неизмеримо хуже, чем оброчных. В Тверской губернии в 1780-х годах у некоторых помещиков крестьяне работали на барщине до уборки господского хлеба и только тогда могли приступать к уборке собственных полей; то же было и в Вологодском уезде. Вследствие этого крестьяне не успевали вовремя кончать свои полевые работы: сено сгнивало, а хлеб осыпался. Результатом этого было обнищание крестьян, на которое указывали современники. Барщина нередко превосходила три дня; в Елецкой провинции крестьяне работали на помещика по четыре дня в неделю, а в некоторых местностях Рязанской — по четыре и даже по пять. Но бывало и еще хуже. Крестьяне одного села Орловской губернии должны были работать на помещика ежедневно. Крестьяне генеральши Толстой жаловались императрице, что их постоянно заставляют работать на барщине, не освобождая даже по воскресеньям и самым большим праздникам. Иностранцы, жившие в России в конце царствования Екатерины II, свидетельствуют, что некоторые помещики требовали от крестьян пяти- и шестидневной барщины. Ввиду всего этого не приходится считать преувеличением те картинки, которые нарисовал Радищев в своем сочинении. На перевале от Любани до Чудова путешественник встретил крестьянина, пахавшего в воскресенье свою ниву. На вопрос путешественника: «Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и воскресенью не спускаешь да еще в самой жаре?» — крестьянин отвечал: «В неделе-то, барин, шесть дней — а мы шесть раз в неделю ходим на барщину, да под вечерок возим оставшееся в лесу сено на господский двор, коли погода хороша. А бабы и девки, для прогулки, ходят по праздникам в лес по грибы да по ягоды». — «Как же ты успеваешь доставать хлеб, коли только праздник имеешь свободным?» — спрашивает путешественник. «Не одни праздники, и ночь наша, — отвечает крестьянин. — Не ленись наш брат, не то с голоду умрешь». Этот крестьянин прямо завидует тем, кто живет на оброке. «То ли житье нашему брату, — говорит он, — как где барин оброк берет с крестьянина, да еще без приказчика. Правда, что иногда и добрые господа берут более трех рублей с души; но все лучше барщины».

Повинности барщинных крестьян не ограничивались одними работами по господскому хозяйству. Как в боярских вотчинах старой допетровской Руси, с барщинных крестьян собирали еще столовые запасы. У Георги в описании народов, населяющих Россию, читаем: «Подобно пчелам, крестьяне сносят на двор господский муки, крупы, овса и прочих жит мешки великие, стяги говяжьи, туши свиные, бараны жирные, дворовых и диких птиц множество, коровьи масла, яиц луковки, сотов и медов чистых кадки, концы холстов, свертки сукон домашних». Последнее приношение, то есть свертки сукон, объясняется тем, что бабы зимой должны были прясть и ткать на господина. Каждая тягловая крестьянка должна была напрясть и выткать сукна и холста по 12 аршин, а в некоторых местах и больше, причем шерсть выдавалась помещиками. Болтин говорит, что поборы натурой обыкновенно собирались в следующем размере: с каждого тягла по гусю или по индейке, по курице, по нескольку яиц, по нескольку аршин холста, сермяжного сукна и проч. Кроме того, все эти столовые запасы крестьянам сплошь и рядом приходилось отправлять в столицу или в провинциальный город, где жил или служил помещик. По первому санному пути тянулись подводы с разными припасами в Петербург и в Москву, где с господского двора часто попадали в Охотный ряд и на Сенную площадь.

Если перевести на деньги все повинности барщинных крестьян, то окажется, что они давали своим помещикам вдвое больше, чем оброчные крестьяне. По казенной таксе, действовавшей на заводах, рабочий крестьянский день оценивался следующим образом: летом пеший работник получал 10 копеек, конный — 20 копеек; зимой пеший получал 8 копеек, конный — 16 копеек; женский рабочий день круглый год оценивался по 8 копеек в день. Значит, летние работы крестьянина при трехдневной барщине, считая 39 дней конных и 39 дней пеших, должны быть оценены в 11 рублей 70 копеек, а зимние — в 7 рублей 30 копеек. Годичный труд крестьянки должен быть оценен в 12 рублей 48 копеек. Если предположить, что поборов натурой собиралось на 1 или 2 рубля, то получается, что вся ценность труда и повинностей с одного тягла равнялась 33–34 рублям; а так как в тягле было две ревизских души, то на каждую ревизскую душу при барщине приходилось до 17 рублей, тогда как в 1770-х годах оброк равнялся 10 рублей на ревизскую душу. Следовательно, барщинные крестьяне несли повинностей почти вдвое больше оброчных.

Обремененные непосильными работами и повинностями, крепостные крестьяне нередко еле влачили жалкое, нищенское существование. Вот как рисует Радищев обстановку их жизни. Это изображение носит портретный характер. «Четыре стены, до половины покрытые, так как и весь потолок, сажей; пол в щелях, на вершок по крайней мере поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дымом всякое утро зимой и летом наполняющая избу; окончины, в коих затянутый пузырь смеркающийся в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастлива изба, коли в одном из них всякой день есть пустые щи!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят скребком по праздниками. Корыто кормит свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесой кажется. К счастью, кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь, данная природой, онучки с лаптями для выхода. Тут видна, — продолжает Радищев, — алчность дворянства, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. Звери алчные, пьяницы ненасытные, что мы крестьянину оставляем? То, чего отнять не можем — воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли — хлеб и воду, но и самый свет… Жестокосердный помещик, посмотри на детей, тебе подвластных. Они почти наги. От чего?

Не ты ли росших в болезни и горести обложил сверх всех полевых работ оброком? Не ты ли не сотканное еще полотно определяешь себе в пользу? На что тебе смрадное рубище, которое к неге привыкшая твоя рука подъяти гнушается? Едва послужит око на отирание служащего тебе скота. Ты собираешь и то, что тебе ненадобно, несмотря на то что неприкрытая нагота твоих крестьян тебе в обвинение будет.

Если здесь нет на тебя суда, но пред судией, не ведающим лицеприятия, давшим некогда и тебе путеводителя благого, совесть, но коего развратный твой рассудок давно изгнал из своего жилища, из сердца твоего. Но не ласкайся безвозмездием». Едва ли подобный вопль был результатом сентиментального самовнушения, здесь чувствуется любовь сердца, возмущение действительностью. Эта действительность совершенно не соответствовала той идиллии, которую рисовали князь Щербатов и его единомышленники.

Влияние крепостного права на земледелие, обрабатывающую промышленность и торговлю

Кроме указаний на попечение и устройство крестьянской жизни помещиками, Щербатов оправдывал существование помещичьей власти над крестьянами разнообразными соображениями государственного характера. Помещики, рассуждал Щербатов, способствуют развитию земледелия и обрабатывающей промышленности, что, в свою очередь, способствует развитию торговли, а все это создает благоприятные условия для увеличения населения в стране. Крестьяне представляются князю Щербатову ленивыми и невежественными, и только помещичья власть, по его мнению, может побудить их обрабатывать землю, руководить этой обработкой, улучшать способы земледелия и т. д. Конечно, хорошие хозяева-помещики были, они оказывали влияние на развитие земледелия, дисциплинировали крестьянский труд, учили обработке земли, но такие помещики были чрезвычайно редки. В большинстве случаев, пользуясь даровым крестьянским трудом, помещики бестолково расходовали этот труд, заменяя качество труда количеством, не заботясь о хозяйственных улучшениях, не делая сбережений для этого улучшения, а потому не могли способствовать развитию земледелия. Задавив крестьян непомерными работами, помещики делали их апатичными, заставляли жать изо дня в день, подрывали охоту к усовершенствованиям труда, плодами которого крестьяне не пользовались, и тем обрекали крепостное хозяйство на рутину и застой, о чем прямо засвидетельствовано в манифесте 19 февраля 1861 года. В сущности, влияние крепостного права на земледелие было совершенно обратным тому, на которое указывал князь Щербатов и его сторонники.

Щербатов не усматривал и еще одного отрицательного условия для развития земледелия, созданного крепостным правом. Благодаря крепостному праву крестьянский труд был обращен исключительно на обработку неплодородных земель. Вследствие долгого господства кочевников в южных степях большая часть земледельческого населения сосредоточилась на неплодородном суглинке верховьев Волги и Оки. В XVII веке явилась возможность селиться на черноземных землях, но крепостное право прикрепило большую часть крестьян к неплодородной почве. Итак, крепостное право нельзя считать благоприятным условием для развития земледелия. Падает этот аргумент Щербатова, падают и другие.

Но, кроме того, крепостное право и прямым образом задерживало развитие обрабатывающей промышленности и торговли в России.

Сплошь и рядом помещики не только не направляли крестьянский труд на земледелие, но прямо отрывали крестьян от производительного труда, набирая себе многочисленную дворню. Вот что говорит об этом Шторх: «Число крестьян, которые таким образом отвлекаются от полезнейшего из всех занятий и непроизводительно употребляются для домашнего услужения, так велико, что в других странах не могут себе этого и представить. Можно без преувеличения сказать, что в русском помещичьем доме втрое или впятеро больше слуг, чем в таком же немецком; о домах же вельмож и говорить нечего. Помещичьи дома кишат дворовыми людьми, которых многочисленное потомство почти никогда не возвращается к сохе, а, выросши в праздности, приготовляется к тому же назначению, как и их отцы. В деревнях эти вредные нахлебники государства приносят своим господам хоть некоторую пользу ремесленными работами, которым их иногда обучают; но в больших городах это бывает редко, и там в помещичьем доме всегда найдешь множество совершенных дармоедов. Если бы было возможно сделать точную перепись слуг и дворовых людей во всем государстве, то все были бы поражены тем ущербом, который терпит от этого добывающая промышленность». Вот, между прочим, одно из влияний крепостного права на земледелие. Для иллюстрации к отзыву Шторха поучительны некоторые цифровые данные. У богатого помещика Головина было более 300 человек дворовых; у графа Орлова, по свидетельству английского путешественника Кларка, было не менее 500 слуг. Сегюр свидетельствует, что нередко у наших вельмож было по 400–500 человек дворни обоего пола. За знатными барами тянулись и помещики средней руки. «Прежде, — говорит Рычков, — лучшие люди жили в своих деревнях умеренно и бережно, теперь же молодые помещики выстраивают себе богатые дома, роскошно убирают их и заводят немалое число официантов и ливрейных служителей». Как много держали дворни даже помещики средней руки, можно видеть из следующего примера. Помещик Лунин, в имениях которого было 1613 душ мужского пола и 1603 — женского пола, имел дворовых мужчин 143, то есть 9 процентов, а женщин — 137, то есть 8,5 процента. Конечно, часть дворовых не проживала в праздности, а употреблялась на необходимые сельскохозяйственные работы в качестве садовников, скотников. Были среди них и ремесленники — кузнецы, портные, сапожники, бондари и прочие; но несомненно, что при всем том множество народа праздно болтались в барских хоромах, около дела, но не при деле. В одном воспоминании о помещичьем житье-бытье, в так называемых «Рассказах бабушки», мы находим такое свидетельство многочисленности барской дворни:

«Людей в домах держали тогда премножество, потому что, кроме выездных лакеев и официантов, были еще дворецкие и буфетчик, а то и два: камердинер и помощник, парикмахер, кондитер, два или три повара и столько же поварят; ключник, два дворника, скороходы, кучера, форейторы и конюхи, а ежели где при доме сад, то и садовники.

Кроме этого, у людей достаточных, и не то что особенно богатых, бывали свои музыканты и песенники, ну хоть понемногу, а все-таки человек по десяти. Это только в городе: а в деревне — там еще многие мастеровые и у многих псари и егеря, которые стреляли дичь для стола, а там скотники и скотницы; если всех сосчитать городских и деревенских, мужчин и женщин, так едва ли в больших домах бывало не по двести человек прислуги, ежели не более».

У богатого помещика графа Орлова в его подмосковном имении Отрада были свои портные, башмачники, шорники, конюхи, коновалы, садовники, фельдшеры, аптекари, часовщики, плотники, столяры, каменщики, кирпичники и пр., свои музыканты и актеры, свой архитектор, живописец и астроном; наконец, один камердинер исполнял обязанности богослова: читая графу вслух, он вступал с ним в словопрения по религиозным вопросам. Сколько людей, оторванных от производительного труда, служило здесь барским прихотям!

Увеличение количества дворни было вредно не только потому, что масса людей отрывалась от производительного труда: оно побуждало помещиков увеличивать размеры натуральных поборов и заставляло оброчных крестьян платить лишние подати.

Князь Шербатов, полемизируя с противниками крепостного права, предлагавшими, между прочим, выпустить дворовых людей на свободу, указывал, что дворовые в таком случае хлынут в город, понизят заработки ремесленников и подорвут материальное благосостояние городов. Но надо сказать, что дворня делала это, не переходя в город, а оставаясь у своих господ. Благодаря многочисленности и разнообразию дворовых ремесленников, помещики всегда обходились своими людьми и редко заказывали что-либо у городских ремесленников. Следовательно, конкуренция, на которую указывал Шербатов как на следствие освобождения дворовых людей, все равно существовала. С другой стороны, крестьяне, стесненные в распоряжении своим имуществом, все меньше и меньше были в состоянии покупать что-либо в городе.

