Надя Де Анджелис

Чувство капучино

© Надя Де Анджелис, 2016

© Оформление. ООО «Издательство Пальмира»,

ПАО «Т8 Издательские технологии», 2016

* * *

Глава первая

Декабрь. Скажи мне «си»!

С чем в России хорошо – так это с разводами. Платишь сто рублей, ждешь месяц – и ты снова свободный человек. Эта мысль меня очень утешает, хотя я пока свободна как птица. Но минут через десять стану птицей окольцованной. Мой жених тоже доволен, что мы женимся не в Италии: там, чтобы развестись, потребуется четыре года и две тысячи евро.

За окном – московский полуденный полумрак. Кружатся снежинки. Я одета не совсем по погоде – на мне розовый летний костюм. Я же теперь безработная и не могу себе позволить свадебное платье. Туфли по-осеннему желтые. Они гармонируют с желтыми волосами. Так уж неудачно меня покрасили в районной парикмахерской, не перекрашиваться же.

Гости расчехляют фотоаппараты, обмахиваются букетами и бросают на нас любопытные взгляды. Гости – это мой папа, двоюродный брат Харитон, школьные друзья Саша и Оксана с отпрысками. Последними влетают две фурии в черном: моя лучшая подруга Лена Колено и ее дочь Зойка.

Со стороны жениха – никого.

На мою группу поддержки с плохо скрываемым раздражением смотрит Алла Дмитриевна Райская, которая будет нас женить. Я знаю, как ее зовут, потому что именно она месяц назад принимала у меня документы для бракосочетания. Трудно забыть табличку «А.Д. Райская» (советские родители-атеисты весело пошутили). Тогда мне тоже было очень страшно – казалось, что остальные пары, молодые и красивые, будут хихикать надо мной, сорокалетней невестой без жениха. Но в очереди сидела старушка с двумя мужьями (так случайно получилось, волновалась она, и порывалась всем рассказать свой юридический казус), глубоко беременная пара и девушка, как я – с женихом-иностранцем, только еще и сидящим в тюрьме. Я приободрилась и, хотя А.Д. Райская смотрела на меня свысока и придиралась к каждой закорючке, вылетела из загса с датой собственной свадьбы в зубах.

Сейчас Алла Дмитриевна сияет так, что больно глазам: на ней алый костюм с искрой, блестящие колготки и лаковые туфли на шпильках. По-английски такие туфли называются stiletto, потому что острым каблуком, как и стилетом, вполне можно убить человека. У меня тоже такие есть, и вчера мой будущий муж интересовался, не собираюсь ли я надеть их на свадьбу. «Нет, дорогой, не собираюсь», – ответила я и мысленно содрогнулась.

Да, так получилось. Лысина моего будущего мужа маячит где-то в районе моего плеча. Он – итальянец, старше меня на десять лет и ниже на двадцать сантиметров. И я не из тех девушек, что стремглав сбегают из-под венца. Нервы у меня железные, вот только кошки на душе скребут.

В воздухе разлито недоумение. И как я дошла до жизни такой? Ведь все у меня было хорошо и правильно. Квартира. Машина. Друзья. Путешествия. А главное – работа: отдельный кабинет, за сидение в котором я получала стабильно растущую зарплату. Если в начале карьерного пути я радовалась тому, что в Европе есть магазины дешевле, чем в Москве, то теперь я радовалась тому, что в Европе есть дорогие магазины и они все равно дешевле, чем в Москве. У меня завелись костюмы, пара вечерних платьев, несколько рядов туфель на каблуках и домработница, которая все это гладила и чистила. О существовании районной парикмахерской я даже не подозревала. В обеденный перерыв отправлялась в фитнес-клуб с бассейном, после которого меня по очереди дожидались гламурный стилист Егор-зайка, маникюрша Валечка и тайская массажистка Ёк, а если мне хотелось еще и поесть, то я звонила на работу и говорила строгим голосом: «Я на встрече, задержусь. Рассчитываю увидеть у себя на столе цифры за прошлый квартал», ну или что-то в этом роде.

Сильнее всех недоумевает мой папа. До сих пор он только и делал, что хвастался: Надя окончила школу с золотой медалью, Надя поступила в МГУ, Надя купила машину, Надю назначили начальником отдела, Надя отправилась в круиз, Надя едет на семинар в Рио-де-Жанейро, Надя получила премию и поменяла машину.

И вот два месяца назад поступательно-карьерное движение вперед резко застопорилось, и покатилась папина девочка по наклонной плоскости. Новости я выдавала ему маленькими кусочками. Сначала сообщила, что уволилась. Папа почти не волновался: был уверен, что меня пригласили в компанию покруче. Однако когда я продала машину и перестала ходить на тайский массаж, он не на шутку растревожился. И тут я ему сообщила, что выхожу замуж.

Это был, конечно, шок. Никто на это уже давно не надеялся! В том числе и я.

Конечно, время от времени у меня появлялись бойфренды. Но я их с папой не знакомила, потому что о том, чтобы завести дома какое-нибудь живое существо на постоянной основе, хотя бы хомячка, не могло быть и речи. У меня даже пластмассовые цветы и те вяли! Какой муж?! Куда его деть? И главное, когда им заниматься? Личная жизнь никак не вписывалась в мое жесткое расписание. Пятидневная рабочая неделя – «понепятница» – с десяти до «пока пробки не рассосутся». Вечер пятницы – друзья, клубы, пляски на столах и прочие излишества. Суббота – сон до вечера, потом легкий шопинг или кино. Воскресенье – все те процедуры, которыми я не успела заняться на неделе (мезотерапия, фотоэпиляция, бионаращивание роговых отростков, и что там еще я успела вычитать в свежей прессе).

Деликатный папа так формулировал мою позицию, защищая меня перед назойливыми родственниками: «Надя – не тот человек, чтобы жертвовать карьерой ради семьи». В оптимистические моменты я тоже так считала, но гораздо чаще думала грустную думу: мой женский поезд давно ушел. Слава богу, что не раздавил меня, как Анну Каренину.

И тут появился он.

Интернет.

Вдруг обнаружилось, что в нем полно мужчин и практически все жаждут со мной познакомиться, а в перспективе – и жениться. Как только я зарегистрировалась на сайте знакомств, в меня стали влюбляться примерно двенадцать мужчин в минуту. И я подумала: черт возьми, а почему бы и нет! Раз столько желающих, то вдруг найдется тот один-единственный, который не будет меня сильно раздражать? Которого можно будет поселить дома?

Сказано – сделано. Как подобает эффективному менеджеру, я подошла к делу ответственно. Составила список из ста относительно приятных мужчин. Вычеркнула женатых. Бородатых. Курящих. Системных администраторов. Психологов. Тех, кто изъясняется афоризмами. Ну и, естественно, тех, кто пишет с орфографическими ошибками.

В результате в списке не осталось никого. Некоторых пришлось вычеркнуть по два-три раза. На следующий день я повторила эксперимент с другой сотней, но с тем же результатом.

Так что идея выйти замуж через Интернет сдохла на корню – я даже ни с кем не встретилась. Вместо этого я начала учить английский язык. Меня в очередной раз повысили, докладывала я теперь непосредственно американскому начальнику, а он уже неоднократно морщился, когда ему приходилось общаться с подчиненными через переводчика. На очередном новогоднем корпоративе он прилюдно пообещал двадцатипроцентную прибавку к зарплате каждому, кто через год будет свободно говорить по-английски. Для меня это оказалось отличным стимулом. Я стала просыпаться на полчаса раньше и первым делом, еще в пижаме, садилась за учебник. Смотрела английские комедии без перевода. Выписала себе женский журнал из Австралии. И прочно окопалась на сайтах для изучающих язык – то помогая кому-то с русским, то, наоборот, спрашивая про непонятные английские слова.

Однажды мне написал переводчик по имени Бруно, который помогал изучающим английский и итальянский, а сам иногда спрашивал что-то насчет русского и испанского. Письмо состояло из двух строчек.

sdrastvuy!

I like your choice of words!

У меня не было ни одной причины отвечать на это письмо. Ни единой. Ну что мне за дело до того, что какому-то незнакомцу нравится, какими словами я выражаюсь!

Но за окном лил дождь, работа была сделана, а ехать домой было еще рано – пробки только начинались. Поэтому я, неожиданно для себя, спросила его:

Where are you from?

Эта фраза, похоже, и решила все дело. Если бы я ее не написала, то он бы понял, что я не расположена к общению, и не стал бы больше мне писать. Не тот человек, не приставучий (это я уже, конечно, поняла гораздо позже).

Однако он ухватился за мой вопрос, и следующее письмо было уже подлиннее: Бруно – итальянец, но много лет живет в Лондоне, и у них стоит такая-то погода, а какая погода стоит в Москве? Он накануне варил себе макароны и включил на кухне телевизор, который вообще-то не смотрит. А там показывали репортаж из России, и его поразило, что все одеты в серое и никто не улыбается; интересно, почему?

Пришлось ответить и на это. Я и глазом не успела моргнуть, как мы стали переписываться каждый день, несколько раз в день, а потом обменялись телефонами и стали перезваниваться. Эта непринужденная болтовня меня ни к чему не обязывала и никак не напрягала. Мой разговорный английский стремительно совершенствовался, и это главное. Ну и, чего уж там, было очень приятно, что где-то на другом краю Европы человек, который никогда в жизни меня не видел, просыпался в пять утра, чтобы сказать мне по телефону «Dobraya utra, Nadyenka!».

Но я для себя твердо решила, что в нашем общении нет абсолютно никакой романтики. Поэтому, когда Бруно начинал говорить об отношениях и чувствах, я лишь хихикала и переводила разговор на другое. Дескать, мы только буквы и пиксели на экране, какая любовь, о чем ты, дорогой друг?

И тут я попала в примитивнейшую ловушку.

– Что же, – спросил он как-то раз, – если бы мы были лично знакомы, то это что-нибудь изменило бы? В такую любовь ты веришь?

– Ну конечно, – с легким сердцем ответила я, предварительно убедившись, что расстояние между Лондоном и Москвой составляет две с половиной тысячи километров. В абстрактную любовь я, конечно, верила, но вот в то, что незнакомый человек купит билет на самолет, получит визу, закажет дорогущую московскую гостиницу и прилетит со мной знакомиться, – это уж дудки. Я не такой наивный цветочек, чтобы верить в детские сказки про прекрасных принцев. Однако зачем ему об этом знать? И я вдохновенно продолжала: – Конечно, я верю в любовь! И когда-нибудь обязательно настанет тот день, когда мы встретимся, и я увижу тебя, и ты увидишь меня, и мы посмотрим друг другу в глаза, и…

Я не хотела терять ни малейшей возможности совершенствоваться в английском, поэтому собиралась еще долго распинаться на тему нашей будущей встречи, но неожиданно Бруно меня перебил.

– Этот день, – сказал он, – настанет в следующую пятницу, когда ты прилетишь на конференцию в Гамбург. Я тоже туда прилечу, уже купил билет. Ты же говорила, что у тебя будет свободный вечер?

…Черт, черт, черт! Как я могла быть такой легкомысленной? За несколько месяцев интернетно-телефонного общения я уже привыкла рассказывать ему все свои планы безо всякой задней мысли. И что теперь делать?

Конечно, можно было сказать ему прямо: не прилетай в Гамбург. Я не хочу тебя видеть. Но это было бы враньем. Мне было очень любопытно взглянуть на человека, с которым я так много общалась за последние месяцы. Часто ли на моем жизненном пути попадались люди, которые меня целиком и полностью понимали и одобряли? Тем более мужчины? Вот то-то и оно.

…Встреча получилась короткой и скомканной. Бруно оказался симпатичным, но очень маленьким человеком. А я, конечно же, по такому случаю прибавила к своим 175 сантиметрам каблуки. Мы отправились в ресторан, где я уселась на низенький диван, а он – на высокий стул. Стало чуть полегче. Обменялись подарками. Он мне подарил бутылочку оливкового масла и украшение на шею, а я ему – сборник русских пословиц с английским переводом.

Погуляли. Посмотрели на темный мокрый Гамбург. Поговорили о всякой ерунде. И всё, пришла пора расставаться. Никакого чуда не произошло. Никакой любви с первого взгляда, никакого ёканья в сердце – ничего, кроме обоюдной симпатии. Было совершенно непонятно, что с этой симпатией делать дальше.

И вдруг в аэропорту Бруно сказал совершенно будничным тоном:

– Надя, а давай поженимся!

Я, естественно, попыталась перевести все в шутку, но не вышло. Этот маленький человек был дьявольски серьезен. Жег мне сердце своими итальянскими глазами, похожими и на шоколад, и на уголь одновременно, и не хотел улетать без ответа. Погода была на его стороне: оба наших рейса, в Москву и в Лондон, задерживались. И мне совсем не хотелось его обижать – он же не сделал мне ничего плохого, зато сделал много хорошего.

Поэтому я ответила ему так: теоретически я бы, конечно, не прочь. Но как же это практически? У него работа в Лондоне, у меня в Москве. Квартирки у нас у обоих крошечные. Что мы будем делать, поженившись? Где жить?

И тут Бруно достал из кармана джокер.

– Мне моя работа осточертела, и Лондон тоже. У меня, – сказал он, – есть в Италии дом. Как это по-русски? – dacha, но жить в нем можно и летом и зимой. В деревне Триальда, это недалеко от Санремо. Четыре этажа, на втором этаже – камин. Ты будешь сидеть в кресле с бокалом красного вина и смотреть на огонь. Но это зимой. А летом ты будешь сидеть в шезлонге. Под оливой. Или под персиком. И смотреть на горы. С бокалом белого. Я тебя не тороплю, но ты все-таки подумай!

На том мы и расстались.

Позже Бруно клялся, что никогда не изучал нейро-лингвистическое программирование и вообще не знает, что это такое. Но, по-моему, это было именно оно: два неимоверно притягательных образа (камин-кресло-красное, олива-шезлонг-белое) немедленно поселились у меня в подсознании и стали оттуда вести подрывную работу.

Вот просыпаюсь я в семь утра. Пора на службу. И начинаю размышлять о том, что ведь в какой-нибудь другой жизни можно было бы спать до упора! За окном хмуро и пасмурно. «А в Триальде небось двадцать пять градусов!» – думаю я и, вместо того чтобы одеваться и красить глаза, лезу в Интернет. Двадцать семь и солнце. Еду на работу – естественно, не еду, а стою в пробке. И вспоминаю, что плотность населения в Триальде – два человека на квадратный километр. Смотрю на полку с вином в супермаркете и прикидываю, сколько оно стоит в Италии. Получается, что в пять раз дешевле. Или в семь.

На работе меня тоже стали одолевать навязчивые мысли: зачем я сижу в офисе? Отчего на мне строгий серый костюм в элегантную полосочку? Нужен ли человечеству этот график соответствия одних показателей другим показателям, который я должна изучить и подписать? А мне лично он нужен?

Все эти вопросы без ответов меня начали ужасно раздражать. И даже фитнес-клуб со стилистом Егором-зайкой и массажисткой Ёк перестал радовать: потея на беговой дорожке, я представляла себе, как гуляю по тенистой горной тропе.

Из Интернета вынырнуло слово «дауншифтер» – так себя называли люди, которые уезжали в далекие края, куда-нибудь в карельскую деревню или в Индию. И жили себе не тужили, не думая о карьерном росте и ежегодной премии. Но все же чем-то они там занимались – плели украшения из бисера или возили туристов на экскурсии. А я-то вообще ничего не умею, кроме как работать менеджером в офисе!

Чтобы избавиться от морока, я опять полезла в Интернет и нашла кучу сайтов, посвященных бракам с иностранцами. Картина вырисовывалась довольно-таки страшная.

Во-первых, выяснилось, что типичный иностранный жених в реальности уже давно, глубоко и безнадежно женат. А переписку с симпатичной дамочкой из далекой страны ведет просто так, для поднятия боевого духа.

Во-вторых, если же он все-таки не женат, то разведен и платит алименты на шестерых детишек, поэтому ему жизненно необходима работящая, не привыкшая к роскоши женщина, которая будет зарабатывать ему на пиво мытьем полов и лежачих старушек.

Ну и третий вариант – самый шокирующий. Выходите вы замуж за иностранца: алиментов не платит, хорошая работа, с виду все в порядке. Приезжаете в его уютный домик. Он показывает вам, где спальня, где кухня, где ванная. Но одна комната заперта на ключ. Новоиспеченный муж строго-настрого предупреждает: сюда нельзя! Категорически запрещено! Не влезай – убьет!

Естественно, рано или поздно любознательная русская жена все-таки расковыряет замок шпилькой, а там!.. Полный шкаф женских платьев, чулок и «лодочек» сорок четвертого размера. Короче говоря, мужчина – трансвестит, а жена ему нужна для прикрытия. Чтобы не было мучительно стыдно перед родственниками.

Помимо этих кошмаров, все жаловались на патологическую жадность иностранных женихов. Например, приезжает он в гости, знакомиться с родителями невесты, и говорит: я не знал, что тебе подарить, поэтому привез тебе в подарок тысячу долларов, вот, купи себе что хочешь. Ой! А кошелек-то я дома забыл! Нет, кредитной карточкой воспользоваться не могу, потому что мой банк снимет огромные проценты. Так что давай-ка ты пока что тут меня корми и развлекай, а потом мы поженимся – и все мое будет твое. Плюс тысяча долларов. Через некоторое время отъевшийся на домашних пельменях с рыночной сметаной жених уезжает – и с концами. А через полгода приходит от него письмо: здравствуй, дорогая, разве ты не находила у себя в ванной мой наполовину использованный шампунь от перхоти? Немедленно вышли его мне экспресс-почтой!

…Странное дело: чем дольше я изучала все эти жуткие истории, тем сильнее во мне крепло ощущение: Бруно не такой.

Я стала присматриваться к итальянским коллегам, которые время от времени наезжали в наш офис, – российское отделение считалось у них чем-то вроде диковинного зоопарка. Чего стоил только аттракцион с путешествием от Шереметьева до гостиницы на Тверской, которое могло занять и три часа, и пять, и даже восемь!

А этот наш интересный обычай пить водку безо льда, зато с соленым огурцом? А клуб «Голодный гусь», куда (гуськом и на цыпочках) отправлялся исключительно топ-менеджмент мужского пола, – где еще в Европе можно себе позволить такой вызывающий сексизм?

Общаясь с ними, я усвоила некоторые ключевые моменты про Италию: паста – не зубная, а макароны; макароны – не гарнир, а первое блюдо; до еды пьют аперитив, а после еды – дижестив; в названии лучшей в мире машины есть буква «г» – ламборгини, а не «ламборджини», а в картофельных клецках ее, наоборот, нет – ньокки, а не «гноччи»; Италия – чемпион мира (не нужно даже уточнять, по какому виду спорта, и так понятно), но от судейских ошибок и несправедливости судьбы никто не застрахован. Итальянцы вносили живую ноту в любое, даже самое унылое мероприятие: на них всегда прекрасно сидели костюмы и галстуки попугайских расцветок, они громко разговаривали, махали руками и по-особенному, с одобрением смотрели на женщин.

Только и на них Бруно совершенно не похож. Галстуков не носит, футболом не интересуется, вина не пьет, черных кудрей не имеет. Вот разве что любит женщин и макароны, но является ли это достаточным основанием для долгой и счастливой семейной жизни?

Он меня с ответом не торопил, но действовал так, как будто его уже получил: сворачивал свои дела в Лондоне, чтобы развернуть их в Триальде. А тем временем Москва начала меня всерьез выживать. На работе случился нешуточный кризис – одно начальство поссорилось с другим, все были нервные и передавали друг другу страшные слухи: премии не будет. Почти новая машина чихала и кашляла. Бассейн закрылся на ремонт.

Но хуже всего было дома. Сначала кто-то сдох в шахте лифта, и ездить на 22-й этаж из-за страшной вони стало очень трудно (а не ездить – невозможно). А потом в моей собственной квартире завелись мыши, которых я боюсь до обморока. Я долго не могла в это поверить, но когда своими глазами увидела, как мышь неспешно удаляется за батарею и спокойно продолжает там заниматься своими делами, не обращая никакого внимания на мой истерический визг, стало понятно, что надо что-то делать. Друзья и родственники наперебой давали мне советы: завести кошку (папа), купить прибор для отпугивания кротов (Харитон), завести мышеловку (Саша), завести гуманную мышеловку, чтобы, поймавшись, мышь не повредила себе здоровье (Колено и Зойка).

Я решила действовать наверняка и позвонила в санэпидстанцию. Ответ был неутешителен: мышей потравить они могут, но мне это не понравится. Потому что эвакуацию и захоронение трупов санэпидстанция на себя не берет. То есть они так и будут разлагаться где-нибудь у меня под ванной. Будет вонять, как в лифте.

И тут я поняла, что больше так жить не могу. Вот предел моих человеческих возможностей. Никакая карьера, никакие деньги не избавят меня от маленьких серых чудовищ. Спасти меня может только настоящий герой.

И он незамедлительно прилетел! С кучей подарков, среди которых был и специальный клей для ловли мышей. За сутки к липким бумажкам приклеились восемь отвратительно пищащих грызунов. Бруно сам и выбросил их в мусоропровод. Без лишнего шума, и, кажется, даже не осознал своего героизма. Только фыркнул: «Маленькая серая тряпочка! Чего тут бояться?»

Тут я поняла, чего мне в жизни не хватало. Вот этого. Чтобы был человек, разделяющий со мной мои проблемы – любые, даже такие странные. Да, я хочу выйти замуж за Бруно.

Так решение было принято, а все остальное оказалось делом техники. С работы я уволилась безо всякого сожаления, бумажную волокиту, несмотря на препятствия, чинимые А.Д. Райской, преодолела. Папа вроде бы тоже смирился с тем, что я уезжаю из Москвы, хотя время от времени звонил мне в панике: ну как я там буду без него?

– Мне сорок лет, – мягко напоминала я.

– Да хоть сто сорок! – кипятился папа. – Ты все равно ничего не умеешь. Кто будет носить твои туфли в починку? Ты вообще хоть раз была в обувной мастерской? А в химчистке?

Вообще-то у папы были основания волноваться: после того как умерла мама, он стал заботиться обо мне с удвоенной силой – под тем предлогом, что мне некогда и я должна думать о карьере. Поэтому мои отношения со службой быта выглядели так: папа заезжал ко мне на работу, я выдавала ему пакет с одеждой-обувью или поломавшийся электроприбор, а через некоторое время он привозил мне вещи обратно – чистыми и починенными.

– Но, папа, – урезонивала я его, – я же выучилась водить машину и по-английски говорить; может, и службу быта освою?

Двоюродный брат Харитон на сообщение о моем замужестве отреагировал с куда большим энтузиазмом.

Харя – бизнесмен. До сих пор он вел дела с Румынией и Черногорией, но как только узнал, что мой жених – итальянец, у него в глазах сразу защелкали плюсики и минусики. Я ему сто раз повторила, что у Бруно полностью отсутствует коммерческая жилка, но Харитон мне не поверил. С тех пор как он вернулся из тюрьмы, коммерческая жилка видится ему в каждом мужчине без исключения. Слава богу, он отрицает всякое ее наличие у женщин. Но пока Харитон не мог объясниться с Бруно по причине языкового барьера, он названивал мне почти каждый день с какой-нибудь новой оригинальной идеей: окна! подштанники! грибы!

– Какие грибы, Харя? – спрашивала я злобно. Потому что было всего девять утра, а я ведь ему говорила, что уволилась.

– Кто-нибудь импортирует из Италии грибы?

– Понятия не имею. Вряд ли. Зачем?

– Вот и я о том же! Вчера пробежался по суперам – нигде не видел итальянских грибов. Ты там первым делом узнай, как у них вообще с грибами, растут ли они? Наоборот тоже спроси – из России в Италию.

Харитон посвятил меня в азы экспортно-импортных операций. Оказывается, его жизнь сильно упростится, если мы будем ввозить и вывозить одну группу товаров. Например, грибы.

– Те же самые, что ли? – терла я лоб в отчаянии понять бизнес-логику. – Они же сгниют, пока будут взад-вперед колбаситься.

Харитон наконец понимал, что со мной каши не сваришь, и, чертыхаясь, оставлял меня в покое – до завтра.

Самым сложным было рассказать о грядущем замужестве лучшей подруге. Мы с Леной Коленом как два сапога пара: я блондинка, она брюнетка, я высокая, она маленькая, я скучный менеджер, а она – творческий работник, главный в России сочинитель майонезной рекламы. «Не в кармашке, а вкусняшка», «А кто мне намажет?!», «Тюбики против банок» – это всё ее шедевры. Я всю жизнь думала о карьере, а Колено мечтала о семье, которая у нее вообще-то уже есть в виде дочери. С моей точки зрения, Зойка – отличная девица двенадцати лет, которую воспитывать – только портить, но Колено все равно постоянно ноет, что ей крайне необходимо выйти замуж, потому что ребенку нужен отец. Хотя бы только попробовать и сразу же развестись (Зойкин папаша до загса не дошел, и, естественно, это нанесло Колену тяжелейшую психологическую травму).

До сих пор я настаивала, что никакой муж ни Колену, ни тем более мне совершенно не нужен и даже будет мешать. Корми его, обстирывай, разговаривай о политике…

И вдруг – такой поворот событий. Новость о том, что я выхожу замуж, я сообщила Колену, когда мы ужинали в итальянском ресторане. На лице подруги отражались сложные чувства.

– Слушай, ну ты, конечно, уже проверила… или думаешь, что проверила…

– Что такое?

– Твой Бруно – он не голубой?

– В смысле?!

– Ну знаешь, как бывает… на два фронта. Или, например, чтобы маме сделать приятно.

Майонезную рекламу снимают интернациональные команды. Время от времени у Колена бывают романы с операторами, звукорежиссерами, гримерами – всех мыслимых национальностей, от мексиканцев до якутов. Но вот с итальянцами, составляющими чуть ли не половину тех, с кем ей приходится работать, – никогда. Ни разу. Как еще это можно объяснить, кроме как их нетрадиционной ориентацией?!

– Ну не может же вся нация быть поголовно голубой!

– Вот недавно, – оживилась Колено, – был у нас один режик-итальяшка. Режиссер то есть.

– Голубой?

– Естественно… но не в этом дело. Главное – как он ел! Это песня какая-то. У нас пожар, все сроки прошли, клиент говнится, бегаем туда-сюда с выпученными глазами, а этот деятель только прилетел, всех собрал и говорит: «У меня на сегодня лишь один вопрос, но очень важный. Где здесь можно прилично пообедать?»

– И куда вы его послали?

– В «Сказки Пушкина». Вернулся довольный, сказал, что на эти деньги мог бы год питаться в любимой пиццерии, лег на диванчик и еще час продрых! И хоть трава не расти! Кстати о траве…

Колено подарила мне два ценных совета: климат Лигурии, где мне предстоит жить, идеально подходит для выращивания конопли, а дешевое, но вполне приличное вино стоит в итальянских супермаркетах на самых нижних полках.

Колено – мой персональный демон-соблазнитель, который со школьных времен парит у меня над левым плечом и учит дурному. Зато справа нависают целых два ангела-хранителя по фамилии Прохоровы, наставляющие меня на путь истинный. Уж они-то давно мечтали выдать меня замуж. Оксана – идеальная женщина, у которой квартира сияет чистотой, на кухне всегда готов полный обед и пекутся какие-нибудь хитрые суперполезные для здоровья плюшки, дети выпиливают лобзиком и играют в «Что? Где? Когда?», а выглядит она при всем этом богиней. А вот Саша был бы идеальным мужчиной, если бы на заре перестройки с ним не случилось ПГМ, как выражается его жена. То есть «православие головного мозга».

Как только религию «разрешили», он перепробовал всё – от индуизма до иудаизма. И всему отдавался со страстью, но быстро перегорал. Наконец остановился на православии. Сначала я даже пыталась за ним угнаться, но быстро поняла, что религия – это не мое, тем более такая: жирная, надсадная, с мрачными храмами, злобными старушками и толстыми попами, получающими колоссальный доход от торговли сигаретами.

Естественно, мы на эту тему давно уже не спорим – дружба дороже. Болтаем в основном про машины и компьютеры. А с Оксаной – про хозяйство и мужиков. Если Саша не слышит. К сожалению, после рождения Гоги и Логи, то есть Георгия и Евлогия, он превратился в домостроевца: то запрещает Оксане ноги брить, то губы красить, то требует исключительно постную пищу, от которой его характер делается невыносимым.

Конечно, Колено с ним в контрах. Завидев Сашкину рожу с окладистой бородой, она начинает неконтролируемо язвить. Оксана бросается грудью вперед защищать мужа. Прохоров-старший не так остер на язык, поэтому огрызается или вообще срывается в откровенную грубость, о чем потом страшно жалеет, и налагает на себя епитимью, или как там это у них называется: вместо того чтобы посвятить лишний час жене и детям, бьет поклоны перед иконостасом.

Тем не менее я люблю и Прохоровых, и Колено с Зойкой, но всячески стараюсь сделать так, чтобы они встречались как можно реже.

Но когда я праздную день рождения, встреча неминуема. И конфликт тоже. Например, в прошлом году Саша хвастался, как его старшенький выиграл на очередном интеллектуальном турнире пирограф (никто из присутствующих даже не знал, что это такое, оказалось – прибор для выжигания по дереву), самостоятельно его освоил и подарил бабушке искусно выжженный пейзаж с овечками и коровками. Колено тут же подхватила тему детского творчества и порадовала нас историей про комиксы, которыми Зойка изрисовала купленные для ремонта обои. И – какое совпадение! – тоже про бабушку. Точнее, про способы ее уничтожения, которые явно были навеяны злоключениями первых христиан: сначала старушку вели в зоопарк и бросали в клетку со львами, но львы, только попробовав ее, тут же начинали блевать. Потом ее топили в бассейне, но она упорно всплывала. Хеппи-энд: героиня отправлялась служить в армию, и там ее наконец-то успешно расстреливал взвод солдат.

Саша был в ярости и кричал, что Зойка плохо влияет на его потомков, а Колено – на него самого. Я их всех пыталась помирить, но тут же сама пострадала от детских шалостей: девица стащила мою сумку, изучила содержимое, а потом подговорила младшего Прохорова во всеуслышание спросить: зачем у тети Нади в сумке презервативы, если у нее нет пениса?..

Сегодня всё как всегда: дети начинают беситься, родители друг друга подкалывать, обстановка накаляется, а разряжает ее последний человек, от которого этого можно было бы ждать, – мой жених Бруно. Он что-то говорит Зойке на ухо и уводит всю детскую компанию куда-то за гардероб. В результате взрослые получают возможность спокойно поболтать на русском языке. Слава богу, мы следующие – церемония скоро начнется. По настоятельному требованию Бруно она пройдет в полной тишине, без марша Мендельсона, который он терпеть не может, другая музыка из предложенного загсом списка его тоже не удовлетворила. А.Д. Райская, когда я ей об этом заявила, посмотрела на меня саркастически – дескать, а жених-то жмот! Пожалел тыщу рублей. Но я не стушевалась и ответила ей победительной улыбкой: какой ни есть, а все же женится на мне и увозит в Италию. А вам, госпожа регистраторша, между прочим, уже тоже далеко за тридцать, и морщинки под глазами, и животик пообвис. А колечка-то на пальце нет!

Вот так женщины без единого слова, за считаные секунды проводят бой, расставляющий все точки над кто есть кто. Мужчинам на это требуются годы…

Наконец А.Д. Райская велит нам построиться в торжественное каре. Я бегу за Бруно и вижу странную картину: он и Зойка сидят на подоконнике, пацаны Прохоровы с открытыми ртами – перед ними на полу. Бруно что-то рассказывает по-английски, а Зойка переводит (кстати, вполне прилично):

– …и инквизиторы подожгли под ней дрова. Хворост начал потрескивать. Пламя занималось. – Зойка хлюпает носом, и Прохоров-младший тоже.

– Нам пора, – вмешиваюсь я.

Пока публика рассаживается на стульчиках, мне бы следовало настроиться на серьезный лад, но любопытство пересиливает.

– Что ты им рассказывал? – спрашиваю шепотом.

– Про триальдских ведьм.

– Зачем ты морочишь детям голову?! Я против религиозного фанатизма.

– Я не морочу! – сердится Бруно. – То есть, конечно, они не были ведьмами, но инквизиция их таковыми считала!

Пока А.Д. Райская бубнит про «в соответствии с законом», я с грустью думаю о том, что мне будет страшно не хватать московских друзей со всеми их закидонами. В Триальде, разумеется, тоже есть интересные люди – Бруно рассказывал, – но уж слишком творческие, не чета мне: там постоянно живут американская скульпторша Джулия и ее испанский бойфренд Карлос, танцор танго; есть еще чета британских писателей – Эдвина пишет о природе, а Майкл о кулинарии. А наш будущий сосед Лоренцо – поэт и композитор, одну из его песен даже однажды исполнили на фестивале в Санремо. Кроме того, в Триальду часто приезжает отдохнуть от съемок известный исландский киноактер, имени которого я никак не могу запомнить, что-то вроде Балдузар Хьялмтиссон, а ведь он, между прочим, лауреат «Оскара» за роль второго плана! Чем я их смогу заинтересовать?

Хотя, с другой стороны, не всегда же я была скучным менеджером: в далекой молодости дважды пыталась поступить в театральное училище и до сих пор могу пару басен Крылова рассказать с выражением. Чем черт не шутит – вдруг этот Балдузар распознает во мне актерский талант и…

В воздухе повисает неловкая пауза. Все смотрят на меня, я смотрю на Бруно, Бруно смотрит на Аллу Дмитриевну.

– Say something, – шепчу я, – скажи что-нибудь!