Князь Шербатов доказывал, что роскошь дворян увеличивает заработки. Но русской промышленности это приносило очень мало пользы. Все, что покупали помещики, привозилось иностранцами или выписывалось из-за границы. Туземная городская торговля и промышленность влачила жалкое существование, и тот средний род людей, который питался торговлей и промышленностью, о котором так много заботилась и хлопотала Екатерина II, развивался крайне туго и медленно. Крестьяне ничего не закупали в городе: помещики все, что можно, делали дома своими дворовыми, а все, в чем нуждались, выписывали из-за границы. Вот где причины крайне медленного роста городского сословия. По первой ревизии, городских обывателей на 6 миллионов податного населения насчитывалось 172 тысячи, то есть 34-я часть. В 1769 году, когда была закончена третья ревизия, насчитано было городских обывателей 228 тысяч душ, то есть на 60 тысяч больше, чем по первой ревизии, но приблизительно в такой же пропорции (34-я часть) ко всему податному населению. К концу царствования Екатерины по пятой ревизии городских обывателей насчитывалось до 75 тысяч ревизских душ, то есть 25-я часть всего податного населения. Таково было влияние крепостного права на земледелие, на русскую обрабатывающую промышленность и торговлю.

Вред крепостного права для государства

Но беден народ — бедно и государство. Помещичья власть, несомненно, помогала правительству в сборе подушной подати, но благодаря помещичьей власти государство получало меньше, чем оно могло бы получать. Помещики поглощали крестьянский труд, а государство довольствовалось тем, что исстари платили крестьяне. Я говорил вам, как постепенно увеличивался оброк; в начале царствования Екатерины II он простирался от 1 до 5 рублей, а в конце равнялся 10 рублям, то есть увеличивался, во всяком случае, в пять раз. Между тем ничего подобного не замечается в обложении подушной податью. До конца царствования Екатерины взимался старый петровский семигривенный подушный оклад, и только в конце царствования подушная подать была увеличена до 1 рубля. Доходы казны от подушной подати в начале царствования составляли около 6 миллионов рублей, а в конце — около 11 миллионов. Тут, как видите, такого прогресса в росте подушного оклада, какой мы видели в росте оброка, совершенно нет.

Вследствие крайне незначительных прямых поступлений правительство принуждено было извлекать средства путем косвенных налогов. Среди этих налогов наибольшее значение в царствование Екатерины получил питейный налог. Доход с него возвышался с необыкновенной быстротой. В начале царствования он равнялся 5 миллионам рублей, то есть был меньше подушной подати на 1 миллион: в 1787 году он перерос подушный сбор (подушный сбор равнялся 8 миллионам рублей, а питейный — 9 миллионам); в 1795 году казна получила подушного сбора 11 миллионов рублей, а питейного — 24 миллиона. Таким образом, больше трети всего бюджета, который тогда равнялся 68 миллионам, покрывалось налогом на потребление вина. Но к этому финансовому источнику прибегают только тогда, когда нет других способов увеличить поступления. Екатерина прибегла к нему, так как продукты народного труда всецело поглощались классом, который владел этим трудом, то есть дворянами.

Влияние крепостного права на дворянство

В числе аргументов, которые приводились крепостниками в Комиссии и в литературе Екатерининского времени, встречаются указания на необходимость путем владения крепостными поддержать класс, который по своим правам и историческому воспитанию был поставщиком слуг государству. Но факты показывают, что крепостное право не только не поддерживало дворянства, а прямо разрушало его, оно деморализовало этот класс, содействуя его духовному и физическому вырождению, подрывало его значение, которое признавали за ним Щербатов и его сторонники. Крепостное право дало возможность значительной части дворянства жить праздно, без всякого серьезного дела. За отсутствием настоящих занятий, дворяне склонны были бездействие превращать в дело. Некоторые из них, например, всецело обращали свое внимание на установление порядка в доме, обдумывали все до малейших подробностей и строго следили за исполнением своих инструкций. Эти инструкции иногда облекались в письменную форму. Вот образчик такой инструкции, составленной помещиком Лукиным: «Дневальному официанту приказывается, как скоро приедет какая незнакомая барыня, тотчас узнать от ее человека, кто она такова, об имени, отчестве, фамилии и чине, и немедленно барыне о том донести, ежели словесно, то тихо, так, чтобы гостья не слыхала, а всего лучше записочкой… Он без напамятования должен чаще сам и посылать мальчиков снимать со свеч чисто и опрятно: на нем взыщется, ежели свеча не прямо в шандале поставлена, или оная шатается. После ужина, как скоро гости уедут, дневальный официант и лакей должны свечи погашать и в буфет непременно все шандалы и свечи порядочно отдать, где собирать до самых малых огарков, из коих потом самые малые для перелития в свечи отдавать в кладовую, а большие огарки употреблять в задних покоях. Винный погреб поручается Якову, который имеет все в нем поставленное содержать в исправности и с той точностью и разделением сортов вин, как он, устроенный с описью, ему отдан на руки; весть верную записку прихода и расхода всякому вину и еженедельно подавать ко мне по субботам реестр издержанным напиткам, и те реестры я или барыня будем подписывать… Его есть должность напитки к столу приготовить, а приготовляя, не портить, то есть не согревать тех, кои должны быть холодные… Ежели б случилось, чтоб приказали принесть разных сортов, то, принеся, ставить какие ни есть знаки и опасаться взыскания, ежели смешается и подаст не то, которого спрашивали, каковые ошибки уже не раз были примечены… Конюхам повелевает и взыскивает Антон, яко конюший, а охотниками — Кастерь, как ловчий… с них же строго взыщется, ежели еще раз будет усмотрено, что в конюшню или на охотничий двор пойдут когда-либо с огнем без фонаря, равно за всякое послабление в присмотре за повелением… О весьма невоздержанных, или предерзливых, коих слегка и сами заказывать могут, а о заслуживших большее наказание докладывать мне и каждое утро обоим по своим должностям приходить меня рапортовать». Так муштровались и дисциплинировались те идеальные слуги крепостного права, о которых не так давно и не без сожаления вспоминали люди, заставшие крепостное право. Это, конечно, можно понять, но нельзя не заметить и мрачной стороны дела. Вы видите культ самодовольного барства, старавшегося обставить свою жизнь известным чином. На этой почве нередко проявлялось барское самодурство, причуды и лихие выходки. Вот как, например, проводил день Василий Васильевич Головин, вытерпевший при Бироне пытки, а при Елизавете спокойно проживавший в своей деревне, а иногда в Москве. «Когда барин просыпался, ему подавали чай. Впереди обыкновенно шел один служитель с большим медным чайником с горячей водой, за ним другой нес большую железную жаровню с горячими угольями, шествие заключал выборный с веником, насаженным на длинной палке, для обмахивания золы и пыли. Поставивши жаровню с горячими угольями на железный лист, а на нее — медный чайник и сотворивши молитву Иисусову, слуги тихо выходили. Напившись чаю, барин отправлялся к обедне, в церкви стоял на особом месте и оттуда по переходам, поддерживаемый двумя лакеями, возвращался домой. Обед продолжался часа по три. Кушаньев считалось обыкновенно семь, но число блюд доходило иногда до 40 и более. Для каждого кушанья был особый повар, и каждый из них в белом фартуке и колпаке приносил свое кушанье… Доставивши первые блюда, все 7 поваров снимали колпаки и с низкими поклонами уходили за другими блюдами. Тут являлись 12 официантов, одетые в красные кафтаны кармазинного сукна, с напудренными волосами и предлинными на шее белыми косынками… Обед кончался часу в четвертом перед вечером. Вскоре после обеда Василий Васильевич ложился спать до самого утра. Приготовления ко сну начинались приказом закрывать ставни; изнутри прочитывали молитву Иисусову, „Аминь“ — отвечали несколько голосов извне, и с этим словам с ужасным стуком закрывали ставни и засовывали железными болтами. Двери комнат запирала и отпирала доверенная горничная, а ключи относила к барину и клала ему под изголовье; потом отдавала установленный приказ очередным сенным девушкам. Нужно заметить, что в комнатах у Головина было 7 кошек, которых на ночь привязывали к особому столу с 7 ножками. Если случалось, что какая-нибудь из кошек отрывалась от стола и приходила к барину, то кошки и девушки подвергались наказанию. Поэтому-то раз навсегда установленный приказ и начинался напоминанием о кошках. „Кошек-то смотрите, — говорила старшая горничная, — ничем не стучите, громко не говорите, по ночам не спите, подслушников глядите, огонь потушите и помните накрепко“. Ночью четыре чередовые и столько же караульных подымали стук, свист, гам и крик. Если что-нибудь помешало барину заснуть, то он уже не ложился и расстраивался на всю ночь. Тогда он или читал вслух жизнь Александра Македонского Квинта Курция, или произносил молитву, перебирая четки, или начинал ходить по всем комнатам, постукивая колотушкою и обмахивая пыль. Если пыль где-нибудь оказывалась, то тотчас же курили росным ладаном и окропляли то место святой водой. Эти странности поджигали любопытство, и многие подсматривали в щели, что делает барин. Но и на этот случай были приняты меры. Сенные девушки начинала кричать с различными прибаутками и поговорками, окачивали из верхнего окошка холодной водой подслушников, и барин одобрял все это, приговаривая: „Поделом вору и мука; ничто им, растреклятым, растрепоганым, растреокаянным, непытаным, немученым и ненаказанным!“ — топоча обеими ногами, повторяя неоднократно одно и то же. Последняя поговорка объясняется тем, что Головин не мог забыть пыток Бирона. Во всем у Головина требовалось точное исполнение установленного порядка, и все сопровождалось предписанными поговорками».

За неимением настоящего дела многие помещики наполняли свою жизнь всевозможными развлечениями, в которых нещадно растрачивали свои физические и духовные силы. Здесь на первом плане надо поставить поездки в гости и прием гостей, сопровождавшийся обильными угощениями и карточной игрой. Дворянин либо сам ехал в гости, либо сидел с гостями, еда и питье сделались своего рода богослужением, культом чрева, имевшим свой обряд и своих служителей. За сытными обедами и обильными возлияниями следовала карточная игра, продолжавшаяся несколько дней. Императрица, сама любившая играть в карты, жаловалась, что карточная игра разоряет старинные дворянские фамилии, и принимала меры к прекращению этого зла: но все меры были тщетны, раз сама Екатерина была в этом отношении не без греха. Кроме карточной игры, дворяне развлекались у себя по усадьбам музыкой, пением и театральными представлениями, которые страшно вошли в моду. Устраивались оперные хоры, труппы, составлявшие предмет серьезных забот помещиков. В московском доме Суворова жили целые партии крепостных певчих и музыкантов: их содержали для того, чтобы они в столице могли совершенствоваться в музыке и пении у других артистов, в особенности голицынских. Когда господин переезжал в деревню, артистов перевозили туда же. Уезжая из имения на службу, Суворов, между прочим, предписывал своему управляющему: «Иванов обучает певчих с прилежанием по моему наставлению. Николай — управитель музыкантов, у него под предводительством музыка и прочее. Ерофеев имеет обучать трагедиям и комедиям свой штат». Беспокоясь, однако, за то, что крепостные артисты окажутся не на высоте своего призвания, Суворов через управляющего давал методические наставления по части обучения артистов. «Помни музыку вашу — вокальный и инструментальный хоры, — писал он, — и чтобы не уронить концертное. А простое пение всегда было дурно, и больше, кажется, его испортил Бочкин великим гласом с кабацкого. Когда они в Москве певали с голицынскими певчими, сие надлежало давно обновить и того единожды держаться». «Театральное нужно для упражнения и невинного веселья, — писал Суворов. — Баська комик хорош; но трагиком будет лучше Никитка. Только должно ему научиться выражению, что легко по запятым, точкам, двоеточиям, восклицательным и вопросительным знакам. В приемах выйдет легко. Держаться надобно каданса в стихах, подобно инструментальному такту, без чего ясности и сладости в речи не будет, ни восхищения, — о чем ты все сие подтвердительно растолкуй». Войдите в положение управляющего, который должен был преподать артистам подобные наставления с барского голоса! Между прочим, Суворов приказывал «учиться исподволь французской грамматике Алексашке-парикмахеру». «Ему и Николай покажет, только бы он умел читать». Очевидно, имелось в виду разыгрывать французские комедии. У больших бар музыкальное и театральное дело было поставлено на широкую ногу. У графа Шереметева в театре села Кускова давались целые оперы, а в числе зрителей бывали императрица Екатерина, император Иосиф II, Станислав Понятовский и многие принцы.