– А что я должен говорить? – Бруно не на шутку удивлен.

– Ты хочешь жениться на мне или нет?

– Конечно хочу! Зачем я сюда приехал?!

– Ну вот и скажи ей!

– А на каком языке?

Вот он, решающий момент! Сейчас Бруно забудет, как по-русски будет «да», регистраторша дьявольски захохочет, карета превратится в тыкву, а гости побьют меня букетами.

– Канешна, да! – говорит Бруно практически без акцента. Зрители выдыхают, начинают хлопать, и мое согласие уже никого не волнует.

Обнимая меня, Колено шипит мне в ухо:

– Только не называй Зойку эму!

Почему я должна называть ее страусом? Зойка уже не такая маленькая, чтобы играть в «а сегодня я дельфинчик».

– Не эму, а эмо! – продолжает шипеть Колено. – Не называй! Она теперь гот.

– Да не буду я ее никак называть!

– Эмо! – слышится радостный крик. – Зоенька, ты теперь у нас эмо, да? – Оксана, конечно, не смогла удержаться. Сейчас может быть скандал, но Зойка – молодец, умница! – только корчит страшную рожу.

Букеты, букеты – как я и просила, никаких подарков, – я же переезжаю, лишние вещи ни к чему. Не послушался только Харитон, присовокупивший к букету конвертик (что, разумеется, как нельзя кстати).

– А где же букет, который тебе Бруно подарил? Ты же должна его бросить! В толпу!

Опять Оксана, да что с ней сегодня! Ядовитая стрела вопроса целит сразу в две мишени: в меня и Колено. Мне никакого букета Бруно не подарил, и не представляю, как бы он это сделал, не говоря по-русски. И вообще он никогда не дарил мне цветов. Возможно, никогда и не подарит. А Колено – единственная среди присутствующих здесь незамужняя девушка.

А вот Сашка сияет, постриг бороду и вообще как-то на подъеме. «Уж не нашел ли он себе новую бабу, поправославнее?» – мелькает у меня в голове дикая мысль. Но нет. Оказывается, он склонил Оксану и пацанов к своей давнишней мечте: они переезжают в деревню!

Квартиру, правда, пока не продают, а сдают, а в деревне снимают коттедж, но Сашка уверен, что это ненадолго. Семья осознает, насколько это лучше во всех отношениях, и путь к отступлению не понадобится.

Так что мы будем обустраивать жизнь параллельно: я – в итальянской деревне, они – в российской. Лес! Река!

– Туалет на улице, – хором произносим мы с Коленом. А вот и пальцем в небо: туалет, и душ, и горячая вода, и отопление – все есть в благоустроенном коттедже. И пруд с карпами прямо на участке. Не будет проблем с постной пищей!

– И маленькая деревенская церковь, – увлекается Саша, но, взглянув на проколотый Коленов нос, которым она уже начала похрюкивать, осекается. И сразу переводит разговор на другую тему: – Ну как так можно, слушай! Что твой муж рассказывал детям!.. Я им Гарри Поттера запрещаю, под страхом ремня, а он им как ни в чем не бывало какие-то байки про ведьм впаривает.

– Это не байки, Саша, – говорю я внушительно, – это инквизиция. Почитай историю.

Мы перемещаемся в кафе. Но недоумение с лиц не исчезает. Нет, замуж – это хорошо. Замуж за итальянца – замечательно. Но какой-то он… Какие-то мы странные, это читается на лицах. Я Бруно выше. Бруно меня старше. Они ожидали какого-нибудь принца!

– Он хоть богатый?.. – шепчет Оксана.

Я только вздыхаю.

Назвавшись груздем, по волосам не плачут.

Что каждый культурный человек должен знать об Италии

Итальянцы изобрели пишущую машинку, барометр, бухгалтерское дело, очки, батарейку, нитроглицерин, курсив, гидромассажную ванну и липосакцию.

Среднестатистическому итальянцу 41 год. Он выпивает 115 граммов вина в день, или 42 литра в год. Таким образом, Италия занимает шестое место в мире по употреблению вина на душу населения. На первом месте Ватикан, среднестатистический житель которого выпивает 190 граммов вина в день, или 70 литров в год.

В Италии существует не менее четырех видов вилок и розеток.

Разводы в Италии были запрещены до 1974 года, аборты – до 1978 года.

Итальянцы подарили названия:

– фаллопиевым трубам (Габриеле Фаллопио)

– электрическому потенциалу (Алессандро Вольта)

– Америке (Америго Веспуччи)

– Колумбии (Христофор Колумб)

Самая распространенная итальянская фамилия – Росси, что переводится как «красные». Вторая по популярности фамилия – Руссо, что значит «русский». Вполне логично, что третья популярная итальянская фамилия – Феррари, что переводится как «красная гоночная машина, на которой так любят ездить русские».

Глава вторая

Январь. Бескультурная пропасть

Он никогда не мазался зубной пастой в пионерском лагере. Не давился в школьной столовой творожной запеканкой. Не пил портвейн «Агдам» из горлышка, раскачиваясь на детских качельках. Он даже не знает, почему попугаев – тридцать восемь… И уж совсем странно, что сказок Джанни Родари мой муж тоже не читал. Когда я ему рассказала, что в Интернете русские невесты называют своих итальянских женихов «мой Чиполлино», он совершенно не понял почему.

Чем меньше остается дней до отъезда в Италию, тем сильнее я паникую. О чем мы с Бруно будем разговаривать?! Друзья и родственники считают, что я маюсь дурью: по их мнению, мне сейчас надо беспокоиться не о том, как познакомить мужа с Чебурашкой, – у меня есть проблемы и посерьезнее. Ну например: почему мы едем жить в Триальду? Почему не в Лондон, не в Рим, не в Милан – там, по крайней мере, есть хоть маленький, но шанс найти работу. А чем я буду заниматься в деревне?

Как будто бы я – механический заяц, который существует только для того, чтобы постоянно колотить в барабан! Ну уж нет. Пока что меня совершенно не тянет обратно в офис, к цифрам, на каблуки.

К тому же одно занятие у меня уже есть: выучить итальянский. Если с Бруно мы прекрасно можем общаться и по-английски, то вот, например, со свекровью – нет. Пока Бруно был в Москве, он переводил наши телефонные переговоры, которые, правда, все равно оставляли чувство недоумения. Ее почему-то очень интересовала только еда: что мы едим, что я готовлю на ужин, завтракаем ли мы дома или ходим в бар… Представляю, как удивились бы пьянчуги, тусующиеся вокруг нашего районного бара, если бы мы с Бруно заявились туда утром и потребовали завтрак! А то вдруг однажды свекровь говорит: как хорошо, Надя, что ты русская, а не негра! Оказалось, чтобы морально подготовить маму к тому, что он женится на иностранке, а не на хорошей итальянской девушке, Бруно сначала намекнул ей, что я из Африки. Так что когда она узнала, что я всего лишь из России, то даже обрадовалась.

Свекровь попросила называть ее мамой. Я подумала и решила, что моей покойной маме это вовсе не было бы неприятно. Тем более что в итальянском слове два «м» – мамма. На самом деле ее зовут Сантина Крочифисса Аннунциата, и все три имени ей совершенно не нравятся – слишком религиозные. Сантина – «маленькая святая», Крочифисса – «распятая на кресте», Аннунциата – «благовестная». Так что пусть уж будет мамма. После того как Бруно уехал, она продолжает мне звонить, а я в ответ – бон джорно, мамма, нон каписко, арриведерчи. То есть ни бе ни ме.

Учебника у меня пока нет, но есть словарь, и я развлекаюсь тем, что выискиваю там слова, похожие на русские. Вот, например, «эротика» так и будет – эротика. «Пицца» – пицца. «Водка» – водка. «Каналья» – каналья. Эх, если бы со всеми словами так…

Еще я запоем читаю книги про итальянскую дольчевиту: «Под сенью венецианских олив», «Любовь и романтика в Базиликате», «Полгода в солнечной Болонье». Все они повествуют примерно об одном и том же: героиня оставляет свою хорошо налаженную и вполне успешную жизнь в какой-нибудь дождливой стране и перебирается в Италию, где ее ждет солнце, вино и жгучие брюнеты, оставляющие на розовом северном сердце незаживающие ожоги. О, прекрасные фантазии! (Разумеется, я не собираюсь делиться ими с мужем.)

Но, как только я выныриваю из них в реальность, мне сразу становится страшно. Я почти ничего не знаю об Италии. Из школьной истории в голове у меня осталась каша: битвы гладиаторов, восстания рабов, «И ты, Брут», Антоний и Клеопатра – и все эти голливудские страсти происходили, когда на свете не было ни Голливуда, ни России. Дальше следует многовековой провал в памяти, и вместо древних римлян в тогах итальянский «сапог» оказывается населен сладкоголосыми певцами, которых показывали по советскому телевидению в новогоднюю ночь. К некоторым песням остряки даже придумывали шуточные русские переводы («Пересчитай – тебя обманули на сорок копеек – пересчитай…» – на мотив «Felicita»). В середине девяностых я наконец-таки съездила в турпоездку по главным музейным точкам – Рим, Милан, Венеция, Флоренция – и была страшно разочарована. В каждом сувенирном магазине, в каждом ресторане меня настойчиво пытались обсчитать. Я знала, что надо бы уйти в сторону от туристических мест и найти таверну, где ужинают сами итальянцы, но на практике это оказалось сложной задачей: ноги сами меня несли от одной достопримечательности к другой. И вот теперь я собираюсь поселиться на этих благородных древних развалинах, загаженных кошками и нечистоплотными деятелями, пытающимися нажиться на иностранцах. Зачем?!

Хуже всего, что Бруно боится переезда ничуть не меньше, чем я, – ведь последние 20 лет он жил в Англии.

– Я забыл, какая в Италии страшная бюрократия! – твердит он мне по телефону. С его точки зрения, бюрократические кошмары уже начались: ведь посольство у нас отобрало свидетельство о браке – якобы для того, чтобы переправить в Италию дипломатической почтой, но Бруно совершенно уверен, что оно просто-напросто потеряется по дороге, а без него мне не выдадут вид на жительство.

Последние дни перед отлетом я провожу в нервном клинче. Дома остались только книги – их столько, что пока что я решила их в Триальду не отправлять. Мало ли, как там дело повернется. Вещей практически нет – все, что может понадобиться в деревне, упаковано в чемодан, а остальное разбрелось по друзьям. Сильнее всего я страдаю без перекочевавшего к Колену увлажнителя воздуха. Я всегда считала, что он – мой самый главный косметический прибор, но Бруно чуть ли не на коленях умолял меня не брать его в Триальду: дескать, там воздух настолько влажный, что в доме круглосуточно работает осушитель воздуха, а лучше бы работало четыре – на каждом этаже.

Я улетаю холодным утром. Ближайший к Триальде аэропорт – не итальянский, а французский, Ницца. Вопреки моим опасениям, в самолете нет никаких гламурных кис, обычные хмурые невыспавшиеся лица.

К третьему часу полета облака рассеиваются. Под нами – горы, но не каменно-снежные, а зелено-пушистые. Кажется, на одной из таких гор мне и предстоит поселиться. Сразу за ними начинается море, синее-синее, в мелких барашках.

Мой улыбающийся муж, кажется, и вправду рад, что я приехала. И что тут за чудесная погода! Тепло, как ранней осенью, и солнце сияет на всю катушку. Двадцать градусов, и это в январе!

– Зря я вообще взяла эти теплые тряпки, – сокрушаюсь я, – надо было в Москве провожающим оставить.

– Что ты, – пугается Бруно, – тебе это все очень даже пригодится, мы ведь живем в горах! Ехать еще полтора часа, не меньше.

Я ему не верю: ну как погода может измениться за полтора часа? Это как от Речного вокзала до центра доехать, да и то не в самый пробочный день.

Мне хочется выпить кофе, но по просьбе Бруно мы откладываем это до первой итальянской заправки: по его словам, во Франции кофе дрянной. Я скептически улыбаюсь, но не хочется начинать семейную жизнь со скандала. Хотя я неприятно удивлена патриотизмом мужа – это же надо, бурду на заправке предпочитает нормальному эспрессо во французском кафе.

– Что ты будешь?

– Капучино, – говорю я не задумываясь.

– В три часа дня?! – Бруно делает большие глаза, но тут же исправляется: – Конечно! Почему бы и нет?

В самом деле, почему бы нет? Что тут странного?

Он приносит два совершенно одинаковых на вид капучино с густой белой пеной, только один – в большой чашке, а другой – в маленькой. Но его кофе называется по-другому: эспрессо ун по лунго, кон скьюма. Начинаем разбираться: эспрессо – это мне понятно, чуть-чуть очень крепкого кофе, который готовится со скоростью поезда-экспресса, отсюда и название. Ун по лунго – «немного долгий»: это значит, что кофе слегка разбавили горячей водой и поэтому его можно пить дольше, чем просто эспрессо. Кон скьюма означает «с пеной», молочной разумеется.

А самое интересное заключается в том, что капучино – напиток сугубо утренний. Окружающие, наверное, думают, что я только что поднялась с постели.

– И чем мы, спрашивается, занимались все утро? – с энтузиазмом спрашивает Бруно. – Представляешь, как нам все сейчас завидуют!

Заправочный кофе действительно великолепный. Мне кажется, что это добрый знак. Кофе – это важно. Мы пьем его на террасе, с которой открывается вид на море. Как всякий городской житель, я могу смотреть на волны бесконечно.

– Кстати, почему ты не купил домик на море? Слишком дорого?

– Не только. Главное – в горах спокойнее.

Это мне не совсем понятно, так как панорама перед нами – просто воплощение спокойствия. Внизу – лазурь моря. Над ней – синее-синее небо. Между нами и морем – фруктовый сад: графически-черные деревья, усыпанные чем-то оранжевым.

– Это апельсины или мандарины?

– Нет, это каки.

Название настолько интригующее, что мне приходится открыть чемодан и достать словарь. Каки – всего лишь хурма.

Сворачиваем с береговой линии и останавливаемся, чтобы купить еды в супермаркете. Первым делом я направляюсь в молочный отдел, ведь самое главное, кроме кофе, – это нормальный человеческий завтрак. Но увы: тут нет ни кефира, ни простокваши, ни творога со сметаной. Зато несколько полок по соседству занимает консервированный тунец. Кто бы мог подумать, что на свете существуют десятки разновидностей консервированного тунца? В оливковом масле, с зеленым горошком, мелкими кусочками, с красным перцем, с кукурузой…

– Я тебе скажу одну вещь, но только ты не обижайся! – говорит Бруно. – Тунец, которого я ел в Москве, – это худший тунец в моей жизни! Совершенно не нежный.

Захотел нежности от консервы! Вот еще глупости.

Несмотря на вкусный кофе, я зеваю, и меня тут же передразнивает продавец из рыбного отдела. А у самого оба глаза смотрят на нос! Чувствую, веселые люди здесь живут.

Кроме еды, мы еще покупаем металлическую копилку в виде коровы. Я буду с ней по утрам делать гимнастику – вместо гантели. И по мере того, как корова будет наполняться монетками, я буду становиться все сильнее и сильнее. Как тот древнегреческий атлет, который носил на плечах теленка.

Покончив с покупками, мы сворачиваем на горную дорогу. Бруно разгоняется и тут же резко тормозит: крутой поворот. Опять разгоняется – и новый поворот. И мотор ревет, и меня начинает тошнить. Осталось вроде бы недолго – вот уже какие-то домики. Но не наши. Мы останавливаемся, и Бруно показывает куда-то вверх. Но мой взгляд упирается в отвесную оранжевую скалу, будто срезанную гигантским ножом. Присмотревшись, различаю на ней темные прожилки и выступающие валуны. Кое-где растут причудливо изогнутые кустики и даже деревья. И на самой вершине – скопление желтых и красных точек. Это Триальда.

– Нашего дома отсюда не видно. Но он там, наверху.

Да тут вертолет нужен, а не машина! Как же мы туда попадем?

Очень просто: другая сторона скалы более пологая, и по ней проложены петли дороги. Все тот же ритм: разгон – тормоз – поворот, разгон – тормоз – поворот, повторить несколько десятков раз.

– Вот и наша переполненная парковка! Бруно так шутит. Мне не смешно, а страшно. На площадке перед церковью нет ни одной машины, ни одного человека, только ласточки с раздвоенными хвостами носятся вокруг. Триальда ничем не похожа на российскую деревню. Здесь нет ни широких полей, ни косогоров, ни двориков с сиренью и палисадниками. Все дома каменные и лепятся друг к другу вертикально, повторяя рельеф горы. Вокруг – такие же темно-зеленые горы с такими же желто-красными деревушками, а еще дальше – величественные снежные вершины. Если повернуться лицом туда, откуда мы приехали, то горы уменьшаются и на горизонте серебрится полоска моря. И да, Бруно был прав – тут промозгло. Я заворачиваюсь в шарф.

– Ты только не пугайся, но в кухне тебе покажется холоднее, чем на улице. Так уж устроены эти лигурийские кухни – гигантские холодильники. Через час будет тепло, а ты пока посиди в садике.

Действительно, в полутемной кухне – как в склепе: сыро и веет могилой. Может быть, завести тут винный погреб? Но теперь таких запасов, как раньше, никто не делает, ведь все можно купить в супермаркете. К тому же наша долина – несчастливая в плане вина: чуть западнее его производят, и чуть восточнее, а у нас подходящий виноград почему-то не растет, – объясняет мне Бруно.

В потолок вмонтированы металлические кольца, но не для того, чтобы я могла повеситься. Раньше к ним подцепляли ветчину и сыры – по стенам мыши карабкаться умеют, а вот по потолку нет. Бруно тут же вспоминает про моих московских мышей и торопливо поправляется: я могу быть совершенно спокойна, в Триальде уже давно нет никаких грызунов. Это раньше, когда десять тысяч местных жителей выращивали тонны зерна, мышам было чем поживиться. А сейчас тут, если верить Википедии, проживает четыреста восемь человек, и, как только мы победим бюрократические препоны, я стану четыреста девятой триальдкой.

Но зерно – это ведь бескрайние поля, где же они прячутся?

Оказывается, никаких полей тут нет, все земледелие в Лигурии – террасное. Если приглядеться, то гора напротив вся покрыта горизонтальными полосками – это и есть террасы, то есть широкие ступени. Труда в них вложено немало – ведь надо было срыть наклонную поверхность горы до горизонтальной, укрепить ее камнями, а цемента тысячу лет тому назад не было, поэтому камни клали «всухую», и вот пожалуйста: веками стоят стены, стоят террасы, только никому они уже не нужны.

Чтобы попасть в садик, нужно подняться на четвертый этаж – это еще одна особенность горной географии.

Начинаю понимать, что же имел в виду Иосиф Бродский («горы есть форма поверхности, поставленная на попа, и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа в сущности вертикальна. Лежа в горах – стоишь, стоя – лежишь, доказывая, что, лишь падая, ты независим»). Мы идем наверх, и теперь мой новый дом представляется мне бесконечной башней, поломавшейся в пространствах и измерениях. Вот одна лестница, загибающаяся направо, с какой-то странной полочкой сбоку – и мы оказываемся в комнате без дверей, или это гигантская лестничная площадка? Воздух тут ходит слоями. Теплее, теплее, холоднее, опять теплее… я приближаюсь к камину. Он пышет жаром за стеклом. Как Бруно и обещал, перед ним стоит кресло, соединенное со стеной паутиной, которая красиво поблескивает в отсветах огня.

– Я тебе клянусь, что утром ее еще не было!

Борясь с паутиной, он показывает мне еще одного жителя нашего дома: маленького черного червячка. Какое счастье, что я не боюсь ни пауков, ни червяков!

– Самое главное, – говорит Бруно шепотом, – его не напугать, потому что тогда он начнет вонять, как перепревшая кожа.

Снова лестница, только совсем другая, прямая и черная, – и мы на третьем этаже. Тут наша спальня и еще одна маленькая комнатка, которая будет моим кабинетом, а также чудесная маленькая пещера, выдолбленная в скале, – это ванная. Ах, как красиво и необычно! У меня дух захватывает от мысли, как я буду принимать тут ванну при свечах, бросающих на скалу причудливые тени. Но тут же выясняется, что ванна – крошечная, сидячая. В полумраке Бруно не видит моего разочарования и жизнерадостно объясняет, что места достаточно и для нормальной ванной, но какой смысл – горячей воды все равно не хватит.

Меня охватывает паника. Тут ее что, греют в кастрюльке? И носят из кухни? На третий этаж? Нет, не так страшно: просто воду греет электрический бак, он довольно большой, но душ дольше пятнадцати минут не попринимаешь, горячая вода кончится. Зато ее никто никогда не может отключить.

В ванной пока ничего нет, даже зеркала. Только старомодный фен, большой и угловатый – такой был у моей бабушки в семидесятых годах. Бруно этим фактом удивлен: ведь он только вчера его купил в местном магазине, который называется не по-итальянски, а на местном диалекте – У мазагин. Неужели он там пролежал столько десятилетий? Может быть, дело в том, что «мазагином» заправляют три неженатых брата – Ромео, Клаудио и Марко, которые в женских штучках не очень-то и разбираются.

Снова лестница, теперь металлическая и круто завернутая спиралью. На четвертом этаже, под крышей, кабинет Бруно, уже вполне обжитой. И вот он – садик. Я его тоже представляла себе другим – почему-то мне казалось, что он должен плавно переходить в окружающий лес, из которого время от времени к нам будут забредать хрупкие оленята, а я буду угощать их морковкой. Интересно, есть ли здесь олени?

– А как же! – отвечает Бруно. – Вот поедем в ресторан, и попробуешь.

Ну что ж. Главное, что из садика открывается великолепный вид на окрестности, а под оливковым деревом имеется шезлонг. Бруно по такому случаю открывает бутылку белого шипучего вина. Ну наконец-то!

Мы сидим с бутылкой, пока солнце не скрывается за изломанной линией гор. Сразу резко холодает. Пледы не спасают, да и ужинать пора. Так что я перемещаюсь к камину, а Бруно некоторое время возится в кухне, а потом приносит еду. Миска с салатом, миска с хлебом, тарелка с сыром и ветчиной, бутылка с маслом, бутылка с уксусом. Бруно советует мне начать с мягкой массы, по которой ползают фиолетовые гусеницы плесени:

– Я это не люблю, но тебе понравится.

Откуда он знает?! И действительно, мне вкусно настолько, что удается запомнить сложнейшее название: горгонзола кон маскарпоне.

Есть еще кругляши бумажного цвета – это козий сыр, очень сладко-солено-острый – даже щиплет язык. Самый скучный – тонко наструганный пармезан, но только потому, что я его и раньше ела.

– Сыры в Лигурии обычно подают на десерт, вместе с медом. Но я решил сделать как в России. А пасту приготовил самую простую – спагетти с маслом и пармезаном. Вообще-то я умею и фузилли с тунцом, и пенне аррабьята…

Пока Бруно идет за макаронами, я пробую сыро-вяленую ветчину – прошутто крудо. В России ее называют пармской ветчиной, но на самом деле ее делают не только в Парме, а повсюду в Италии. Мне в ней нравится все: темно-красный насыщенный цвет, белая полоска жира, а главное – тонкий запах, живой и человечный, даром что ветчину делают из мертвой свиньи.

Наконец Бруно возвращается из кухни и вручает мне горячую глубокую тарелку с блестящими от масла макаронинами. Соуса нет вообще, сыра он тоже явно пожалел… Через пару минут я пялюсь в пустую тарелку. Как же так произошло? Бруно спрашивает:

– Почему русские кладут в спагетти столько сыра? Ведь от этого они не делаются вкуснее!

Теперь надо выпить чаю.

– Где-то он у меня был…

Бруно роется в шкафу и достает оттуда мятую коробочку, а из нее пыльные пакетики. О ужас! Приходится ему сообщить, что по утрам я люблю пить крепкий цейлонский, днем – что-нибудь ароматное, например черный жасминовый или пахнущий лыжной мазью лапсанг сушонг, а вечером – генмайчу, зеленый чай с рисовым попкорном.

Бруно смотрит на меня виновато. Он никогда даже не слышал о таких чаях, и вряд ли где-нибудь в окрестностях есть специализированный чайный магазин. Итальянцы чай пьют, только когда болеют, да и то чаще заваривают ромашку. Может быть, рассыпной чай найдется в супермаркете, но – пара сортов, не больше. Никакого попкорна.

Вот это удар! Как же я об этом не подумала? И дома, и на работе у меня были чайные станции, а именно:

чайник электрический, чайник заварочный, пара любимых чашек, чашки с блюдцами для гостей, ложечки серебряные, розетки, мед, варенье, лимон, сахар, баранки и печенье.

Ну, раз чаю не нальют, значит, пора спать. Я ухожу в пещерную ванную. И некоторое время стою там в оцепенении, не в силах раздеться: очень холодно. Нет, говорю я себе. Лучше я буду грязная и здоровая, чем чистая и простуженная. И впервые за долгие годы ложусь спать, не приняв душа. Но ведь я и в деревне впервые за долгие годы! Меня накрывают воспоминания детства: я же ненавидела бабушкину деревню! Деревянный сортир, огород с колорадскими жуками, посуда, которую надо было мыть в тазике. Сейчас все, конечно, не так, но заснуть я не могу – одолевают тревожные мысли о будущем. Пол-одиннадцатого – детское время, в Москве вечер, можно сказать, еще и не начался бы, а тут уже и поужинали, и посуду помыли, и идти совершенно некуда. К тому же макароны застряли в желудке, и я чувствую себя шаром, даже пошевелиться не могу. Я никогда не ем на ночь такое количество еды!

Утром я первым делом проверяю, не идет ли изо рта пар. Нет, не идет, но все равно атмосфера ледяная. Я вылезаю из-под перины на секунду, хватаю еженедельник и ручку и ныряю обратно в постель. Пока Бруно растапливает камин, я буду заниматься планированием.

Дела у нас, стало быть, такие. Во-первых, мне нужно получить вид на жительство. С этим проблем возникнуть не должно, просто нужно собрать все документы и обойти с ними все инстанции. Максимум – неделя. Во-вторых, само собой, нам нужен Интернет. Может быть, его мы прямо сегодня и подключим. С Интернетом пойдет совсем другая жизнь! Заведу блог, буду делиться с миром фотографиями местных красот и рецептами итальянской кухни. Ну и в-третьих, свадебное путешествие! Куда-нибудь на Мальдивы или в Таиланд. Да хоть в Африку, лишь бы там было тепло… Чем скорее, тем лучше.

Когда я делюсь планами с Бруно, он смотрит на меня с сожалением. По его словам, Италия – такая страна, в которой строить планы вообще не имеет смысла, а проблемы надо решать по мере поступления. Насколько он знает, Интернет в Триальду пока что не провели, да если бы и провели, все равно наш дом стоит на отшибе и никаких проводов, кроме электрических, к нему не подключено. Нет даже стационарного телефона, то есть даже старомодный dial-up – и тот нам недоступен. А бюрократические проволочки могут занять несколько месяцев. Без вида на жительство мы, естественно, не можем ехать ни в какое свадебное путешествие.

Какой же он пессимист! Или просто еще не понял, что женился на эффективном менеджере. Я наконец вскакиваю, одеваюсь и бью копытом: скорее в путь, решать вопросы!

Бруно мотает головой: уже поздно. Сейчас одиннадцать, а в полдень все конторы и офисы закроются на обеденный перерыв. Но это ничего, потому что мы все равно не знаем, куда ехать. То ли в квестуру, то ли в префектуру, а может быть, в муниципалитет. Пока можем прогуляться по Триальде и попытаться что-нибудь выяснить.

Мы начинаем с карабинеров. Они занимают облезлый розовый домик на въезде в деревню, окруженный забором, колючей проволокой и грозными предупреждениями: «Стоять!», «Не входить!», «Не входить без разрешения!», «Предъявить документы!», «Военная зона!». Рядом – парковка, украшенная изображениями человечков в наполеоновских двурогих шляпах, с красно-синим пером во лбу.

– Как же можно предъявить документы, если нельзя войти, – ворчу я, – и при чем тут военная зона?

А при том, что карабинеры – это военная полиция, как во Франции – жандармы, а в России – внутренние войска.

Бруно собирается нажать на кнопку звонка, но тут на балкон выходит молодой человек в синей форме, с тазиком в руках, и начинает развешивать майки, трусы и носки.

– Здравствуйте, синьор карабинеро! – кричит ему Бруно и в двух словах объясняет ситуацию.

Хозяйственный карабинер уверен в одном: они моим видом на жительство точно не занимаются. Надо спросить в комуне.

Комуне – с одним «м» и мужского рода – орган местного управления. Там уже есть посетительница: кудрявая стройная дама в полосатых лосинах, чем-то похожая на Мальвину. По ту сторону барьера – толстый человек в очках.

– Ю, – выдавливает он из себя и замолкает.

– Соно, – подхватывает дама.

Дальше дело не идет, поэтому Бруно считает нужным вмешаться.

– Чао, Джулия! Привет, Артуро!

Бруно выводит американскую скульпторшу и чиновника из лингвистического тупика, но проблемы это не решает: они никак не могут договориться насчет ремонта каких-то перемычек. В конце концов Джулия уходит в бар, где обещает нас подождать. С нами Артуро разбирается очень быстро: единственное, что он может сделать, – это меня прописать, но только после того, как я получу вид на жительство. А вот про него он ничего не знает. Может быть, мэр в курсе дела? У него, правда, неприемная неделя. Мэр принимает в первый и третий понедельник, с четырех до пяти.

– Почему он так мало работает? – спрашиваю я по дороге в бар.

– Потому что очень мало получает. Сначала я и сам хотел стать мэром, – объясняет Бруно. – Думал, что раз в Триальде живет столько иностранцев, то все будут очень довольны, если мэр будет говорить на разных языках, – от меня была бы хоть какая-то польза! Но когда узнал, что зарплата зависит от количества жителей на подведомственной территории, то резко передумал. Два часа работы в месяц – это даже много за такие деньги.

Единственный бар Триальды меня разочаровывает. Я представляла себе что-то среднее между ирландским пабом (полумрак, дубовая стойка, шипящее темное пиво) и венским кафе (элегантные пожилые дядечки в клетчатых пиджаках и шейных платках неспешно пьют кофе и листают газеты). Но увы. Местный бар больше всего похож на немецкую привокзальную забегаловку. Два игровых автомата, из которых то и дело раздается звон и писк, хотя никто в них не играет. Хлипкие пластмассовые столики. На стене висят официальные таблички (белое вино в данном заведении имеет крепость не менее десяти градусов, а красное – не менее двенадцати), а также большая черно-белая фотография: дюжина мужчин с ружьями окружают кучу трупов. Подпись гласит, что в 1953 году команда Триальды заняла первое место на чемпионате Лигурии по отстрелу кабанов, завалив аж 28 штук. В углу – телевизор, в котором без звука демонстрируются полосатые помехи.

У нас дома телевизора нет – из принципа. Потому что все владельцы телевизоров, вне зависимости от того, что они смотрят, должны платить налог государственной телекомпании RAI, которая принадлежит Сильвио Берлускони. А Бруно его терпеть не может. Я уже намекала, что мой итальянский сильно улучшился бы, если бы я смотрела мыльные оперы, но мой муж только злится и говорит, что он сам готов болтать всякие глупости 24 часа в сутки и совершенно бесплатно.

– Видишь? Я был прав, – торжествует Бруно. – Мало того, что за телевизор надо платить, так он еще и показывает очень плохо!

Бармен Джанни подтверждает: не ловятся ни итальянские, ни французские каналы.

Мы подсаживаемся за столик к Джулии, которая знает о бюрократических процедурах гораздо больше, чем официальные лица. По ее словам, нам нужно ехать в квестуру, лучше всего к восьми утра, потому что в девять, когда откроется отдел по обслуживанию иностранцев, уже соберется гигантская очередь. Там у нас примут документы – не с первого раза, конечно. Сначала нам скажут, сколько и каких марок купить. Видя мое недоумение, Бруно и Джулия наперебой начинают мне объяснять итальянскую систему государственных пошлин: в табачном киоске покупаешь специальные марки странных номиналов – например, 14 евро и 62 цента – и наклеиваешь, но не на конверты, а на документы, вместо квитанций об оплате госпошлины. А потом надо будет ждать. Может, пять месяцев, а может, и десять – точно этого никто нам не скажет. Так что никакого свадебного путешествия нам пока не светит.

С Интернетом дело обстоит еще хуже. Его нет. Просто нет. Не протянут кабель. Самое лучшее – это для начала обзавестись стационарным телефоном, тогда, по крайней мере, у нас будет допотопный dial-up.

Видя, что я очень расстроена, Джулия предлагает поговорить о любви. Разница в возрасте – это пустяки. У них с Карлосом такая же, только наоборот: Джулия старше. А вот история их знакомства оказывается куда романтичнее нашей. В Мадриде, на выставке скульптур Джулии, внезапно появился красавец мотоциклист с горящими из-под шлема глазами. «Я бы хотел купить ваш шедевр, но у меня нет денег», зато у него с собой была бутылка коньяку, и вот уже Джулия обнимает кожаную спину, мчась с ним из Испании в Италию. Никаких мыслей о переезде у них не возникало, но, увидев Триальду, они оба влюбились в нее.

– В каком-то смысле у нас брак втроем, – кокетливо говорит Джулия. – Он, я и Триальда.

А вот и Карлос – высокий мужчина моих лет, с гладко прилизанными волосами, собранными в хвост, и слишком сладким, на мой взгляд, выражением лица. Особенно сладким оно становится, когда они с Джулией сливаются в страстном поцелуе, а потом упархивают, пригласив нас пожаловать на ужин в их гнездышко. Ну чисто два голубка.

Я волнуюсь – все-таки первые гости в новой стране – и начинаю собираться загодя. Юбка или брюки? Может быть, даже туфли на каблуках? И как же мне накраситься без зеркала? Но вот наконец мы шагаем по деревне, чистые и относительно красивые. И подарок несем достойный – баночку российской красной икры.

Дверь открывает Джулия. Нас представляют даме, которая уже сидит в гостиной: это Беверли, сестра-близнец Джулии. Но спутать их нельзя: на лице гостьи нет ни единой морщины, и одета она и не по-деревенски, как мы, и не по-богемному, как Джулия, а в твидовый костюм и белоснежную блузку. Камушки в ее ушах сияют так волшебно, что я сразу понимаю: это они и есть, бриллианты. Она живет совсем недалеко – на вилле в Каннах, всего два часа езды от Триальды. Но с первых же фраз понятно, что между сестрами пролегает пропасть. Беверли щебечет о том, как трудно найти хорошего собачьего парикмахера, о кожаном салоне для их яхты, который прибыл из Испании не того цвета – они заказывали фисташковый, а получили кокосовый, и какое же это счастье зимой – бассейн с подогревом!

– Вы же собирались зимовать на Карибах, если я не ошибаюсь? – Голос Джулии звучит так невинно, что даже я чувствую ловушку.

– Да, но, видишь ли, у Ричарда столько работы – это просто ужас какой-то! Мотается то в Лондон, то в Чикаго, а я все одна и одна…

На секунду мне кажется, что Беверли сейчас всхлипнет, но нет: она тут же переводит разговор на чудо-ворота для гаража, которые не только сами открываются, завидев хозяйскую машину, но еще и включают в прихожей свет, а также произносят «Добро пожаловать домой, Беверли!» – правда, по-японски.

– Ах, сколько работы у этого кобеля! – шипит Джулия, вручая мне на кухне миску с хлебом. – Ричард вовсю развлекается с секретаршей, а наша курица продолжает делать вид, что ничего не замечает!

Появляется еще одна пара: огромный Майкл и крошечная Эдвина, писатели. Майкл выпустил кулинарную книгу, в которой итальянские рецепты адаптируются под нужды современного человека. Я не очень понимаю, зачем их переделывать – что не так с итальянской кухней? Майкл таращит глаза: жир, конечно! Из-за жира мы становимся жирными. Оливковое масло – оно, может быть, и полезное, но в крошечных количествах. Зачем, например, жарить в нем баклажаны и кабачки? Их вполне можно приготовить на пару, а в тарелке пару раз брызнуть маслом из пульверизатора. Но еще хуже – животный жир, эта тоненькая белая полосочка на ветчине…

Я невольно сглатываю. Это же так вкусно! Но молчу. А Бруно молчать не может. Он возмущен. Разве Майкл не знает, что у итальянцев самая большая в Европе продолжительность жизни? Но Майкл твердо стоит на своем: не благодаря питанию, а вопреки.

Джулия не хочет, чтобы гости ссорились, и переводит разговор на прогулки. Надя уже в курсе, что Эдвина разработала множество замечательных маршрутов? Вот ее книга под названием «Бодрым шагом по Триальде и окрестностям».

– Вряд ли Наде понравятся прогулки в английском стиле, – сухо говорит Бруно. Чего это он? Я листаю книжицу и почти сразу понимаю, что он совершенно прав: «Этот сверхлегкий маршрут, рассчитанный всего лишь на восемь часов энергичной ходьбы, понравится даже старикам и детям. Перепад высоты – 500 метров. Не забудьте запасные носки, ведь вам не раз придется форсировать реку!»

Джулия уводит нас показывать дом. Кухня в стиле 50-х, хай-тек ванная вся из серой стали, повсюду престранные движущиеся скульптуры из вторсырья, на первый взгляд – куча мусора, а на второй – куча денег, за которые Джулия продает свои работы.

Самое интересное прячется в спальне.

– Можете ли вы себе представить: тут был монастырь бенедиктинок, точнее что-то вроде карцера – сюда направляли провинившихся монахинь, и они должны были работать нянечками в больнице. Ну, такое наказание. Мы купили у монастыря это палаццо со всей обстановкой, естественно очень скромной, за исключением…

Джулия эффектно распахивает дверь. В центре – расшитый золотом балдахин с кистями, а под ним – огромная кровать.

– Двуспальная кровать! Для монахинь, да еще провинившихся, – как вам это нравится? Интересно, чем это они тут занимались?

Все хохочут, а Бруно пожимает плечами: каждому итальянцу ясно, что в двуспальной кровати удобнее спать даже в одиночку, и к тому же non si sa mai, – никогда не знаешь, как дело повернется. Монахини тоже люди.

А Беверли эта тема, кажется, задела.

– Вот вы смеетесь, но ведь итальянцы в самом деле страшные…

Джулия пихает ее в бок, показывая глазами на Бруно.

– Я, конечно, не имею в виду никого из присутствующих, – поправляется Беверли, – но вот, например, знаете, есть такой сериал про Древний Рим… ведь это ужас что такое. Столько секса, столько насилия, просто невозможно смотреть!

– Разве в голливудских фильмах мало секса и насилия?

– Да, но оно какое-то другое, поприличнее! А по сериалу можно подумать, что итальянцы только и делают, что…

Бруно расплывается в широкой улыбке. Он, кажется, польщен.

Кормят изысканно, и даже чересчур. Я не очень привыкла к таким сочетаниям – лук-порей с изюмом и орехами, картофель с грушами, треска под ванильным соусом. Зато нашу икру сметают на ура!

И вот оно, открытие вечера. Становится понятно, почему у Беверли совсем нет морщин. Она ест, закинув голову назад и выдвинув подбородок вперед, но несмотря на это из ее незакрывающегося рта то и дело выпадают кусочки еды.

– Чертов ботокс! – сочувственно говорит Джулия. – Бедная, давай я тебе повяжу салфеточку!..

Видно, что Майкл и Эдвина чувствуют себя неловко. Все-таки англичане – очень чопорный народ! Поэтому Майкл торопливо задает мне вопрос, которого я так боялась: чем я тут собираюсь заниматься?

– Учить итальянский, – отвечаю я бодро.

Неожиданно мои слова вызывают взрыв хохота.

– Мы все его учим, – Джулия утирает слезу, – я, например, уже лет шесть! Толку-то…

На обратном пути мне делается так грустно, что я заявляю Бруно, что мне нужно прогуляться – одной. Слава богу, он понимает такие вещи. Одной так одной.

Гулять так, как я привыкла, в Триальде невозможно, потому что тут нет ни одной горизонтальной дорожки. Либо надо карабкаться вверх, и я задыхаюсь, либо спускаться вниз – так круто, что боюсь упасть. Камни вылетают из-под ног, которые так и норовят подвернуться. Некоторые улочки настолько узкие, что сквозь них может просочиться только один человек. Некоторые чуть пошире – небольшая телега, наверное, проезжает. Но не машина. Очень тихо. В свете фонарей мечутся черные тени. Они меня нервируют: хоть и летучие, но все-таки мыши. И еще мне очень не нравятся арочки-перемычки, которыми многие здания соединены. Кажется, именно насчет такой штуки Джулия ругалась с Артуро. Интересно, зачем они нужны? Это же опасно: не дай бог, вылетит кирпич и ударит кого-нибудь по голове.

Кое-где сквозь закрытые ставни светятся окна – стало быть, там кто-то живет. Но таких домов очень мало. В других, видимо, живут только летом – вокруг расставлены кадки и горшки с засохшими цветами. Но абсолютное большинство зданий в Триальде – развалины без окон и дверей, а кое-где и без крыш. Романтично, готично и очень грустно. Я не привыкла существовать посреди умирающей красоты. В Москве из офисного окна я смотрела на другой точно такой же офис, в котором за точно таким же столом сидела точно такая же девушка, с которой мы однажды пришли на работу в одном и том же свитере с одной и той же распродажи. А дома перед моими окнами раскинулись серые корпуса завода имени Хрипачова, в которые каждое утро втекала многотысячная человеческая масса, а вечером вытекала обратно. И я никак не могла предположить, что поселюсь в совершенно других декорациях: ошеломительно красивых, но бесконечно печальных…

А вот и главная площадь Триальды – маленькая, круглая, посередине из цветной гальки выложено трехголовое чудище типа дракона. Возле красивого дома с балкончиком торчат каменные пеньки. Табличка гласит, что некогда тут был древнеримский языческий храм, а это – остатки его колонн. Еще тут есть скульптура: черная старушка с метлой что-то помешивает в котелке. Нетрудно догадаться, что это памятник ведьмам, о которых Бруно рассказывал детям на нашей свадьбе.

До сих пор мне не встретился ни один человек, но теперь я вижу женщину, которая стоит на большой террасе и курит. Она меня тоже видит и даже окликает:

– Синьора! Синьора! Добрый вечер!

Как приятно, что я уже могу вежливо поздороваться по-итальянски! Но вот получится ли поддержать разговор?

– Синьора, скажите мне, только честно: вы не беременны от моего внука?

Я оглядываюсь по сторонам, но она точно обращается ко мне – больше на улице никого нет.

– И еще я обязательно должна знать: ваши дети умерли или еще нет?

Я что есть духу мчусь домой. Мне срочно нужно выучить итальянский.

Что каждый культурный человек должен знать об итальянском кофе

Эспрессо – два глотка очень крепкого черного кофе в маленькой чашке. Если сказать просто ун каффе или каффе нормале («один кофе», «нормальный кофе»), то получишь именно эспрессо. Называется он так потому, что готовится очень быстро.

Ристретто – один глоток крепчайшего черного кофе. Доппьо ристретто – два глотка того же самого.

Каффе ин ветро – кофе не в чашке, а в стаканчике. Считается, что стекло меняет его вкус.

Лунго – черный кофе, слегка разбавленный горячей водой. Вариант: ун по лунго, то есть воды – чуть-чуть.

Американо – более лунго, чем лунго. То есть воды еще больше. В плохих барах ее льет в кофе бармен, в хороших клиент получает кувшинчик и может доливать воду самостоятельно. Из баров, где американо варят уже жиденьким, нужно бежать не оглядываясь.

Капучино – кофе с молоком и молочной пеной. Родственные слова – капюшон, а также монах-капуцин.

Скьюмато – кофе с молочной пеной, но без молока.

Корретто – «скорректированный» кофе. «Исправляют» его граппой или коньяком. Считается, что крепкий алкоголь нейтрализует бодрящее действие кофеина.

Декаффеинато – кофе без кофеина. Зачем, спрашивается, его пить? А чтобы желудок закрылся после еды.

Каффе маккьято – кофе с «пятнышком», то есть с каплей молока. Не путать с латте маккьято – молоко с каплей кофе. В России такой вариант именуется просто «латте», но если в итальянском баре заказать латте, то получишь стакан молока, без кофе.

Каффе фреддо – холодный кофе. Разновидность – каффе шакерато, холодный кофе, взбитый в пену.

Мока – кофе, сваренный в гейзерной кофеварке.

Маррокино – версии расходятся. Чаще всего под этим названием скрывается кофе с какао и молоком. Иногда – капучино наоборот: сначала молоко с пеной, потом кофе.

Орцо – ячменный кофе, то есть вообще не кофе.

Глава третья

Февраль. Неэффективный менеджер

Итальянский язык дается мне мучительно. Теоретически можно было бы его и не учить: все живущие в Триальде иностранцы как-то обходятся английским. А ведь у меня, в отличие от них, есть персональный переводчик в лице Бруно. Но все-таки каждое утро, почистив зубы и позавтракав, я усаживаюсь за письменный стол и начинаю заниматься. Сначала я хотела взяться за какое-нибудь сложное классическое произведение, вроде «Божественной комедии» Данте, но Бруно посоветовал начать с еды:

– Совсем не возвышенно, зато быстро почувствуешь прогресс и тебе захочется учиться дальше.

Итак, поехали.

Антипасти – это закуски. Анти – «против», пасто – «блюдо». Спрашивается, против чего эти блюда? Бруно объясняет, что по-итальянски анти – это еще и «перед», например, антикамера – это передняя, прихожая. «Антипасти сами лезут в пасти», – сочиняю я свое первое итальянское стихотворение, и слово укладывается в голове. Однако так и норовит с чем-нибудь перемешаться. Надо еще запомнить, что пасто – это совсем не то же самое, что паста – макаронные изделия, хотя и то и другое – еда. И уж совсем ни при чем оказывается зубная паста, по-итальянски она называется дентифричо. Кое-как, но можно запомнить по аналогии с дантистом. А вот томатная паста будет либо кончентрато ди помодори – то есть помидорный концентрат, либо пассата — томатное пюре. Разницы между тем и другим лично я не вижу, но Бруно утверждает, что она огромна – рецепты совершенно разные. Хотя в чем именно разные, он сказать не может, потому что и то и другое покупается в магазине.

Едем дальше. Суп – минестра. Он, как и макароны, относится к первым блюдам, но едят его намного реже. Суп есть в меню далеко не каждого ресторана, и никто не считает его панацеей от гастрита и язвы, как в России. А вот макароны каждый итальянец ест практически каждый день, часто два раза – на обед и на ужин. Но никогда в качестве гарнира. Гарнир – это овощи. Или, с некоторыми блюдами, полента – кукурузная каша вроде молдавской мамалыги, только такая крутая, что ее режут на квадраты, а их потом обжаривают, так что готовая полента больше похожа на гренки из черного хлеба, а не на кашу. Десерт – дольче, то есть «сладкое». Тоже легко запомнить, потому что Бруно уже научил меня выражению дольче фарниенте — «сладкое ничегонеделание», – это то, чем я бы хотела заниматься всю оставшуюся жизнь.

В таком духе мы с Бруно упражняемся целый час. К концу занятия у меня складывается ощущение, как будто я мозгами ворочала мешки.

После урока мы идем пить кофе в бар, а по дороге заходим в старомодную телефонную будку. Бруно должен позвонить в электрическую компанию, которая называется «ЭНЕЛ». У нас стоит ограничение на количество электричества, которое мы можем использовать, – всего 2 киловатта. Поэтому если, например, хочется помыться, то надо пройтись по четырем этажам и выключить все электроприборы, и только тогда включить обогреватель в ванной. Иначе вышибет пробки. И проблемы-то никакой нет, просто нужно дозвониться в этот «ЭНЕЛ» и попросить, чтобы отменили это дурацкое ограничение.

Только туда нельзя позвонить с мобильного, потому что звонок бесплатный.

Я не вижу в этом никакой логики.

– А с мобильного все звонки платные, – объясняет Бруно. – То есть, понимаешь, получается, что мы будем платить за бесплатный звонок. А это несправедливо.

И поэтому мы должны делать крюк и тащиться в телефонную будку.

Приятный женский голос отвечает: «Здравствуйте! Меня зовут Мария. Сегодня наши компьютеры не работают в связи с профилактикой. Перезвоните, пожалуйста, завтра».

Ну, ничего страшного. Займемся пока телефоном. Телефонную линию нам должен провести итальянский «Телеком», причем тоже бесплатно. Для разнообразия туда мы дозваниваемся сразу, и нам обещают, что бригада телефонистов приедет к нам уже завтра. О радость!

Довольные, отправляемся в бар. Он только что открылся, и на витрине пусто.

– Лентяй! – говорит Бруно бармену. – В Риме бары открываются в пять утра!

Джанни меланхолически отвечает, что он в пять утра и встает, но только для того, чтобы поиграть в своем саду на виолончели, а в бар в это время не придет ни один лигуриец.

Рядом, на улице, стоят несколько человек, и все глядят на дорогу – явно чего-то ждут. Вдруг Бруно дергает меня за рукав и таинственным шепотом просит посмотреть направо: это она?

Да, это та самая дама, которая так напугала меня странными вопросами про мертвых детей. При дневном свете видно, что у нее тик. Рядом с ней мужчина с закрытыми глазами раскачивается и что-то тихо мычит. Еще одного старичка крепко держит за руку человек в белом халате. Ничего страшного, это обычные сумасшедшие! Единственное государственное предприятие, работающее в Триальде, – это психиатрическая больница. По непонятной причине на ее дверях нет ни одной таблички – мэр считает, что наличие психов может отпугнуть от нашей деревни туристов. Пациентам тоже хочется кофе, поэтому небуйные время от времени прогуливаются до бара в сопровождении санитара.

Четвертый псих мне кажется довольно-таки опасным, потому что он периодически запускает пальцы во всклокоченную шевелюру и нервно вскрикивает:

– Опять опаздывает! Вот дерьмо! Мне же улиток кормить!

Но, увидев Бруно, он широко улыбается: это не сумасшедший, а наш сосед Лоренцо, музыкант. Мне хочется расспросить его про улиток, однако слышится шум мотора, из-за поворота выруливает старинный «фиат-панда», и по рядам проносится возглас облегчения: «Мамма едет! Ну наконец-то!»

– Чья мамма?

– Да бармена же, – отвечает Бруно с едва заметным раздражением. Видно, что он проголодался.

Из машины вылезает элегантная старуха с черными кудрями до пояса.

– Антониетта! – говорит Бруно.

– Бруно! – говорит Антониетта. – Подожди секундочку, сейчас я разгружусь, и расцелуемся.

Она достает с заднего сиденья три квадратные штуки, каждая завернута в линялое детское одеяльце, и отдает их Джанни, а тот рысцой бежит в свой бар. За ним устремляются страждущие: старушка привезла свежеиспеченные пироги. Бруно берет себе кусок сарденары – с томатным соусом, оливкой и маленькой рыбешкой-анчоусом, а я – торта верде с картошкой и зеленью. Сама Антониетта берет себе стакан красного вина – с утра! – и закусывает фокаччей – это просто тесто без начинки, только чуть-чуть посоленное и с каплей оливкового масла.

– Как я рада, что ты женился на русской! Я так люблю эту страну – можете представить, мой брат вернулся оттуда целый и невредимый, ну разве это не здорово?

Мне очень хочется ответить ей что-нибудь остроумное, например «Как?! Неужели его не съели медведи, которые бродят по Красной площади?», но моих познаний в итальянском пока, к сожалению, недостаточно. А Бруно с Антониеттой уже перешли на другую тему.

Антониетта рассказывает, что всего каких-то пятьдесят лет назад в Триальде каждую среду работал огромный рынок. Там продавались плуги и мотыги, косы и серпы, колокольца для коров, хомуты и седла, жирная на ощупь шерсть (потому что сами овцы были очень жирные), которую женщины пряли целыми днями, и лоснящиеся свитера из нее, в которых парни ныряли в ледяные горные озерца и руками ловили форель. А еще аламбики, то есть самогонные аппараты для перегонки вина в граппу, а также самодельные крысоловки, покалечившие не один десяток триальдских младенцев, и, конечно, огромные круглые бутыли на 100–200 литров, которые называются дамиджаны, и металлические пробки для них.

Мне наконец удается спросить что-то осмысленное: почему металлические? Да потому что мыши с легкостью прогрызали любые другие пробки, после чего лакомились оливковым маслом и вином, опуская вниз хвосты, а потом их облизывая.

И еще тут продавали специальное масло для вина – олио энолоджико, без запаха: его лили в бутылки, и оно тонким слоем расползалось по поверхности, не давая вину соприкасаться с воздухом. Животных тоже продавали – коз, ослов, кроликов.

Антониетта и сама торговала на этом рынке – травами. Она с гордостью называет себя современной ведьмой, потому что разбирается в травах и лечит ими желающих. Ее часто приглашают выступать по телевизору, и если бы в Триальде работали телевизоры, то мы бы могли на нее полюбоваться. Но, как мы уже знаем, они не работают, поэтому Антониетта вынуждена с нами попрощаться и отправиться к племяннице в Вердеджу – через полчаса начнутся «Богатые и знаменитые».

– Неплохо выглядит для своих восьмидесяти девяти, – с одобрением говорит Бруно.

И только теперь до меня доходит, при каких обстоятельствах брат Антониетты побывал в России и почему она так рада, что он вернулся живым.

Мы же были врагами! Италия во Второй мировой войне воевала на стороне Германии и была последовательно побита по всем фронтам, кроме, кажется, сомалийского. На въезде в Триальду стоит памятник – стела с большой птичкой наверху, вроде орла. Я сначала думала, что это памятник охотникам. Но нет – это памятник погибшим на войне, причем имена тех, кто был убит на территории Советского Союза, выделены в отдельный столбик.

На следующий день мы в бар не идем, потому что к нам должны приехать телефонисты. У меня по этому поводу очень хорошее настроение, несмотря на холод. Ну пусть они подключат нам телефон не сегодня – сразу в Италии ничего не делается, это я уже поняла. Пусть – возьмем по максимуму – через две недели. Положим еще две недели на то, чтобы заработал Интернет. Конечно же, это будет не самый быстрый Интернет в мире. Скорее, это будет самый медленный Интернет во Вселенной. У меня в Москве такой был лет десять тому назад. Но я смогу проверять электронную почту, вывешивать фотографии, выясню, где тут поблизости фитнес-клуб, где лучший маникюрный салон, спа, тайский массаж… Сердце подсказывает мне, что тайского массажа в нашей долине может и не быть. Ну, по крайней мере, я перестану напрасно надеяться. Найду какой-нибудь другой массаж – классический шведский или индийский масляный. А бывает ли итальянский массаж?

Мои фантазии прерывает Бруно. Он очень печален. Четыре телефониста приехали, выпили кофе и тут же уехали, оставив нам подарки от «Телекома» (два справочника и коробку с телефоном), а также жестокий вердикт: нужен еще один столб. Без столба провода до нашего дома не дотянутся. Хуже всего то, что в нашем садике столб поставить нельзя – слишком высоко, а вот на нижней террасе, принадлежащей Луиджине, маме Артуро из комуне, – да, можно. Но для этого надо получить разрешение, которое Луиджина вполне может и не дать. Потому что она не так давно спрашивала у Бруно, не хочет ли он ей продать наш садик, но он, естественно, отказал. Иначе где бы я сидела в шезлонге под оливой с белым вином?! А вот теперь он сам должен просить об услуге.

Бруно разговаривает с Луиджиной так, как будто мед источает. Это он впитал с молоком матери, хотя точнее будет сказать – с пармезаном отца. Его папа работал в бакалейной лавке, в которой продавались сыры, ветчина, макароны, а Бруно ему с юных лет помогал. Там он научился красиво заворачивать в бумагу все что угодно (ах вот почему его подарки всегда были так красиво упакованы!) и любезно разговаривать с покупателями.

Луиджина попадает под его обаяние, обещает помочь, но все же дело ничем не заканчивается. Она очень боится молний. Она должна посоветоваться с племянником, который чрезвычайно занят, потому что работает адвокатом в Милане.

– Да, синьора, – говорит Бруно покорно, – конечно, мы подождем.

Почему он не призвал ее к здравому смыслу? Почему бы ей не посоветоваться с сыном Артуро, при чем тут какой-то племянник? Ясно же, что если молния попадет в столб, то ее помидоры и кабачки никак не пострадают.

– Понимаешь, – говорит Бруно, – если бы не Луиджина и молнии, возникло бы какое-то другое препятствие. А с Артуро я вообще связываться лишний раз не хочу. Так уж устроена Италия. Торопиться здесь бессмысленно, все равно быстрее не будет.

Но я не хочу ничего понимать и очень сержусь.

С каждым днем мое раздражение только растет, потому что перед утренним кофе мы регулярно заворачиваем в телефонную будку, и Бруно звонит в «ЭНЕЛ».

«Здравствуйте! Меня зовут Мария-Анджела. Сегодня у нас проходит замена программного обеспечения, звоните, пожалуйста, завтра».

– Писклявый голос, – обреченно говорит Бруно, вешая трубку.

Эрика, Анна-Джулия, Альба или Татьяна объясняют ему глубоким, томным, шепелявым или веселым голосом, что в «ЭНЕЛе» карантин, вирус, день святого Щинтиллиано – покровителя электричества, ставят антивирусную защиту или компьютеры не работают просто так.

Я чувствую себя мячиком, безнадежно застрявшим на начальном уровне компьютерной игры. У меня ничего не получается. Дела, на которые в Москве требовалось полчаса, тут не решаются и за две недели. Я ничтожество, а неэффективный менеджер. Но, может быть, дело не во мне, а в Италии? Может, нам лучше переехать в Москву? Перед моими глазами рисуется сладостная картина: вот я сижу в кафе, с чашкой чего-то горячего и крепкого, а под ногами у меня шуршат пакеты из разных магазинов. Звонит мобильный телефон – начальник хочет со мной посоветоваться, я ему отвечаю бодро и компетентно, он мною доволен, я тоже довольна – ведь это означает, что он меня не забудет, выпишет мне премию, и я смогу купить еще больше блузочек и туфелек, чтобы ходить в них на работу, и буду еще лучше работать, и так еще несколько десятков лет. А потом я сама выйду в начальницы, но уже не захочу ничего себе покупать, потому что стану старой и морщинистой, а деньги начну складывать в кубышку и когда выйду на пенсию, то куплю себе малюсенький домик где-нибудь в приятном месте, например на море или в горах…

Так. Стоп. У меня уже есть домик в горах, я как раз в нем сижу и горюю.

В знак протеста против окружающей действительности на следующий день я в бар не иду, а учу итальянский самостоятельно. Бруно, вернувшись, докладывает:

– Кьяра. Голос хриплый. Сегодня бастуют электрики, поэтому «ЭНЕЛ» вообще не работает.

Он купил мне подарок: большое зеркало. Моя радость длится считаные мгновения. Я в ужасе отшатываюсь от собственного отражения. На меня смотрит опустившаяся тетка средних лет: бледная, брови кустятся, волосы сивые, взлохмаченные. Издав стон, я берусь за телефонный справочник.

В трех салонах красоты никто не подходит. В четвертом советуют звонить в июле – августе. Почему?

Мне терпеливо объясняют: «Потому что летом в Лигурию съезжаются отдыхать пожилые дамы со всей Италии, вот тогда-то мы и нанимаем косметолога, а также маникюршу».

– Неужели местные молодые женщины не ходят к косметологу? – спрашиваю я Бруно.

– Им это не поможет, – глумливо отвечает он.

Да, я уже поняла, что лигурийки – маленькие тоненькие смуглянки с огромными глазами и копной черных волос – не его тип. Его тянет на экзотику! Это в Москве пышнотелые голубоглазые блондинки вроде меня встречаются пачками на каждом углу, а здесь я – редкая, удивительная птица. Одна на всю долину.

В пятом салоне говорят, что у них закончились ножницы. На всякий случай я переспрашиваю, записываю ответ на бумажку – льи форбичи соно финити – и снова иду к Бруно. Да, я все поняла совершенно верно. В шестом сообщают, что парикмахерша уехала в Гондурас. Я опять иду к Бруно с бумажкой. Нет, они не издеваются – по-итальянски Ондурас звучит совсем не смешно, и да, многие ездят туда зимой, это не очень дорого.

Стало быть, мой итальянский действительно улучшается. Чего не скажешь о моей внешности. И только с седьмой попытки мне удается записаться к парикмахеру. Ну хоть что-то.

После обеда становится так тепло и солнечно, что я говорю себе: хватит киснуть! У меня рождается замечательный план: отправиться на прогулку, но не просто так, а с последующим гастрономическим вознаграждением. Ближайший к Триальде ресторан «Марио и сыновья» находится в Вердедже, до которой километров десять. Я выйду из дома в шесть вечера и пойду туда пешком. А Бруно попозже выедет на машине и меня подхватит. Так что как раз к восьми мы окажемся в ресторане и плотно поужинаем.

Сначала все идет как по маслу. Я шагаю по пустой дороге, наслаждаясь видами и ласковым предзакатным солнышком. Оно освещает всю долину розово-апельсиновым светом. Такой свет любят рисовать арбатские художники, но в реальности я его еще никогда не видела. Постепенно солнце превращается в полукруг, потом в полоску, в точку – и теперь меня окружает плотная, непроглядная тьма. Я знаю, что слева – пропасть. Справа – стена гор. Что впереди – непонятно. Я начинаю идти быстрее, жмусь к скале – хоть какая-то, но защита. Вдруг раздается страшный треск, и из кустов прямо на меня выпрыгивает огромное чудовище с горящими глазами. Я отчаянно визжу и скачу в сторону пропасти. Визжит и эхо. И снова – тишина. Отдышавшись, соображаю: скорее всего, чудище ломилось не ко мне, а от меня. Может, это был кабан, а то и антилопа. А скорее всего, какой-нибудь безобидный барсук. У страха глаза велики!

Чтобы окончательно прийти в себя, звоню Бруно. Нет, он еще и не думает выезжать, сидит у камина и читает. А что, уже пора? Я собираю в кулак остатки храбрости и отвечаю, что еще рано. Шагаю дальше. Глаза уже привыкли к темноте, и от этого мне делается еще более жутко. Потому что горы, днем такие зеленые, мохнатые и дружелюбные, ночью превращаются в черную безжизненную массу.

Впереди появляются огоньки – я дошла до моста. Это гигантское, но совершенно бессмысленное сооружение никуда не ведет. Его построили пятьдесят лет назад, просто чтобы проверить: можем ли мы соорудить такой длиннющий и высоченный мост? Не упадет ли он? Можем! Не упадет! Позже такие мосты стали обычным делом в горной Европе, но наш некоторое время был самым-самым. А теперь его облюбовали самоубийцы. Вся ограда утыкана увядшими цветами, кое-где висят таблички: «Тиберио! Помним и скорбим», «Мария-Серена, мое сердце рыдает». Мне больше всего импонирует учительский тон: «Фабрицио! Зачем ты это сделал?!»

Некоторое время я стою на мосту и дрожу в окружении призраков. Но вот уже мигают фары – раз, другой, – потом я слышу звук мотора, и появляется мой герой-спаситель! В машине тепло и уютно. Бруно спрашивает, не было ли мне страшно.

– Ну так, чуть-чуть, – небрежно отвечаю я.

Через пять минут мы на месте. Ресторан почти пуст: какое-то семейство уже расплачивается, а у барной стойки на повышенных тонах беседуют краснорожие мужчины в камуфляже – оба хромые, с палочками. Но их крик совершенно не мешает хозяину безмятежно дремать перед телевизором. Наше появление его страшно изумляет:

– Но почему вы не позвонили! Не предупредили!

– Я звонил на прошлой неделе, – парирует Бруно, – и вы мне сказали, что ресторан открыт всегда, семь дней в неделю, без выходных и праздников.

Однако крошечный сицилиец Марио не сдается:

– Да, мы открыты семь дней в неделю, это чистая правда. Но если никто не звонил, то мы ждем, пока поужинают все, кто всегда у нас ужинает, – а вы же сами видите, что они уже поужинали, – и отпускаем повара домой. Подождите, пойду узнаю, что делается на кухне. И уходит прочь.

– Поехали домой, – говорю я, – ну их.

– Я мяса хочу! – горячо шепчет Бруно.

Дома мяса нет, а я его, после всех пережитых кошмаров, тоже очень, очень хочу. Появляется хозяин и виновато разводит руками:

– Разве что мяса можем вам пожарить, но только одна порция осталась. Ну и закуски.

Мы – так и быть – соглашаемся. Пока ждем еду, Бруно рассказывает, что сыновья хозяина – тройняшки, учатся в Генуе, но летом, на каникулах, работают здесь официантами. Им пришла в голову гениальная идея: когда в ресторан приезжают иностранцы, не слишком хорошо знакомые с итальянской кухней, то им вручают особое меню – оно выглядит как настоящее, но в нем фигурируют такие блюда, как «кишки новорожденных зайчиков на гриле», «рагу из черных белок со змеями и травами», «бальзам, настоянный на оливковых дровах и ослиных мозгах» и прочие «традиционные лигурийские блюда» в таком же духе. Практически все принимают это за чистую монету и пытаются заказать «карпаччо из живой крысы под маринадом из буйволиной сыворотки».

От голода я даже смеяться не могу.

Хозяин приносит деревянный круг с закусками, и в тот же самый момент у Бруно звонит мобильный телефон: это мамма хочет узнать, что у нас на ужин. Бросив жадный взгляд на еду, он убегает на улицу – здесь слишком шумно. Обстановка у барной стойки накаляется. Я не могу понять ни слова, так как мужчины орут друг на друга на диалекте, но мне снова делается очень страшно. Потому что я наконец отчетливо вижу: они не хромые и не на палки опираются, а на ружья. Наверняка заряженные. Мне очень хочется сползти под стол, но тут возвращается Бруно.

– Немедленно уходим, только аккуратно. Они вооружены. Сейчас будет стрельба.

Бруно ничего не понимает. О чем я говорю? Сейчас же принесут мясо! И он набивает рот оливками.

– Ты что, не видишь, что у них ружья?

– Это потому, что сегодня среда. Охота разрешена по средам и воскресеньям. В чем проблема?

– Тот, который повыше, разъярен и себя не контролирует! Слышишь, как он орет?

Бруно навостряет ухо.

– Лук… – переводит он услышанное на итальянский. – Чеснок… Розмарин…

В этот момент раздается шипение. Хозяин тащит огромную сковородку, на которой стреляют жиром жареные колбаски, стейк говяжий, стейк свиной, кусочки кролика, отбивная куриная грудка, пахучий кабан, тушеная коза и непонятное жестковатое мясо, которое не удается идентифицировать (конина или ослятина, считает Бруно). Я все-таки не могу успокоиться, хотя охотники уже убрались прочь.

– Так они не ссорились?

– М-м-м-м, – отрицательно мычит Бруно.

– И этот высокий не грозился застрелить того низенького?