Все эти затеи служили, однако, не одним эстетическим наслаждением скучающих бар… Эстетические наслаждения имели большую близость к некоторым элементарным инстинктам человеческой природы и сплошь и рядом вызывали эти инстинкты; театр у помещиков превратился в развлечение, имеющее мало общего с невинными забавами. Так, гвардии прапорщик Есипов имел в своем имении театр и труппу из вольнонаемных иностранцев и своих собственных людей; в театре представлялись комедии, оперы, трагедии и прочие пьесы. Вигель, автор известных воспоминаний, рассказывает, как он попал к Есипову и познакомился с его труппой. «Есипов нас употчевал по-своему, — говорит Вигель. — К ужину явилась целая дюжина нарядных молодых женщин, которые разместились между гостями. Приглашения поболее пить сопровождались горячими лобзаниями дев с припевом: „Обнимай, сосед, соседа; поцелуй, сосед, соседа; подливай, сосед, соседу“. Оказалось, что все эти девы были крепостные актрисы хозяйской труппы». Француз Passenans рассказывает про помещика Б.: «Его повара, его лакеи, конюхи делались в случае надобности музыкантами, столярами, сапожниками и т. д., его горничная и служанки — актрисами, золотошвейками и пр. Они в одно и то же время его наложницы, кормилицы и няньки детей, рожденных ими от барина. Когда этот помещик отправлялся в другое свое имение, за ним ехало не менее 20 человек с его наложницами, актрисами, танцовщицами, поварами и пр. На каждой станции раскидывали огромную палатку, где помещался барин со своими наложницами, а в другой палатке 20 человек увеселяли его пением во время обеда».

Помещичий разврат в царствование Екатерины принимал подчас чудовищные размеры, доходя иногда до совершенного скотства. В упомянутых мною «Рассказах бабушки» сообщается, что у помещика Бахметева «в деревне был по ночам бабий караул — поочередно, каждую ночь, наряжали двух баб караулить село и барские хоромы: одна баба ходила с трещоткой около дома и стучала в доску, а другая должна была ночевать в доме. Хорош был старик, нечего сказать!» — прибавляла рассказчица. Радищев рассказывает следующий факт: «В бывшее пугачевское возмущение некоторые крестьяне, связав своего господина, вели его на неизбежную казнь. Какая была тому причина? Он был господин добрый и человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей жене, отец — в дочери: каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву бесчестия ту, которую он того дня назначил. Известно же в деревне было, что он омерзил 60 девиц, лишив их непорочности». Мы можем не сомневаться в справедливости сего факта, так как императрица Екатерина по поводу этого места заметила: «Едва ли не гистория Александра Васильевича Салтыкова».

Конечно, подобные господа не были типами своего времени, были уклонениями, исключениями, но они весьма характерны как показатели того тлетворного влияния, которое оказывало крепостное право на тех, кто был его субъектом. Эти факты как нельзя лучше показывают, как должно было быстро прогрессировать под влиянием крепостного права вырождение первенствующего сословия в России.

Власть помещика, не ограниченная никакими законами и установлениями, воспитывала в господствующем сословии и другие дурные наклонности: черствость души, доходившую до жестокости, и склонность к произволу и насилию. Кроме того, она притупляла у дворян нравственное чувство ответственности. Конечно, образование, просвещение, развивавшиеся среди дворянства, искореняли дурные наклонности, но медленно и с большим трудом.

В царствование Екатерины приходится встречаться с ужасными проявлениями барского бессердечия и произвола. «Вследствие позволения, данного дворянству, произвольно, по своему усмотрению, отправлять в ссылку ему подвластных, — пишет новгородский губернатор Сиверс, — причем суд даже не может спросить о причине ссылки и исследовать дело, ежедневно совершаются самые возмутительные дела. Все, кто не годится в рекруты вследствие малого роста или другого какого недостатка, должны отправляться в ссылку в зачет ближайшего рекрутского набора, а зачетные квитанции многие продают». Путешествовавший по Сибири Паллас видел этих ссыльных; все это были больные, увечные, старые и даже безумные люди. «Бесчеловечные и корыстолюбивые помещики, — говорит Паллас, — отрывают многих пожилых отцов от их многочисленных семей, даже от их жен, и одиноких отсылают в эту злополучную страну».

Бессердечие, доходившее до жестокости, проявлялось также в наказаниях, которым помещики подвергали своих крепостных крестьян. «Наказание рабов, — говорит Passenans, — изменяется сообразно с расположением духа и характером господина или заступающего его место… Самые обычные исправительные средства — палки, плети и розги. Наказание производится обыкновенно в конюшне или в другом отдаленном месте. Я видел, что палками наказывали как за кражу, так и за опрокинутую солонку (последнее, по русской примете, предзнаменует большое несчастие, и потому такое преступление редко прощается), за пьянство и за легкое непослушание, за дурно сжаренную курицу и за пересоленный суп. Какие предосторожности ни принимал я, чтобы не быть свидетелем жестоких наказаний, — они так часты, так обычны в деревнях, что невозможно не слышать сплошь и рядом криков несчастных жертв бесчеловечного произвола. Эти пронзительные вопли преследовали меня даже во сне». Для некоторых помещиков бить своих крепостных сделалось просто потребностью. Иногда это преимущественно выражалось пощечинами и подзатыльниками, ни за что ни про что раздаваемыми домашней прислуге, иногда же переходило в систематическое мучительство. Один помещик, по словам Болотова, в пьяном виде ни с того ни с сего подверг наказанию всех дворовых девушек. Другой, по словам Passenans’а, приказал жечь углем подошвы ног дворового за то, что тот утопил двух барских щенков, которых его жене приказано было вскормить своей грудью. Одна барыня приказала высечь восемьдесят женщин за то, что они не набрали земляники.

Били крепостных не одни только невежественные помещики. Вот что рассказывает Массон о княгине Козловской: «Она олицетворяет в себе понятие о всевозможных неистовствах и гнусностях. Не раз видали, как она велит раздевать мужчин и сечь их при себе розгами, считая хладнокровно удары и понукая исполнителя наказания бить сильнее. Видали, как она, в припадках бешеного исступления, заставляет служанок привязывать к столбу одного из своих слуг, совершенно обнаженного, и натравливает собак грызть несчастного, или же приказывает женщинам сечь его, причем вырывает у них розги и сама бичует истязаемого по самым чувствительным частям тела, соединяя, таким образом, чудовищное наслаждение зверской жестокости с затеями необузданного бесстыдства. В таком же вкусе изобретались муки для подвластных женщин; но тогда уже палачами назначались мужчины». Массон видел одну из подобных мучениц, которую княгиня вдобавок еще изуродовала: вложив пальцы в рот, разодрала ей губы до ушей. «Вся вина бедняжки, — говорит Массон, — заключалась в том, что она навлекла на себя ревность своей Мессалины к одному из ее презренных любовников».

Знакомясь со всеми фактами, имевшими место во второй половине XVIII века, невольно переносишься мыслью во времена Римской империи эпохи упадка, ясно видишь, как неограниченная власть над людьми развращала состоятельный материально, но бедный духовно класс дворян, как этот класс опускался в тину всяческой житейской грязи, как искажался в нем образ Божий и все яснее и яснее вырисовывалась образина звериная.

Если наши дворяне не растлились до конца и не погибли, то только благодаря тому, что свой досуг они отдавали не только развлечениям, но и изучению европейской науки, усвоению результатов западноевропейской мысли. Оздоровляющее моральное влияние духовной культуры Запада предохранило дворян от окончательной гибели и положило конец самому рабовладению. Екатерине II, сохранившей крепостное право, принадлежит та заслуга, что она открыла широкую дверь этому западному влиянию в спертую атмосферу русской жизни.

Глава пятнадцатая

Школа в царствование императрицы Екатерины II

Состояние школьного дела до Екатерины

Екатерина II вступила на престол тогда, когда в русском обществе было заметно стремление не к специальному, практическому образованию, а к общему, независимому от практических целей. Очень широкая образовательная программа была введена в преподавание дворянских корпусов: там преподавали не только специальные науки, но и ряд общих, не имевших отношения к военному ремеслу его воспитанников. Затем для целей общего образования были построены Академический университет и гимназия в Петербурге, университет (1755) и при нем две гимназии в Москве и одна гимназия в Казани. Но эти меры были недостаточны. Эти школы удовлетворяли потребности высших классов, крестьяне же попадали в них редко, и притом всегда в виде исключения. Но даже и потребности высших классов удовлетворялись крайне недостаточно: школы во всем терпели недостаток.

Московский университет в течение всей второй половины XVIII века пребывал в каком-то эмбриональном состоянии. На юридическом факультете был всего один профессор Дильтей, который читал все юридические курсы, и притом на французском языке; на медицинском факультете сначала также был один профессор. Большинство профессоров были иностранцы; они читали лекции на французском, немецком и латинском языках, мало понятных для студентов. Русских профессоров было всего двое — Поповский и Барсов; первый читал философию и дидактику, а второй — сначала математику, а потом российскую словесность. Только потом уже прибавилось еще несколько профессоров.

Даже такое заведение, как Морской кадетский шляхетский корпус, бедствовало от недостатка преподавателей. Иногда от него бывали такие объявления в газетах, что прямо недоумеваешь, как оно могло существовать. В 1765 году этот Морской корпус дал в газетах такую публикацию: «В Морской кадетский шляхетский корпус потребны: навигационных наук профессор — 1, корабельной архитектуры учитель — 1, подмастерье корабельной архитектуры — 1». Стало быть, основные предметы не имели преподавателей. Далее для обучения словесным наукам вызывалось учителей — 3, латинского языка учитель — 1, шведского языка учитель — 1, французского языка учитель — 1; подмастерьев для преподавания датского, шведского и французского языков — по 1, переводчиков — 2, учитель танцев и учитель геодезии. Таким образом, выходит, что в Морском корпусе почти совсем не было учителей.

Самая постановка преподавания отличалась крайним несовершенством. Начать с того, что ученики переходили из класса в класс не по успехам, а по возрасту. В одном классе были ученики 15 лет, в другом — 16 и т. д. При таких условиях учителя занимались не с целым классом, а с каждым учеником в отдельности; случалось сплошь и рядом, что на одной скамейке сидели такие ученики, из которых один учил дивизию, то есть деление, другой мультипликацию, то есть умножение, а третий еще сидел на складах. Общей программы не было, учились каждый по своему желанию; в классе не было никакого общего дела, каждый, не исключая и учителя, занимался своим делом. Учитель ограничивался тем, что задавал уроки и выспрашивал отдельных учеников. Для полноты картины надо прибавить еще невежество, пьянство и нерадение учителей.

Такие учителя были обычны, и о них мы имеем красноречивые свидетельства. Майор Данилов рассказывает о своих учителях, что один из них, Алабушев, человек пьяный и развратный, был взят учителем в школу прямо из тюрьмы, где сидел за третье убийство. Известны также анекдоты, рассказываемые Фонвизиным про своих учителей: учитель арифметики «пил смертную чашу», учитель латинского языка — пример злонравия, пьянства и всех пороков, но голову имел преострую и как латинский, так и российский языки знал «преизрядно».

Неудивительно, если при таких условиях ученики ничего не знали. Припомним, как Фонвизин держал экзамены в университетской гимназии. «Накануне экзамена в нижний латинский класс пришел учитель латинского языка, голову имевший преострую; на кафтане его было 5 пуговиц, а на камзоле — 4. Удивленный, я спросил о пуговицах. „Пуговицы вам смешны, — отвечал учитель, — но оне суть стражи чести вашей и моей: четыре пуговицы на камзоле обозначают 4 спряжения, а пять пуговиц на кафтане обозначают 5 склонений. Когда тебя спросят что-нибудь, то смотри на пуговицы; если тебя спросят спряжение, то смотри на камзол, и если я возьмусь за вторую пуговицу, то значит второе спряжение, ты так и отвечай“». Еще оригинальнее был экзамен по географии. Экзаменоваться должно было три ученика. Но так как учитель географии был тупее, то он пришел на экзамен без всяких «пуговиц». «Товарищ мой, — рассказывает Фонвизин, — спрошен был, куда впадает Волга. Он отвечал: „В Черное море“. Сей вопрос был задан и мне. Я столь чистосердечно сказал: „не знаю“, что экзаменаторы единогласно медаль присудили выдать мне».

Если в школах плохо и мало учили, то зато строго и жестоко взыскивали. Иван Иванович Бецкий говорит, что кадеты столь наказывались «фухтелем», то есть палками, что, выйдя из корпусов, на всю жизнь оставались калеками.

Так как правительственных школ было мало, то многие прибегали к частным школам. Многие ограничивались обучением одной грамоте и для этого обращались к попам и дьячкам; но многие обращались и к иностранцам. Приходилось брать то, что предлагалось. В Оренбурге частную школу содержал ссыльнокаторжный немец Розен, человек развратный, жестокий и невежественный. Комедии и сатиры, начиная с Сумарокова, обличают дурное воспитание, которое велось под руководством французских гувернеров. Правительство пыталось оградить общество от плохих учителей, и в 1757 году был издан указ, который предписывал всем иностранцам, желающим быть учителями, держать экзамены на звание домашнего учителя в Петербурге при академии и в Москве при университете. Но указ, видимо, не достиг своей цели: учителя по-прежнему оставались невеждами, и в литературе продолжалось обличение их.