– М-м-м-м… – Прожевав, он объясняет: – Горные жители всегда разговаривают громче, чем равнинные, – расстояния большие, привыкли перекрикиваться. А обсуждали они томатный соус, один его всегда готовит с вином, а другой с граппой и бальзамическим уксусом. Никто не ссорился, просто обменивались рецептами.

Мы очень стараемся, но все же не можем прикончить эту гору жареного мяса, рассчитанную на одного человека. Остальное нам заворачивают с собой и приносят десерт, который мы не заказывали: четыре рюмки, а в них – панакота, тирамису, крем-брюле и ванильное мороженое, политое горячим шоколадом. Просто так, бесплатно.

В завершение этого прекрасного ужина я заказываю дижестив – горькую настойку. Ее пьют для того, чтобы вся эта огромная масса еды побыстрее переварилась. Но какой конкретно дижестив я хочу?

– А какой самый лучший?

– «Фернет-Бранка», естественно, – говорит хозяин ресторана. – Все эти новомодные монастырские микстуры ему и в подметки не годятся. Только он синьоре не понравится. Даже нечего и пробовать.

Но я настаиваю, и мне наливают узкую рюмку густой жидкости болотного цвета. Наверняка это как-то связано с ведьмами – ведь не случайно в русском языке слова «зелье» и «зеленый» однокоренные! Запах странный, но не неприятный. Что-то он мне напоминает… «Капли датского короля!» Было такое лекарство от кашля в моем детстве. Я храбро глотаю, и глаза мои лезут на лоб. Это и есть лекарство – горькое, тошнотворное, мятно-анисово-отвратительное! Почему же «Фернет-Бранка» – самый лучший дижестив? Потому что теперь у меня в животе ужин переварится – м-м-м! – хозяин целует кончики собственных пальцев – на ура.

На следующий день мы с Бруно в бар не идем, потому что с самого утра уезжаем в Санремо. Сначала – интернет-кафе. Я уже месяц живу без Интернета, с ума сойти! Мне хочется возобновить человеческие контакты – почитать новости, написать письма. Законопослушный Бруно спрашивает у бармена-распорядителя, можно ли использовать флешку. Тот в затруднении и отвечает так: «Зайдите, пожалуйста, во вторник с пяти до восьми. В это время тут бывает наш системный администратор, только он знает, какие программы можно использовать, а какие нет».

Я внутренне испепеляю бармена, а заодно с ним и Бруно за его глупую вежливость. Еще сильнее меня раздражает тот факт, что мне никто ничего не написал. Конечно, я всех предупредила, что Интернета нет и не предвидится, но попробовать-то можно было?! Пока я пытаюсь побороть итальянскую клавиатуру (где, черт возьми, тут знак «собака»?!), мой муж куда-то исчезает и появляется только через полчаса, когда я уже начинаю беспокоиться. Расстроенный. Что случилось?

Он хотел порадовать меня мороженым. Купил себе клубничное и шоколадное, а мне – вишневое и фисташковое. Оба рожка сверху были украшены взбитыми сливками. Но бармен-распорядитель, черт бы его побрал, не пустил его с мороженым! Пришлось ему сесть на уличную лавку и с горя съесть все четыре шарика и две вафли.

Покончив с Интернетом, я чувствую острую потребность пробежаться по магазинам. В них я тоже не была месяц, если не считать триальдского сельпо «У мазагин».

Больше всего в Санремо цветочных. Улица заставлена букетами и горшками: тут есть амариллисы, розы всех возможных цветов, включая черный и синий, пальмы, пять видов тюльпанов, одурительно пахнущие лилии – крупные белые и маленькие оранжевые, и красно-листные пуансеттии, и смешные маленькие кактусы, и «живые камни» – литопсы, и черенки фруктовых деревьев, ножки у которых обмотаны пластиком, и пышные заросли папоротников, и лимонное дерево с толстенькими лимончиками, и герань для балкона и, наконец, ветки хлопка с коробочками, из которых лезет грязноватая вата.

Купить ли мне самой себе цветы? Учитывая, что Бруно никогда мне их не дарит?

О да! За три евро я покупаю довольно пышный яркий букетик из фрезий, календул и гортензий. А потом мое внимание привлекает писчебумажный магазин. Раз уж нет Интернета, то мне для эффективного планирования совершенно необходимо обзавестись красивыми блокнотиками, ручками и липкими бумажками. Судя по всему, магазин принадлежит одной семье, все члены которой очень медлительны и неторопливы. Цен на товарах нет, поэтому с каждым карандашом и ластиком приходится ходить к продавцу, жгучему брюнету лет двадцати. А он постоянно отвлекается: то телефон звонит, то мама зовет его из подсобки, то сестра просит завязать бантик на подарочной упаковке – она сама не умеет. И с каждым покупателем продавец вступает в долгую беседу. Время на голодный желудок тянется бесконечно. Когда дело доходит до меня, я уже готова взорваться. Но прекрасный юноша, видя ходячую бомбу, дарит мне календарик с котятами, и мое сердце смягчается.

Бруно терпеливо ждет снаружи, и мы отправляемся на прогулку по набережной Императрицы. Холодное море покорно шелестит – никому-то оно не нужно в такую погоду. Нарядные старички гуляют под ручку. Дети с визгами вертятся на лошадках. И карусель-то у них малюсенькая, и горки словно игрушечные, то ли дело сейчас в Москве! Там рядом с моим домом – самые настоящие горки, крутые и ледяные! Эх, приехала бы сейчас ко мне подруга Колено, выпили бы мы с ней немного вермута, достали бы с антресолей санки и отправились на горки распугивать детей. Те бы, конечно, испугались двух нетрезвых теток, одна из которых (я) гипертрофированно большая, а другая (Колено) – гипертрофированно маленькая, и мы накатались бы в свое удовольствие, а потом вернулись бы, мокрые и краснощекие, домой и допили бы вермут, и забили бы косяк!

В Москве проживает девять или двенадцать миллионов человек. Причем никакой разницы нет, девять или двенадцать: три миллиона туда-сюда – роли не играет. В Москве движение, движуха (так говорит молодежь), движняк (так говорят наркоманы). Торопись, а то опоздаешь. Не успеешь занять место – кто-то другой его займет. Выпьет твою водку, захапает твой проект, заработает твои деньги, купит на них твою квартиру, съездит вместо тебя на Мальдивы, родит твоего ребенка, и в конце концов вместо тебя умрет, завладев твоим местом на Новоебеневском кладбище. А ты так и будешь стоять как столб, разинув рот, пока жизнь проходит мимо. Так я себя чувствовала в Москве. Невозможно было остановиться.

А что тут? Ходим – чинная парочка, гусь да гагарочка – взад-вперед по набережной, как купцы в пьесах Островского. Хоть набережная и названа в честь нашей российской императрицы Марии Александровны, но я тут чужая и никогда не буду своей – не говорю на их языке, не умею радоваться простым вещам: солнцу, морю, мороженому. Мне нужны достижения, скорость, успех – а тут все такое… вялое. На глаза мои наворачиваются слезы.

Бруно видит, что я какая-то не такая, и прерывает мою грусть-печаль важным вопросом: где будем обедать?

– Рано, – отвечаю я ему мрачно, вся в думах о Москве. Ну кто ходит обедать в час? Еще утренний кофе не допит.

Муж не спорит, но покупает себе кусок пиццы навынос. Пахнет восхитительно, и Бруно ее нахваливает, чавкает с аппетитом, а я смотрю ему в рот. Точнее, стараюсь не смотреть. Теперь я уже точно, железно, неостановимо хочу есть. Но гордость не позволяет в этом признаться. Для приличия надо выдержать паузу. Идем гулять дальше, и наконец я не выдерживаю – заявляю Бруно, что наконец-то проголодалась.

– Хочешь пиццу? – спрашивает он с непонятной мне надеждой. – Она была очень вкусная!

Я с порога отметаю это предложение. От пиццы толстеют, а я хочу нормальный обед.

Бруно в замешательстве. Мы, конечно, можем походить-поискать, но вообще-то он не знает ни одного бара или ресторана, в котором бы еще можно было пообедать. Обед уже закончился. Теперь уже я в замешательстве. Как это – «обед закончился»? Это же не советский санаторий-профилакторий, где все по часам! Мы в Европе или где? Бруно развенчивает мои иллюзии. В Италии можно пообедать в строго определенные часы. Скажем, с двенадцати до… ну, до полвторого. Максимум до двух. И то в районе двух половины блюд уже не будет, горячего уж точно не получишь. В полтретьего являться в ресторан уже неприлично. Повар и официанты сами садятся есть – нельзя же их отвлекать от пищеварительного процесса. Они и так, бедные, вынуждены обедать позже, чем все остальные их соотечественники.

И это хваленое средиземноморское питание!.. Якобы фантастически полезное для здоровья! Что в нем полезного, позвольте спросить? Завтрак, состоящий из булочки? Обед из бутерброда? Обильный поздний ужин, после которого дышать нельзя и снятся кошмары? И при этом я еще не видела здесь ни одного толстого человека! Гд е справедливость, спрашивается?

Все-таки соглашаюсь на пиццу и, дожевав, отправляюсь в парикмахерскую. Она расположена на главной площади Санремо, имени Христофора Колумба. Его так почитают в Испании и Америке, что я уже и забыла, что родился-то он в Генуе. Тепло и сыро. Мокрое синее небо, мокрые черные ветки. Народу, несмотря на будний день, очень много: мамаши с колясками, мужчины в галстуках, подростки на скейтбордах.

Я отвыкла от людей. Мне приятно, что тут такое столпотворение. Но сердце все равно щемит – местная зима так похожа на весну в Москве! Когда в первый раз за много месяцев идешь без шапки, сугробы стремительно оседают, сумерки включаются не в обеденный перерыв, а вечером, и впереди столько всего интересного, что дух захватывает. Не будет у меня больше весны в Москве. Возможно, никогда.

Все это я довольно сбивчиво пересказываю Бруно, который, как это ни удивительно, меня понимает.

В парикмахерской очень стильно. Все бело-серое: подсветки, драпировки, пол из гальки. Парикмахер Джампьеро – высокий импозантный мужчина, бритый налысо. Это мне тоже нравится – я не люблю парикмахеров с художественными патлами. Единственный недостаток парикмахерской – зеркала в полный рост. Я пришла улучшить голову, зачем мне показывают мои толстые колени, которые улучшению не подлежат?!

– Баданте? – интересуется Джампьеро, пока моет мне голову. Я уже привыкла к этому вопросу – каждый второй итальянец принимает меня за сиделку. Такой уж стереотип сложился в Италии: раз сиделки часто бывают украинками и молдаванками, следовательно, все русские приехали, чтобы ухаживать за больными. Железная логика!

Пока Джампьеро занимается моими волосами, я рассматриваю других посетительниц. Справа от меня – старушка, которой на вид лет двести. Зато колени у нее совсем не толстые, а скорее очень худые. Это видно, потому что юбка на старушке – короткая. Она вообще одета как положено, хоть сейчас в офис: строгий бордовый костюм и белая блузка с кружевным воротничком, на шее нитка жемчуга, и серьги в больших морщинистых ушах тоже жемчужные. Не то что я, в джинсах и старом свитере! Старушке делают укладку. Волос мало, под ними розовеет череп, однако они тщательно выкрашены в темно-каштановый цвет. Опять-таки – какой контраст со мной, которая пришла к парикмахеру, когда корни уже отросли на полголовы.

Сравнение с другой дамой тоже не радует: она невысокая, хрупкая, с трагически-большими глазищами, как у антилопы. Но вот в дверях появляется настоящее чудовище моего возраста. Коротенькие пухлые ножки в розовых сапожках и розовых же колготках, джинсовое пальто, а на голове – сосульки волос.

– У меня интервью через два часа! – говорит она громко. – Джампьеро, пожалуйста!

– Ох уж мне эти фестивальные люди! – бурчит парикмахер. – Неужели вчера нельзя было записаться?

– Мы только утром приехали, – оправдывается журналистка.

Это что же – тот самый фестиваль, о котором я грезила в детстве? Тото Кутуньо, Адриано Челентано, Пупо, Рикки Э Повери и несравненные, потрясающие Аль Бано и Ромина Пауэр?.. Здесь и сейчас?

– Да, тот самый. Пять дней национального позора, – говорит Джампьеро мне на ухо, чтобы журналистка не слышала.

Сидя с головой, обмазанной краской, я в очередной раз пытаюсь составить план на будущее: как нам победить бюрократию, телефон и Интернет. Как раз пригождается календарик, подаренный в канцелярском магазине. Только что-то катастрофически не сходится в моих списках и графиках. Сегодняшний день почему-то значится как воскресенье. А ведь по воскресеньям ни одна парикмахерская не работает, и по понедельникам тоже. Как же так получилось?

Эта проблема зудит у меня в голове всю дорогу, и даже комплименты, которые Бруно делает моей прическе, не помогают. Дома не выдерживаю и обращаюсь к нему за помощью.

После серии ироничных комментариев насчет того, что это я – эффективный менеджер, а вовсе не он, Бруно обращает мое внимание на поразительный факт: календарик с котятками, на который я ориентировалась, – трехлетней давности.

Я даже не знаю, как на это реагировать. Зачем продавец подарил мне этот календарик, ну зачем? – терзаюсь я. Вот она, загадочная итальянская душа в полной красе!

Назавтра мы в бар снова не идем, потому что вместо привычного горного пейзажа в окне – серая стена дождя и туман, который клубится с завихрениями, временами превращающимися во взбитые сливки, а то и в зефир. По улице течет река. Я не встаю, валяюсь в постели с книжкой. По крайней мере, мне тепло. Бруно возится с камином. Но у него ничего не получается – дрова отсырели и не горят, а сухие палочки для растопки мы купить забыли. Вдруг раздается страшный грохот. Я впрыгиваю в тапочки: что случилось? А то, что Бруно тащил по лестнице осушитель воздуха и у прибора оторвалась ручка. Так что Бруно остался с ручкой, а осушитель покатился вниз, теряя по дороге детали. Без него в нашем климате никак. Соль слипается в комки, белье не сохнет. Бруно его носит с этажа на этаж, смотря где более сыро. И вот – такая беда. На него страшно смотреть. На Бруно, а не на осушитель. Тот всего лишь немного треснул, из него повываливались винтики, и разбилась емкость для воды. А вот мой муж почернел лицом. Я кладу руку ему на плечо:

– Да не нервничай ты так. Ну осушитель, ну развалился. Иногда в жизни случается вот такое говно.

– Мне кажется, я в нем плаваю.

Мне очень обидно. Ведь у него есть я, такая прекрасная, как он может так говорить?

Вечером я моюсь в карликовой ванной. Пытаюсь согреться, расслабиться под горячей водой и ни о чем не думать. Это у меня почти получается – до тех пор, пока вода не становится прохладной, а потом и ледяной. Дрожа, я быстро смываю с волос шампунь, заворачиваюсь в полотенце, включаю фен. И в этот момент вырубается электричество, потому что я забыла выключить обогреватель. Пока Бруно ходит дергать рычажки на счетчике, я начинаю плакать. Когда он возвращается, я уже рыдаю. Я кричу, что страшно мерзну. Я не привыкла жить в таком холоде. Мой мозг заледенел, я больше не эффективный менеджер, а тупая крашеная блондинка. Да, я из России, да, у нас бывает холодно – прошлой зимой целую неделю было минус тридцать. Но дома-то всегда тепло! Батареи шпарят как ненормальные, даже форточку приходится открывать. И горячая вода в кране у нас не кончается. И ванны человеческого размера, в них можно лежать, а не сидеть, скрючившись. Я не умею так мыться! И где мой вид на жительство? А Интернет?

По моим представлениям, в этот момент мой муж должен меня обнять, утешить и приголубить. Но этого не происходит. Бруно кажется, что я во всех неприятностях обвиняю его. А я не обвиняю, я просто жалуюсь! Но он этого не понимает и начинает говорить глупости:

– Все потому, что кто-то оставил лишний свет! Вот горит лампочка! Неудивительно, что вырубилось электричество!

Я начинаю плакать еще горше. Дожили: меня ругают за невыключенную лампочку! Нет, он хуже, чем бабушка!

– Тогда уезжай обратно в Москву, раз там так хорошо! – кричит Бруно, и в этот момент у него делается такое жалкое, убитое лицо, что мне становится смешно. Но потом, когда мы уже в постели, меня опять сокрушают рыдания. Что я наделала? Зачем я здесь? Что же будет дальше?

Бруно тихонько гладит меня по спине, но я к нему не поворачиваюсь.

Четыре итальянских слова, которые каждый культурный человек уже знает

Спагетти. Просто макароны, длинные и тонкие. Самый известный кадр итальянского кинематографа – актер Альберто Сорди, пожирающий спагетти в фильме «Американец в Риме». Варианты: спагеттини (потоньше), спагеттони (потолще), биголи (толстые макаронины из цельнозерновой муки), алла китарра («гитарные струны» – в диаметре квадратные, а не круглые), лингуине (плоские макаронины), тальолини (потоньше, чем спагетти, обычно делаются не на фабрике, а вручную). До Первой мировой войны 2/3 итальянских макарон делались из российской муки, а сейчас зерно закупают в США и Канаде.

Пицца. Неаполитанская – на толстом упругом тесте, римская – на тонком и хрустящем. Самый распространенный и дешевый вариант – «Маргарита» (по-итальянски звучит как Маргерита): помидоры, моцарелла и базилик, что в сумме дает красно-бело-зеленый итальянский флаг. В Лигурии пиццей или генуэзской пиццей часто называют сарденару – лепешку из дрожжевого теста, намазанную томатной пастой, с редкими вкраплениями оливок и анчоусов.

Путана. Само слово путтана (с двумя «т») можно встретить гораздо чаще, чем итальянскую проститутку: их вытеснили восточноевропейские дамы легкого поведения. Ученые считают, что решающим фактором послужил обеденный перерыв: у итальянок он длится три часа (против сокращения категорически возражал профсоюз), тогда как иностранки вполне довольствуются одним. Чаще всего это слово употребляется в ругательствах, например порка путтана (дословно – «свинячья проститутка»). В Риме еще говорят путтана тройя – никакого отношения к Трое, тройя – тоже «проститутка», то есть получается что-то вроде «проститутка проститутская». Соус для спагетти по-проститутски (алла путтанеска) готовится из помидоров, каперсов, оливок и чеснока.

Мадонна. Тоже не слово, а сплошные ругательства. Путтана мадонна («Дева Мария – проститутка»), порка мадонна («свинячья Дева Мария»), вакка мадонна («коровья Богоматерь»). Благочестивые итальянцы употребляют эвфемизм: порка мадоска – гибрид мадонны и матроски, то есть нашей отечественной матрешки.

Глава четвертая

Март. Итальянские страсти

На следующий день мы друг с другом практически не разговариваем. Наш брак распался, говорю я себе. Поиграли – и хватит. Я не могу жить с этим черствым человеком в этой ледяной избушке. Уеду обратно в Москву и буду там наслаждаться теплом. А он пусть тут как хочет.

Свои последние дни в Триальде я начинаю с того, что жарю яичницу на сале. Конечно, сало тут не совсем такое, какого требуют мои хохляцкие корни, – не с чесночком, а с розмарином. Но ничего. Я режу его кубиками, жду, когда оно прошкворчится, после чего разбиваю туда три роскошных деревенских яйца с оранжевыми желтками. Тут как раз появляется Бруно, и глаза у него лезут на лоб:

– Я это есть не буду!

– Тебе никто и не предлагает, – отвечаю я холодно, – это мой завтрак.

Бруно глядит на меня недоверчиво, но понимает, что сейчас не лучший момент для лекции о вреде холестерина.

На этом наша утренняя коммуникация заканчивается.

Немедленно после завтрака я начинаю готовить себе обед. Сначала борщ – как положено, на свиной косточке, которая по такому случаю выпрыгнула на меня из морозильника, только свеклу кладу уже вареную – почему-то в Италии сырую свеклу нигде не продают. На второе я сооружаю котлеты, а на гарнир к ним – чтобы окончательно продемонстрировать всему миру силу русского духа – варю макароны.

Нормальный обед, который я так ненавидела в детстве – первое, второе и третье, – готов у меня к двум часам. Бруно уже съел свой полуденный бутерброд. Но запах борща – кто перед ним может устоять? Только робот. В тот момент, когда я усаживаюсь за стол перед дымящейся тарелкой, он спускается вниз. В руках у него – бутылка водки. Видя мое удивление, он достает из кармана книжечку русских пословиц, которую я ему подарила, и с акцентом читает:

– Тот глуп, кто не пьет под суп!

Мы выпиваем по рюмашке. Борщ божественный. Спагетти в качестве гарнира у Бруно, как и ожидалось, энтузиазма не вызывают, но он с удовольствием запивает их компотом.

Будем считать, что примирение состоялось. Надолго или нет – не знаю, но глупо было бы отрицать, что в такие моменты нам очень хорошо вместе.

Раз мы не разводимся и Бруно вовсе не хочет, чтобы я ехала в Москву, я с новыми силами усаживаюсь за итальянский. Он мне еще пригодится. Сегодняшний урок посвящен лексике, обозначающей части тела. На днях я опростоволосилась в баре, когда Лоренцо спросил меня, как себя ведет наша крыша, которую он чинил в прошлом году. А я ответила – спасибо, наша сиська не течет. Всего-то разница в одну букву, тетто и тетта, но все хохотали как ненормальные. Кроме безударных гласных, у меня еще сложности с двойными согласными. Национальный гимн Италии, который называется по фамилии создателя – инно ди Мамели — я произношу так, как будто бы он воспевает молочные железы – маммелли. Бруно говорит, что я часто делаю ошибки на эту тему, потому что декольте у меня размером примерно с Сибирь.

Слово, соответствующее нашему самому неприличному, – каццо – тут употребляется очень часто: ке каццо?! – «какого хуя?!». Оно звучит вовсе не так грязно и противно, как русское. Правда, Бруно предупреждает меня, что по отношению к пожилым женщинам, и особенно в разговоре со свекровью, каццо лучше не употреблять, а вместо него использовать каволо – «капуста», то есть «Что за капусту, мамма, вы тут наготовили?!». Мой папа часто говорит «елки-палки», но я раньше не задумывалась, что это тоже эвфемизм, заменяющий совсем другое слово.

Но самое распространенное итальянское ругательство – палле, то есть «шары». На каждом шагу можно услышать ке палле — «Что за шары!» – про что-то очень скучное и унылое, например про очередь к какому-нибудь чиновничьему окошку. Я долго не понимала, что за шары имеются в виду, пока Бруно мне не объяснил.

А вот женская анатомия используется не для ругательств, а для обозначения чего-то очень крутого. И звучит это слово очень похоже на русское «фига». По такому случаю я рассказываю Бруно неприличное стихотворение Пушкина «Царь Никита и сорок его дочерей», сюжет которого вертится вокруг этой самой детали женского организма. Когда гонец везет сорок соблазнительных штуковин царю, происходит драматический эпизод:

Но лишь отпер он ларец,

Птички – порх и улетели,

И кругом на сучьях сели,

И хвостами завертели.

Теперь-то мне ясно, на сучья какого дерева сели эти так называемые птички! Естественно, на смоковницу – фиговое дерево.

Бруно моих восторгов по поводу лингвистически-ботанического открытия не разделяет: его мысли заняты другим. Он встретил Карлоса и Джулию и узнал пугающую новость: они решили открыть в Триальде ресторан.

Что же в этом такого? Наоборот, прекрасно – не надо будет ездить в Вердеджу каждый раз, как будет лень готовить.

Нет, я не поняла: они собираются открыть БРИТАНСКИЙ ресторан. В котором будут подавать йоркширский пудинг, копченую скумбрию, овсянку, треску с жареной картошкой, сэндвичи с ростбифом и все в таком духе. Джулия убеждена, что этот ресторан будет пользоваться большой популярностью, потому что в нем будут готовиться блюда из печени и почек, которые «Марио и сыновья» по непонятной причине не подают.

Это неизбежно приведет к тому, что рейтинг Джулии и Карлоса, и так невысокий, совсем упадет. Их тут не любят – главным образом потому, что не понимают. Вроде бы люди при деньгах, но не умеют правильно этими деньгами распорядиться! Нет бы купить землю, завести кроликов… Или вот ресторан открыть – прекрасная идея, но только он должен быть итальянским, а повар – местным. А они собираются его выписывать из Англии – виданное ли дело! Ну и вообще – уж слишком они какие-то не такие. Вино пьют с утра, а кофе – на ночь…

Будущие рестораторы свой гениальный план пока держат в тайне, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не украл идею. Но без Бруно им не справиться, кто-то же должен будет решать бюрократические проблемы.

– А ты что?

Бруно пока что не сказал ни «да», ни «нет», а только объяснил загадку, которую Джулия с Карлосом никак не могли решить: почему ни в одном ресторане нашей долины не подают блюд из требухи, печени и почек?

Мне этот вопрос никогда в голову не приходил, но теперь тоже очень интересно: почему же?

Бруно смотрит на меня с недоверием. Как можно не понимать таких простых вещей – я, наверное, прикидываюсь?! Но потом все-таки объясняет: потому что субпродукты можно есть только очень свежими, парными. Мясник в Вердедже делает свое дело раз в неделю, по вторникам. А по вторникам у всех ресторанов в нашей долине выходной, вот и все. Если мне хочется, то во вторник можно поехать в Вердеджу и купить у мясника печенку.

Ну уж нет, ни за что! Я, конечно, мясоед, но предпочитаю мясо из супермаркета – упакованное в белый пластик, оно не вызывает у меня никаких ассоциаций с хрюкающими или мычащими зверями. А на витрине у местного мясника всегда лежат ободранные кроличьи тушки с пушистыми меховыми лапками, ушками и хвостиками. Вместо глаз у них вставлены оливки, а из задниц торчат веточки розмарина. Жуткое зрелище, лишающее меня аппетита!

Вечером мы идем к Джулии и Карлосу обсуждать деловые вопросы. Но по дороге делаем крюк, потому что Бруно хочет мне показать огромный полуразрушенный дом на самом верху Триальды. Конечно, отсюда открывается обалденный вид на красные крыши. Даже самая маковка церкви оказывается под нами, и только теперь видно, какая она красивая – вся в затейливых узорах из цветной черепицы. Но Бруно привел меня не из-за вида, а чтобы рассказать еще одну историю. В пятнадцатом веке это был действительно роскошный дворец-палаццо, принадлежавший тосканскому семейству Каппони. Из Тосканы в Лигурию они бежали потому, что поссорились с Медичи. «Бежали» – не совсем точное слово, поскольку они сюда переехали со всем скарбом, включая мрамор.

– Каррерский? – Я пользуюсь случаем проявить собственную осведомленность.

– Каррера – модный дизайнер, а мрамор – каррарский, – поправляет меня Бруно.

Я пытаюсь вообразить армию осликов, которые волокут бело-розовые глыбы мрамора к нам сюда в горы, но Бруно уже рассказывает дальше: палаццо Каппони оказалось единственным зданием во всей округе, отделанным мрамором. Во время войны в него попала бомба, мрамор растащили, здание медленно разрушалось, но лет десять назад в комуне родился план: отреставрировать дворец при помощи Евросоюза, после чего открыть в нем какой-нибудь международный гуманитарный проект, например детскую школу искусств. Как ни странно, Евросоюз этой идеей увлекся и даже выделил на реставрацию дворца один миллион евро. И теперь осталось только решить вопрос, кто этот миллион приберет к рукам. Конкурентов два: исландский актер Балдузар Хьялмтиссон, у которого есть связи, репутация и деньги, и Карлос, у которого ничего этого нет, как нет и ста тысяч евро, которые требуется вложить дополнительно. Может быть, они есть у Джулии. Так или иначе, но Бруно подозревает, что наш сегодняшний визит будет целиком и полностью посвящен обсуждению этих столь же фантастических, сколь и скучных проектов – ресторана и дворца. Конечно, Джулия и Карлос хотели бы заполучить оба, но, возможно, нужно выбрать что-то одно.

Но Бруно ошибся: в этот вечер о делах мы вообще не разговариваем. Уже на подходе к дому Джулии и Карлоса слышатся неприятные громкие крики, резко диссонирующие с вечерним умиротворением, разлитым по Триальде. На третьем этаже открывается окно, и из него в нашу сторону летит залитый кровью ботинок. За ним – кошка, тоже вся в крови. Со страшными воплями она уносится прочь. Бруно, с видом опытного сыщика, обнюхивает ботинок. Вердикт: это не кровь. Это краска.

Бруно берет ботинок двумя пальцами. Дверь не заперта, и мы тихо поднимаемся наверх. В гостиной Карлос, не обращая на нас никакого внимания, пакует чемодан. Одет он, мягко говоря, странно: в черный блестящий халат с капюшоном. На следующем этаже – мастерская Джулии. Она – глаза красные, волосы всклокоченные – вырывает у Бруно из рук ботинок и прилаживает его на свою мусорную скульптуру. Бруно бережно трогает Джулию за руку, и та немедленно падает к нему в объятия и начинает рыдать. Я не ревную, хотя Джулия очень привлекательная женщина. Снизу слышится звонкий голос Карлоса: «Жадная дура! Тупая корова!» – после чего хлопает дверь.

Джулия в перерывах между рыданиями излагает суть дела. Да, как Бруно и предполагал, Карлос просил у нее сто тысяч, необходимых для борьбы за палаццо Каппони. Ей эта затея кажется малоперспективной. Шут его знает, какие аргументы выдвинет исландский актер и что решит Евросоюз. А сто тысяч – не лишние. Потому что ресторан – это куда более реальная и прибыльная перспектива! Недавно выяснилось, что самый красивый дом на главной площади – тот самый, с огрызками древнеримских колонн, – принадлежит Антониетте, и старая ведьма мечтает его поскорее продать. Лучшего места для британского ресторана не найти!

Сегодня Джулия как раз собиралась объявить Карлосу о своем решении и была в полной уверенности, что он к этому решению отнесется с пониманием. Потому что он вообще-то уже должен ей около двадцати тысяч за неудачный ремонт: Карлос неправильно установил систему отопления, и в результате половину дома пришлось закрыть, изолировав от жилой части, чтобы не топить впустую. До сегодняшнего дня Джулия считала, что дело именно так и обстоит. А сегодня, когда она пошла в комуне ругаться насчет завышенных счетов на электричество, Артуро раскрыл ей глаза: другая половина ее дома вполне себе жилая и отапливаемая. Джулия собственноручно взломала дверь, за которой обнаружила Карлоса in flagranti, то есть на месте преступления – в костюме Гарри Поттера, с двумя девками, одетыми как Гермиона и Луна Лавгуд! (Ах вот что за халат был на Карлосе!) И этот мерзавец еще пытался оправдываться – дескать, собирается снимать кино, потому что исландского актера можно победить только на его территории!

И самое главное: когда Джулия позвонила Антониетте, чтобы немедленно купить у нее этот дом, тем самым утерев Карлосу нос, та вдруг напрочь забыла, о чем идет речь! Дескать, нет у нее никакого дома на главной площади и ничего-то она Джулии не предлагала.

– Ей восемьдесят девять лет, – напоминает Бруно. – Лучше о серьезных вещах разговаривать с барменом.

На следующий день, когда мы собираемся в бар (хотя ни о чем серьезном с барменом разговаривать не планируем), Бруно сердится, потому что я слишком долго крашусь.

– Мы ведь не на бал у королевы идем! – говорит он в пространство. – Я пошел, буду ждать тебя там.

Как он не понимает, что мне не хватает всех этих ритуалов, которые когда-то меня так тяготили. Косметика и украшения остались, но мне совершенно некуда их носить! Поэтому я завела привычку наряжаться для бара, для походов в сельпо, и даже перед тем, как вынести мусор, тщательно крашу глаза.

…А Бруно-то без меня не скучает! Рядом с ним сидит миниатюрная девушка с красным усталым лицом. Несмотря на ранний час, перед ней бутылка пива. Эге, а вот и первый алкоголик, до сих пор я их в Италии не встречала. Но, откровенно говоря, больше всего меня занимает кролик шоколадного цвета, который свернулся в клубок у нее на коленях и стрижет ушами. Нос у него розовый и ходит ходуном во все стороны. Я еще никогда не видела таких чудесных кроликов! Я с восторгом глажу его шелковую спинку и не сразу врубаюсь в тему беседы Бруно и Мариэллы. Мелькают имена: Овидий, Катулл, Лукреций. Нет, при всем моем высшем образовании тему древнеримской поэзии я поддержать никак не могу. Но Мариэлла уже торопится. Она работает посудомойкой в ресторане «Марио и сыновья», ей пора на вахту.

Пока я пью капучино, мое воображение рисует трагическую судьбу спившейся интеллектуалки. Наверное, она была вундеркиндом, в пятнадцать лет поступила в университет, в двадцать пять, защитив диссертацию, сама начала преподавать – может быть, даже в самом-самом старом университете мира, который находится в Болонье. А что дальше? Наверное, несчастная любовь, он ее бросил, и… нет, ну в самом деле, а почему еще такая образованная особа может работать в деревне посудомойкой?

– Богатая у тебя фантазия, – с уважением говорит Бруно, когда я ему излагаю эту версию. К действительности она никакого отношения не имеет. Ни на каких кафедрах Мариэлла не блистала, она сама из Триальды, здесь и училась, а когда школу закрыли и всех учеников перевели в Санремо, не захотела каждый день ездить вниз и вверх.

А как же Катулл, Вергилий, Гораций?

Бруно ничего странного не видит. В самом деле, что мешает посудомойке в свободное время читать то, что ей заблагорассудится?

Но я никак не могу успокоиться. Куда смотрели родители Мариэллы? Почему они не отправили ее учиться в университет? Пусть не в Болонский, а в ближайший – в Геную?

– Какой университет, если она даже школу не закончила? – недоумевает Бруно. – Да если бы даже и закончила, откуда деньги на университет?

А я-то думала, что в Италии образование бесплатное! Тоже мне, Европа…

– Конечно, бесплатное! Но ведь студенту надо на что-то жить, комнату снимать, покупать книжки, тетрадки. У родителей Мариэллы таких денег не было. Да и вообще – так ли уж много проку в этом образовании? Тебе надо познакомиться наконец с Лореданой – хозяйкой гостиницы. Может, будете дружить. Она твоего возраста, хорошо говорит по-английски, очень начитанная, закончила университет, получила MBA, стажировалась в Швей царии и ЮАР, а толку-то?

– Постой, но почему тогда ты считаешься единственным переводчиком? Все идут к тебе, а почему не к ней?

– Вот то-то и оно! Лоредана страшно занята. В одиночку управляет единственной гостиницей. Встает в пять, когда приезжают машины с провизией, – постояльцев же надо чем-то кормить. Ложится в час, когда все дела закончит. И так каждый день, без выходных и праздников.

– И зачем это все? Что, есть результаты?

– Еще какие. Другие гостиницы позакрывались, потому что Лоредана держит низкие цены, у нее чисто и отопление работает нормально. В результате местные терпеть ее не могут – новых рабочих мест она не создала, а, наоборот, уничтожила старые, – в гостинице ведь она все делает сама, плюс родители. Мама убирает комнаты, готовит завтраки и ужины, а папа днем на подхвате – где что починить или отвезти, а вечером барменствует. А раньше трудилось как минимум пятнадцать человек, барменш было две – Луиджина и Антониетта, с тех самых пор-то они и не разговаривают, а ведь прошло уже полвека…

Так что теперь в Триальде ситуация с работой совсем плачевная. Десять мест в сумасшедшем доме и два на кассе этнографического музея (в котором я почему-то до сих пор так и не побывала). И все эти государственные ставки поделены на четыре, а то и на восемь частей – так каждый получает совсем крошечную кучку денег и не умирает с голоду.

– А как же Артуро из комуне? Ты же говорил, что он еще и полицейский, и банкир?

– Э! – говорит Бруно. – У него образование, это совсем другое дело.

– Стало быть, есть толк и в образовании!

– Да, – признает Бруно, – работу с ним найти легче. Но ведь и работать приходится больше! А кто же этого хочет?..

Вот уж действительно.

– Знаешь притчу про профессора, камни и песок?

Конечно, знаю – это была любимая байка моего американского начальника. Сначала профессор набивает банку камнями – вроде бы она полная, но все же в нее еще помещается несколько камушков поменьше. И опять она полная, но профессору еще удается всыпать в нее изрядное количество песка. А потом он говорит студентам, что именно так надо поступать со временем – дескать, сначала надо делать большие и серьезные дела, потом не такие важные, ну и в конце дня заниматься всякими мелочами.

– Вот-вот, – говорит Бруно. – А знаешь, как ту же историю рассказывают в Италии? В конце концов профессор выливает в банку две чашки кофе и говорит: «Без разницы, какие там у вас запланированы дела – важные или не очень. Всегда найдется время на то, чтобы выпить с другом кофе!»

Посетители бара обсуждают Карлоса и Джулию. Если бы мы не были такими деликатными, то и сами могли бы много чего порассказать. Причем это была бы чистая правда, а не вымышленные подробности, о которых с видом знатока вещает Лоренцо:

– И тут она обрушила ему на голову кастрюлю с английским супом, а Карлос долго облизывался!

По непонятной причине итальянцы «английским супом» называют очень сладкий ванильный крем с цукатами, а англичане и не подозревают о том, что такой существует.

Однако другая деталь мне кажется настолько нелепой, что даже уже не смешно: Карлос угнал у Джулии трактор. Собственно говоря, никто и не смеется. Трактор!.. У этой шикарной дамы с длинными фиолетовыми ногтями! И зачем же он ей понадобился? Неужели она возделывала картофельные поля?

– Ты что, никогда не видела трактор? – изумляется Бруно. – При чем тут поля?

Оскорбительный вопрос: я миллион раз видела трактора на бескрайних российских просторах. Самый маленький из них имел колеса диаметром с Бруно.

Ну что ж, идем смотреть на местную разновидность трактора, у Лоренцо такой есть. Больше всего он похож на детскую коляску, только без колес, на гусеничном ходу. И вместо ребенка – какие-нибудь кирпичи, или цемент, или холодильник. Даже груженый, он медленно ползет вверх, а за ним идет человек и поворачивает его в случае необходимости. В горах такой трактор – незаменимая вещь!

– Как, по-твоему, я дотащил до нашего дома шкафы, столы и прочую мебель? Не руками же. Занимал трактор у Лоренцо.

После обеда я отправляюсь на прогулку – на сей раз к речушке, которая протекает в самом низу нашей долины. Но сначала я довольно долго иду по совершенно ровной тропе, от чего уже успела отвыкнуть. Ах, какое это наслаждение – просто идти, не задыхаясь и не спотыкаясь! Деревья уже начинают зеленеть. Сквозь ветки просачиваются пятна солнца. Под ногами – ковер из мха, листьев и папоротников. Передо мной вырастает огромный сказочный пень. Наверное, в нем живут гномы, довольно злобные существа в красных колпачках, они шныряют туда-сюда с мешками, полными драгоценных камней, пасут стада жирных мышей или обменивают у белок орехи на золото. Может быть, это вход в их подземный город, который освещается искусственным золотым солнцем, а вдоль улиц расставлено множество маленьких изящных механизмов – фонтанчики, движущиеся статуи, часы, которые каждые пятнадцать минут играют особую мелодию.

Однако в реальности звуки вовсе не похожи на бой гномьих часов: за поворотом пасется стадо. Овцы жуют первую травку медленно и меланхолично, а козы, наоборот, очень ловко и весело прыгают по склону и даже забираются на деревья. Некоторые козы – наверное, это козлы – имеют угрожающий вид: из головы у них торчат мощнейшие рога, завитые кверху спиралью. У других рога гнутые, а у третьих – плоские с острыми кончиками. Мое присутствие их совершенно не интересует, а вот начальник-овчарка уже начал тихо, но грозно рычать.

Наконец прямая тропа заканчивается, и я сворачиваю вниз. Стежка-дорожка становится такой крутой и осыпающейся, что идти по ней страшно. Я просто сажусь на нее и ползу, как краб, цепляясь за ветки и корни деревьев. Уже слышен шум, и вот появляется водопад: белый, плотный, пенно-кружевной. Он падает в прозрачное озерцо, а уж из него речка бежит дальше, огибая валуны, похожие на гальку неправильного размера.

На одном из валунов сидит удивительное существо. Не гном, а наоборот – великан. Женщина. Бело-розовая. Абсолютно голая и очень, очень большая.

Подальше я вижу мужчину, тоже голого. И еще! Они переговариваются на непонятном языке и смотрят куда-то вверх. Оттуда прямо на нас летит человек, раскинувший руки крестом. Душа моя уходит в пятки. За несколько секунд я успеваю подумать всего две мысли. Одну: тут наверняка собрались последователи какого-то кровавого культа. И вторую: если летящий упадет на меня, то я превращусь в котлету и они меня, наверное, съедят.

Но человек уже летит вверх. А потом опять вниз. И снова вверх, и я наконец понимаю, что это всего лишь банджи, тарзанка. Если приглядеться, то видно, что канат привязан к нашему гигантскому бессмысленному мосту, который находится так высоко, что кажется тонюсенькой полоской.

Но мне некогда приглядываться: я мчусь вверх, по камням и корням, со страшной скоростью. Мне отчего-то совсем не хочется вступать в переговоры с великанами и выяснять, что у них случилось с одеждой. Навстречу мне ползет четырехколесный мотоцикл, на котором восседает еще один великан, голубоглазый блондин безумной красоты. К сожалению, он гол только до половины. Одной рукой он правит мотоциклом, в другой держит бутылку пива. К заднему сиденью приторочено еще два побрякивающих ящика…

– Что ж ты не познакомилась с ним? – укоряет меня Бруно, когда я, отдышавшись и напившись воды, пересказываю ему свои приключения. – Это же и был исландский актер Балдузар Хьялмтиссон собственной персоной! А голые люди – его друзья. Ну, знаешь, как там бывает у богемы: любовники, любовницы, жены, дети. Свободные нравы. Несколько лет назад местный священник обратился к нему с настоятельным требованием: в голом виде по Триальде не расхаживать! Балдузар обиделся и купил себе еще один дом, внизу у реки, – там нудизм никому не мешает, потому что местные туда не забредают.

Засыпаю я в этот вечер с мечтой о съемках в кино и с мыслью, что от нас до Канн, где проходит кинофестиваль, всего каких-то два часа езды.

Самые странные итальянские святые, о которых каждому культурному человеку знать совершенно необязательно

Святая Лючия. Все слышали неаполитанскую песенку, которую пели и Робертино Лоретти, и Энрико Карузо, и кто только ее не пел! Только в песенке речь идет не о самой святой, а о деревушке в Кампании, названной ее именем. Сама Лючия родилась на Сицилии, отказалась выйти замуж за жениха, выбранного матерью, а тот не будь дураком да и сдал ее властям как христианку. В качестве наказания ей выкололи глаза, и поэтому Святую Лючию изображают с двумя парами глаз: одни где положено, другие она держит перед собой на подносе. Неудивительно, что ее считают покровительницей слепых!

Святая Агата. Как и Лючия, появляется с подносом, на котором лежат ее груди. Нетрудно догадаться, что ей их отрезали. Этому предшествовала любовь, которой к ней воспылал влиятельный судья Квинтиан. Агата его отвергла, и судья в отместку отправил ее в бордель. Девица провела в нем месяц, но к ней никто так и не притронулся – потому что она непрерывно молилась (а может быть, она просто никому и не нравилась?). Квинтиан был очень раздосадован таким поворотом событий и подверг ее разнообразным пыткам, в том числе и отсечению грудей. Поэтому Святая Агата считается покровительницей кормилиц, больных раком груди и почему-то извержений вулкана Этна (может быть, потому что любой вулкан отдаленно похож на сиську?).

По логике вещей, следующий святой должен держать на подносе свои яйца, но нет. Доминик Савио вообще никаких мучений и лишений за свою короткую (14 лет) жизнь не претерпел. Фактически его канонизировали за то, что он очень хорошо себя вел: помогал маме по хозяйству, много без напоминаний молился, а в день своего первого причастия, когда ему было семь лет, записал себе в тетрадочку назидательные мысли (вроде «Лучше смерть, чем грех») и часто их перечитывал. Однажды он прослушал проповедь на тему «Как стать святым» и решил стать им! Ради этого он совершал маленькие подвиги: клал в кровать камни, питался хлебом и водой, а увидев, как его одноклассники с увлечением разглядывают порнографический журнал, порвал его в клочья.

Падре Пио. По непонятной причине этого католического священника очень любят женщины. В спальне моей свекрови, вместе с многочисленными физиономиями родственников, есть и его фотопортрет. А чем он прославился? Тем, что на его руках появились кровоточащие раны – точь-в-точь как у Иисуса Христа, но у того хотя бы понятно почему: его прибили гвоздями к кресту. А у Падре Пио они образовались сами по себе и не заживали лет пятьдесят. Злые языки утверждали, что он их растравлял карболкой, а чтобы не чувствовался отвратительный запах, поливал одеколоном. И даже предъявили публике аптекаршу, которая тайно поставляла карболку святому. Но это свидетельство Ватикан не убедило.

Глава пятая

Апрель. Деликатный желудок

Я просыпаюсь от тихого шороха. Шлепаю рукой по соседней подушке – никого. Нет колючей головы, которую я однажды во сне назвала «волосатым грейпфрутом», а Бруно так смеялся, что больше спать не мог. Но сейчас он не спит по другой причине: от голода. Он ушел на кухню.

Ну почему?! Этот маленький мускулистый человек без грамма лишнего жира практически все время ест. Проснувшись, первым делом съедает «полезный» завтрак – яблоко и йогурт. Этого хватает ненадолго, и когда мы идем в бар, он уже не думает о здоровом образе жизни и вместе с кофе ест что-нибудь более существенное: пару круассанов или булочку с ванильным кремом.

Но этого тоже хватает не очень надолго, поэтому к половине первого Бруно уже не прочь пообедать. Если на меня снисходит вдохновение и я готовлю полный обед в советском стиле, то он радостно сметает и первое, и второе, и третье. Если я ленюсь – ничего страшного: Бруно на итальянский манер сооружает себе гигантский бутерброд с ветчиной и сыром. Часа через полтора после обеда он варит себе кофе и с ним сгрызает пару шоколадных печеньиц. К пяти вечера он уже снова умирает с голоду и кусочничает: сыр, крекеры, сушеный инжир или курага. Ужин, как и положено в Италии, – главная трапеза. Обычно я готовлю что-нибудь мясное. А Бруно варит макароны. От пасты он никогда не устает.

Что особенно обидно, он ест и по ночам. Часа в три ночи просыпается от голода и крадется в кухню, как сейчас. Мне становится очень горько. Почему же он такой худой, а я такая толстая?! Ведь я ем раза в два меньше!

От этих печальных мыслей сон у меня совсем проходит. Я поднимаюсь с постели и бреду в сад. Вот уже две недели, как мы не топим камин. Пришла весна. В саду, конечно, свежо, но все равно прекрасно. Горы, небо, звезды и я. Удивительная гармония, настраивающая на философский лад.

…Я всегда была действующим лицом. Решала вопросы. Это называлось «активная жизненная позиция». А потом батарейки кончились, и меня выключили. Теперь моя жизненная позиция заключается в том, чтобы ничему не препятствовать. Жизнь идет и без моего вмешательства. Кто-то умирает, кто-то рождается, в сумасшедший дом поступают сумасшедшие. Да, у меня до сих пор нет вида на жительство, Интернета и работы, но так ли уж мне все это нужно? Ведь все самое важное – свежий воздух, любовь, еда – у меня есть.

Появляется Бруно, в руках у него теплая кофта – для меня. Какой же он удивительно чуткий человек! Некоторое время мы стоим обнявшись, потом возвращаемся обратно в постель, и мысли о еде накрывают меня снова, потому что я спрашиваю, что же Бруно ел. Две черносливины, сыр проволоне, два песочных печенья, кусочек персика, квадрат шоколадки… Вот почему он может так питаться, а я не могу?! Где, спрашивается, справедливость? Да и не только Бруно. Например, Антониетта в свои 89 стройная как лань, несмотря на то что питается исключительно макаронами и пирогами собственной выпечки. А еще она каждое утро выпивает стаканчик красного, и это никого не смущает, а наоборот: в Италии считается, что старикам и детям полезно пить вино – оно укрепляет силы и очищает кровь. Когда Бруно был маленький, он плакал и просил маму налить ему молочка, а его заставляли пить вино – конечно разведенное водой, но все равно. И кофе Антониетта пьет «скорректированный», с граппой! А я, даром что моложе ее в два раза, один раз попробовала такой и чуть не умерла: сердце колотилось как ненормальное, а в голове произошло разжижение мозгов.

Кажется, хваленое средиземноморское питание мне совершенно не подходит. Как только я пытаюсь подстроиться под Бруно – есть хлеб, риc, макароны, рогалики за каждым приемом пищи – у меня начинает болеть живот. Ну не так вот, чтобы к врачу бежать, а где-то что-то давит, где-то что-то ноет, а также пучит и булькает. Я ненавижу прислушиваться к собственному животу! Мне нравится, когда он переваривает еду тихо.

Но вот вопрос. Ведь, как ни крути, а в Москве я питалась гораздо хуже! Почему же я на ура переваривала весь этот пищевой мусор – холестериновые яйца, безвкусные пестицидные овощи, жирный творог со сметаной и сахаром, мертвых животных, напичканных гормонами и неизвестно сколько пролежавших в морозильнике? А здесь все такое полезное… тьфу.

Еда в Италии – качественная, тут сомнений нет. Причем даже на заправке – уж казалось бы, что там может быть хорошего?! А вот на днях ела там вкуснейшего, явно свежевыловленного осьминога в томатном соусе. И в супермаркете продукты ничем не хуже рыночных, только дешевле, – помидоры сладкие, перец хрустящий, мясо еще утром печально мычало. Я, как ни старалась, так и не смогла почувствовать разницу между оливковым маслом из магазина деликатесов, за десять евро, и обычным за три! По-моему, и то и другое очень душистое.

На следующее утро тему еды продолжает Луиджина. В какое бы время мы ни вышли из дома, обязательно ее встречаем. Но Бруно умудряется быстро (хотя и очень вежливо) разделаться со светской беседой, а я всегда застреваю надолго. Вот сейчас как раз такой случай – Бруно в последнюю минуту решил побриться, и я выхожу без него.

– Когда у нас в Триальде узнали, что Бруно решил жениться, – заводит эпическую песнь Луиджина, – то сначала все подумали, что он женился на хорошей итальянской девушке, которую ему мама подобрала. Бывают же такие сыновья, которые слушаются маму, а?!

Вот и что я, спрашивается, должна на это ответить?! «Да, синьора, как жаль, что мой муж женился на мне, а не на итальянке!»?

Нет, я молчу, но, как мне кажется, молчу очень выразительно. Однако Луиджине мое одобрение совершенно не требуется, она продолжает:

– …не то что мой оболтус (дисграциато диспеттозо), который совсем маму не слушается, я вот сегодня утром велела ему надеть свитер! А он не хочет. Говорит, жарко. Родная мать велит ему надеть свитер – а он не слушается. И ведь пятьдесят лет ему, не мальчик! Так вот и я тоже сначала подумала: какой молодец этот Бруно, мама ему нашла хорошую итальянскую невесту, и он – раз! – и женился! Молодец!

Видно, что Луиджине очень нравится эта картина: послушный сын женится на хорошей итальянской девушке согласно маминой рекомендации. Она повторяет все то же самое еще несколько раз, но наконец выруливает из замкнутого круга. До нее доходит, что хорошей итальянской девушкой я никак не являюсь, и она спохватывается:

– …кто же это был-то, кажется, американка пустила слух, что Бруно женится вовсе не на итальянке, а на иностранке.

– Ну почему слух, – встреваю я, – ведь это чистая правда.

– Да, – неохотно признает Луиджина, – это правда. Конечно, мы подумали, что он женился на англичанке! Что же еще мы могли подумать – ведь он же жил в Англии, значит, и женился на англичанке! На ком же ты еще мог жениться, раз уж не послушался маму?

Эта тема тоже перетирается на все лады. На горизонте появляется Бруно и, мгновенно оценив обстановку, убыстряет шаг. Он мой герой, он идет меня спасать!

– Но потом, – Луиджина заговорщицки понижает голос, – прошел еще более странный слух, и я даже уж не знаю, кто его и пустить-то мог! Не иначе как эта бессовестная Антониетта, кто ж еще-то! Будто бы Бруно женился на негре. То есть это мы решили, что на негре, потому что кто-то сказал, что жена Бруно – не европейка, а из очень далекой страны. Мы решили, что ты негра из Бразилии!..

Внутри меня растет огромный пузырь. Он состоит из голода, желчи и хохота. Я сейчас взорвусь, но вот он, Бруно:

– Россия, откуда происходит моя жена, тоже довольно далеко, синьора.

– Да! – говорит Луиджина. – Но салат-то мы едим русский, а не бразильский! Интересно, а как вы, русские, его готовите? Наверное, зеленый горошек не кладете? Он ведь у вас не растет?

– Вот кстати о горошке: как насчет телефонного столба в вашем саду, синьора? Неужели племянник еще ничего не ответил?

Мудро, очень мудро! Луиджина моментально глохнет и торопится домой.

– Англичане ничего не знают об английском супе, русские не едят русский салат. Меня это не удивляет, но попробуй-ка объяснить это местным! – резюмирует нашу беседу Бруно, когда мы наконец усаживаемся в баре. Я умираю от любопытства: что это за салат такой, почему русский?

Из супермаркета Бруно привозит две коробочки: в одной – русский салат с тунцом, в другой – без тунца. Тот, который без тунца, я опознаю легко: это же оливье, только плавающий в отвратительно-кислой жидкой заправке. А русский салат с тунцом – это, соответственно, оливье с тунцом. Обе версии отправляются в помойку – Бруно тоже в них ничего привлекательного не находит.

– Всегда недоумевал: и как эти русские такое едят?!

Ну, это он так шутит, а вот меня то и дело беспокоит ментальное здоровье итальянцев, которые время от времени едят совершенно несъедобные вещи. Ну ладно – русский салат, в конце концов, так-то он хорош, если уксусом не поливать. Но вот такая базовая вещь, как хлеб!.. Антониетта говорила про местный хлеб восторженно – дескать, он никогда не черствеет. Это только потому, что он с самого начала сухой и жесткий. Когда горячий – еще ничего, довольно пахучий, но когда остынет, корку разгрызть трудно. На въезде в деревню туристов встречает плакат: «Добро пожаловать в Триальду, на родину одного из тридцати семи знаменитых хлебов Италии!»

– А где же выпекают остальные тридцать шесть знаменитых итальянских хлебов?

Этот вопрос повергает Бруно в полное недоумение. Действительно, где они? В Риме он никогда про эти знаменитые хлеба не слышал. Но давно собирался зайти в пекарню – там наверняка знают, что к чему. Заодно купим горячую буханку.

Пекарня работает круглосуточно, однако, кроме триальдского хлеба, больше ничего не печет. Где багеты? Булочки с ванильным кремом? Круассаны? Чиабатта? Ничего, только суровый хлеб из серой муки с отрубями. Как будто сейчас война. Со старинным рецептом резко контрастирует ультрасовременное оборудование: за толстым стеклом сияет металлический агрегат с датчиками и кнопками. Пекарь приветливо машет нам рукой.

– Хлебом интересуетесь? – спрашивает он. – Потрясающий у нас хлеб, правда?

– Да, да, очень вкусный! – с энтузиазмом отзываюсь я.

Бруно кидает на меня удивленный взгляд. Это я-то, которая постоянно жалуется на то, что эти сухие корки невозможно переварить!

Да, это я, и да, это очередная культурная пропасть между нами. Бруно бы обязательно нашел какой-нибудь тактичный необидный способ сообщить пекарю, что хлеб ему не нравится. Cказал бы что-нибудь вроде «Хлеб не дружит с моим желудком» или «Мой желудок не дружит с хлебом». Пекарь бы с участием начал расспрашивать о симптомах, Бруно бы с энтузиазмом о них рассказывал. Пекарь бы с сочувствием цокал языком.

Я воспитана не так. Если что-то не нравится, то я должна изо всех сил делать вид, что все о’кей, а то ведь человек может обидеться.

Бруно же эта концепция категорически непонятна, но он ловит себя за язык и не ставит меня в неловкое положение.

Пекарь огромным ножом отрезает здоровенный ломоть, поливает его оливковым маслом такого насыщенно-зеленого цвета, что сразу становится понятно: домашнее, безумно полезное.

Что делать – жую. Даже довольно вкусно, потому что хлеб еще горячий.

На обратном пути мы, чтобы утешиться, заходим посмотреть на инсталляцию – «как это было раньше». В зарешеченной пещерке стоит слегка покоцанный манекен с пышными спутанными волосами и такой же бородой. В руках у него лопата, а на ней сидит кругляш – модель триальдского хлеба. Я нисколько не удивлюсь, если это и есть триальдский хлеб трехлетней, например, давности. Он же не портится.

Дома нас ждет записка от Лоренцо, написанная крупными буквами: СРОЧНО ПРИХОДИ. НУЖНА ПОМОЩЬ.

– Может, аптечку взять? – предлагаю я. – Мало ли что…

Но нет, Лоренцо возится в саду, живой, здоровый и очень грязный.

– Эта чертова анаконда! – говорит он. – Хоть бы кто-нибудь купил ее наконец. А то я уже не могу один ее перетаскивать.

Вот так новость! Оказывается, Лоренцо больше не бард. Компакт-диск с его песнями, записанный пятнадцать лет назад, не окупил даже стоимость болванок. И тут на днях он узнал, что Джулия продала свою инсталляцию – ту самую, с рваным ботинком и капающей псевдокровью – за пять тысяч евро! Целую ночь не спал от возмущения, ворочался, потом съездил в интернет-кафе и проанализировал рынок: цены на скульптуру стабильно растут, а на музыку стабильно падают. Более того, Джулия входит в список художников, в работы которых престижный итальянский арт-журнал советует вкладывать деньги. А ведь она дура – ну как можно было не видеть, что ее прохиндей Карлос путается со школьницами?! – и бездарность, лепит сцены насилия, а зачем они в нашей тихой, пасторальной деревне? А материалы-то какие дорогие, он узнавал: один тюбик искусственной крови стоит 10 евро! Таких тюбиков нужно не менее десятка, и кто потом купит эту инсталляцию-менструацию?

Я хочу похвалить Лоренцо за точно подобранное слово, но он тут же поправляется, вспомнив, что ее уже и купили:

– Я имею в виду, конечно, из нормальных людей. Идиоты всегда найдутся.

Лоренцо тоже решил стать скульптором, но в отличие от Джулии он подойдет к этому делу с умом: будет творить исключительно из бесплатных материалов.

– Где же ты их возьмешь?

– Как где?! Да ты посмотри вокруг. Природа! Воздух! Птички поют…

– Но ты же не из перьев собираешься лепить?!

– …Камни, – произносит Лоренцо со значением и показывает на кучу у своих ног.

Это и есть анаконда. Всего делов-то: набрать красивых камушков, просверлить в них дырки, продернуть проволоку – и вуаля! Оригинальное произведение современного искусства готово. Главное – не переборщить, потому что камни тяжелые. Вот эта вот штуковина весит полтонны, не меньше. За этим-то он Бруно и позвал – нужно перетащить анаконду поближе к дороге, чтобы она бросалась в глаза туристам.

– Даже не думай, – говорит Бруно с несвойственной ему жесткостью, – спина у меня одна, и она мне дорога, я даже свою жену никогда на руки не беру.

Ну, допустим, меня бы Бруно не поднял, даже если бы очень захотел, – слишком уж у нас разные весовые категории. Но это чистая правда: он очень не любит поднимать тяжести, в супермаркете берет тележку и даже бутылки с минеральной водой кладет в нее по одной, а не упаковкой из шести штук. Для меня это было неприятным открытием: все-таки любой российский мужчина, даже самый завалящий, пригоден хотя бы для того, чтобы носить за женщиной сумки. Однако теперь я думаю, что, может быть, Бруно не так уж и неправ:

зато он в свои пятьдесят в отличной физической форме, у него ничего не болит (и он не хочет, чтобы заболело!).

Лоренцо оскорблен: естественно, ему и в голову не пришло бы тягать эту инсталляцию на себе! Он все предусмотрел: анаконда перемещается при помощи системы блоков и веревок, а Бруно только должен придерживать ее за хвостик, чисто символически. Лоренцо продолжает болтать о своих грандиозных планах: чтобы идею не украла та же Джулия, он уже заказал себе сто визиток, неоновых, которые светятся в темноте. Текст гласит: «Лоренцо-Этруск. Красота, Природа, Камни, Гитара, Анаконда. Триальда, спросить в баре».

– Почему Этруск? И за сколько же ты намерен ее продать? Почему «спросить в баре»?

Я не в силах скрыть свой скепсис, и Лоренцо морщится. Но ничего, у него тоже есть ко мне интересненькие вопросы! Он переходит в атаку: умею ли я готовить улиток? собираюсь ли сажать картошку? Бруно занят переводами, а я же ничего не делаю, так почему бы не посадить? Ведь если не выращивать овощи и фрукты и не охотиться у супермаркетовых мусорных баков за просроченным рисом и макаронами, мы тут не выживем.

Бруно миролюбиво говорит, что в этом он с Лоренцо солидарен. Проклятые корпорации устанавливают срок годности товаров слишком маленьким, чтобы люди выбрасывали еще вполне хорошие продукты и шли в супермаркеты за новыми. Я им рассказываю о том, что в России владельцы магазинов думают точно так же, как Лоренцо и Бруно. Поэтому, когда срок годности товара истекает, его не выбрасывают, а просто наклеивают на него новую этикетку, с новым сроком годности, и дело с концом. Никому не надо рыться по помойкам – просроченный товар вполне официально можно купить за деньги, еще и порадоваться, какой он свежий – только вчера выпущен.

– А знаешь ли, где поблизости секонд-хенды? – продолжает атаку Лоренцо. Если не знаю, он может показать. Я ведь, наверное, привыкла покупать много одежды, а теперь такой возможности нет, мы же с Бруно безработные.

Бруно эти намеки тоже не нравятся, и он говорит, что как раз работает – переводит с английского на итальянский буклет к выставке Джулии, которая должна открыться в Генуе. Конечно, когда у нас будет Интернет, то работы будет больше, но и так пока хорошо.

Лоренцо неприятно поражен. Ему-то никакая работа, кроме самой черновой, не светит, да и черновая с трудом, потому что он со всеми перессорился. У него сложный характер. Кстати, он совсем забыл рассказать нам, как его оскорбила эта дрянь Лоредана, хозяйка гостиницы! А еще в университете училась.

В прошлом году, в разгар туристического сезона, в гостинице был концерт классической музыки. Лоренцо знал о нем, но считал, что Лоредана должна его пригласить лично. Он все же не последний человек в Триальде. Но она не позвонила, и на концерт он не пошел. Зато отправился в гостиницу на следующий день, чтобы она осознала, как была неправа. По крайней мере, он рассчитывал, что в качестве извинения она предложит ему бесплатно выпить кофе. И что же сказала эта бессовестная женщина?.. Нет, мы и представить себе не можем, что она ляпнула! И каким это было сказано тоном!..

Следует выразительная пауза, после которой Лоренцо комическим фальцетом копирует Лоредану:

– «Лоренцино, что же ты не пришел на концерт!» Лоренцо патетически замолкает, ожидая нашей реакции. Ее нет, поэтому он считает своим долгом подчеркнуть: Лоренцино, она назвала его Лоренцино! Я соображаю, что по-русски это будет уменьшительно-ласкательное. Как Петечка или Олежек.

– То есть, – уточняет Бруно, – ты за это на нее обиделся? За то, что она тебя назвала Лоренцино?

– Я представляю себе, как бы ты, Бруно, себя повел, если бы она назвала тебя Брунино! Я еле сдержался, чтобы не плеснуть ей кофе в лицо!

Бруно пытается дипломатично объяснить, что ему не кажется это таким уж страшным оскорблением, но Лоренцо не идет на компромиссы. Он только распаляется все больше и больше. Мы считаем за лучшее убраться вон, тем более что анаконда давно перевешена с места на место, от нас и помощи было с гулькин нос, да она и не требовалась – новоиспеченный скульптор просто хотел пообщаться.

– Почему он меня не любит? – спрашиваю я Бруно на обратном пути.

Тот объясняет, что дело обстоит ровно наоборот. Не родился еще такой итальянец, которому бы не нравились пухлые голубоглазые блондинки, вот и Лоренцо ко мне неравнодушен. Просто он понимает, что у него такой прекрасной женщины не может быть никогда.

– Почему это, интересно, он так пессимистически настроен?

– Потому что сам понимает, что характер у него не сахарный.

На обратном пути Бруно морщится и потирает шею.

– Червикале, – выносит он вердикт. Пока я ищу в словаре это слово (шейный артроз), наш дом, веселый и спокойный, превращается в лазарет. Бруно лежит в кровати и тихонько постанывает. Я недоумеваю. Мне даже немного страшно. Неужели это из-за того, что ему продуло шею?.. Бруно просит меня с ним посидеть. Я беру его за руку.

– Но что у тебя болит?

– Всё, – стонет он. – Ноги, руки, голова, глаза, уши… в груди как будто что-то дергается. И нога затекла.

– Может, ты ее отлежал? – спрашиваю я с надеждой. Следует долгая пауза, на протяжении которой я понимаю, что зря спросила.

– Обычно же я ее не отлеживаю, – шепчет Бруно с упреком, – мне кажется, у меня очень высокая температура.

Я целую прохладный лоб и иду за градусником.

Остаток дня я чувствую себя мамой у постели пятилетнего ребенка. Бегу в магазин за апельсиновым джемом – нет, про целебные свойства меда Бруно ничего слышать не хочет, и про куриный бульон тоже, а вот мама, когда он болел, давала ему маленькие бутербродики с апельсиновым джемом. Точнее, она порывалась дать банановое пюре, но Бруно его терпеть не мог, и в конце концов она уступала и делала эти чертовы бутербордики, которые у меня с первого раза не получаются как надо – хлеб слишком толсто нарезала. Читаю вслух скучнейшую местную газету («Пойман с поличным: нерадивый фермер выбросил оливковые косточки в неположенном месте»).

Под чтение Бруно засыпает и просыпается на следующее утро уже совершенно здоровым… но это мне так кажется. Никаких внешних признаков простуды, ни насморка, ни кашля, но Бруно хандрит и настаивает на том, чтобы мы пошли к врачу. Он один на три деревни, поэтому принимает в каждой по чуть-чуть. Cегодня он в Триальде с двух до трех.

«Мы»! Один он, стало быть, не дойдет! Ну ладно, не буду спорить. А пока предлагаю заварить ромашкового чаю.

Бруно размышляет. Да, пожалуй, можно.

– А еще что-нибудь принести? – спрашиваю с замиранием сердца. Если он сейчас скажет – нет, ничего не нужно, значит, и правда дело плохо, он ведь уже часа два как ничего не ел.

– Нет, ничего не нужно, – отвечает Бруно, – ну разве что печенье, но не то, которое с грушей и какао – оно к чаю не подходит, – а которое с сахарной крошкой. Штучек пять. И еще яблоко, очищенное и мелко порезанное.