Иностранных учителей и мадам приглашали через газеты, где часто и они сами давали объявления. Данные из газет дают нам довольно яркую характеристику этих учителей. Например, два француза и немец в 1757 году дали публикацию, что принимают детей для обучения французскому, немецкому и латинскому языкам новым, скорым и легким способом, а жены их учат служанок мыть, шить и экономии. Содержатель другой школы объявлял, что он имеет аттестат от академии и обучает детей истории, географии, употреблению глобуса, метрике, риторике, немецкому и латинскому языкам; для начинающих имеются особые подмастерья: он же пишет просительные письма на всех языках. Один француз объявлял, что он обучает всем языкам, фортификации, архитектуре, политике, истории, географии и т. д.

Спрос на учителей был очень велик и вызвал к нам прилив всяких отбросов. «Мы были осаждены тучей французов всякого рода, — пишет секретарь французского посольства, — которые не ужились в Париже и отправлялись в другие страны. Мы были оскорблены, увидав среди них дезертиров, банкротов, негодных лакеев, которые лезли в воспитатели. Очевидно, эта дрянь рассеялась везде, вплоть до самого Китая».

Желания общества, высказанные в Наказах

Но эти учителя были доступны далеко не всем, а потребность к образованию в обществе была велика, существующие же заведения не удовлетворяли даже дворян. Поэтому дворянские депутатские наказы хлопочут об учреждении школ, корпусов и гимназий для дворянских мальчиков, а некоторые наказы — даже о введении женского образования. Большинство наказов предлагают открыть эти заведения на казенный счет, некоторые предлагают для содержания их пособие от дворянства, и лишь немногие дворяне, в том числе московские, предлагают открыть эти учебные заведения на свой счет.

Наказы не ограничиваются выражением общего пожелания, но намечают и программы, по которым им желательно, чтобы велось преподавание. Например, каширские дворяне требовали преподавания в корпусах грамоты, закона Божия, арифметики, геометрии, фортификации и немецкого языка. Но это были какие-то запоздалые дворяне: их программа пахнет еще временем Петра I. Более современную программу предложили кашинские дворяне: французский язык, рисование, фехтование, тригонометрия, артиллерия и танцы.

Дворяне хлопочут, чтобы эти корпуса предназначались исключительно для детей дворян. «Ученики школ, — гласил белевский наказ, — должны быть непременно дворяне, не примешивая других родов, дабы они не заразились подлостью». То же повторяли и другие дворянские наказы, исключая серпуховский, который готов был допустить в школы наряду с дворянами и детей приказных и купцов.

Некоторые дворянские наказы, а особенно южнорусские, как, например, черниговский, ходатайствуют об открытии не только шляхетского корпуса в академии, но и женского учебного заведения. Для тогдашнего времени это чрезвычайно важный факт, так как вопрос о женском образовании был нов. О том же просили глуховский и переяславский наказы.

Дворяне, требуя открытия школ исключительно для дворян, не прочь были распространить грамотность и среди крестьян. Дмитровский наказ предлагал помещику содержать учителя на каждые сто дворов для обучения крестьянских детей грамоте и арифметике. Это пожелание было мотивировано тем соображением, что от грамотного крестьянина помещик больше дохода получит и что грамота не мешает пахать.

Кроме дворян, об открытии учебных заведений хлопотали купцы. Московские купцы просили учинить такую школу, где бы не только дети достаточных, но и сироты на иждивении купечества обучались бы бухгалтерии, языкам и другим полезным купцу знаниям. Некоторые наказы, как, например, ряжский, требовали введения обязательного обучения грамоте с тем, чтобы родители, не обучающие своих детей, штрафовались. Но самый интересный в этом отношении наказ был от архангельского купечества. Архангельские купцы были народ развитый: они вели торговлю за границей, часто бывали там. Эти купцы жаловались, что молодые граждане вступают в жизнь, имея плохое воспитание, жалуются, что среди русских нет искусных негоциантов, которыми наполнена Западная Европа, благодаря чему иностранцы берут преимущество в барышах. Для противодействия иностранцам купцы просили обучать их детей грамоте с христианским благочестием и знаниями, необходимыми купцу. Наказ подробно разработал программу: дети должны обучаться правописанию и чтению, купеческому письму, арифметике и науке о весах русских и иностранных, бухгалтерии, купеческой географии, иностранным языкам, праву купцов русских и иностранных и навигации. Эта программа сделала бы честь и теперешнему времени. Наказ предлагал учредить два рода учебных заведений: низшую элементарную школу и высшую. Низшая школа должна находиться в заведовании магистрата: посещение ее обязательно для детей обоего пола без изъятия; уклонение от обучения наказывается чувствительным штрафом отцов и матерей. Большой школой заведует особый ректор; в ней учат купеческим наукам. Магистрат должен снабжать школу всем необходимым — книгами и другими пособиями; он же назначает таксу на плату за учение, но не общую, а каждому в отдельности, смотря по чину и состоянию граждан; на его же обязанности лежит наблюдение за тем, чтобы учителя достаточно жалованья получали, «дабы от недостатка содержания они в другие промыслы не входили».

К хору голосов, требовавших школ, присоединились и писатели, писавшие на тему, предложенную Вольным экономическим обществом. Ведь и Беарде де Лабей, и Поленов рекомендовали устроить школу и образование крестьянам дать ранее свободы.

Таким образом, мы видим, что потребность в школьном образований была ясно сознана всеми.

Что же сделала Екатерина для удовлетворения выяснившейся потребности?

Воспитательные идеи и учреждения: И.И. Бецкий

Нельзя сказать, чтобы Екатерина сразу вступила на надлежащий путь. Первоначально она проявила самые широкие философские замыслы, самоуверенные до наивности, точно так же, как это было в законодательстве. Вместо того чтобы сразу пойти навстречу реальным жизненным потребностям и выполнить то, что просило население в наказах, Екатерина задумала перевоспитать общество, «создать новую породу людей». Она увлеклась педагогическими теориями, которые в первой половине XVIII века распространились в Западной Европе и проникли в Россию, главным образом, благодаря ей самой.

Сущность этих педагогических теорий, перешедших в половине XVIII века с Запада к нам в Россию, та, что целью воспитания и обучения является образование характера, направление его к добродетели и нравственности: приобретение знаний, ученость отходили на задний план; они считались не так важны, как воспитание. Воспитание должно быть основано на разуме, на понимании детской природы. Воспитание должно быть естественно и реально, а обучение должно служить лишь вспомогательным ему средством, которым надо пользоваться умеючи. Задача учителей и воспитателей должна состоять не в начинении учеников знаниями, а в возбуждении их мысли. Обучение должно быть наглядным, приятным и таким, чтобы оно казалось отдыхом, а не работой. Воспитатели должны возбуждать учеников собственным благим примером. Воспитание должно начинаться по возможности раньше для того, чтобы не дать возможности укорениться в детях дурным наклонностям.

Вот в кратких чертах сущность новых педагогических теорий, занесенных в Россию.

Эти взгляды проникли в Россию еще при Елизавете и укоренились в Московском университете в лице профессоров Поповского и Барсова. Поповский перевел на русский язык сочинение Локка «Несколько мыслей о воспитании», Барсов в произнесенной им актовой речи указывал, что знание должно быть дверью к добродетели.

Екатерина не довольствовалась теоретической пропагандой новых идей. Она задалась целью применить их и учредить во всех губерниях и провинциях «пенсионные дома» или «воспитательные академии», дабы гуманным и рациональным воспитанием улучшить породу русских отцов и матерей и таким образом составить новое добродетельное общество.

Задачу разработать план выполнения этого намерения Екатерина поручила своему секретарю Теплову, который и представил ей записку «Мнение о провинциальных школах». В этой записке видны следы основательного знакомства с педагогическими теориями того времени, но не видно следов здравого смысла. Теплов думал, что одно поколение не нужно обучать, а только воспитывать. К воспитанию надо относиться с осторожностью, брать в воспитание детей обоего пола надлежит прямо от груди, «ибо ребенок, оставленный на воле, уже на третьем году есть фурия». При наборе детей Теплов рекомендует предпочитать хорошо рожденных детей, чем детей, происходящих от злонравных родителей. Когда от этого первого, воспитанного в нравственности, поколения произойдет благонравное потомство, «то второе или третье порожденье можно будет обучать наукам».

Екатерина не могла остановиться на таком нелепом плане. Более помог ей в деле насаждения просвещения Иван Иванович Бецкий. Он был незаконный сын последнего боярина князя Ивана Дмитриевича Трубецкого. Он родился в Швеции, когда отец его был там в плену; как незаконный сын, он получил от отца только вторую половину его фамилии. Воспитывался он за границей, большей частью в Копенгагене. Отец его обеспечил, и, как богатый и образованный человек, он путешествовал по Европе. С 1747 года, уже в чине генерал-майора, Бецкий целых 15 лет провел в Париже. Здесь он основательно проштудировал всех энциклопедистов, просветительную философскую литературу и новые педагогические теории. Петр III вызвал его в Петербург и назначил начальником канцелярии строения домов и садов его величества. Но Бецкий сблизился не с Петром III, а с его умной и развитой женой, у которой стал часто бывать, как умный и понятный собеседник. Иван Иванович непременно бывал в кабинете императрицы, когда она, после обеда, сама сидя за рукоделием, слушала чтение. Этим чтецом часто бывал Бецкий.

В скором времени Бецкий стал выдвигать проект устроить в Москве воспитательный дом для незаконнорожденных брошенных детей. В 1763 году он подал императрице «Генеральный план Императорского воспитательного дома», составленный Барсовым. Екатерине чрезвычайно понравилась эта мысль, и 1 сентября того же года получил бытие Императорский воспитательный дом в Москве. На содержание его были ассигнованы огромные средства. Уже тут Бецкий выразил свои новые воспитательные идеи, которыми он был проникнут. Воспитательный дом должен готовить «новый род людей», людей добродетельных, которые могут служить примером для других, вследствие чего может произойти «счастливая перемена в нравах и наклонностях той части общества, где они будут жить». Для приготовления добродетельных людей Бецкий предлагал действовать на детей хорошим примером, лаской и обещаниями, наказывать редко и только в исключительных случаях. Бецкий был человек умный и свою программу не ограничил только воспитанием: он рекомендовал учить детей с 7-летнего возраста закону Божию, чтению, письму, цифири, а потом обучать способных и другим наукам, художеству и иностранным языкам.

Этот «Генеральный план» был как бы предисловием к другому труду Бецкого «Генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношей». Здесь развивался план воспитания и обучения согласно с новыми педагогическими теориями, рассчитанный на применение не только в одном учебном заведении, но и во всех школах. План этот был представлен Екатерине, заслужил ее одобрение и лег в основу ее педагогической политики. Поэтому нам необходимо подробно остановиться на ознакомлении с ним.

Корень добра и зла, писал в своем труде Бецкий, есть воспитание. Надо произвести воспитанием «новую породу людей или новых отцов и матерей, которые могли бы те же нравы детям вселить, которые они получили, а от них дети передали бы нравы своим детям и так на будущие веки». Для этого Бецкий предлагал покрыть Россию сетью «воспитательных училищ», куда нужно отдавать детей на пятом году от рождения, пока они еще не испорчены. В этих училищах детей будут безвыездно держать до 18–20 лет; они не должны иметь общения с внешним миром, а свидания с родственниками должны происходить редко и обязательно в присутствии воспитателей: «частое с людьми общение вредит воспитанию». Бецкий был уверен в полном осуществлении своего плана, лишь бы только добыть надлежайших учителей и учительниц, а в особенности — директоров. Воспитатели должны быть всеми любимы, поведение их должно быть безукоризненно, они должны быть преисполнены терпения, твердости, неподкупности, чтобы юноши почитали и любили их. Вся эта система рассчитана была очень оптимистически: стоит только найти воспитателей-ангелов, и дети будут ангелами. Бецкий верит в силу инструкций: пусть все будет точно, ясно, понятно, пусть совершенные учителя будут в точности выполнять их, и все пойдет как по маслу.

Но откуда взять этих учителей-ангелов, если общество русское таково, что его не стоит даже воспитывать, а необходимо создать прямо новую породу людей?

Труд выработать инструкции Бецкий взял на себя. Они написаны им в духе тех воспитательных теорий, которые разделялись и им, и Екатериной. На эти педагогические мечты Екатерины стоит обратить ваше внимание, так как они очень характерны.

Эти инструкции Бецкий изложил в уставах: им написаны устав Воспитательного общества благородных девиц (Смольного института), устав Художественной академии, шляхетских сухопутных кадетских корпусов и другие. Этими инструкциями Бецкий пустил в оборот русского общества все то, что было сказано на западе Европы — Локком, Монтаньи, Амосом Каменским и Руссо. Педагогические инструкции Бецкого в развитии русской педагогики сыграли ту же роль, что и Наказ Екатерины в истории русского либерализма. От инструкций Бецкого можно вести новое направление в русской педагогике.

Воспитание, по Бецкому, имеет четыре стороны: физическую, физико-моральную, моральную и дидактическую.