– Может, йогурт?

Бруно соглашается и на йогурт.

Я приношу ему поднос с едой и ухожу в свою комнату, где погружаюсь в ностальгические воспоминания о русских мужчинах. Они простуду и за болезнь-то не считают! Тем более что никакой простуды нет.

Через полчаса слышу, как он тихо пробирается в кухню, где подкрепляется колбаской, ветчиной, сыром, оливками и хлебом. Стало быть, умирать пока передумал.

Но к врачу мы все-таки идем, медленным шагом. Бруно держит меня за руку, на лице – скорбь и смирение. Через каждые двадцать метров останавливаемся, чтобы отдохнуть и сообщить встречным бюллетень о здоровье («Нет, диареи нет. Пока нет»). Хотя прием еще не начался, в холле уже галдит очередь из старушек. Я не понимаю ни слова, поскольку между собой они болтают на диалекте. Однако с нами переходят на итальянский. Видно, что они очень довольны: в кои-то веки появились новички. Старушки встречаются тут постоянно, и все болячки перетерты раз и навсегда.

А тут мы, сверхстранная пара из громадной молодой русской и крошечного итальянца. Аттракцион! Чем мы больны? Перетрахались, недотрахались или я беременна? А как вообще у нас получается делать «это», попадает ли он куда надо? Ничего такого они, конечно, не говорят, но смотрят с любопытством! Уж с таким любопытством, что Бруно торопливо рассказывает все подробности насчет шеи, и про онемевшую ногу, и про температуру («Странно, что градусник ничего не показывает!»). Синьоры тут же наперебой начинают давать ему советы. Он кивает и вертит головой, стараясь никого не обойти вниманием. Я тихо спрашиваю, не будет ли он против, если я схожу в бар.

– Конечно, милая, иди и не возвращайся – я сам прекрасно дойду домой, мне уже гораздо лучше! Зря ты так волновалась!

В баре никого. Преодолев робость, я обращаюсь к Джанни-бармену по очень важному делу. Поскольку он только временно бармен, а на самом деле квалифицированный повар, нет ли у него чего-нибудь почитать про итальянскую кухню?

– Есть, конечно. Двадцатитомник, по числу итальянских регионов. Да зачем тебе? – удивляется Джанни.

Я надеюсь найти в кулинарных книгах ответ на вопрос: почему итальянцы такие стройные? Но говорить об этом бармену мне не хочется, поэтому я мямлю что-то насчет сложностей с варкой макарон.

– Ерунда! Пусть Бруно варит, – отмахивается Джанни. – Почитай лучше вот что, купил тут на днях…

Он вручает мне толстый том «Тайская кухня». Неужели находятся-таки итальянцы, которые готовы питаться не только как было дома-у-маммы?!

Нет, не готовы. Первое, что я вижу, – «Возьмите 250 грамм маскарпоне…». Ну как в тайскую кухню попал итальянский мягкий сыр? Дальше – больше: в книге фигурируют спагетти, оливковое масло, рикотта. Одним словом, эта кухня – не тайская, а «итайская»!

На следующий день я просыпаюсь с решимостью изменить свою жизнь. Мне нужно похудеть. От всех этих булочек, фокачч и макарон на мне уже штаны не застегиваются! Для начала в баре я, сглотнув слюну, не беру круассан, к огромному удивлению как бармена, так и Бруно. И вместо капучино заказываю американо – кофе и много-много горячей воды, которой я его то и дело разбавляю. А чем мне еще развлекаться?! Я даже сахара положить не могу! Меж тем Бруно подло хрустит слойкой с изюмом, которая так маняще пахнет! Чтобы отвлечься, я размышляю о том, почему в Италии круассаны и вообще всю еду, которую едят руками, предварительно оборачивают салфеткой: чтобы руки не пачкались о еду или чтобы еда не пачкалась о руки? Этот вопрос повергает всех присутствующих в ступор. А что, где-то на свете есть страна, где булочки едят голыми руками?..

Нет, от еды отвлечься не получается. Я бы съела диетический омлет. Но кто же мне его тут предложит?

Омлета нету, гони монету… то есть нет, омлета нету ни за какие деньги. Только булки. Только хрустящие круассанчики и аппетитные булочки.

На обед покупаю в «мазагине» вилок увядшего салата. Буду обедать зеленью, заправленной уксусом. Ах, как вкусно! То есть нет, ровно наоборот: какая гадость, и убедить себя в обратном у меня не получается. Я достаю из холодильника прошутто и героически отрываю полоски жира – тоненькие, блестящие, похожие на шелковые ленты. Без них ветчина получается сухой и соленой.

К ужину моя диета закончена: Бруно готовит пасту с тунцом, волны голодного раздражения лишают меня всякого рассудка и, сыто отрыгиваясь, я прихожу к выводу, что диеты – не мой путь. Лучше я займусь спортом. В Вердедже есть спортзал, и мне туда надо!

Сказано – сделано. Мы едем вдвоем: Бруно нужно поговорить с Гюнтером, немецким столяром, насчет наших щелистых окон. А тренажерка – прямо рядом со столярной мастерской. На мой московский фитнес-клуб она не очень похожа: это железный ангар с высокими окнами и тянущейся по потолку толстой гусеницей вытяжной трубы. Внутри одна стена переделана в искусственную скалу: вся в выбоинах, вмятинах и фигулинах, за которые можно ухватиться. Вот смешно: у нас дома натуральная скала играет роль стены, а тут наоборот – из стены сделана скала. В углу, на нечистом линолеуме, свалены гантели. Тренажеров очень много – штук пятьдесят. И все они, если судить по дизайну, примерно моего возраста. Такие приятные мелочи, как раздевалка, душ и туалет, в тренажерном зале напрочь отсутствуют.

Как ни странно, но меня это скорее радует. Ведь и моя амуниция – весьма скромная: кеды, треники и майка. А в Москве я таскала в спортзал пульсомер, полотенце, антипотовую бандану, напульсник, часы с секундомером, шагомер, коврик для йоги, утяжелители, разработанные специально для женщин после тридцати, и бесчисленное количество косметических баночек и скляночек.

За столом сидит огромный мускулистый юноша-тренер и решает кроссворд. Его зовут Альберто, а пятнистую ищейку, которая спит на беговой дорожке, разложив по обе стороны длинные уши, – Виргола, то есть Запятая. Она не обращает на меня никакого внимания, а вот тренер очень рад моему появлению. Потому что пока под его чутким руководством машет гантелями только один человек: работник комуне, он же банкир, он же полицейский Артуро. Завидев меня, он приосанивается, втягивает животик и меняет гантели на гирю. Мне становится немного дурно при мысли, что этой железякой он вполне может размозжить себе голову, да так, что мозги разлетятся по всему залу.

Однако я гоню от себя неприятные мысли. Альберто оглядывает меня: по его словам, я в отличной форме (ах, как приятно!), но нам с ним вполне по силам эту форму довести до совершенства. Вручив мне распечатку с упражнениями, тренер озабоченно смотрит на часы: обещал маме помочь с ужином, так что мы уж тут как-нибудь без него. Как только за ним закрывается дверь, Артуро бежит к музыкальному центру и врубает настолько бодрую и веселую музыку, что мои уши моментально сворачиваются в трубки. Но я мужественно кручу педали велотренажера. Мне нравятся периодически вспыхивающие на нем красные циферки: 480 км/час, 2800 ккал/мин! Понятно, что электроника неисправна, но неисправна она в правильную сторону. Насладиться моими спортивными успехами мне мешает все тот же Артуро: назойливый чиновник берется меня учить, как пользоваться беговой дорожкой! Меня, которая уже три раза обежала земной шар по экватору! И вот что тут, спрашивается, делать? Артуро я послать никак не могу – мало ли какая справка мне от него потребуется. Поэтому я покорно глотаю непрошеные советы («А вот тут – смотри внимательно! – можно поменять скорость… Налево – медленнее… А направо – что?..»). Потом ему требуется узнать, из какого источника вода у меня в бутылке – из верхнего, из нижнего или, не дай бог, покупная?

– Из-под крана, – отвечаю я тупо и начинаю собираться восвояси: дескать, Бруно у Гюнтера меня уже заждался.

– Вы с ним поссорились?

– Вовсе нет, с чего ты решил?

– А почему же он с тобой сюда не пришел?

Да какое его дело!

На прощание Артуро интересуется, бывала ли я уже в триальдском этнографическом музее. Мне стыдно, но – нет, не бывала. Как-то все руки не доходят. Да как же так можно?! Это же интереснейший музей, и Артуро – его заведующий (это, кажется, уже четвертая его должность). Завтра после обеда он специально для меня проведет экскурсию, и, нет, возражений он не принимает!

На самом деле Бруно меня вовсе не заждался – они с Гюнтером беседуют за жизнь. Гюнтер рассказывает, что с детства хотел плотничать и столярничать, а родители требовали, чтобы он учился в классической гимназии – латынь, греческий и всякая прочая нуднятина. И образумились они, только когда их мальчик чуть было не попал в тюрьму: украл в магазине педаль для электрогитары, чтобы посмотреть, как она устроена, сделать такую же, а украденную подложить обратно. Но его поймали.

– Поразительно, – говорит Бруно. – Все родители одинаковы.

– Что, твои тоже?..

– Да! Только я как раз хотел учить латынь и греческий, а они мечтали сделать из меня бухгалтера…

Гюнтер говорит, что ему было очень сложно не давить на дочь: он столяр, жена у него занимается художественной вышивкой, ну логично было бы, если бы девочка тоже научилась работать руками – была бы хорошая профессия, всегда кусок хлеба…

– Вот! – Гюнтер складывает руки над головой венком. – Вот единственное, что она может делать руками!

Его дочь учится в Лондоне балету.

На прощание он показывает нам приверченную к крыше спутниковую антенну, которая ловит немецкое телевидение. Он сделал ее сам, потратив 8 евро: столько стоила щетка для чистки унитаза, металлическая подставка от которой и служит «тарелкой».

На следующий день мне деваться некуда: раз обещала – надо идти в этот дурацкий музей. В знак протеста я выхожу из дому в спортивном костюме и ненакрашенная, но это не помогает: прогуливающийся взад-вперед возле «мазагина» Артуро очень рад меня видеть. Ну и где же музей? А вот где: соседняя дверь. На ней, как и на сумасшедшем доме, тоже нет никакой вывески. Но по другой причине: власти никак не могут решить, как этот музей называется. Министерство культуры считает, что он – этнографический. Но Артуро и мэр категорически против! Ну кто потащится в музей с таким длинным, непроизносимым, непонятным названием? То ли дело – коротко и емко: музей ведьм! Ну правда же, звучит гораздо привлекательнее?

Вход – один евро, но, само собой, для меня бесплатно.

Экспозиция начинается с коллекции нижнего белья Артуровой прабабушки: очень красивые кружевные панталончики и рубашечки. За ними она ездила во Флоренцию – там в XIX веке шили самое лучшее белье. Потом кровать – двуспальная, но такая узкая, что спать на ней можно было, только тесно прижавшись друг к другу.

– Вот он, секрет высокой рождаемости! – говорит Артуро заученным голосом экскурсовода.

Рядом с кроватью деревянная колыбелька и сидячая ванна – еще хуже, чем наша! В нашей, по крайней мере, можно вытянуть ноги, а в этой разве что в позу лотоса свернуться. И ночные горшки всех размеров и мастей: фарфоровые, глиняные, металлические, с крышками и… ситами. Пока я размышляю, зачем ночной вазе сито, Артуро уже кличет меня из следующего зала – смотреть на сельскохозяйственные орудия: сеялки, веялки, сбруи для лошадей и ослов, рубанки, фуганки, лобзики, топоры, грабли, вилы, чесальные машинки и огромные бидоны. О, тут была жизнь! И она запечатлена на фотографиях, висящих на стене.

– Мой дядя Микеле… брат жены двоюродного брата, ногу потерял у вас в России… бабушка прядет козью шерсть…

Такое ощущение, что в Триальде почти все родственники.

– Ну да, – пожимает плечами Артуро, – а как же иначе? Раньше ведь не ездили жениться за тридевять земель, брали в жены тех, что поблизости…

Грубый намек я пропускаю мимо ушей – уж очень тут все интересно. По крайней мере этнографическая часть – зря Артуро гнал на нее волну.

Но ему не терпится показать мне изюминку музея – собственно ведьм. Чтобы попасть в эту часть музея, нужно пройти через милый садик, украшенный дорожным знаком – треугольник, а в нем нарисована метла.

– Парковка только для ведьм! Ха-ха-ха!

Ну да, очень смешно, ухохочешься.

Нижний этаж тоже состоит из двух залов. В одном ничего нет, кроме развешанных по стенам бумаг: это инквизиционная документация. В XVI веке итальянская бюрократия ничуть не уступала нынешней: не так-то просто было кого-то сжечь или отправить на пытки! Требовались многочисленные согласования и обоснования.

Однако история одной ведьмы меня не на шутку цепляет. Ее звали Франкетта Борелли, и происходила она из богатой триальдской семьи. И сейчас половина Триальды носит эту фамилию – включая мэра, владельцев «мазагина» и самого Артуро. Двадцатитрехлетнюю Франкетту привлекли по делу о ведьмачестве не в качестве обвиняемой, а всего лишь свидетельницей. Но это нисколько не помешало инквизиторам подвергнуть ее пыткам на «лошадке»: это остро обструганное бревно, на которое усаживали жертву так, что ноги и руки свисали по разные стороны. К ним привязывали тяжелые грузы, и за 30–40 часов, которые продолжалась пытка, острие впивалось в тело все глубже и глубже. После первой пытки Франкетта подтвердила, что часть обвинений против триальдских ведьм – правда. А затем замолчала и, сколько ее ни пытали, больше не сказала ни слова.

Брат девушки Квилико предложил тысячу эскудо в качестве залога. Мучители согласились и выпустили ее под домашний арест. Семья собиралась увезти бедняжку куда-нибудь подальше. Но не тут-то было: главный инквизитор Джулио Скрибани не был уверен в ее невиновности, поэтому поставил условие – если Франкетта попытается сбежать из Триальды, не только пропадут деньги брата, но и некий Буццакарино, поручившийся за Франкетту, отправится в тюрьму вместо нее. Так что Франкетта решила никого не подводить и осталась в Триальде, а Скрибани продолжал ее пытать.

Я не очень понимаю, как это выглядело практически: на дом он, что ли, приходил со своей «лошадкой»? Или Франкетта каждый день, как на работу, отправлялась в застенки инквизиции? В истории осталась одна фраза, которой Франкетта описывала пытки: «Я стискиваю зубы, а они говорят, что я смеюсь».

Какая дикая история! А ведь до сегодняшнего дня Триальда казалась мне самым мирным местом на планете!

Артуро не терпится продемонстрировать мне самое главное – мультимедийное представление. Он нажимает на кнопку: опускаются шторы, на секунду зал погружается во мрак, но тут же начинают мигать красные лампочки, освещающие садомазосцену. К столу привязан толстой веревкой лысый потрепанный манекен, а под ним – куча хвороста, освещаемая красными всполохами, – это как бы огонь. Артуро возится с проводками, и наконец-то появляется звук: треск горящего хвороста, жуткие стоны и истошный крик: «На-а-а-а-дя-а-а-а!»

В этот момент я наконец пугаюсь. Неужели одну из ведьм и правда звали Надя? Артуро, кажется, тоже удивлен и немедленно включает свет.

– Надя! – повторяет невесть откуда взявшийся Бруно. – Я тебя повсюду ищу, а ты вот где, оказывается! Идем скорее домой.

– Что случилось?

– Ты не поверишь, – возбужденно говорит он, когда мы выходим на белый свет, от которого я жмурюсь, – ты не поверишь, но я опять позвонил в «ЭНЕЛ», и мне ответил мужчина! Его зовут Марко! Голос – хриплый баритон, с тосканским акцентом… У них заработали компьютеры! И Марко подключил нам электричество – много, много электричества.

Через десять минут я бегаю с этажа на этаж и включаю электроприборы. Можно одновременно печь пирог, принимать душ, гладить и пылесосить… А жизнь-то налаживается!

Разновидности итальянских макарон, которые каждый культурный человек просто обязан попробовать

В Италии 20 административных единиц (15 областей и 5 автономных регионов), и в каждой есть свой макаронный «специалитет».

Абруццо славится пастой алля китарра, то есть в виде гитарных струн, которая подается с рагу из свинины или кролика, а также тальятелле с подливкой из виноградных улиток.

В Апулии готовят орекьетте («ушки»), к которым делают соус из ботвы репы.

Базиликата: здесь варят каватьедди – клецки с соусом из свинины.

Валле-д’Аоста: жители этой маленькой области заимствуют пасту из соседних регионов (например, ломбардийские пиццокерри из гречневой муки), обильно сдабривая ее местным пахучим сыром фонтина.

Венето знаменито своими биголи, похожими на спагетти, только толще, которые едят с соусом из утки.

В Калабрии готовят щилатедди – маленькие спагетти, которым придают витую форму, накручивая их на вязальную спицу, а к ним – разнообразные соусы из рыбы и мяса.

Кампания: здесь делают ньокки и тальолини с подливками из помидоров и брокколи, а также пасту алля путанеска («а-ля путана») – с анчоусами и каперсами.

Лацио славится своими букатини – толстыми длинными макаронами, которые подают с соусом алль’аматричьяна на основе копченых свиных щек, помидоров и овечьего сыра или с более простым соусом качио е пепе (сыр, перец, оливковое масло).

В Лигурии делают фарфалле («бабочки») с подливой из зеленого горошка, но самым знаменитым местным соусом является генуэзский песто, с которым подают витые трофие («фитили»).

Ломбардия: здесь готовят множество видов пасты с мясным или овощным фаршем (канонсеи, аньоли, тортелли).

Самое известное блюдо Марке – спагетти марэ э монти («море и горы») с соусом из кальмаров и грибов.

Молизе славится простым, но сытным соусом к длинной пасте, сделанным из хлебного мякиша, оливкового масла, чеснока и петрушки.

Пьемонт: здесь к пасте часто делают подливу из белых трюфелей.

Самая знаменитая паста Сардинии – маллореддус. Эти клецки подаются с соусом из помидоров и колбасок. Кроме того, на Сардинии часто готовят равиоли с рикоттой.

Сицилия славится пастой алля Норма, названной так в честь героини оперы Беллини, соус к которой делают из баклажанов и рикотты.

На средиземноморском побережье Тосканы готовят баветтине («слюнки») с рыбным соусом.

В Трентино – Альто-Адидже, расположенном рядом с Австрией, готовят клецки канедерли, очень похожие на австрийские и немецкие кнёдли, и подают в бульоне.

Умбрия знаменита черными трюфелями, с ними здесь подают и спагетти, и странгоцци. Здесь также делают умбричелли с подливкой из окуня.

Фриули-Венеция-Джулия: здесь готовят пельмени аньолотти с картофелем.

Эмилия-Романья – родина знаменитого соуса болоньезе, то есть болонского, куда входят мясной фарш, помидоры, лук, морковь и сельдерей. Здесь также часто делают фаршированную пасту, например каппелетти («шляпки») со смешанной начинкой из говядины, телятины и свинины.

Глава шестая

Май. В Москву! В Москву?!

Возле обувного магазина стоит облезлая статуя Нептуна. Нептун гол, но в ботинках – реклама такая. Рядом – рыжеволосая бабушка и внук в коляске, крупный мальчик лет семи. Нет, он не инвалид, просто в Италии детей возят в колясках чуть ли не до университета – так удобнее, под ногами не путаются. Бабушка держит статую за одно место и говорит внуку: «Посмотри, какой у него пипино! Большой, красивый! Вот он никогда не промахивается мимо горшочка!»

– Видишь! – говорит Бруно довольно. – Ты же все поняла, разве нет?

До этого мы с Бруно спорили о том, как проходит моя адаптация. Я утверждала, что очень медленно. Что я по-прежнему не могу связать двух слов. Что я опять впала в ступор в супермаркете, когда кассирша спросила, нужен ли мне пакет. Я решила, что она спрашивает, есть ли у меня скидочная карточка, и протянула ей ее – но это была карточка супермаркета-конкурента, и кассирша посмотрела на меня осуждающе (так мне, во всяком случае, показалось).

Да и не только в языке дело. Мне по-прежнему не хватает супа. Дома-то я его варю, конечно, и Бруно уже привык не выливать в унитаз бульон, который он поначалу называл «серой грязной жирной водой». Но в ресторанах супа нет. А также нет доставки суши. Самих суши тоже нет в природе, как и других блюд японской кухни, как и вообще каких бы то ни было блюд какой бы то ни было кухни, кроме, само собой, итальянской. Самое смешное, что нет доставки пиццы! Можно, конечно, съездить за ней в ресторан, но мне не хватает ощущения: после пятничного отрыва проснуться под вечер и заказать на «завтрак» пиццу и пиво!

А слова рыжей бабушки – я их поняла, конечно. Но это только подчеркивает пропасть между моим российским прошлым и нынешней итальянской жизнью: в России такой бабушки просто не может быть, и Нептун с большим красивым пипино на улице тоже долго не простоит. Либо у него ботинки украдут, либо заберут в милицию за оскорбление общественной нравственности. Наши старушки не лучше и не хуже, чем эта, просто они совершенно другие. Более серьезные, местами трагические, где-то даже героические. А эта – какая-то смешная и невзрослая. Как будто роль бабушки ее совершенно не тяготит.

В последние дни я ежеминутно сравниваю Россию и Италию, потому что собираюсь в Москву, повидать папу и друзей.

В аэропорту моментально становится понятно, где идет регистрация на мой рейс: у большинства пассажиров серьезные озабоченные лица. Наверное, их расстраивает скудный ассортимент дьюти-фри. Он в Ницце крошечный, с московским не сравнить. Но все равно оттуда все хмурые люди выходят с позвякивающими пакетами. А я не могу ничего купить, так как падаю в обморок от цен. По сравнению с нашим супермаркетом они мне кажутся патологически высокими. Правда, мы не покупаем в супермаркете виски, фуа-гра и трюфеля! Вся косметика и кремы у меня теперь тоже из супермаркета, для экономии. Сначала я боялась, что покроюсь плотной сеткой морщин, а сейчас кажется, что вроде бы и ничего, кожа не портится. Даже, можно сказать, неплохо выгляжу. Наверное, прогулки на свежем воздухе и сон до упора делают свое дело лучше, чем кремы.

Тем не менее я слегка завидую соотечественникам. Они явно из другой ценовой категории. Я раньше тоже в нее входила, а потом выпала. Чтобы тебе дали эту категорию, надо сражаться, все время сучить лапками, как лягушка в крынке с молоком. Идет борьба – вот почему у всех такие суровые лица. Битва начинается уже на выходе из самолета. Кто первый достанет с полки свою драгоценную сумку? Кто успеет первым пройти погранцов? Вы здесь не стояли, вы справа подошли! А очередь слева! Слева очередь в то окошко, а я стою в это! Нет, тут в оба окошка очередь была, пока вы не пошли!

Итак, вот она, моя родина, Москва. Не знаю уж, сколько в этом звуке для сердца пушкинского слилось, а для моего – масса любимых вещей. Универмаг «Москва», гостиница «Москва», книжный магазин «Москва», суши «Москва» в японском ресторане «Москва» – с черной икрой и соленым огурцом. Столичная атмосфера моментально заставляет меня ускорить шаг. Нет, мне все нравится, и я никуда не спешу, но такой уж он, ритм большого города. Бульварное кольцо, творожное кольцо, Тверская, книжный, чайный, обратно на троллейбусе, тайский массаж. В соседней кабинке громко стонет мужчина, на выходе оказывающийся православным священником, похожим на большой черный колокол.

– Гестапо настоящее! – жалуется он. – Все кости перемяли.

На метро до Киевской, и вот уже вечер, почти ночь, ну так и что же? Торговый центр сияет тысячами огней, которые отражаются в тысячах глаз. В одном-единственном московском молле народу в тысячу раз больше, чем во всей нашей долине!

Женщина, занимающаяся шопингом, превращается в Диану-охотницу, рыскающую в поисках добычи. Вместо лука и стрел – кошелек и кредитная карта, а роль диких зверей, пытающихся напасть на охотницу и разорвать ее на куски, играют зеркала и ценники.

За несколько триальдских месяцев охотничий инстинкт вроде бы утратился, но сейчас я чувствую, как он во мне снова пробуждается. Ноздри раздуваются, зрение обостряется, ну-ка, ну-ка, где тут у вас брючки? Мне нужны новые белые бриджи – это бесспорный, научно доказанный факт. А также сумка, желательно красная, и к ней красные же туфли, и шелковая полосатая маечка. Так я буду морячкой. Потому что у меня уже есть косынка с кораблями, так что же ей, пропадать, что ли?!

Но тут я некстати вспоминаю, что в офис больше не хожу. На море – да, бываю иногда. Но там как раз никто не наряжается в псевдоморские костюмчики, а все ходят в чем придется, старушки даже иногда фартуков не снимают. Потому что на море мы ходим по делам, а не для развлечения, например рыбы купить или песка насобирать для дорожек в саду. Мы же не туристы. Мы – местные. А вот кто я в Москве – уже не совсем понятно.

Тяжело вздохнув, я покидаю торговый центр, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни. И отправляюсь на встречу с Коленом. Да, в Триальде уже все давно поужинали, приняли дижестив, помыли посуду и укладываются спать. В Москве вечер только начинается. Идти довольно далеко, но я совершенно не устаю – Москва же совершенно плоская! Ни спусков, ни подъемов, и камни на дороге не валяются.

Сворачиваю в тихий переулок возле Патриарших и погружаюсь в дурманящие ароматы: цветет сирень, цветет черемуха, и почему ни того ни другого нет в Италии? Колено уже здесь, машет мне сигаретой с балкончика кафе.

Она совсем не изменилась, моя Колено, – такая же лохматая, маленькая и язвительная. Первым делом мы, разумеется, обмениваемся яркими комплиментами по поводу фигур и стрижек – так уж заведено, женский ритуал. И переходим к новостям. У Колена новый бой-френд – офигенный красавец, арт-директор, зовут Арнольд, подарил ей на днях мешок белья из «Бешеной ромашки». Это производит на меня должное впечатление. Я ведь когда-то тоже отоваривалась в «Ромашке» после получения годовой премии. Впрочем, чулки чулками, а товарищ, между прочим, женат и с двумя детьми, а также только что вышел из психбольницы, куда попал, злоупотребив амфетаминами.

– Но это его жена довела, – убежденно говорит Колено. Я согласно киваю. Конечно, жена, кто ж еще-то?..

Вручаю дары. О, пармезан! О, песто! Колено любит итальянскую кухню, и тут как раз появляется официант. Мы всегда здесь заказывали пасту, но на сей раз я выбираю суши. «Ну да, суши в итальянском ресторане, что такого странного?» – мысленно объясняюсь я с Бруно. Если бы он увидел в одном меню блюда двух разных стран, от удивления упал бы со стула.

Приносят напитки. Колену – стакан белого вина. Калькулятор в моей голове тут же выдает: в нашем супермаркете на эти деньги можно было бы купить шесть бутылок. Я пью джин-тоник (еще шесть бутылок). Наконец, размягченные алкоголем, приступаем к откровенному разговору.

– Ну чем же ты занимаешься, расскажи, наконец? Этого вопроса я и ждала, и боялась. Потому что ответа на него у меня нет.

– Телевизор купили?

Колено очень любит свою майонезную рекламу и огорчается, когда люди обходятся без телевизоров. Но и тут мне нечем ее порадовать. Не купили.

Приносят еду. Сразу видно, что макароны – неправильные: клеклые, переваренные, слишком много соуса. И потом, раз соус грибной, значит, в нем должен быть красный перец, а вот сыр подавать совершенно необязательно – он с красным перцем не сочетается. Но раз уж подали сыр, то он должен быть натерт в пух, а тут крупная стружка, и вовсе это не пармезан!

А вот мои суши безупречны… хотя, наверное, если бы Колено приехала из Японии, она бы нашла в них столько же изъянов, сколько я нахожу в ее в макаронах.

Мы беседуем о деньгах. У Колена их нет, хотя она зарабатывает очень много тысяч евро. У меня их тоже нет. Я зарабатываю ноль тысяч евро. Кроме того, между нами есть еще одна большая разница: у меня нет долгов, а у Колена они гигантские. Как она их определяет, превосходящие возможности человеческого восприятия.

И они растут. Например, с Этси стали доставлять товар через раз: почта России теряет посылки, и приходится заказывать по новой.

– Что же делать, раз хочется! А оно опять не доходит, а я снова! Аналогично с глючными приложениями для айфона. Сколько в Италии стоит разлоченный айфон?

Оказывается, я совершенно отстала от жизни (что неудивительно, учитывая, что у меня нет ни Интернета, ни телевизора). Айфон – это такой новый телефон, который должен быть у каждого уважающего себя человека. Этси хуже: это сайт, где продается хэндмейд.

Что такое сайт, я еще более или менее помню, а хэнд-мейд снова повергает меня в ступор. Как я могла выпасть из контекста всего за каких-то пять месяцев! Что же будет дальше?

Колено показывает мне сумку, напоминающую советскую авоську, только больше раза в три: ее она купила на Этси, где мастерицы со всех стран мира выставляют свои творения. Телефон не так опасен: его покупаешь один раз за бешеные деньги и бережешь как зеницу ока. Не роняешь, не оставляешь в такси, не обливаешь вином. А на Этси чем больше покупаешь, тем больше хочется. Купил, например, трусы с вышитым на них алфавитом («Потом пойдем в туалет – покажу!»), а они, как в рассказе Тэффи, сразу требуют лифчик, тоже с алфавитом, но арабским. Лифчик нуждается в сережках. Сережки настаивают на сумке, и это тупик, потому что сумка (в данном случае авоська) сразу же требует новую сумку: чуть поменьше, чуть побольше, розово-коричневую с патиной и винтажной пуговицей.

Я теряю самообладание и задаю грубый вопрос:

– Зачем тебе столько сумок, если у тебя нет денег?

Колено глубоко потрясена моей бестактностью. Сумки ей, конечно же, нужны, она же творческий работник, ей нужно каким-то образом себя выражать, разве нет?

Мне сразу делается стыдно, потому что я ведь еще совсем недавно рассуждала точно так же: я хорошо поработала, так почему бы мне в пятницу не выразить свою индивидуальность через пьянство в клубе и дикие танцы на столах, в субботу не выразить ее же через сон до вечера, а в воскресенье не прошвырнуться по магазинам в надежде на то, что там найдется блузочка, способная примирить меня с тем фактом, что завтра – понедельник?

Но Колено развивает совсем другую идею: чтобы деньги были, их надо все время тратить, потому что это создает пустоту (в космосе, на карточке, в желудке). А природа не терпит пустоты и сейчас же подкидывает тебе выгодную халтуру.

Приносят тирамису и панакоту. У меня наконец-то появляется случай блеснуть знаниями итальянского и объяснить Колену, что панна котта означает «вареные сливки», а тира ми су – «подними меня вверх»… нет, не эрекция имеется в виду! А подъем настроения.

Беседуем о том, где же лучше жить – в городе или в деревне. Под городом мы, естественно, имеем в виду Москву, а не какой-нибудь там Лондон, а под деревней – Триальду, а не какое-нибудь там Гиндукеево Самарской области. Колено выступает за деревню (в которой она никогда и не бывала), а я – за город, по которому страшно соскучилась.

– Вот смотри, – говорю я, ковыряя панакоту, которая почему-то похожа на мармелад, – ты ходишь в бассейн.

Колено гордо кивает.

– Когда ты в него ходишь?

– Ну… после работы, – неуверенно говорит она, не понимая, куда я клоню.

– Часа в два ночи, – уточняю я.

– Почему, иногда в час…

– А потом ужинаешь?

– Естественно, ужинаю! Не могу же я не есть после шести, если только к трем просыпаюсь!

Я рассказываю Колену, что круглосуточных бассейнов (а также супермаркетов, ресторанов, книжных) у нас в округе нет, и вообще ночью нет никаких занятий, даже поесть невозможно. Она смотрит на меня недоверчиво. Она же ездила в командировки и в Рим, и в Милан, и там очень даже кормили ночью… правда, дело было в пятизвездочных гостиницах.

– Ну хоть пиццу-то ночью привозят?

Я скорбно качаю головой. На Ленкином лице появляется сочувствие. Расписываю ужасы дальше: косметолога в деревне тоже нет (не только круглосуточного, а вообще), зубной за 100 километров. Зато есть скорпионы, светлячки, невидимые, но очень трескучие кузнечики, разноформатные мухи и охотящиеся на них пауки, а также мохнатые черви, которые испускают очень странный запах, если их напугать, так что приходится обращаться с ними деликатно. А однажды, когда я задремала в кресле перед камином, паук сплел сеть между мною и стеной!

Колено с отвращением передергивает плечами. Она не любит насекомых.

Я не в силах больше сдерживаться и вываливаю на нее все свои печали разом. Как я могла променять Москву на деревню?! Здесь – жизнь, здесь то, что я так люблю: и суши, и деньги, и сирень с черемухой.

Но подруга мудро напоминает мне, что месяц май бывает в Москве нечасто. Скоро начнется адская асфальтовая жара, а за ней дожди и грязь по колено, и машины будут обдавать пешеходов фонтаном серых брызг, а потом вся эта гавнезия застынет в плотную ледяную корку, присыпанную свежим снежком, и Москва встанет. Добраться куда бы то ни было можно будет только на метро, где тоже будут пробки из мокрых шуб. Пара вагонов не выдержит такой плотности населения, бах! – и взорвется. Но там уже снова будет месяц май не за горами.