Физическая сторона в воспитании имеет огромное значение: только в здоровом теле может быть здоровый дух. По этому вопросу Бецкий собрал лучшее, что было в западной педагогике; он издал «Физические примечания к воспитанию детей». Эти «Физические примечания» настолько понравились Екатерине, что она велела напечатать их и продавать по общедоступной цене. В своих «Физических примечаниях» Бецкий рекомендует воспитателям обращать внимание на воздух, одежду, пищу и телесное развитие детей. Детей следует часто выпускать на свежий воздух, особенно при беге или играх. Труд на свежем воздухе умножает веселье и здоровье, а от душного воздуха происходит леность и худое воспитание, так что дети на всю жизнь остаются хилыми и болезненными. Теперь эти рассуждения представляются трюизмами, а тогда, когда не было даже форточек и вентиляций, это было очень радикальное наставление: оно шло вразрез с общим представлением. Бецкий осуждает излишнюю заботливость о здоровье детей и советует с ранних лет приучать их к стуже и позволять бегать во всякую погоду босиком. При простуде он советует не лечить, а просто сделать диету: вообще к лекарству Бецкий советует прибегать только в редких и крайних случаях. В пище Бецкий устраняет все то, что ослабляет неокрепший детский организм: кофе, вино, водку, пряности и т. д. Всегда лучше вести жизнь несколько суровую. Одежда детей должна быть проста, удобна; не узка и не дорога, чтобы они свободно могли в ней играть. Это рассуждение также было не по нутру многим маменькам, которые любили, да и до сих пор любят наряжать своих детей как кукол. Меховые шубы Бецкий называет вещью безрассудной и советует надевать их лишь в сильные морозы и в пути.

Физико-моральное воспитание, по теории Бецкого, имеет большое значение, так как леность — мать всех пороков, а трудолюбие — отец всех добродетелей. Поэтому, когда дети будут достаточно сознательны, их надо приучать к делу, ко всяким рукоделиям, но не употреблять насилия, а приохочивать и выбирать им рукоделия, смотря по возрасту и способностям. Много значения Бецкий придает и играм: для того чтобы в свободное время у детей не возникало желания спать или лежать, спальни следует запирать, а детей выпускать на воздух, где устраивать игры. Игры и рукоделия не только укрепляют здоровье детей, но и приучают их к труду, к бодрости духа, уменьшают коварство, нелюдимость и, соединяя детей вместе, располагают их друг к другу и приучают к общению.

Моральному воспитанию в системе Бецкого отводится первое место. Каким же образом надлежит развивать нравственное здоровье детей? Прежде всего, от их слуха и зрения следует удалять все то, что им может быть вредно, то есть Бецкий предлагал закрытые типы воспитательных заведений. Но ведь это только отрицательное воздействие, а в чем же должно заключаться положительное воздействие? Надлежит, чтобы воспитатели укореняли добродетель своим собственным примером. Но ведь это довольно утопичное желание: дети, удаленные от жизни, не могут даже видеть добродетелей своих воспитателей, которые должны проявляться, конечно, не только по отношению к ним самим, а гораздо чаще по отношению к окружающим. Итак, по Бецкому, живой пример является главной силой в моральном воспитании: от него зависит весь успех или неуспех воспитания. Бецкий не ставит границ живому примеру. Он не считается с тем, что дали ребенку его родители, и не может допустить в ребенке врожденных дурных стремлений, так как душа ребенка — это tabula rasa, чистая доска. Бецкий не признает того, что иногда грифель воспитателя будет скользить по этой «доске», не оставляя никаких следов или не такие следы, каких хотел воспитатель. Поэтому дурной характер детей всецело относится к дурному характеру воспитателей. «Когда худы будут воспитанники, то сие вина их начальников и воспитателей; сие на практике доказать легко». Кроме живого примера воспитателей, Бецкий рекомендует еще совет книги; он предлагает, чтобы в воспитательном заведении по стенам были написаны нравоучительные надписи, вроде «не делай зла», «не предавайся праздности», «не мучай животных», «не бранись» и т. п.

Возвысив значение морального воспитания, Бецкий оттенил на задний план значение обучения. Воспитатели в его системе и по чину, и по содержанию стоят выше учителей, роль которых, по его мнению, второстепенна и маловажна. Бецкий повторяет ошибку западных писателей, что наука есть нечто отдельное и не всегда полезное.

Но все же и по части обучения у Бецкого есть несколько дельных мыслей о характере и способах обучения. Бецкий против принуждения: «Надлежит или отрешись от обучения, или обучать, играя, чтобы это в отдых было. Многоучение, а особливо наизусть, слишком наполняя юный ум, лишает его сил». Практичность и наглядность должны быть прежде всего; надлежит больше давать детям опыта, чем одни чертежи, географию надо проходить на глобусе, а не на картах. В преподавании закона Божия не следует обременять память заучиванием текстов, а больше обращать внимания на нравственное развитие.

Вот те воспитательные и дидактические идеи Бецкого, которые разделялись и Екатериной. Составляя уставы, Бецкий указывал, что это не только его личное мнение, а также и мнение всемилостивейшей государыни.

Что же сделала Екатерина для осуществления и для развития своих педагогических идей?

Еще ранее, нежели Бецкий написал «Генеральный план воспитания юношей обоего пола», Екатерина думала об учреждении закрытого учебного заведения для благородных девиц. Ей импонировала слава французского Сен-Сирского института, и для устройства такого у себя она намеревалась вызвать опытную наставницу и узнать уставы и журналы института. Но оказалось, что это заведение живет без всяких уставов и журналов; неудачны оказались также поиски наставницы.

После того как Бецкий поднес ей «Генеральный план воспитания юношей обоего пола», Екатерина решила обойтись своими средствами, и 5 мая 1764 года ею был дан указ об открытии при Воскресенском Новодевичьем монастыре Воспитательного общества благородных девиц. Так возник Смольный институт, получивший свое имя от урочища Смольного двора, где прежде был построен дворец для царевны Натальи Алексеевны.

Смольный институт был рассчитан для воспитания на казенный счет 200 благородных девиц. Эти 200 воспитанниц делятся по возрасту на 4 класса по 50 в каждом: в первом классе — девочки от 6–9 лет, во втором классе — девочки от 9—12 лет, в третьем классе — девочки от 12–15 лет и в четвертом классе — девицы от 15 до 18 лет. Каждый возраст различался по цвету платья: в первом классе носили платья коричневого цвета, во втором — голубого, в третьем — серого и в четвертом — белого. Прием воспитанниц происходил через каждые три года; с родителей бралось обязательство не брать дочерей ранее окончания курса. Родители вообще отстранялись от воспитанниц, так как они, как люди невоспитанные, могли показать им дурной пример.

Учебный план в Смольном институте был шире, чем в Сен-Сире. В первом классе должны преподаваться русский язык, иностранные языки и арифметика, во втором — география и история, в третьем — словесность, архитектура, геральдика, поэзия, музыка, танцы, в четвертом — занятия исключительно практические: воспитанницы по очереди, по две вместе, занимаются с маленькими девочками для того, чтобы приучиться воспитывать детей; они приучаются также и к содержанию доброго порядка и к домашней экономии, для этого они договариваются с поставщиками, каждую субботу производят подсчет расходов, платят по счетам, определяют цену продуктов, наблюдают, чтобы везде была чистота. Воспитанницы обучаются рукоделиям и начиная с третьего класса должны сами шить себе платья. Стихи, пение и всякие искусства входят в круг обучения, чтобы сделать воспитанниц приятными членами общества.

Общее направление воспитания в Смольном институте было иное, чем в Сен-Сире. Там из воспитанниц готовили монахинь, все воспитание было проникнуто клерикальным духом; многие воспитанницы, кончив образование, сразу поступали в монастырь. Смольный институт, наоборот, вырабатывал девиц — украшение общества, то есть был рассадником светского воспитания.

Устав требовал от воспитанниц приветливости и благородства в обращении не только с равными себе людьми, но и с самыми низшими. Воспитанницы приучались к пристойности и к благородной скромности в поведении. Для этого им рекомендовалось вступать между собой в благоприличный разговор, высказывать свои мысли с подобающей вольностью. Для того чтобы приучить воспитанниц держать себя и говорить в обществе, по воскресеньям в институт приезжали светские дамы и кавалеры. В одно из таких воскресений воспитанницы давали концерт, в другое — спектакль, а третье посвящалось просто разговору и т. п. Воспитанницы старших классов на этих собраниях должны были играть роль приветливых и учтивых хозяек.

Во главе института стояла начальница, обладавшая огромными правами, которые в качестве пережитка удерживают за собой и теперешние начальницы. Она имеет право назначать и увольнять учителей и учительниц, она ведет все расчеты с экономом, принимает воспитанниц, дает им награды. От начальницы требуются особые качества: она должна быть всеми любима и почитаема, она должна вести себя кротко, весело; ей вменено в обязанность изгонять все то, что имеет вид скуки, задумчивости и печали.

В помощь начальнице должна быть правительница (инспектриса): она наблюдает за учительницами и имеет крайнее радение о чистоте.

Для ближайшего надзора за воспитанницами в институте состоят четыре надзирательницы, по одной на каждый возраст; они, не спуская глаз, смотрят за воспитанницами, а также заменяют отсутствующих учительниц.

Всех учительниц на институт полагается двенадцать, по три на каждый возраст. Они не только учат девиц, но и воспитывают их в благоразумии и искусными словами внедряют благонравие в нежные сердца их. Учительницы должны учить всем предметам, и только в крайнем случае дозволялось пригласить учителя, или, как тогда говорили, мастера.

Таково было Воспитательное общество благородных девиц.

Но Екатерина хотела создать «новую породу людей» не только среди дворянства, но и в мещанстве и во всем остальном обществе и поэтому указом 31 января 1765 года основала Особливое училище для воспитания дочерей чиновников, купцов и мещан. Им управляла та же начальница, что и в Воспитательном обществе благородных девиц; внутренний строй его был такой же, только курс попроще: воспитанниц учили языкам и арифметике; геральдика, архитектура не входили в программу, но зато более выдвинуты были женские рукоделия, а также музыка.

На каждую девицу, поступающую в институт, ассигновалось по 50 рублей; эти деньги клались на ее имя в банк и ко времени окончания курса вместе с накопившимися процентами считались ее приданым. Обыкновенно само училище выдавало девиц замуж, а если этого не удавалось, то определяло ее в учительницы, договаривалось за нее и получало за нее жалованье. Никуда не пристроившиеся девицы имели право жить в институте, получая там комнату, пищу и свечи, отплачивая за это институту «рукоделием, трудолюбцем и добродетелью». Как они могли платить добродетелью, остается непонятным.

Так было положено начало основанию институтов и воспитанию девиц в России.

Екатерина близко приняла к сердцу дело воспитания девиц. Она часто ездила в Смольный институт, и не только по праздникам, но и в будни: она часто звала воспитанниц к себе, и они ставили ей сценические сюрпризы. Екатерина необыкновенно просто и задушевно обращалась с воспитанницами, знала их не только по именам, но и по прозвищам, и, допуская короткое обращение с собой, никогда не роняла своего величия. Дети писали Екатерине письма, и она иногда отвечала им. Не доверяя вполне учительницам и воспитательницам, Екатерина старалась научить детей своим собственным примером. Она искренне полюбила детей и была с ними проста. Екатерина не играла роль матери, как начальница института, но была действительно матерью: дети, бросавшиеся ей навстречу, доставляли ей настоящую материнскую любовь. Переписываясь со своей «черномазой Лёвушкой», Екатерина любовно входила но все подробности ее детской жизни и ее интересы.

Екатерина была очень довольна ходом дел в Смольном институте. В письме к Вольтеру в 1772 году она так отзывалась про его воспитанниц: «Они столь знают, что надо удивляться; они нравственны, но не мелочны, как монахини». Падкая на комплименты, Екатерина любила показывать своих воспитанниц и щеголять ими. В 1777 году Смольный институт посетил шведский король Густав III. В честь его воспитанницы давали спектакль, а потом он ужинал вместе со взрослыми воспитанницами. Густав III был очарован (насколько искренне, об этом трудно судить). Из Швеции он написал воспитанницам такое письмо: «Я с умилением и удовольствием буду всегда вспоминать вас и вашу держащую Основательницу. Это единственное зрелище, которое я только видел: это самое замечательное из всех дел Екатерины».

Основывая Воспитательное общество благородных девиц, Екатерина задалась целью воспитать не только добродетельных, но и приятных для общества девиц: но вторая цель, как более легкая, взяла верх над первой, оттеснив ее на задний план, и, вместо воспитания добродетельных жен и матерей, Смольный институт стал воспитывать светских женщин. К выработке внешности прилагалось большое старание. То общество, в котором вращались воспитанницы Смольного института, было самое отборное, разговоры велись только на французском языке; вокруг себя они видели ласковое, благородное обращение. Устав не позволял воспитанницам ходить к служанкам и разговаривать с ними, чтобы не заразиться от них дурным примером.