В последующие дни город, соскучившийся по мне столь же сильно, как я по нему, вываливает на меня свои сокровища. Я закупаюсь предметами, которых мне так не хватало в Триальде: чай двадцати сортов, два заварочных чайника – стеклянный китайский для меня и гжельский для гостей, розетки для варенья, сушки и сушки с маком. Питаюсь я исключительно теми продуктами, которых в Италии нет: рыночным творогом со сметаной, гречкой, супами. И с наслаждением слушаю русский язык, периодически выписывая в тетрадочку особенно понравившиеся мне фразы, вроде «Бутик-спа для бритья» или «Индивидуальное хранение вещей». Кое-что я уже не понимаю: например, «150 мгновений военных тату на Красной площади» – о чем это вообще?! И какой вкус у загадочного продукта «Альянс-смусси»?

Единственное преимущество большого города, которым мне так и не удается насладиться, – это горячая вода в неограниченном количестве. Ее, как назло, отключили.

К пятнице делается по-настоящему жарко. Вода в уличных киосках не успевает охлаждаться, мороженое тоже нарасхват. Что еще удивительнее, многие предпочитают алкоголь. На Патриарших прудах скамейки облеплены школьниками, и у всех в руках или бутылка, или банка. Если не пиво, то коктейль. Лица пунцовые. Мамаши с колясками тоже посасывают пиво. Неужели так было и раньше, а я не замечала? Вообще-то я и сама раньше за обедом в пятницу позволяла себе – нет, не пиво, разумеется, и не эти богомерзкие коктейли, а бокал белого сухого. Так было проще дожить до конца рабочей недели, а уж вечером… Я невольно ежусь. Неужели это была я?!

Мы собирались пообедать с двоюродным братом. Я жду Харитона в ресторане (и тут на каждом столе кружки с пивом!), но он звонит в расстройстве: выехал с дачи в шесть утра, в полдень повернул назад, так и не добравшись до офиса, но было уже поздно: так и кукует, бедный, в районе МКАДа. А мог бы спокойно сидеть на даче и не дергаться!

К вечеру Москва становится невыносимой. Машины, алкоголь, дезодоранты и табачный дым создают такую атмосферу, в которой я задыхаюсь. Периодически и сквозь нее просачивается прекрасное: мне улыбается незнакомая девушка, на фоне бледно-желтого неба загорается золотая звезда, а вот на лавочке сидят не пьяные подростки, а маленький мальчик со старушкой, он примерно такого же возраста, как тот итальянец возле статуи Нептуна, но только блондин и не в коляске – они с бабушкой играют в магнитные шахматы. Знай наших!

Но адские шестеренки перемалывают все хорошее, и я опять в аду: машины, музыка умца-умца, пьяный мат, бледные лица, воспаленные глаза, напряженные гримасы, машины, машины, машины. От Кропоткинской до Воробьевых гор движение перегорожено огромной толпой – вот уже неделю как в храме Христа Спасителя почтенной публике демонстрируется зуб какого-то православного мученика, якобы помогающий от всех болезней. Умный мальчик с шахматами один, а безумных религиозников – сотни тысяч, и откуда они повыползали? Когда на месте ХХСа располагался замечательный бассейн «Москва», такого безобразия не было!

Я добираюсь до дома в полном изнеможении, моюсь в тазике и падаю в кровать. Мне звонит Колено и предлагает пойти куда-нибудь – пятница же, танцы на столах и все такое, я ведь по этому так соскучилась, – но, к полному разочарованию Колена, я отказываюсь.

В субботу встречаемся с папой в кафе. Это моя идея: надо как-то морально подготовить его к предстоящему визиту в Италию, хотя бы по части еды. Он ведь не привык завтракать в баре. Папа отлично выглядит и при параде: в костюме и галстуке. Так в наш триальдский бар никто не ходит, но этого я папе, конечно, не говорю.

Кафе «Кофегель» – светлое, нарядное, и мы в нем пока одни.

– Что ты будешь? – спрашиваю я папу.

– Понятия не имею, – разводит он руками, – я в этом совершенно не разбираюсь. Главное – кофе!

Папе кофе нельзя, у него давление. Но раз уж мы завтракаем алл’итальяна, то без кофе никак не обойдешься.

Нам приносят две фарфоровые чашки, и – о чудо! – капучино вкусный. Горячий, но не обжигающий, крепкий, но не горький, с плотной белоснежной пеной. И круассаны тоже прекрасные, с пылу с жару, с хрустящей корочкой. От сердца отлегло. А я-то боялась, что итальянский завтрак может папе не понравиться!

Я рассказываю папе, как мы живем, и отвечаю на уйму вопросов. Как это может быть, что у нашего дома два выхода – на первом этаже и на четвертом? Почему по улицам не ездят машины, зато ездят тракторы? Как же так – живу так близко от моря и еще ни разу не купалась?

Рисую на салфетках планы и карты. Главное, что папа усваивает: Триальда ничем не похожа на российскую деревню. А больше всего его поражает счет: 800 рублей, то есть 20 евро!

– Неужели вы с Бруно каждый день едите в кафе? Это же бешеные деньги!

Я пытаюсь объяснить, что Москва – очень дорогой город, но бесполезно.

– Ты что-то путаешь, – твердит папа, – как может быть заграница дешевле России?..

В воскресенье мы наконец встречаемся с Харитоном. Он по-прежнему очень раздражен: в пятницу, пока он бесславно катался в офис и обратно, у него украли капот…

Раздается телефонный звонок, и пока Харитон обсуждает свой сложный бизнес, я пытаюсь осмыслить полученную информацию. Воображение рисует дикую картину: вероятно, на МКАДе орудует банда пеших бандитов. Они окружают застрявшую в пробке иномарку и, несмотря на вопли владельца, который даже выйти из машины не может, настолько плотно его тачка упакована в один из восемнадцати рядов, быстренько отвинчивают капот и убегают на противоположную сторону МКАДа, где тут же и перепродают запчасть такому же несчастному, у которого аналогичная банда свинтила капот чуть раньше.

Но нет, до открытых грабежей дело пока не дошло. Украли ночью, возле дома.

– Лучше бы с «вольвы» украли, она хоть застрахована! – горько говорит Харя. Пострадал развалюха-«москвич», который Харитон держит для хозяйственных нужд: возит на нем мешки с цементом, кирпичи, своих лохматых собак и так далее. Эту модель уже не выпускают, ну и запчасти, естественно, тоже. Поэтому капот, представляющий собой, по словам Харитона, «криво согнутый лист фольги», стоит 300 евро, да еще пойди его найди. Видимо, надо нанимать бригаду, чтобы ночью сняла капот у кого-нибудь другого. Скорее всего, это будут те же самые люди, что слямзили капот у него. А что делать?!

Одним словом, сегодня Харитон пересаживается на раздетый «москвич» и колесит по автомобильным барахолкам, а попутно может довезти мои книжки до главпочтамта, чтобы я их отправила в Триальду.

– Слава богу, почтамт по воскресеньям работает! – восклицаю я. Харитон моего восторга не понимает – ведь в Москве практически все по воскресеньям работает.

Но у него ко мне есть важное дело. Он раскладывает передо мной бумаженции. Это не больше и не меньше как новый бизнес-план по освоению Триальды. Объясняя мне детали, Харитон брызжет слюной, машет руками, сверкает глазами – видно, что план выстраданный. Сначала я вообще ничего не понимаю, но цепляюсь за словосочетание «восемь вагончиков таджиков», и постепенно цепочка раскручивается. Таджики нужны, чтобы оперативно и без лишних расходов возвести санаторий-водолечебницу.

– Какой-нибудь бесхозный ручеек ведь у вас найдется?

Цены будут рублевские – 7–8 тыщ евро в день, косметологи шведские, диетологи австрийские, тренеры бразильские, концертный зальчик для звезд российских, а также родоновые ванны, янтарный массаж, соляные комнаты и черта лысого.

– Соль будем из Соликамска завозить, это недорого.

От нас требуется вот что: Бруно должен найти адвокатскую контору, которая бы занялась юридической стороной. А от меня – креатив: придумать сказочку насчет экологической уникальности Триальды. Наверняка у нас водится какой-нибудь сизый сокол или растет особая двурогая полынь. Все это Харя нам, разумеется, оплатит.

– Договорились? – Харитон уже собирается просить счет, но тут вступаю я. С легендой никаких проблем нет – даже и придумывать ничего не надо, уже все есть: склон горы с особым микроклиматом, знахарки, которые собирали там травы и варили свои зелья, инквизиционный процесс, закончившийся большим костром из четырнадцати ведьм, цистерцианский монастырь, в котором монахи варили секретные горькие настойки…

Харитон не верит своему счастью и только шепчет: великолепно! потрясающе! то, что нужно! Монахи – это же эксклюзивная линия ликеров!

– Но увы тебе, Харитоша, – мстительно говорю я, – ничего этого не будет. Ни таджиков, ни ликеров. Потому что Триальда – одна из ста официально признанных самых красивых деревень Италии и строить в ней вообще ничего нельзя. А развалины можно ремонтировать только так, чтобы не нарушился исторический облик. То есть каким дом был в тринадцатом веке, таким он и должен остаться в веке двадцать первом. Маленькие окна, низкие потолки, никаких террас и балкончиков. Пусть уж лучше все окончательно разрушится, но превратить Триальду в спа по рублевскому образцу тебе никто не позволит…

Последний пункт моего московского вояжа – съездить в деревню к Саше и Оксане. Я напрочь забыла, что в российских электричках нет туалетов, и поэтому страдаю всю дорогу. Саша встречает меня на станции – там туалет есть, но зайдя в него, я сразу же выхожу обратно. В результате приходится остановиться в лесу, где тоже противно – на земле валяются банки, бутылки и разный прочий хлам. Но если поднять голову повыше, то стройные ароматные сосны мне очень нравятся.

– Разделение мусора соблюдаешь? – спрашивает Саша, когда я возвращаюсь в машину. После увиденного в лесу этот вопрос кажется мне очень странным.

Избушка Прохоровых – не чета нашей. Прежде всего, у них есть нормальное электрическое отопление, по батарее в каждой комнате. Нажал на кнопку – и вуаля, через 15 минут тепло. Но кому нужно это электричество, если есть камин!

Я протестую. Просто Саша еще не жил в деревне зимой и поэтому о камине имеет крайне романтическое представление.

Разговор вертится вокруг той же темы, что и с Коленом: где лучше, в городе или в деревне. Саша стопроцентно за деревню и видит вокруг себя один лишь позитив. Оксана настроена куда более скептически. Электричество для батарей стоит полтыщи в день, мусор приходится увозить за тридцать километров, потому что возле местной помойки дежурят бравые молодцы в кожаных куртках и собирают дань непонятно за что, а чтобы попасть утром на работу, нужно выезжать в пять утра.

– Но – тишина! – возражает Саша. Тут я с ним совершенно согласна. Тишина и свежий воздух – залог здорового сна. Если, конечно, не злоупотреблять кофе, как это частенько делаю я.

И вот еще такая деталь: в деревне вся еда стоит гораздо дороже, чем в Москве. А мясо не просто дороже – оно аргентинское!

– Ты можешь себе это представить?! Перли эту тушу аж из Южной Америки, с другой стороны шарика, что там от нее осталось?!

Саша утверждает, что мясо вредно, и уж он-то давно бы уже перевел семью на вегетарианское питание, будь его воля. Я же занимаю оптимистическую позицию: хорошо, когда мясо в сельпо вообще есть! Потому что в нашем местном триальдском магазине его в принципе никогда не бывает.

– Просто ты давно не ела десять раз перемороженного аргентинского мяса, – возражает Оксана.

Мы пьем итальянское вино – тоже из сельпо, со странным названием примитиво. Я о таком и не слышала, но оно мне ужасно нравится: густое, почти черное, с тяжелым и значительным вкусом. Разговор принимает все более философский характер. Выбор вообще – это хорошо или плохо?

– Вот у тебя, – говорит Саша, – всегда была активная жизненная позиция. Почему же теперь ты от нее отказалась?

– Я не отказалась! – ропщу я. – Просто у меня нет выбора, понимаешь? Сначала я от этого страдала, а потом вдруг выяснилось, что чем меньше выбор, тем меньше проблем.

– Это иллюзия, Саша! – вступает Оксана.

– Что – иллюзия? – взвивается он.

– Иллюзия, что чем больше выбор, тем лучше. На самом деле наоборот. Чем больше – тем больше, чем меньше – тем меньше.

Язык у Оксаны слегка заплетается, и Саша смотрит на нее с презрением. А зря – что-то в этой мысли есть. Выбор!.. Мы ведь столько лет за него боролись. Перестройка, Ельцин, Горбачев, митинги – все ведь это было ради двух свобод, слова и выбора. И я обеими пользовалась на всю катушку. Выбор ежесекундно занимал мое сознание. Куда пойти обедать? Поменять ли работу? Тайский массаж или шведский? А теперь у меня действительно нет выбора или он очень-очень маленький: с кремом ли взять круассан или пустой. Самое же странное – что без выбора мне как-то спокойнее. И на вопрос «не скучно ли мне в деревне», который мне за эти две недели задали пятьсот тысяч раз, ответ – нет, ни капельки не скучно. Мне бывает по-разному: страшно, гневно, грустно, восхитительно. Но скучно? – нет, не припомню. Всегда есть чем заняться. Наблюдать за траекторией полета ласточки – разве это может быть скучно?!

Бруно так рад меня видеть, как будто бы я отсутствовала полгода. Мы долго стоим обнявшись, и все на нас натыкаются. Мне даже кажется, что он боялся: вдруг я не вернусь? Вдруг это был всего лишь сон?

Но я вернулась.

По дороге из аэропорта домой он вываливает на меня новости. К свободолюбивому, независимому Лоренцо внезапно приехала мама, насовсем. Он, кажется, этому не особо рад, но никуда не денешься. Какая-то запутанная история – вроде бы и мама не хочет жить с Лоренцо, но ее привезли карабинеры… Бруно сам ничего не понял.

С Луиджиной и телефонным столбом пока никаких подвижек.

Никто не умер, никто не женился, но Бруно слышал, что наши коммерсанты Ромео и Клаудио активно ищут невесту для младшего брата Марко. Ему уже скоро шестьдесят пять, так что единственная надежда обзавестись наследником, который продолжит семейную традицию, скоро исчезнет.

В сельпо-то я и отправляюсь первым делом – за бутылочкой вина, чтобы отпраздновать возвращение. Мне хочется найти то волшебное примитиво, которым меня поили Прохоровы.

В магазине, как всегда, царит хаос. Помимо еды в него втиснуто множество предметов, которые чисто теоретически кому-нибудь когда-нибудь могут пригодиться. Видимо, эту коллекцию начали собирать с пятидесятых годов – во всяком случае, где-то под потолком развешаны кожаные ремни, предназначенные вовсе не для садомазохистских игр, как я думала вначале, а для ослов и мулов, которые до середины XX века были единственным видом транспорта, пока их не вытеснили автомобили. Для винных бутылок отдельного места вообще не нашлось. Они воткнуты в огромную корзину с фасолью, которая стоит на стиральной машине. Вся конструкция кажется мне довольно шаткой, поэтому я и не пытаюсь просочиться поближе к прилавку, а, прибавив громкости, спрашиваю прямо от входа: есть ли вино примитиво?

Нет, Клаудио никогда не слышал о таком вине. У них есть бонарда, пьемонтское столовое красное, шипучее белое неизвестного происхождения, граппа, даже пыльная бутылка виски, которую никто не покупает уже пятнадцать лет. Но вот то, что я говорю, – это же какое-то иностранное вино! Нет, у них такого быть не может.

Интересное дело. А виски что, исконно итальянский напиток? Да и что плохого в иностранном вине? До Франции-то рукой подать, Прованс – в двадцати километрах. И почему бы не продавать провансальское розовое? Тем более что итальянского розового в наших краях вообще не делают. Но ладно, допустим, иностранных вин они не продают из патриотизма. Но примитиво-то итальянское! Было бы французское – называлось бы примитив. А оно так не называется!

Все это я прокручиваю в голове, пока Клаудио зовет младшего брата Марко. Тот окончил школу и бухгалтерские курсы, Клаудио – только школу, а Ромео, кажется, ничего не окончил, во всяком случае, читает он с колоссальным трудом. Ну и что? Главное, что он считать хорошо умеет. Так что Марко из трех братьев самый образованный, и да, он знает такое вино! Оно южное, из Апулии. Откуда же ему взяться в наших краях?..

– Послушай, – говорит он мне, – давай сделаем так. Через месяц Лоренцо будет вешать на въезде в Триальду растяжку – «Приветствуем туристов» и все такое. Для этого в комуне ему выдадут раскладную лестницу. Когда он закончит, я эту лестницу одолжу и слажу наверх, посмотрю, что там у нас… чем черт не шутит, может, и бутылочка примитиво найдется!

Продукты, по которым в Италии скучает каждый культурный человек

Гречка. Если верить названию, то в Россию эта крупа попала в качестве гуманитарной помощи от древних греков – нации утонченной и образованной. Кроме гречки, древние греки снабдили нас орехами, демократией, спартанским воспитанием и анальным сексом. Совсем не то в Италии: тут гречка называется грано сарачено — «сарацинское зерно», а сарацины, как известно, были дикой кочующей народностью, с которой не на жизнь, а на смерть бились крестоносцы. Только этим можно объяснить тот факт, что в итальянских супермаркетах гречки днем с огнем не сыщешь. Проблемы здесь также с овсянкой, пшенкой и перловкой. Но по ним никто и не скучает.

Чай. В некотором виде он, конечно, присутствует. В любом супермаркете пару полок занимают чайные пакетики, большая часть которых гордо несет на себе надпись «Детеинизировано!». То есть чай без чая. Покопавшись, можно найти и пару сортов рассыпного чая.

А можно и не найти. Если заказать в баре те, то с большой долей вероятности получишь из холодильника бутылку ледяного «Нести». Уточнив, что чай требуется горячий, можно рассчитывать на кувшинчик горячей воды и пакетик «Липтона».

Сметана. При всем разнообразии итальянских молочных продуктов отсутствие сметаны больно бьет по русскому желудку. Чем, спрашивается, заправлять борщ? А салат из помидоров и огурцов? Впрочем, свежую свеклу, как и хрусткие маленькие огурчики, купить тоже непросто. Свекла продается в лучшем случае уже вареная, а в худшем – печеная, с отчетливым ароматом дымка. А огурцы – только переростки, толщиной с небольшую дыню.

Люди с параличом вкусовых сосочков считают, что сметану вполне может заменить еще один подарок греков – йогурт греко.

Творог. А зачем он нужен без сметаны? Многие итальянские сыры прикидываются творогом, но таковым не являются. Самый безобидный вариант – рикотта, которую делают не из молока, а из отходов производства. Поэтому она и называется рикотта, «дважды сваренная» – пахту, оставшуюся от других сыров, заново нагревают и процеживают. Как она может сравниться с рыночным сливочным творожком?!

Самый термоядерный – брусс, он же бруццо, он же бруссу. На вид белый и мягкий, а запах – хоть святых выноси (точнее, отшельников, годами не имевших возможности постираться). Одним словом, воняет.

Глава седьмая

Июнь. Милости от природы

Чорной-чорной ночью в чорной-чорной комнате раздается чорный-чорный вой. Это вопит чорный-чорный джип моего соседа. О боже, неужели я забыла заткнуть уши берушами?! Мне же в семь часов вставать, в десять менеджмент-митинг, нельзя опаздывать ни в коем случае!.. Черт, где же телефон, сколько сейчас времени?..

Тут я наконец просыпаюсь и понимаю, что менеджмент-митинги успешно проходят без меня, никаких сигнализаций в Триальде не существует, да и машины на ключ никто не запирает, а пищит мой чорный-чорный (на самом деле оранжевый) телефон, потому что пришла эсэмэска. Проклиная загулявших московских друзей, которые погрязли в веселой пятничной ночи и потеряли всякое чувство времени, я с огромным изумлением обнаруживаю, что это вовсе не они, а итальянское Министерство внутренних дел приглашает меня явиться 10.6 для сдачи отпечатков пальцев. Стало быть, дело сдвинулось с мертвой точки! Бруно тоже рад, хоть и очень хочет спать. Когда у меня будет вид на жительство, мы наконец поедем в свадебное путешествие! Я закрываю глаза и представляю себе бескрайний пляж с белым шелковым песочком. В шезлонге – я. Откуда-то из воздуха материализуется смуглый официант с подносом, на котором стоит запотевший стакан с соломинкой и бумажным зонтиком. А море так тихо шелестит… Волны обволакивают меня и уносят снова в сон, но ненадолго. Тук-тук-тук – официант настойчиво стучит в барабан. И спрашивает: «У вас есть водка?»

Водка!.. Ночью!.. Да где же я? Ясно, что не на пляже, но все же в Италии или в Москве?

Бруно, позевывая, разминает члены и бормочет что-то нечленораздельное про шары и капусту. Тихий голос повторяет: «Бруно, у вас есть водка?»

По-итальянски.

Я впадаю в ступор. У итальянцев, конечно, много недостатков, но они никогда не являются в два часа ночи к соседям за бутылкой! Это же наша родная русская привычка. Но тем не менее вот он, наш друг Лоренцо, стоит под окном и дожидается, пока Бруно, завернувшись в мой махровый халат, доковыляет до нижней двери и нальет ему водки. Я спускаюсь за ним, но остаюсь на лестнице. Вроде бы и не подслушиваю, однако все слышу.

Выпив, Лоренцо начинает говорить.

– Я знаю, – произносит он трагическим голосом, – в Триальде все думают, что у меня ужасный характер! Смешные люди – они просто незнакомы с моей мамой. Ну ничего, скоро познакомятся…

Лоренцо передергивает плечами и наливает себе еще одну рюмку. Бруно ставит перед ним блюдце с оливками.

Восьмидесятилетняя мама по имени Тамара – это не мама, а просто суперженщина и вместе с тем идиотка.

– Но! – Лоренцо поднимает вверх палец. – Не клиническая идиотка, то есть в наш сумасшедший дом ее определить, к сожалению, нельзя. Доктора только руками разводят: интеллектуальные способности у старушки сохранились в полном объеме, вот только использует она их несколько экстравагантно для своего возраста.

Лет пять назад Тамара продала семейный дом за гроши («Сожгла мои детские рисунки!» – с горькой обидой говорит Лоренцо) и сняла маленькую квартиру. Все бы ладно, вот только она не платила за нее почти год. А когда к ней пришли власти разбираться, почтенная дама сбежала от них через окно, с небольшим, заранее приготовленным чемоданчиком.

То есть она вполне отдавала себе отчет в том, что происходит, и даже готовилась к такому повороту событий. Правда, вскоре карабинеры ее все равно отловили. Опрятная старушка в огромной соломенной шляпе днем прогуливалась по набережной, знакомилась с пожилыми вдовцами, раскручивала их на ужин в ресторане, а если дальше дело не ладилось, то спала на лавочке, в ночной рубашке с мишками. Естественно, такой образ жизни не остался незамеченным. К счастью для нее, в силовых органах царит такой же бардак, как во всех прочих итальянских инстанциях, поэтому Тамара назвалась фамилией своего бывшего мужа, отца Лоренцо. А квартиру снимала под своей девичьей. Так что карабинеры не просекли, каких фантастических размеров достигли ее долги, быстро утомились от Тамариной болтовни, разыскали Лоренцо и вручили ему мамашу вместе с соломенной шляпкой и прочим барахлом.

Лоренцо переходит к самой драматичной части своего повествования: как они с мамой поссорились в шесть вечера и до двух часов ночи кричали не останавливаясь. Сначала по поводу того, что из его дома нет вида на море, потом насчет ноутбука…

– У тебя же нет ноутбука!

– А у мамы был! Его украли, пока она спала на лавочке, и теперь она требует новый!

Престарелая дама не просто потратила все вырученные за дом деньги – она проиграла их в онлайн-казино! Ну и ну, а сам Лоренцо в компьютерах полный профан! У него есть электронный адрес, и раз в месяц он ездит в Санремо в интернет-кафе, но получает только спам, потому что не умеет пользоваться кнопкой «унсубскрибе», просил Бруно его научить.

Поспать подольше не удается – опять звонок в дверь. Но уже утро, и звонящий имеет полное право быть требовательным: он принес нам радостную весть – дошли посылки с моими книгами.

– Их столько, – говорит почтальон, округлив глаза, – что на почте шагу некуда ступить! Так что поскорее приезжайте на машине и забирайте их.

Бруно тоже потрясен количеством книг. Нет, он, конечно, знал, что я дотторесса (в Италии «докторами» называют всех, кто получил высшее образование, что вносит ощутимую путаницу – ведь в других странах «доктор» – это тот, кто защитил диссертацию, а в России – даже уже и вторую, после кандидатской). Но сто пятьдесят кило книг?!

– Сто пятьдесят пять, – поправляю его я.

– Ты их все прочла? – спрашивает он с акцентом на «все». – Или только собираешься?

Я мучительно соображаю, куда он клонит. Скажу «прочла» – он спросит: а зачем тогда они тебе здесь? Скажу «нет, еще не прочла» – попрекнет, что притащила всю эту кучу сюда, не зная наперед, что конкретно мне нужно.

…Отчего я такая подозрительная? Бруно вовсе не собирается попрекать меня книжками. Ровно наоборот: он мною гордится! Мы идем в бар, и Бруно каждому встречному-поперечному рассказывает про эти килограммы. На меня все смотрят с уважением, и Бруно расплывается от удовольствия.

– Сто пятьдесят килограммов книг… – медленно произносит Джанни-бармен. – Это внушает уважение!

– Сто пятьдесят пять, – поправляет его почтальон, который тоже пьет кофе.

На следующий день Бруно уезжает в мебельный за книжными полками. Пока его нет, я в кои-то веки решаю заняться домашним хозяйством.

Когда я прихожу в спальню со стопкой выглаженного белья, дико довольная собою, по полу бесшумно что-то проносится.

Я замираю на полушаге.

И – тишина.

Как говорила моя бабушка, «тихий ангел пролетел». Хоть бы машина проехала или запела бы сумасшедшая Джованна – но нет, ничего.

– Так! – говорю я громко, и мне становится по-настоящему страшно. – Мышей в этом доме быть не может, потому что Бруно пообещал мне, что их не будет!

Эта сентенция помогает, но мало. Мышь (если это она) не в курсе, что мне Бруно обещал. Теперь-то я ей сообщила, но ей наверняка чихать. Кроме того, это итальянская мышь, по-русски не понимает…

Но я не сдаюсь. Давайте рассуждать логически. Бруно не может мне врать – это научный факт. Значит, это не мышь. Если это не мышь, то что остается? Либо оптическая иллюзия, либо…

Ящерица, с облегчением выдыхаю я. Ящериц я абсолютно не боюсь. Я могла бы взять ее в руки и вообще держать дома в качестве домашнего животного…

В подтверждение моих слов из-за шкафа торчит круглая зеленая скобка-хвост.

Но проблема все равно есть. Ящерицу надо как-то поймать и выдворить из спальни. Причем, в отличие от мыши, ее желательно поймать живой.

Бруно, взмокший от таскания полок, совершенно не разделяет моего беспокойства.

Ну ящерица.

Ну в спальне.

Что такого-то? Не будет же она за ноги нас кусать ночью?

Тем не менее я сплю чутко и тревожно. Мне чудятся потусторонние звуки – шуршание, шипение. Ящерицы – это же маленькие драконы. У них есть третий глаз. И как там она, интересно, поживает? Без еды, без воды. Может, ее покормить? Что едят ящерицы?

– Москвы они едят! Спи! – сердито отвечает разбуженный Бруно.

Он взял моду называть мух «москвами», потому что по-итальянски и «муха», и «Москва» звучат одинаково – моска. «Вот посмотри, москва летает!» – и смеется.

Мухобойка у нас есть, а вот сачка нет. Да и согласится ли ящерица есть насекомых, не ею пойманных? Тоже большой вопрос.

Утром я решаю взять ее на измор. Выманить на приманку тишины и спокойствия. На всякий случай открываю в спальне окно – вдруг она догадается разбежаться и сигануть в него?

Но ящерица так и сидит за шкафом. Даже хвост убрала! Ее не видно, но я чувствую, что она там.

– Вот дура! – говорю я в сердцах. И это помогает: ящерица стремглав выскакивает на середину спальни, потом мчится в обратном направлении, но, не добежав до шкафа, устремляется вверх по стене и замирает прямо на уровне моих глаз – опять хвост круглой скобкой. Как диковинная африканская статуэтка, экзотическое украшение интерьера.

От этой картины мой мозг взрывается. Одна его половина вопит: «Лови ее! Накрой ее чем-нибудь!» А другая: «Фотоаппарат! Когда еще выпадет такая шикарная возможность сфоткать красивую ящерицу!»

Но фотоаппарата под рукой нет, зато есть фетровая шляпа, которой я ее и накрываю. Радость моя длится примерно секунды две. Та же самая половина мозга, которая советовала мне ящерицу поймать, теперь ехидно ухмыляется, спрашивая: «И что дальше? Так и будешь со шляпой тут стоять?»

К счастью, появляется Бруно.

– А если она нагадит в мою шляпу? – говорит он с осуждением. С видом человека, который жертвует ради меня многим, если не всем, Бруно приносит из кухни картонную коробку из-под пиццы – она вся жирная, в сырных соплях. Мне становится совестно.

– Подожди, может быть, она еще не успела нагадить!

– Мне надоела эта дурацкая шляпа!

Вот и пойми их, этих мужчин.

В четыре руки мы несем шляпу, накрытую картонкой, вниз. Ящерица, похоже, потеряла всякую надежду на спасение, потому что не шевелится, хотя путь на свободу открыт. Бруно переворачивает шляпу – но ничего не происходит. Тогда он бьет по тулье кулаком. Ящерица вылетает и с реактивной скоростью скрывается в кустах. А шляпу и картонку мы с чувством выполненного долга относим на помойку.

С каждым днем в Триальде становится все больше и больше туристов, для которых организуются разнообразные развлечения. В пятницу до трех часов ночи играет ансамбль, состоящий из аккордеона и барабана. В субботу с самого утра нас будят странные звуки, похожие на лай. Вся главная улица заставлена вольерами, в которых сидят собачки. И не простые, а породистые: это фестиваль ищеек. Ищейки представляют собой длинноухих существ с ушами до пола и чрезвычайно печальными глазами. Уже одной такой собачонки вполне хватило бы для того, чтобы мое сердце разорвалось от умиления, а тут сотни этих висящих ушей и печальных глаз, которые к тому же глядят из-за решетки.

На теннисном корте проходят соревнования по экстерьеру – собачий конкурс красоты. Почему никого не волнует интерьер, то есть какая у собачки душа?.. Вдоль сетки выставлены яростно сияющие на солнце кубки. Я думаю, что их столько же, сколько участников. Потому что, если хотя бы одна трагическая собачка не займет первое место, толпа умиляющихся зрителей умрет на месте от жалости.

В воскресенье надежды поспать подольше опять не оправдываются. С шести утра под окнами начинаются разговоры и металлическое звяканье. Жмурясь и зевая, я высовываюсь в окно (Бруно называет эту процедуру «показать Триальде сиськи») и вижу, что торговцы устанавливают свои шатры. Рынок!

Несмотря на невыспанность, настроение у меня улучшается. Рынок – это круто! Я предвкушаю этнографические сокровища. Конечно, хотелось бы увидеть какой-нибудь обалденный антиквариат, который бы и стоил три копейки. Привезти, например, Колену в подарок коровий колокольчик или вожжи. Она их как-нибудь сможет использовать в БДСМ-играх со своими коллегами. То-то будет радости!

Увы: на рынке нет ничего, о чем нам рассказывала Антониетта. Ни пузатых дамиджан для вина и масла, ни ножей для забоя свиней, ни кнутов, ни жирных свитеров, ни самогонных аппаратов. Есть китайцы и горы китайских изделий, от зубочисток и биноклей до мочалок и машинок для закатывания банок. Ах, как бы порадовала такая машинка мою бабушку лет двадцать назад! А кому она теперь нужна?

Кроме китайцев, есть еще индусы с камушками и украшениями. И один нахохлившийся итальянец в самом неудачном месте за углом. Он торгует яйцами, которые «такие свежие, что их можно пить» (гласит надпись на картонке). Мне его так жалко, что я покупаю у него дюжину.

На следующий день я встаю очень рано. Мне надо подготовиться к решительному сражению с итальянской бюрократией: определенно требуется боевая раскраска. Мы с Бруно едем в квестуру и очень надеемся, что мне наконец-то выдадут вид на жительство. Пока живешь у себя на родине, не понимаешь, насколько важны все эти штуки, которые тебе даются по праву рождения: язык, на котором все вокруг говорят, тайные знания насчет как тут правильно есть, или вот вид на жительство – даже не гражданство, а неполноценный, временный, ущербный документ. И чтобы его получить, требуется столько усилий!

Еще нет и девяти, а мы уже топчемся у входа, в компании разноцветных разнополых разноразмерных иностранцев, от коричневого златокудрого младенца до возвышающихся над толпой горообразных американок в клетчатых шортах. Но большинство присутствующих – албанцы-строители, подопечные менеджера-итальянца, с толстой папкой документов. Они образуют свою очередь, в отдельное окно. А перед нами всего три человека.

Чиновник в голубой рубашке проникновенно смотрит мне в глаза. «Русская?» – спрашивает он по-русски. Я утвердительно киваю. Бросив на меня взгляд, полный презрения, он отводит Бруно в сторону и что-то тихо ему втирает.