Стол воспитанниц в Смольном институте был простой, но зато туалеты были роскошные. По воскресеньям их рядили в шелковые платья, давали им белые перчатки, ботинки, духи и т. п. Когда девочки подрастали, их начинали практически знакомить со светом. Для этого начальница приглашала старших воспитанниц к своему столу, куда для общества приглашались светские молодые люди. Тут заключалась явная нелепость: родителей, как людей вредных, оттесняли, а посторонних свободно приглашали в институт. Воспитанницы старших классов часто ездили ко двору, играли в Эрмитаже, бывали в гостях у Бецкого. В Смольном часто давались балы, на которые приглашались кадеты: зачастую кадеты с девицами давали театральные представления. Раз в неделю, по воскресеньям, девочки публично танцевали. Екатерина сообщала Вольтеру о брате бывшего крымского султана Калге-Султане, который каждое воскресенье повадился ездить в Смольный смотреть эти публичные танцы.

Как ни умна была Екатерина, но она не понимала, как вредно отзывается на девочках-подростках 13–15 лет это любование, эти вечные смотрины. Во всяком случае, атмосфера в Смольном была не такова, в которой вырастают достойные матери и жены. В своем сочинении «О повреждении нравов в России» Щербатов произносит суровый приговор всей воспитательной деятельности Екатерины: «Из Воспитательного общества благородных девиц не вышло ни ученых, ни благородных девиц. Там более комедиями занимаются, нежели нравы и сердца исправляют».

Но этот приговор строг. Справедливо, что из Смольного не вышло ученых девиц, да Екатерина и не задавалась целью выпускать ученых девиц. По ученой части она была не требовательна. Часто посещая Смольный, Екатерина ни разу не присутствовала на экзаменах, которые происходили в ее отсутствие. Члены совета обыкновенно давали самые лестные отзывы о знаниях и успехах учениц. Каждый протокол обыкновенно удостоверял, что многие воспитанницы достойны награды. Что руководило в данном случае экзаменаторами, дававшими самые лестные отзывы, — пленяла ли их благовоспитанность учениц, или они делали угодить Екатерине, — трудно сказать: вероятно, было и то и другое.

Но всему бывает предел. Екатерина заметила, что в Смольном дела идут не так, как нужно, и в 1783 году приказала произвести ревизию учебного дела Комиссии об учреждении народных училищ. Расследованием было обнаружено, что введенный план не всегда точно исполнялся, преподавание предметов начиналось тогда, когда по плану оно должно было уже кончиться. В четвертом возрасте, например, воспитанницы не должны были изучать науки, а должны были подготовляться к практической деятельности: а на деле им преподавали там немецкий, итальянский языки, физику, естественную историю и рукоделие, то есть сама жизнь указала, в каком направлении должно произойти изменение программы. Комиссия усмотрела, что неуспех преподавания объясняется тем, что науки преподаются на иностранных языках, еще мало понятных воспитанницам: в результате получилось то, что и языки мешали наукам, и науки мешали языкам: окончившие курс девицы имели крайне мало общих сведений и не умели даже правильно писать свое имя. Недостаток преподавания заключался также в том, что в одной комнате сидели две или даже три учительницы и выспрашивали учениц. Учениц делили на группы даже по таким предметам, по которым можно бы было вести общее преподавание, например по истории. Затем, девиц часто отрывали от занятий для танцев, спектаклей и т. п., меняли без нужды у них учителей и т. д.

Причину всех этих недостатков комиссия объяснила невежеством учителей. Результатом расследования явилось преобразование плана института, вследствие чего он стал не только воспитательным, но и учебным заведением.

Сделав доклад о неудовлетворительной постановке обучения в Смольном институте, Комиссия предложила: 1) чтобы все науки преподавались на русском языке, 2) чтобы вместо неспособных учительниц были приглашены опытные учителя, которых директор должен «освидетельствовать в их звании», и 3) чтобы наблюдение за исполнением обучения по классам было возложено на директора, которому в помощники должен быть дан учитель. Комиссия предложила также и новые способы обучения, в круг преподавания предложено было ввести простое чтение книг. К взрослым воспитанницам должны быть приставлены учительницы, хорошо знающие русский язык, чтобы они наставляли в нем воспитанниц; в этом виден уже поворот к национальному воспитанию.

Екатерина согласилась с доводами Комиссии и определила новую учебную программу. Теперь вводилось в неделю 24 учебных часа, а для таких занятий, как танцы, рукоделие, отводилось оставшееся свободное время. Таким образом, Воспитательное общество благородных девиц получило иной, чем прежде, тип — оно стало учебным заведением по преимуществу. В царствование Екатерины этот новый план не вошел еще окончательно в действие и не строго выполнялся, так что Смольный институт оставался в каком-то переходном состоянии.

Главная цель, которую Екатерина поставила Смольному институту, — быть рассадником светского воспитания — также не достигалась вполне, благодаря заведенному тепличному воспитанию. Правда, воспитанницы Смольного, выходившие в свет, были ловки, непринужденно держали себя в обществе, не боялись и не дичились людей, но что касается действительного знания жизни, то в этой области они имели целый ряд ложных представлений и отличались такой наивностью, которая граничит прямо с глупостью. Например, одна воспитанница рассказывала после, что к ним в институт ездил один генерал Луганов, семь сыновей которого, также посещавшие институтские балы, все служили офицерами в конной гвардии: воспитанницы признавались, что они думали, что все конногвардейцы назывались Лугановыми, то есть они смешивали фамилию и служебную должность. Греч рассказывал, что воспитанницы Смольного спрашивали, на каких деревьях растет белый хлеб. Тот же Греч приводит стихотворение, сочиненное воспитанницами:

Иван Иваныч Бецкий,

Человек немецкий,

Носит мундир шведский,

Воспитатель детский.

В двенадцать лет

Выпустил в свет

Шестьдесят кур,

Набитых дур.

Но все же несправедливо было бы отринуть ту пользу, которую приносило воспитание в Смольном институте. Уже одно то, что сотни девиц воспитывались в гуманной обстановке, а не в побоях, имело хорошие результаты. Мы имеем свидетельства, что из Смольного выходили некоторые идеальные женщины: такова, например, Смирная, дочь одного мелкопоместного помещика, убитого Пугачевым, вышедшая затем за князя Долгорукого. Выйдя замуж, она поехала к матери своего мужа, женщине совершенно необразованной, сошлась с ней и жила с ней в большой дружбе. Дмитриев, знавший княгиню Долгорукую, говорит, что она была женщина идеальная и на своего мужа имела хорошее влияние. Князь Долгорукий, бывший губернатором во Владимире, после ее смерти пожертвовал в память ее дом, в котором была основана гимназия. К этому дому он прибил надпись в память своей жены:

Евгения была созданием изящества;

Семнадцать лет вкушал с ней райское блаженство.

В чертах ее лица зрел мира совершенство,

В чертах ее души зрел образ божества.

Князь Долгорукий отзывался хорошо и о других воспитанницах Смольного института, подругах его жены, бывавших у них в гостях.

Воспитание в Смольном институте, во всяком случае, было выше, чем в частных домах и пансионах, и воспитанницы, несмотря на аристократические тенденции этого заведения, выходили более гуманные и человечные, чем из частных пансионов.

Устраивая Смольный и другие подобные ему институты, Екатерина задавалась мыслью перевоспитать общество, создать новую породу людей добродетельных. Но средства, которыми она действовала, были ниже намеченной цели. В самом деле, если бы эти институты выпускали идеальных людей, то их все равно было бы ничтожное количество. Екатерина, когда ее пыл остыл, не могла не заметить, что выходит слишком мало образованных людей; а поэтому в Наказе она признала, что невозможно дать общее воспитание такому многочисленному народу и отдавать всех детей в «нарочитые дома». Екатерина поняла, что без домашнего образования обойтись нельзя, и поэтому в своем Наказе она изложила общие правила для домашнего воспитания. От родителей требовалось воспитывать детей в страхе Божием, внушать им любовь к просвещению, отвращать от жестоких поступков, не позволять тем, кто будет состоять при детях, показывать им дурные примеры. Из поданного ей доклада Бецкого «О воспитании обоего пола юношей» Екатерина издала отдельно целый ряд правил.

Но Екатерина предчувствовала, что всех этих принимаемых ею мер будет мало, и поэтому она поставила вопрос об открытии целой сети училищ «низших», «средних» и «верховных», то есть начальных училищ, гимназий и университетов. Поняв огромное значение заведения училищ, Екатерина велела учредить при Комиссии для составления проекта нового Уложения особую частную комиссию, чтобы она занялась вопросом об учреждении училищ. Эта комиссия выработала проекты о нижних деревенских, нижних городских и средних городских школах. На этом проекте остановимся подробнее.

Комиссия предложила по примеру Пруссии ввести обязательное обучение в деревнях мальчиков, а в городах — и мальчиков и девочек. С этой целью она предложила основать школы в каждом селе и в каждой деревне, с тем расчетом, чтобы на каждые 100–250 семей приходилось по школе. Постоянное содержание этих училищ проект возлагал на прихожан, а чтобы обучение стоило дешевле, оно поручалось по проекту духовенству за особую плату. Поп должен получать три четверти ржи и 2 рубля, а дьяконы и дьячки по 4 рубля (дьяконы и дьячки получали больше, потому что, собственно, они вели преподавание, а священнику предоставлялся только высший надзор). Учение должно происходить по составленным Синодом руководствам. В круг обучения в низших школах входили церковная и гражданская азбука, некоторые молитвы, краткий катехизис и изложение обязанностей крестьянина или горожанина. Крестьянские мальчики должны обязательно обучаться чтению, а письму — если только пожелают; в городах обучение обязательно с семилетнего возраста не только мальчикам, но и девочкам, мальчики обязательно обучаются и чтению и письму, а девочки обязательно — только чтению, обучение письму для них не обязательно. Комиссия предлагала также штрафовать тех родителей, которые не будут посылать своих детей учиться, налагать штрафы на те общества, которые не будут платить на содержание училищ и наказывать помещиков, которые будут препятствовать своим крестьянам отдавать детей.

Заведование низшими городскими школами поручалось губернаторам совместно с архиереями, заведование низшими сельскими школами — архиерею и дворянам, которые должны выбрать от себя депутата, чтобы он по крайней мере один раз в два месяца посещал школы, присутствовал на экзаменах, наблюдал за учителями, смирял их и т. п. Таким образом, проект Училищной комиссии выдвинул план постройки церковно-приходских школ, которые усиленно вводились в жизнь при Александре III.

Что же касается средних школ, то Комиссия предлагала установить единственный тип их — гимназии. Средняя школа должна быть единоначальной, светской и духовной зараз; в эти гимназии Комиссия предлагала обратить все существовавшие уже духовные семинарии. При таких задачах средняя школа и управляться должна светскими и духовными властями — архиереем и губернатором; во главе ее должны стоять два ректора: один, духовный, — архимандрит или игумен по назначению Синода, а другой, светский, — по назначению университета.

Курс этих гимназий-семинарий должен быть чрезвычайно много-предметен. В него входили: латинский, греческий, французский, немецкий языки, философия, метафизика, архитектура, геодезия, космография, геометрия, политика, история, юриспруденция и т. д. Но так как изучить все эти предметы было нельзя, то ученикам предоставлялось право выбрать себе из них несколько для специального изучения, то есть устанавливалась предметная система с группами. Гимназии эти должны быть закрытыми, учеников отпускали домой лишь на каникулы: рассчитаны они были на 120 казеннокоштных учеников. В гимназии принимаются дети как дворян, так и разночинцев, но дети дворян должны по возможности отделяться от детей разночинцев как в помещениях, так и в столе.

Таков был план народного образования, выработанный в частной комиссии об училищах.

Академия наук предложила учредить «особое правительство» для заведывания высшим, средним и низшим образованием. Это «правительство» из девяти лиц, подчиненное непосредственно государю, должно выработать общий план обучения и отдельные уставы. Этот проект заслуживает нашего внимания: народилась идея особого центрального ведомства народного просвещения. Эта идея нашла себе первоначальное осуществление в царствование Екатерины, а затем окончательное — при Александре I, когда было учреждено Министерство народного просвещения.

Екатерина не нашла возможным ввести всеобщее обучение и не приняла проект. Дело учреждения училища было возложено ею на Приказ общественного призрения. По «Учреждению о губерниях» 1775 года предписано было открывать школы не только в городах, но и в селах, учиться могли все желающие, без всякого принуждения. За учение полагалась умеренная плата, от которой бедные освобождались совсем. Курс этих школ состоял из обучения чтению, письму, арифметике, рисованию и основам катехизиса. Екатерина, даже в общем плане, дала ряд наставлений учителям: телесные наказания запрещались совсем, рекомендовались упражнения на свежем воздухе и т. п.

Все эти постановления остались мертвой буквой, да и не могли не остаться ею. Приказы общественного призрения не имели средств для оборудования и содержания училища. Правда, им было дано по 15 тысяч рублей, но этот капитал был только фондом, на проценты с которого должны были содержаться училища. Приказы общественного призрения и стали заботиться о приращении процентов, но так увлеклись этой ссудной деятельностью, что забыли, что проценты должны расходоваться на школы: они их только копили и расширяли свои ссудные операции, давая деньги под залог имений. Но главным препятствием было полное отсутствие учителей и руководства, то есть перед Екатериной стояла задача создать и тех и других. Екатерина не остановилась перед этой задачей, и за то многое, что она сделала, мы должны быть благодарны ей, так как она, можно сказать, почти из ничего положила основу русскому школьному образованию.

Итак, Екатерина заботу о постройке новых училищ возложила на Приказ общественного призрения, который должен был иметь попечение о школах. Но это, как мы уже видели, было очень непрактично. Приказы общественного призрения занимались ссудными операциями и не строили школ на получаемые проценты; правда, они должны были привлекать частные пожертвования, но из этого выходило очень мало пользы. Главным препятствием было то, что не было учителей.

Комиссия об учреждении народных училищ и ее деятельность

Заботясь о приискании учителей, Екатерина вела переписку с Гриммом и другими западными учеными. Но на верный путь она встала только в 1767 году, когда свиделась в Могилеве с австрийским императором Иосифом II, который рассказал ей, как поставлено дело народного образования в Австрии. Там преподавание велось по методу, выработанному в Пруссии настоятелем августинского Сатанского монастыря Фельбингером. В Австрии школы вводились этим самым Фельбингером, который был выписан для этой цели Марией Терезией. Екатерина захотела ввести в России такую систему обучения, которая уже была в Австрии. Иосиф II выбрал для нее подходящего человека — серба, православного, знавшего русский язык — Янковича де Мириево, который был директором народных училищ. Этот Янкович и явился у нас творцом общеобразовательной русской школы: он сделал так много, что все сделанное до него кажется только обрывками.

Янкович в 1782 году приехал в Россию, и тогда же была образована Комиссия об учреждении народных училищ под председательством Завадовского. Янкович был дан в распоряжение этой комиссии: ему было поручено составить «общий план народных училищ», что он и исполнил, и 21 сентября 1782 года этот план получил санкцию Екатерины. Свой окончательный вид этот план получил в «Уставах народных училищ» 1786 года.

Этот план предлагал три вида начальных школ: двухклассные малые, трехклассные средние и четырехклассные главные. Двухклассные школы предполагалось строить в селах, трехклассные — в городах и четырехклассные — в губернских городах. Все преподавание разделялось концентрически, так что программа каждого класса представляла собой нечто целое и повторялась в следующем классе, только в большем размере.

В малых школах, в первом классе преподавалось чтение, письмо, цифры, катехизис, грамматика; во втором классе предметы были те же, но катехизис подробнее, хотя и без текстов, вместо цифр — уже начала арифметики, затем чистописание, рисование и «Книга о должностях человека и гражданина».

Средняя школа состояла из тех же двух классов и, кроме них, еще третьего, в котором преподавались те же предметы, но катехизис уже с текстами, затем история и география России.

В главных народных школах к трем предыдущим классам присоединялся еще четвертый, в котором география и история проходились подробнее, грамматика (не только орфография, но и правила сочинения), основы геометрии, естественной истории и архитектуры.

Вот какой план был спроектирован Комиссией об учреждении народных училищ.

Этот план не получил полного осуществления. Екатерина нашла непрактичным устраивать высшие, средние и низшие школы и решила основать только низшие и высшие, причем в программу последних был включен еще латинский язык, так как предполагалось, что из них ученики пойдут в университет. Таким образом, школы в губернских городах сделались предшественниками гимназий.

Целью этих учебных заведений было создать нравственного человека и доброго гражданина. Янкович в своих инструкциях требовал от учителей, чтобы они приходили в класс не для одного только задавания уроков или выспрашивания отдельных учеников, а для того, чтобы ученики усвоили урок: для этого он должен спрашивать всех учеников.

Янкович рекомендовал даже ряд приемов занятий в классе для лучшего усвоения, за ним повторяет один ученик, а потом все хором; или же учитель, прочитав что-либо, пишет на доске одни заглавные буквы прочитанных им слов, а ученики догадываются, как будет далее. Это не бог знает какого достоинства метод, но для того времени это было крупное улучшение. В некоторых случаях Янкович рекомендовал заставлять учеников пересказывать своими словами, вообще же он советовал чаще прибегать к наглядному обучению и индивидуализировать учеников: тех, кто имеет хорошую память, но плохо соображает, надо заставлять рассказывать своими словами, приводить свои примеры; тупым детям надо всячески облегчать учение и не обращаться с ними строго. Теперь эти наставления опять-таки представляют собой трюизмы, а тогда, в конце XVIII века, когда педагогическая практика была совершенно иная, это было новостью. Мягкость, гуманное обращение с учениками были обязательны для учителей: телесные наказания совершенно исключались, потому что «нельзя детей растить как скот». Для поддержания дисциплины в классе достаточно увещаний, предостережений и лишений приятного. В этих инструкциях были разработаны все детали, все предвиделось наперед.

Но одних инструкций было мало: надобны были еще учителя и учебники. Заготовкой и тех и других занялась Комиссия.

Прежде всего, Комиссия обратила свое внимание на семинаристов. Семинаристы у нас на Руси всегда служили и служат затычкой; их употребляют всегда в тех случаях, когда надо что-нибудь изготовить наспех. Янкович обратился к семинаристам, и в четыре месяца были подготовлены учителя для первых семи училищ. В первые четыре года было открыто до 70 малых училищ. Для того чтобы подготовлять учителей, в Петербурге было учреждено главное народное училище, сделавшееся учительской семинарией. В нее набирали учеников из семинарий, из Славяно-греко-латинской академии, всего 100 человек. К 1786 году был уже первый выпуск учителей, из которых половина получила право быть преподавателями в главных училищах, а другая половина — в малых. Таким образом, оказалась возможность открыть училища в 26 губерниях, а затем главные народные училища были открыты еще в 14 губерниях.

Одновременно с этим печатались учебники и другие учебные пособия. Ко времени открытия училищ было уже напечатано 27 учебников, большей частью переведенных с немецкого, но некоторые из них, как, например, «Книга о должностях человека и гражданина», были самостоятельным произведением. Эта книга интересна в том отношении, что она показывает новую точку зрения Екатерины на школьную науку. Екатерина отступилась теперь от своей первоначальной мысли, что наука ничего не может дать для облагораживания человека: теперь она заботливо стала следить за составлением новых учебников — в этом видна несомненная эволюция.

С открытием в 1786 году главных народных училищ потеряла смысл Комиссия об учреждении народных училищ.

Тогда она была преобразована в «Главное правительство училищ», родоначальника современного Министерства народного просвещения.

Это «Главное правительство училищ» было непосредственно подчинено императрице.

Местным управлением в каждой губернии ведали губернатор и Приказ общественного призрения. Губернатор должен был заботиться об устроении по городам училищ и ободрять учащих и учащихся. Приказ общественного призрения должен был изыскивать средства и помещения для училищ, подыскивать учителей и заготовлять учебники. Заведование учебным делом было поручено директорам народных училищ, которых должно быть по одному на губернию. Директор должен наблюдать, чтобы никто не попадал в учителя без надлежащего экзамена и диплома, должен присутствовать на экзаменах и посещать уездные училища по крайней мере раз в год. В уездных городах для наблюдения за училищами избирались попечители, или, как тогда говорили, «смотрители», должность вроде инспекторов. Нынешняя организация во многом ведет начало от времен Екатерины.

Так были устроены начала народного образования. Обучение было бесплатное, причем учителям на всякий случай внушалось, чтобы они не пренебрегали детьми бедных родителей. «Главное правительство училищ» имело право командировать членов для осмотра, ревизии училищ.

Положение о народных училищах принадлежит к числу замечательных актов Екатерины: им было положено начало широкому народному образованию в России. Петровские цифирные школы не были удачны, и они не привились; после них появились лишь сословные школы, да и то лишь в Петербурге, а в провинции были только бестолковые духовные училища. При таком положении дел законодательство о народном обучении, обдуманное и проверенное опытом других стран, явилось важным и крупным шагом вперед. В основе его лежала продуманная система, с мельчайшими подробностями было объяснено и распределено решительно все — не только предметы, подлежащие изучению, но и часы занятий, жалованье учителям, администрация и даже помещения. В нашей истории можно найти немало примеров, когда законы оставались только на бумаге. Законодательство об училищах не было бесплодным, так как ему предшествовали энергичные меры, например, были напечатаны руководства, то есть сделано именно то, чего недоставало петровским школам.

Но местные органы управления народным образованием не были вполне на высоте своей задачи: губернаторы были завалены текущей работой, а приказы общественного призрения стали ведать только хозяйственными делами. Попечители, «смотрители» были нередко людьми невежественными, которые часто не только не содействовали делу образования, но даже тормозили его. В этом отношении обессмертил себя один козловский купец, смотритель, который докладывал по начальству, что «все училища вредны и оные полезно было бы повсеместно закрыть».

Самой слабой стороной народного образования было то, что на него не отпускалось достаточных средств. Когда Екатерина давала 15 тысяч рублей в качестве фонда в приказы общественного призрения, то она рассчитывала, что приказы будут привлекать общественные пожертвования. На первых порах на училища поступило довольно много пожертвований. В Архангельске крестьянин Степанов пожертвовал под школу дом; жертвователи находились и в других городах, в Новгороде, в Петербурге и других: большей частью жертвовались помещения для школы, благодаря этому в уездных городах открылось довольно много училищ.

Но, как это всегда бывает в России, первый порыв остыл, и городские думы стали тяготиться содержанием училищ и не только не строили новые помещения, но и просили закрыть старые. В 1786 году обыватели Лебедяни, Спасска (города Тамбовской губернии) подали губернатору просьбу освободить их от несения повинности на училища, мотивируя ее следующим образом: «Понеже купецких и мещанских детей в школах не состоит и впредь отдавать их туда мы не намерены, того ради, что пользы в сем не видим».

Благодаря всем этим починам училища влачили жалкое существование. Учителя прямо бежали от своих должностей, так как полагавшееся им грошовое жалованье им часто платили не вовремя или же не доплачивали; те же, кто оставался, прямо спивались с горя, так как приходилось побираться, чтобы не умереть с голода. При таких условиях не было места идеальному методу, и дело шло по-старому: учителя продолжали выспрашивать учеников, а ученики долбили уроки.

Но как бы то ни было, делу народного образования при Екатерине было положено серьезное начало. К концу царствования Екатерины во всей России числилось 316 народных училищ с 744 учащими и 14 341 учащимися. Преемникам Екатерины пришлось только совершенствовать начатое ею дело, а не созидать его заново.

Глава шестнадцатая

Попытки к установлению конституционных форм правления в царствование Екатерины II

Мы познакомились с попытками, которые предпринимались в царствование Екатерины для решения крестьянского вопроса. Они не привели к полному разрешению вопроса, но не были и безрезультатными: крестьянский вопрос получил широкую теоретическую разработку, был поставлен на очередь в литературу, так что XIX век в разрешении крестьянского вопроса шел уже по проложенному пути, дополняя его новыми деталями.

Затем мы рассмотрели то, что предпринималось для народного просвещения. Первоначальный широкий план не был осуществлен, но раз навсегда было установлено, что народное просвещение есть такая же государственная задача, как, например, оборона страны. При Екатерине возник и особый орган государственного попечительства о народном образовании: при ней по всей России была раскинута сеть народных училищ, которые должны служить для просвещения широких кругов.

При Екатерине была поставлена на очередь и та задача, которая с трудом разрешается теперь: я разумею попытки и желания ограничения самодержавной власти через определенные конституционные формы.

Еще в начале своего царствования в манифесте от 6 июля 1762 года Екатерина писала: «Наиторжественнейше обещаем Нашим императорским словом узаконить такие государственные установления, по которым бы правительство любезного Нашего отечества в своей силе и прилежащих границах течение имело». Как ни туманен смысл этой фразы, в ней нельзя не видеть обещания ограничить действовавшую тогда самодержавную власть известными постоянными установлениями. Правда, здесь имелась в виду не столько самодержавная власть, сколько временщики, которые ее узурпировали. Но это все равно; ясно, что ставилась задача — ввести в известные рамки действия самодержавной власти.

По всем данным, это обещание вырвалось у Екатерины под давлением обстоятельств, в силу того, что Екатерина не была уверена в окружающей среде и пыталась задобрить общество. Возможно также, что на нее действовал в этом направлении Никита Иванович Панин.

Н.И. Панин с Е.Р. Дашковой и многими другими лицами составили при Петре III проект ограничения самодержавной власти. По словам Ривьера, это намерение ограничить самодержавную императорскую власть привлекло к себе много сторонников. Княгиня Дашкова с своей стороны подтверждает это свидетельство. По ее словам, когда она заговорила с Паниным о необходимости перемены на престоле, последний прибавил, что недурно было бы вовсе правительство устроить на началах шведской монархии. В сущности говоря, ограничение власти было необходимо Панину, так как он работал для переворота, но не в пользу Екатерины, а в пользу малолетнего Павла; Екатерина стать могла только регентшей; поэтому-то и являлась необходимость подумать, как бы оградить регентшу каким-нибудь постоянным учреждением.

Через несколько месяцев после вступления на престол Екатерины Панин подал ей уже известный нам проект, который был выработан им на началах шведской монархии и который должен был послужить исполнением обещания, данного Екатериною. Я говорил вам, в чем заключался проект Панина. Он не содержал в себе прямого ограничения самодержавной власти, но отправления этой власти ставил в определенные формы. Ни одно из постановлений самодержавной власти не могло пройти без обсуждения его в Императорском совете. Для носителя самодержавной власти мнение Императорского совета не было обязательно: он мог с ним соглашаться и мог не соглашаться, мог примкнуть к большинству и к меньшинству, но, во всяком случае, не мог ничего обнародовать, минуя Императорский совет. Вы знаете, какая участь постигла этот проект. Екатерина, убежденная аргументами некоторых приближенных лиц, надорвала уже подписанный указ об учреждении Императорского совета.

После этого на несколько лет Екатерина сосредоточилась на мысли о необходимости для России полного, ничем не ограниченного самодержавия. В секретной инструкции генеральному прокурору князю Вяземскому (в 1764 году) Екатерина писала, что «хотя воспоминание о недавних событиях и приятно честолюбию некоторых сенаторов, но, пока я живу, я все оставлю по-старому, как это требуют мои обязанности. Российская империя есть страна столь обширная, что, кроме самодержавного государя, другие формы правления будут ей вредны».

Это же положение, заимствованное из «Духа законов» Монтескье, Екатерина высказывала и в Наказе.

Но хотя Екатерина и решилась поддерживать самодержавную власть, ей, однако, не переставали внушать мысли о необходимости так или иначе ограничить самодержавие, и под влиянием внушений и указаний она делала некоторые порывы в этом направлении.

Такое внушение прежде всего сделал Екатерине Дидро, советовавший ей снова созвать распущенную Комиссию для составления нового Уложения и сделать эту Комиссию постоянной. Дидро исходил из того положения, что хорошие монархи, как Екатерина II или Петр I, — редкие явления, и притом хорошие монархи могут сделаться плохими, так что необходимо принять меры к ограждению нации от их произвола. Недостаточно созвать нацию, чтобы составить законы. Законы есть только записанное право, а за ними стоит физическое существо, которое говорит и действует: этим физическим существом и должна быть Комиссия, если ее созвать и дать право провинциям посылать туда представителей. Дидро полагал, что от самой Екатерины зависит, какую часть прав передать этой Комиссии, «но раз отчужденные ей права необходимо оградить от произвола преемников: пусть Комиссия не вмешивается ни в военные дела, ни в иностранную политику, ни в финансы, но пусть она охраняет законы и имеет право петиций, и пусть те петиции, важность которых будет доказана их повторением, обязательно будут удовлетворены».

Вот что предлагал Екатерине один из ее интимных корреспондентов. Ввести народное представительство в России предлагал Екатерине и профессор Дильтей. Это очень интересный факт. Дильтей не представлял собой истинного гражданина: он был из тех людей, которые всегда говорят то, что нравится начальству. Очевидно, что он высказывал свои предложения в надежде, что они понравятся Екатерине. Собрание народных представителей, по мнению Дильтея, должно охранять основные законы от нарушения их монархом; в случае, если монарх нарушит основные законы, народные представители имеют право низложить его и судить. Это же собрание должно обсуждать и общую политику. Это писалось в начале 1770-х годов.

В это же время вновь появился на сцене с конституционным проектом Никита Иванович Панин. Проект не дошел до нас в подлиннике, и мы имеем о нем сведения от секретаря Панина Д.И. Фонвизина. Панин предлагал ввести политическую свободу, но только для одних дворян, посредством учреждения Верховного сената. Часть членов Сената должна быть бессменна, по назначению правительства, но большая часть должна быть выборной от дворянства.

Синод входит в состав этого Сената. Дворянским собраниям, уездным и городским, Панин предлагал дать право совещаться о местных и государственных пользах, подавать Сенату петиции и вносить проекты новых законов. Выборы сенаторов и местных чиновников, по проекту Панина, должны производиться в дворянских собраниях. Сенат должен быть облечен законодательной властью, а император — исполнительной, с правом санкции сенатских определений.

Есть известие, что этот проект явился плодом заговора, составленного П.И. и П.И. Паниными, княгиней Дашковой, князем Репниным и некоторыми из вельмож и гвардейских офицеров, с целью низложить Екатерину и возвести на престол Павла. Говорят, будто бы сам Павел знал о предстоящем перевороте и о готовящейся конституции, даже подписал ее, причем присягнул никогда не отменять закона, ограничивающего самодержавие. Но все эти известия — отголосок праздных пересудов и сплетен, которые в изобилии ходят при дворах. По всем данным, около того времени Екатерина сама думала об изменении самодержавного строя. Ведь только этим можно объяснить тот факт, что на средства Екатерины в 1773 году была напечатана в русском переводе книга Мабли «Наблюдение над историей Греции», снабженная Радищевым примечаниями. В этих примечаниях Радищев выступает решительным сторонником идеи естественного права и народного суверенитета. Он, например, писал: «Самодержавство есть наипротивнейшее человеческому естеству состояние. Мы не только не можем дать над собой никому неограниченной власти, но даже законы не имеют другого основания наказывать преступников, кроме нашей собственной сохранности». Радищев далеко шел в своих примечаниях: «Неправосудие государя дает народу, его судии, то же и более над ним право, какое дает ему (то есть народу) закон над преступником». Таким образом, в книге, изданной на средства самой Екатерины, проводилась мысль об ответственности самодержавной власти перед народом и об ограниченности ее полномочий.

Надо полагать, что проект Панина был знаком Екатерине. Мнения, высказанные в нем, отразились на Учреждении о губерниях (1775) и на Жалованной грамоте дворянству (1785); особенного внимания заслуживает право петиций монарху, которое было предоставлено дворянским обществам.

Наконец, от 1775 года у нас сохранилось известие о разговоре Екатерины с московским главнокомандующим князем Волконским. Говоря ему о своих планах по части преобразования высших государственных учреждений, Екатерина сказала: «Сенат останется, при нем будет Палата, дабы Сенат имел, куда отослать людей и дела, которые разбора требуют. В Палату войдет Комиссия об Уложении».

И долгое время спустя Екатерина лелеяла мечту о переустройстве высшего управления в России на указанных основаниях. Накануне второй турецкой войны и французского замешательства, в 1787 году, ею был заготовлен проект указа о сенатской реформе, очевидно в исполнение намерения, высказанного князю Волконскому. Текст его неизвестен, но содержание передал нам в записке князь Безбородко. Здесь, после замечаний о совестном и уголовном суде, читаем: «Все собрание депутатов под председательством канцлера юстиции составляет „надзирание прав государственных“. Когда издается новый закон, то проект оного поступает на рассмотрение сего собрания и, наконец, утверждается самодержавной властью».

В 1788 году началась вторая турецкая война, и секретарь Екатерины Храповицкий занес в свой дневник такое замечание Екатерины: «Не время теперь делать реформы». Не время было тем более, что тогда начиналась Французская революция, и Екатерину стал волновать вопрос, подпишет ли христианский король Людовик XVI противохристианскую конституцию. Подписание этой конституции, как известно, повело к разрыву России с Францией. Екатерина, которая сама была не прочь дать конституцию, решительно восстала против нее, как скоро конституция требовалась, вырывалась из рук монарха обществом. Вот почему Екатерина разгневалась и на Радищева за его «Путешествие из Петербурга в Москву», где он написал, в сущности говоря, то же, что и раньше, но только в решительном и требовательном тоне.

Такой же каре подвергся драматург Княжнин, который написал в 1789 году трагедию «Вадим Новгородский», в которой восхвалялась политическая свобода, а Рюрик трактовался как узурпатор.

Конституционные идеи, насажденные в русском обществе отчасти самой Екатериной как поклонницей французской просветительной литературы XVIII века, с наибольшей яркостью расцвели в то время, когда во Франции начиналась революция. Священник Самборский, наставник Александра I, писал в конце 1780-х годов: «Вольноглаголание о власти самодержавной стало почти всеобщим, все восхваляют французов, что предвещает кровопролитие». В мемуарах Сегюра сообщается, что падение Бастилии вызвало взрыв радости не только среди иностранцев, но и среди либерального русского общества. Прохожие посредине улицы обнимались и поздравляли друг друга, как с праздником, точно их избавили от тяжелых цепей, сковывавших их самих.

Все проявления общественного движения болезненно влияли на самолюбивую Екатерину. Она сама любила конституционные мечты, но, как только эти мечты превращались в требования общества, она становилась решительно против них.

На Екатерину в ее желании ввести конституционные учреждения влияла не только просвещенная мысль западной философии; в эту же сторону направлял ее и характер ее наследника Павла. Екатерина с ужасом замечала, что ее сын весь нравом выходит «в батюшку», то есть Петра III, который был образцом деспота. Екатерина, конечно, не могла не задумываться о будущей судьбе своего государства. Она хотела обеспечить свое горячо любимое отечество таким строем верховного управления, который гарантировал бы его от повторения печального царствования ее мужа. В конце жизни Екатерины ходили слухи, что 1 января 1797 года в России будет введена конституция. Но Екатерина умерла раньше (6 ноября 1796 года), чем опубликовала ограничительный закон.

Мечты Екатерины о введении конституции так и остались мечтами. Но важно указать, что вопрос об изменении формы правления в России был поставлен еще при Екатерине II, во второй половине XVIII века.

Примечания

1

Географические названия и административно-территориальное деление сохранены в авторской редакции. (Примеч. ред.)

2

Яз — запруда, закол для ловли рыбы.

3

Государственный переворот (фр.).

4

Кто оправдывается, тот сам себя выдает (фр.).

5

Смысл (фр.).

6

Смысл существования (фр.).

7

Разделяй и властвуй (лат.).

8

У нее изощренное сознание (фр.).

9

Чистый лист, пустое место (лат.).

Content

Любавский Матвей Кузьмич Русская история с древних времен до конца XVIII века

Матвей Кузьмич Любавский Русская история с древних времен до конца XVIII века

Русская история с древних времен до конца XVI века

Глава первая Доисторическое население Восточной Европы и его культура

Глава вторая Скифы и сарматы. Вопрос об их народности

Глава третья Скифо-сарматская культура и ЕЕ значение в истории России; соседи скифов и сарматов

Глава четвертая Великое переселение народов в Восточной Европе и славянское расселение

Глава пятая Материальная и духовная культура славян в эпоху их расселения в Восточной Европе

Глава шестая Общественная организация восточных славян накануне объединения их под властью киевского князя

Глава седьмая Объединение восточных славян под властью великого князя Русского; первоначальная формация Русского государства

Глава восьмая Изменения в социальном строе и культуре восточного славянства в эпоху образования и утверждения Великого княжества Русского

Глава девятая Междукняжеские отношения в XI и XII веках и установление на Руси областного строя

Глава десятая Экономическая и социальная эволюция Киевской Руси в эпоху господства в степях половцев

Глава одиннадцатая Управление русских княжеств в эпоху областного строя

Глава двенадцатая Культурное развитие русского общества с половины XI века и до нашествия татар

Глава тринадцатая Татарское нашествие и окончательный распад Руси; установление удельного порядка в связи с экономической и социальной эволюцией

Глава четырнадцатая Политический строй Северо-Восточной Руси в удельную эпоху

Глава пятнадцатая Экономический, общественный и политический строй Новгорода и Пскова

Глава шестнадцатая Культурное развитие Северо-Восточной Руси в удельную эпоху

Глава семнадцатая Возвышение Москвы и объединение вокруг нее Северо-Восточной Руси

Глава восемнадцатая Установление единодержавия в Московской Руси. Возвышение значения великокняжеской власти

Глава девятнадцатая Борьба с пережитками удельной эпохи при Иване III и Василии III и установление монархического абсолютизма

Глава двадцатая Монархический абсолютизм и московское боярство в царствование Ивана Васильевича Грозного. Разгром боярства и упадок его общественного и политического значения

Глава двадцать первая Организация военно-служилого класса Московского государства

Глава двадцать вторая Организации тяглого населения в Московском государстве в XVI веке

Глава двадцать третья  Устройство управления в Московском государстве XVI века

Глава двадцать четвертая Культурное развитие Московской Руси XVI века

Русская история XVII века и первой четверти XVIII века

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Русская история XVIII века

Глава первая Дополнение и изменение реформ Петра Великого в царствование Екатерины I и Петра II

Глава вторая Политическое возвышение правящих классов русского общества

Глава третья Верховное управление в царствование Анны Иоанновны

Глава четвертая Восшествие на престол Елизаветы

Глава пятая Культурные перемены в жизни русского общества после Петра Великого и до Екатерины II

Глава шестая История царствования императрицы Екатерины II

Глава седьмая  Правительственная деятельность Екатерины до созыва комиссии 1767 года

Глава восьмая Комиссия для составления нового уложения и ееЕ значение

Глава девятая Учреждение об управлении губерниями

Глава десятая Жалованная грамота дворянству (1785 год)

Глава одиннадцатая Жалованная грамота городам (1785 год)

Глава двенадцатая Крестьянский вопрос в царствование Екатерины II

Глава тринадцатая Прикрепление крестьян в Малороссии

Глава четырнадцатая Положение крепостных крестьян в царствование Екатерины

Глава пятнадцатая Школа в царствование императрицы Екатерины II

Глава шестнадцатая Попытки к установлению конституционных форм правления в царствование Екатерины II

Примечания