– Ну нет! Ма но! – Это Бруно. И с жаром убеждает в чем-то чиновника.

Тот возвращается на рабочее место, скептически улыбаясь, театрально разводит руками и пожимает плечами одновременно, что делает его похожим на куклу из кукольного театра. Он выразительно смотрит на Бруно и говорит что-то вроде «мое дело предупредить, а уж там синьор пусть как хочет».

– Будьте спокойны, синьор, – твердо отвечает Бруно, – не о чем беспокоиться.

Наконец чиновник приступает к делу, то есть углубляется в мои бумажки. И постепенно заливается краской.

– Видите ли, в чем дело, – говорит он медленно.

– Я уже понял вашу позицию! – Это Бруно, нервно. – Что, у нас опять не хватает какой-то справки?

– Да нет, – вздыхает тот, – всего у вас хватает. Просто вы должны были явиться в октябре, а вы явились в июне.

– Да как же… СМС… – Бруно начинает нажимать на кнопки телефона, но чиновник останавливает его жестом.

– Я знаю, это наша вина. Проклятые компьютерщики, дети путаны! Почему они должны все делать на американский манер, если мы в Италии? Вот посмотрите! – Чиновник поворачивает к нам экран компьютера и тычет в него пальцем. – Видите – «6.10»? На моем компьютере эти цифры обозначают «шестое октября». То есть вы должны явиться в октябре для сдачи отпечатков пальцев. А на том компьютере, который рассылает СМС, то же самое означает «десятое июня», в Америке так пишут – сначала месяц, потом день! Вот почему вы здесь, вы, которые живете так высоко в горах, в красивейшей деревушке мира Триальде…

Видно, чиновник сам не прочь бы в ней пожить, и мы уходим восвояси с легким чувством неловкости. Вид на жительство так и не получен, но зато с жительством нам повезло.

Вернувшись домой, вижу, что на пороге валяется большой черный жук. Он мертв. Я осторожно поднимаю его за лапку. Такой красивый! Внезапно мне в голову приходит гениальная идея. Я беру клей и аккуратно приклеиваю жука к почтовому ящику. Получается замечательно. Прекрасная идея – обклеить почтовый ящик красивыми мертвыми насекомыми. Все равно он больше ни для чего не нужен. Когда приходят письма или посылки, почтальон ждет, пока мы сами за ними зайдем. А если мы долго не идем, то он звонит Бруно на мобильный. А почтовый ящик, украшенный насекомыми, – это практически произведение современного искусства. Ничем не хуже кровавых скульптур Джулии и анаконд Лоренцо. Как знать, может быть, и про мои ящики через пару лет напишут в каком-нибудь журнале!

Один вопрос: где взять много красивых мертвых насекомых: жуков, бабочек, а лучше всего – скорпионов. Они очень элегантные. Похожи на античные боевые машины. И характер у них суровый – нападают храбро, пока не поймут, что дело совсем дрянь. И уж тогда сворачиваются в клубочек, надеясь, что их не заметят. Вопрос в том, как их изловить и умертвить. Может быть, водкой залить или оливковым маслом?

Размышляя о мертвой фауне, я вспоминаю о флоре. Вчера я посеяла укроп в большой красивый вазон перед входной дверью, и теперь его надо полить. Меня ожидает приятный сюрприз: укроп не только проклюнулся, но уже вылез из земли сантиметров на десять. Вот это климат! Просто волшебство какое-то. Правда, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это не укроп, а скорее петрушка с красиво изрезанными перистыми листьями. Кроме того, на ней бутоны. Петрушка собирается цвести. Сюрприз, пожалуй, чересчур приятный.

В полном недоумении, граничащем с расстройством, я ухожу обратно в кухню и ныряю в холодильник, чтобы чем-нибудь подкрепиться. Пока я изучаю его содержимое, со стороны двери раздаются какие-то шорохи. Я резко выпрямляюсь, трескаясь головой о дверцу. На меня внимательно смотрят две пары глаз. Это Луиджина, а при ней маленькая собачонка, бесцеремонно обнюхивающая мою кухню. Но я готова ей все простить, если Луиджина принесла добрую весть про наш телефонный столб!

Но нет, о столбе ни слова. Вместо того Луиджина фальшиво начинает оправдываться за собачку:

– Фьоретта такая любопытная! Вечно сует свой нос, куда не просят! Сначала она горшки обнюхивала, чтобы понять, понравились ли вам цветочки. Теперь вам вообще никогда ничего не надо будет сажать, они будут сами себя сажать!

О ужас. Луиджина, исходя из самых лучших побуждений, засадила мой укроп, которого в Италии днем с огнем не сыщешь, какими-то ужасными цветочками.

Дождавшись от меня мрачного фальшивого «спасибо», Луиджина удовлетворенно отчаливает, бормоча под нос что-то насчет моих фиолетовых пальцев.

Приходит Бруно и первым делом замечает жука на почтовом ящике.

– Это что еще за гадость? – Он с треском отрывает насекомое. А потом поднимает щепку и отскребает остатки.

Ну, это уже слишком. Мои глаза наполняются слезами.

– Что такое? – пугается Бруно.

– Ничего, – отвечаю я противным скрипучим голосом, – ничего, только… – И я вываливаю на Бруно длинный список своих претензий к мирозданию. И супа на обед не дают, и паутина по всему дому, и эти ужасные вонючие червяки, и где мой вид на жительство, и когда, наконец, у нас будет Интернет? А телефон? Почему меня все принимают за сиделку и постоянно обижают?

– Кто конкретно тебя обижает?

– Все!

Но Бруно настаивает на именах. Он разберется с обидчиками!

Про жука, которого оторвал сам Бруно, наверное, лучше молчать, так что я сваливаю всю вину за мое плохое настроение на Луиджину: она так ничего и не ответила насчет телефонного столба, она посадила дурацкие бархатцы в мой драгоценный укроп, она пустила собачку в мою кухню, а на прощание еще и обзывалась! Сказала, что у меня синие ладони!

– Что-о-о? – Бруно и правда возмущен. – Эта старушка совсем с ума сошла! Какие еще ладони? Почему синие?

– Понятия не имею! Мне кажется, что она имела в виду, что у меня руки растут не из того места. Есть ведь в итальянском такое выражение?

– Из какого конкретно места?!

Некоторое время уходит на листание словаря. Нет, в итальянском руки не могут расти из задницы. Бывают руки из рикотты – это когда человек все время все роняет. Но это совершенно не похоже на то, что мне сказала Луиджина, там точно был какой-то цвет, только я забыла какой. И к тому же я ничего не роняла!

– Может, ты их кусала?

Опять лингвистический тупик. Такие похожие выражения – в русском «кусать локти», в итальянском – «кусать руки», и даже употребляются практически в одних и тех же ситуациях. Но уже по этим фразам видно, какая между русскими и итальянцами лежит пропасть! Русский человек в минуту отчаяния может сделать невозможное: дотянуться зубами до локтя. У нас на этот счет есть и поговорка: «Близок локоть, да не укусишь!» А итальянцы, когда все плохо, склонны к мазохизму и в буквальном смысле кусают руки – Бруно несколько раз впивается зубами в собственную ладонь, оставляя на ней довольно заметные следы.

Но все это не имеет никакого отношения к тому, что произошло у нас с Луиджиной. И Бруно настаивает, даже требует, чтобы я вспомнила, какое конкретно слово употребила старушенция: пальма, что значит ладонь, или мано — рука до запястья, или брачча — остальная часть руки, или дито — палец, или…

– Какая разница! Она меня оскорбила, а ты ее покрываешь!

– Я просто на всякий случай хотел уточнить – может быть, она сказала полличе верде — «зеленый большой палец»?

– Ну да, что-то в этом духе.

– А! Так это все меняет!

Ну вот пожалуйста. Луиджина меня не поругала, а похвалила. «Зеленый большой палец» – это комплимент, означающий, что у меня хорошо растут растения, только и всего. Легче ли мне от этого? Нет, совершенно не легче. Надо еще интенсивнее учить итальянский!

Четыре итальянских жеста, которые культурному человеку лучше бы никогда не увидеть

1. Смамма! Буквально означает что-то вроде «Отцепись от мамочки», но родственные связи здесь ни при чем: таким образом любой человек может дать понять собеседнику, что ему пора убраться восвояси. Левая рука с открытой ладонью неподвижна и параллельна полу, а правая рука бьет по ней перпендикулярно.

2. Ке палле! Дословно: «Какие шары!» В итальянской картине мира скука сопровождается непомерно раздувшейся мошонкой, поэтому, чтобы проиллюстрировать, как ему все надоело, итальянец будет обеими руками как бы покачивать два огромных шара.

3. Ке каццо вуой? Перевод незамысловатый, но точный: «Какого хуя тебе нужно?!» Надо всего-то сложить пальцы в щепотки, повернуть их ногтями к лицу и поводить вниз и вверх.

4. Ме не фрега ун каццо! Перевод короткий: «Не ебёт!» Тыльная сторона пальцев кладется под подбородок и коротким резким движением вылетает вперед.

Глава восьмая

Июль. Гостям радуются дважды

Мы едем в аэропорт встречать первых гостей. Колено и Зоя веселые и нарядные, хотя Колено чуть-чуть опухла с недосыпу, да и приняла на грудь немного коньячку, как положено русскому человеку в самолете. Зоя смотрит на мать с обычным выражением неясного осуждения. «Опять напилась!» – шипит этот нежный ребенок. У него черные губы, черные ногти и розовые волосы. Гот или эмо? Может, панк?

Несмотря на устрашающий вид, у Зойки есть и вполне невинные, детские увлечения. Она очень любит зайцев и кроликов, рисует их в разных вариациях и декорациях, а также лепит, причем не из пластилина, а из хлеба – по ее словам, так звери получаются натуральнее. Первым делом мы отправляемся в пекарню и покупаем там две буханки триальдского хлеба. Увы, дома выясняется, что из него ничего слепить нельзя, – он жесткий и совершенно не липкий. Чтобы утешить дитя, я рассказываю ей, что раньше в гостевом доме жили кролики, но по нашей просьбе они уступили его Зойке. Та расцветает, а через некоторое время приходит с сообщением, что она нашла кроличью ванну. Колено вопросительно смотрит на меня, я на Колено. Тащимся за Зойкой вниз и понимаем, что за кроличью ванну она приняла биде.

– Ты ж мой зайчик! – умиляется Колено. И деловито напоминает мне, что вообще-то неплохо было бы выпить. Я полна благих намерений: сейчас я научу подругу, как грамотно принимать алкоголь на итальянский манер – не напиваясь до падения мордой в салат, а с пользой для здоровья. Колено с энтузиазмом хватается за эту идею.

По дороге в бар нас ждет удача: мы встречаем посудомойку Мариэллу, на руках у которой лежит коричневая меховая шапка и стрижет ушами. Кролик!

– Это не тот самый, что нам домик уступил? – восхищенно шепчет Зоя. Я по-итальянски объясняю Мариэлле ситуацию, и она охотно подтверждает: да, именно тот самый. Мы оставляем ее с Мариэллой, а сами усаживаемся в баре.

– Итак, – начинаю я свою лекцию, – аперитив. Его пьют перед ужином. Цель – раскрыть желудок.

Колено выросла в семье врачей и биологов, поэтому не может смириться с этой научной ересью.

– У желудка нет двери!

Некоторое время мы спорим насчет того, какое «раскрытие» имеется в виду, но сходимся в главном: рюмашка перед ужином еще никому не помешала. И я заказываю два мартини.

– А! – сияет Колено. – Мартини – это ж итальянская фишка. А что еще тут есть такого специфически… итальяно?

– Кампари, – говорит Джанни.

Мы выпиваем по кампари, после чего он замечает:

– Вообще-то женщины в качестве аперитива чаще всего пьют просто белое вино.

– Давай! – командует Колено.

Джанни смотрит на меня вопросительно. Белое вино, да еще шипучее, после двух вермутов, да еще разных… Но вермуты уже диктуют свою программу.

– Мы же русские! – громогласно объявляю я. – Мы и водки можем…

Но и без водки после белого шипучего мы оказываемся как будто бы на корабле, качающемся то вправо, то влево. Поддерживая друг друга, мы медленно перемещаемся в другой бар, который только что открылся на пару месяцев, для туристов. По дороге нас догоняет запыхавшийся недовольный Джанни: Колено забыла сдачу, 20 евроцентов, и он примчался, чтобы их вернуть.

– Я хотела на чай оставить! Или что, мало? Он обиделся?

Заплетающимся языком я пытаюсь объяснить ей, что в Италии чаевые вовсе не так уж распространены, а Колено уговаривает меня «не усугублять». Только вот чем не усугублять? Продолжить белое шипучее? Вернуться к вермуту? Как правильно, как более по-итальянски?

Пути наши расходятся. Я неожиданно перехожу на красное, которое мне кажется наиболее безопасным вариантом, ведь в нем много витаминов, железа, калия, магния, магнезии, марганцовки… а Колено вообще куда-то исчезает. Ее все нет и нет, я осоловело думаю, что надо бы мне поискать гостью, как вдруг появляется целая команда: тревожный Бруно, злобная Зоя, суровый карабинер и смущенная Лена Колено.

– Больше никогда! – говорит она Зойке. – Переводи!

– Невер евер эгейн! – Это Зойка переводит для Бруно на английский.

– Май май пью! – Бруно переводит карабинеру на итальянский.

– И не пью тоже! – клянется Колено.

Вот те на: пока я допивала свое красное, она успела закорешиться с невесть откуда взявшимися голландскими мотоциклистами и стрельнула у них косячок, с которым ее и застиг карабинер.

Бруно молчит, но так выразительно, что это просто невыносимо. На публике – это понятно, ни один уважающий себя итальянец не станет прилюдно ругать жену. Но он молчит и дома. Наверное, он нас с Коленом глубоко презирает. Однако все-таки не так глубоко, как Зоя, которая, затянутая в черный камзол, раскачивается от гнева и выразительно шипит – ну чисто гремучая змея.

– Зойка, – спрашиваю, – ты гот, ботаник или эмо?..

Следующий день проходит как в тумане. Удивительный факт: в итальянском языке нет слова «похмелье». Можно, конечно, это состояние как-то описать («последствия чрезмерного употребления алкоголя» или что-то в этом роде), но специального слова – нет.

Мы с Коленом валяемся в саду на матрасиках, которые нам Бруно выволок из дома. Сами мы так слабы, что ни за что с этим не справились бы. Колено смотрит на Бруно со смешанным чувством восхищения и зависти (восхищение предназначается Бруно, зависть – мне). Но потом, поразмыслив, объявляет, что она бы так не смогла. Как – так? Ну вот все это… – она обводит слабой рукой вокруг себя. Горы, леса… соскучилась бы. Колено рассказывает, как недавно на съемках в Японии она была глубоко разочарована тамошними аутентичными роллами и прочей экологически чистой едой. Какое-то все не такое, как в Москве. Говнеца не хватает, понимаешь ли. Так и здесь – и вокруг нереально красиво, и Бруно чересчур хорош. Может ли муж быть «чересчур хорошим»? Да, может, признаю и я, когда он приносит нам холодного пива.

Мне становится так нестерпимо стыдно, что я твердо обещаю себе бросить употреблять всякие алкогольные напитки. Даже не буду ждать, пока Колено уедет. Покатаю их с Зойкой по окрестностям, а шоферы не пьют.

Мы начинаем с деревни Дольчеверде, которая расположена в соседней долине. Чтобы попасть туда, мы переваливаем через перевал. Я слегка волнуюсь: в детстве, когда я читала о перевалах в книжках, мне представлялся забор, за который надо уцепиться и, изо всех сил подтягивая неуклюжее тело, перевалиться на другую сторону. А на деле мы просто едем и едем по зигзагообразному серпантину, который наконец превращается в довольно ровное поле. Слева видно стальное лезвие моря, небо над которым размыто в нежной дымке. А у нас над головой оно столь же нестерпимо синее, сколь море нестерпимо серебряное. Справа горы, за ними горы, а за ними совсем уже устрашающие горы, экипированные снежными шапками. Но мы едем прямо – и вниз, по новому серпантину. Очень скоро из виду пропадает и снег, и море, зато открывается долина и деревушка с колокольнями и красными крышами, которая кажется игрушечной. Это и есть Дольчеверде. Чуть только Зойка начинает ныть, что устала и ее тошнит, мы уже и паркуемся. Дольчеверде побольше Триальды, расположена на полкилометра ниже, поэтому здесь чуть жарче. Шустрая речушка делит деревню примерно пополам – на два холма. С одной стороны кладбище, а с другой – средневековый замок, в который мы и направляемся, пыхтя.

Снизу замок кажется шикарным, но вблизи понятно, что ему не один век и почтенный возраст ему на пользу не пошел. Огромные камни, из которых он сложен, покрыты мхом и мохнатой паутиной. В большие щели между камней можно просунуть руку, что Зойка немедленно и делает и тут же выдергивает ее с отчаянным визгом: рука в липкой коричневой гадости. Про себя я думаю, что это, наверное, гуано ящериц, летучих мышей или еще каких-нибудь местных жителей, вслух же загробным голосом сообщаю, что это засохшая кровь скончавшейся при трагических обстоятельствах принцессы.

Зойка сразу же навостряет уши и настойчиво требует от меня подробного рассказа про принцессу, но мне лень что-то выдумывать, поэтому я перевожу пояснительную табличку со стены:

– Замок Дольчеверде заложен в тыща сто пятнадцатом году прованским графом Ромуальдом Добрым, более известным как Ромуальд Кривой. В тыща пятьсот восьмидесятом году прапрапраправнук Ромуальда Леопольд Красивый, известный среди врагов как Леопольд Ужасный, жестоко подавил народное восстание, выполнив только одно из требований крестьянства – отменил право первой ночи…

– Мама, – спрашивает Зоя максимально невинным голосом, – а что такое право первой ночи?

Вот же змея! Я уверена, что она знает про это больше, чем мы с Коленом! Тем не менее Колено бросает на меня негодующий взгляд, и мы стремительно отправляемся восвояси, подальше от феодалов сомнительного поведения.

Пора ужинать. Хотя для Колена и Зои это будет скорее обед – проснулись они в двенадцать, а утренний туалет завершили к трем. Один ресторан Колено категорически отвергает, потому что терраса у него какая-то неказистая. А мы должны сидеть именно на террасе, потому что Колену хочется курить. Из другого ей не нравится вид. Я собираюсь протестовать – мы же есть хотим, при чем тут вид! – но вовремя вспоминаю, как всего лишь два года назад сама рыдала в гостинице, потому что из окна виднелся кондиционер. Там, в окне, были еще пальмы, люди, море и яхты, но я видела только кондиционер!

А сейчас у меня всегда прекрасный вид из окна, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Даже если нашу долину покрывает молочный туман, мне все равно нравится смотреть на то, как из этого киселя выныривают ласточки. Поэтому мне совершенно все равно, какой вид открывается из ресторана.

Ну что ж, едем в «Марио и сыновья». Там и вид, и терраса. Сейчас самый сезон, поэтому все в сборе: и сам Марио, среди предков которого явно были мавры, – у него, как у Пушкина, вывернутые наружу губы и седая курчавая шапка волос, – и его сыновья-тройняшки, высоченные голубоглазые блондины. Колено смотрит на это семейство, прищурив глаз, и вспоминает трагическую историю из собственной жизни: накануне предполагавшейся свадьбы «по залету» ее папа-профессор увлекся (это бывает с учеными) и за рюмкой чая рассказал будущему зятю увлекательную научную теорию, суть которой сводилась к тому, что, согласно генетическим тестам, более половины отцов на самом деле таковыми не являются. Жених вышел покурить на лестницу, и больше его никто никогда не видел.

По лицу Колена я вижу, что она в уме переводит эту историю на английский язык, чтобы поведать ее Марио (он по-английски не говорит, но Колено этого не знает). Поэтому я пихаю ее под столом и строго говорю:

– Даже не думай!

Сам Марио, впрочем, ведет себя тоже несколько странно: подмигивает мне обоими глазами и делает какие-то знаки, тыкая пальцем в направлении Колена и Зойки.

– Это меню для синьоры, а это меню для синьоры, а это меню для синьорины. – Один из тройняшек вручает мне обычную замызганную картонку с перечислением пицц. А Колену с Зойкой – ну конечно! – комическое меню!

Я начинаю тихо ржать, глядя на сосредоточенные лица моих гостий, читающих про «сосиску из кабаньего мозга».

– Мне пиццу-маргериту, – говорю я Марио и ухожу помыть руки. А когда возвращаюсь, то застаю ожидаемую, но от этого ничуть не менее смешную картину: Колено пытается заказать «суп из местных змей и трав», а Зойка – «рагу из черных белок». Марио с серьезным видом записывает и уточняет на своем несуществующем английском, подавать ли кровь из белок отдельно в соуснике или прямо на тарелке. Тут все тройняшки заливаются хохотом, и даже их мать с вечной печатью тяжелого тройного родительства на челе выглядывает из кухни и осторожно улыбается.

Шоу продолжается до тех пор, пока Марио сам не начинает хохотать. Глубоко разочарованная Колено углубляется в список пицц, сопровождая чтение злобными комментариями: все начинки противоречат диете Львова, на которой она безуспешно пытается сидеть, уж не говоря о ядовитом тесте (вода! мука! оливковое масло! и соль! – с отвращением перечисляет она).

Марио, видя, что клиент недоволен, тут же говорит, что, кроме пицц, у него есть конильо – кролик, перевожу я, но, вспомнив о Зойкином кроликолюбии, сразу поправляюсь: еда для кроликов. То есть травка-муравка и салат.

– Есть свежайшие мидии!

Вообще-то в горных ресторанах рыбу и морепродукты не подают. Считается, что пока ее довезут, рыба может испортиться. Но сегодня к Марио приехал свояк-рыбак и привез на льду три ведра собственноручно выловленных ракушек. Он их нам приготовит в лучшем виде, с чесночком, травами и томатным соусом.

Глаза у Колена загораются. Мидии – это и вкусно, и диетично.

Еду приносят очень быстро. Колену с Зойкой – шесть котелков, которые еле-еле помещаются на столе: два с мидиями, два пустых для выкидывания ракушек и еще два с водой для мытья рук. Я получаю круг с истекающей соками вредоносной, но такой соблазнительной пиццей.

– Сейчас начнется шоу, – бормочет Колено и, чтобы обрести уверенность в собственных силах, закуривает. – Зоя, слушай сюда, рыбка моя…

Зоя надменно отворачивается.

– Зоя, ты хочешь есть?

Зоя мотает головой так, что кажется, она вот-вот оторвется и улетит, сбивая на своем пути многочисленные кубки, которыми украшен ресторан, – и Марио, и сыновья активно играют в футбол.

– Зоя, я кому сказала! Хотя бы полпорции!

От расстройства Колено хватает кусок хлеба, который зарекалась есть.

– Полей маслом, – советую я. Бедная Колено путает масло и уксус.

– Зоя!

– Я их бою-у-усь, – ноет дитя.

Колено выпускает дым из ноздрей и становится похожа на дракона. Но на Зою эта устрашающая картина не производит ровно никакого впечатления. Она по-прежнему настаивает на том, что мидии – страшные и смот рят на нее глазами.

– Зойк, ешь, – гудит Колено страшным басом, – ешь, сволочь! А то вот официанту на тебя нажалуюсь. – Считая, что дитя не слышит, она признает драматическим шепотом: – Ой, и правда какие-то они… пугающие.

Зойка глядит на Колено с глубочайшим презрением. По-английски она говорит куда лучше Колена, а еще и по-французски чуть-чуть, да и общительна не по летам. Сама идея жаловаться официанту кажется ей, как и мне, весьма утопической. Но тем не менее она подыгрывает любимой матери и тоже гудит басом:

– У них глаза… Они на меня смо-о-отрят! Они и на тебя смотрят, в желудке, и что они там видят, а? – скороговоркой произносит Зойка и, схватив кусок моей пиццы, убегает на улицу.

– Вот же блядь, – прочувственно поперхивается Колено, – а и в самом деле, что же они видят?.. Я их давно не ела вообще-то. Стоят они в Москве как устрицы. А должны-то ведь быть дешевле, а? И где там у нее глаза?

Зойка, деликатно улыбаясь, продолжает таскать пиццу с моей тарелки, а Колено, уже безо всякого аппетита, ковыряется в ракушках и рассказывает мне про то, как она ловила мидий в детстве на даче. Бежала по тропе через лес с малинником, потом через сосновый бор, мимо лагеря с серьезными пионерами в белых рубашечках и красных галстучках, которые извлекали из золотых горнов звуки неземной красоты, и оказывалась на пляже с желтым песком. Вот там, в речке с прозрачной зеленоватой водой, и водились мелкие черные мидии.

– А теперь что же, ездишь на дачу?

– Лучше не спрашивай.

Лучше бы я действительно не спрашивала.

Вместо малинника помойка, состоящая в основном из пустых бутылок и ржавых холодильников, пионерлагерь давно заброшен и выставлен на продажу, сосновый бор уже купили и вырубили. От дороги, ведущей к речке, осталась узкая колдобистая тропа вдоль глухого забора, за которым, хрипя и брызгаясь слюнями, беснуется свора боевых собак. Никаких мидий, раков и мелких рыбешек в речке больше не водится, потому что коттеджей-то понастроили, а канализацию к ним не провели, – все дерьмо стекает в речку.

На этой печальной ноте Колено вскрывает последнюю ракушку.

Мы снова едем по горам, только, кажется, не туда. Если бы была я одна, то спокойно покружила бы по окрестностям и рано или поздно выехала бы, куда нужно. Но я не одна, и ответственность лежит на моих плечах тяжелыми горными массивами. Внезапно мы упираемся в стену. На ней висит плакат: «Купаться строго запрещено». Я обалдело смотрю на нее и ничего не понимаю. Вчера Колено спрашивала меня, можно ли где-нибудь купаться, кроме как в море, и я сказала – да, можно, если пойти круто вниз и спуститься метров на четыреста, то там будет горная речка с водопадами, озерцами и красивыми обнаженными исландцами, загорающими на валунах. Но мы-то все время едем вверх – машина недовольно пыхтит и жадно пожирает бензин. Какое же тут «купаться»?!

– Очередная итальянская халатность, повесили плакат не туда, – бодро говорю я.

Тем не менее вылезаем из машины и все вместе идем на разведку: стена тянется невесть куда, в черную тьму. Освещения на горных дорогах нет. Даже наш храбрый эмогот попритих и взял нерадивую мать Колено за руку. Слышится странный серебряный шум, действительно похожий на воду. Наконец что-то вроде лестницы, по которой мы карабкаемся на стену. Перед нами расстилается озеро дивной красоты, гладкое и только слева волнующееся: из продолжения стены хлещет вода. Следовательно, это плотина, а озеро – искусственное, именно из него поступает вода к нам в краны, такая чистая и вкусная.

– Озеро Бернарда! – вспоминаю я внезапно, как оно называется.

По водной глади бежит мерцающая лунная дорожка. Спрашивается, как мы сюда попали?! Как нас сюда занесло?! Это же уму непостижимо. Озеро Бернарда одним боком (надеюсь, не тем, на котором стоим мы) уходит во Францию. Пока мы с Коленом совещаемся и тычем пальцами в карту, Зойка вытаскивает из материнского кармана кошелек, вытряхивает из него мелочь и, размахнувшись, швыряет в воду. Мы грузимся в машину. Колено, перегнувшись назад, нравоучительно жужжит насчет того, сколько на деньгах микробов и что Зойка, может быть, целую эпидемию устроила в нашей долине. Какой болезни? Какая разница! Чумы, например.

– Господь с тобой, Коленка, – пугаюсь я, – ты же дочь биолога! Какая чума?! И вообще, это специальная горная вода, она на микробы действует обеззараживающе. И лунный свет их облучает… неужели мы на ночь глядя не можем поговорить о чем-нибудь приятном?

– Вот именно, – подхватывает Зойка, – например, откроем завтра кран в кроликовой ванне, а оттуда – бз-з-з – монеты посыпятся! А, мам? Как будто бы лунный свет на них оказывает клониров… клонировальное воздействие?

Едем дальше. Перед самым носом машины дорогу переходит толстое медлительное животное с пушистым хвостом, я еле успеваю затормозить.

– Ой, это коты такие раскормленные? – поражается Колено.

Нет, это барсук.

Останавливаемся на холме, покрытом странными светлыми пятнами. Деревьев нет, и трава какая-то пожухлая, коротенькая, но не скошенная, а будто такая и растет – это в июле-то! Я открываю дверцу машины, и сразу все становится понятно. Нас обжигает ледяной воздух. Пятна – это снег. Мы, видимо, опять не туда свернули.

– Почему «мы»? Рулем, кроме тебя, никто не вертел!

Несносный ребенок! В наказание я заунывным голосом начинаю рассказывать историю о горных духах, которые водятся в здешних местах и особенно кровожадно расправляются с принцессами, у которых розовые волосы. Но с ужасом замечаю, что на самом верху холма действительно мелькают какие-то неясные тени. От страха я замолкаю, а Колено деловито навинчивает на фотоаппарат объектив и, обдав нас всех еще раз ледяным воздухом из оконной щели, высовывает свою конструкцию наружу и несколько раз жмет на кнопку, снимая муфлонов – козлов с причудливо завинченными рогами. Их домашнюю версию, пасущуюся в стаде, я несколько раз видела зимой. А это дикие, самые вкусные.

Зойка клюет носом, время приближается к одиннадцати. Впереди видны огни. Хорошая новость: это, безусловно, деревня, и в ней живут люди. Плохая новость: это не наша деревня.

– Сейчас спросим у кого-нибудь, – бодро говорю я. Колено идет со мной, накрыв сомлевшую на заднем сиденье дочь своей курткой. Людей не видно, хотя голоса где-то в отдалении слышны. Мы идем по слуху и попадаем на площадь, на которой возвышается большой круглый купол – наверное, церковь. Идем туда. Вдруг что-то щелкает, и мы оказываемся в полной темноте. Не горит ни один фонарь, ни одно окно.

– Ни фига себе, – бормочет Колено, шаря по карманам, – где же зажигалка? Черт, в куртке осталась. Слушай, жутковатое место. Пахнет человеческими жертвами и инквизицией. Что ты там про ведьм рассказывала?

– Не говори глупостей, – мой голос неприлично дрожит, – пойдем отсюда скорее…

Но поздно. Из круглого храма выходят люди, один из них с фонариком.

– Итак, – говорит он, – Антарес и Луна. Следующего их сближения можно ожидать лишь через двадцать пять лет, поэтому смотрим внимательно на восток. Меркурия в июле мы практически не увидим. Наша блестящая Венера засияет еще ярче, над западным горизонтом ее можно будет видеть невооруженным глазом, если, конечно, отойти подальше от фонарей или вообще их выключить, как я только что сделал. Рядом с Венерой, в созвездии Льва – Марс. Но главное внимание Сатурну! Мы его только что рассмотрели в подробностях, а теперь оцените, как замечательно он смотрится на небе! В ближайшие месяцы он скроется из виду, так что наслаждайтесь. Переходим к созвездиям.

Тут он замечает нас с Коленом:

– А, новенькие! Идите на второй этаж и скажите Лючии, чтобы она показала вам Юпитер в телескоп. Вега практически в зените…

Мы с Коленом, забыв обо всем, даже об оставшейся в машине Зойке, пихаясь локтями, по очереди припадаем к гигантской трубе, на другой стороне которой величественно плавают благородные планеты, испещренные вмятинами времени. Невозможно поверить в то, что до них несколько сотен миллионов километров, никто никогда до них не долетал. Кольца Сатурна вызывают у нас детский восторг – как будто мы встретили живого Винни-Пуха. После них Луна кажется надоевшей соседкой, которая вдруг распухла от пьянства и чудовищно увеличилась в размерах, – видно каждую мельчайшую царапинку-морщинку. Все это приводит нас в состояние необычайного воодушевления: жить стоит, чтобы видеть звезды. Кто бы мог подумать, что недалеко от Триальды есть целая научная обсерватория!

Недалеко ли?.. Мы спрашиваем у астронома, как проехать к Триальде. Сначала он пытается сориентировать нас по звездам, но потом, видя нашу панику, сжаливается и объясняет в терминах «направо-налево».

Остаток недели мы проводим так же весело: помогаем Лоренцо сооружать анаконд, играем со всей деревней в лото-томболу, и Колено выигрывает настоящую ведьмацкую метлу, а Зойка пытается срубить реального бабла, устраивая гонки улиток.

Вроде бы под конец мне удалось достичь главного эффекта: а именно убедить Колено, что мне здесь совершенно не скучно. На прощание она мне советует не терять времени даром, а купить модный блокнот молескин, каждое утро усаживаться в баре и до вечера писать заметки. Глядишь, так я и стану писательницей.

На смену Колену и Зойке приезжает папа. Бруно считает, что с ним мне будет легче: все-таки он один и далеко не ребенок. Но меня терзает тревога, причем еще до его прибытия. Папа утверждает, что летит чартером в Турин, но никаких чартеров в Турин в это время года нет. Они бывают зимой, когда туристы катаются на лыжах. После нескольких раундов переговоров выясняем, что «чартером» папа называет рейс с пересадкой.

Мой папа – интеллигентный человек с высшим образованием, но он не говорит ни на одном иностранном языке и не умеет пользоваться компьютером. Так уж сложилась его жизнь. Он преподаватель музыкального училища по классу трубы, и ни компьютер, ни иностранные языки ему никогда и низачем не требовались. За границей он был два раза – в Болгарии, где все говорили по-русски, и в ГДР с «поездом дружбы», где повсюду ходили группой и где имелась переводчица.

Тревога резко возрастает, когда до меня доходит, что папина безмятежность базируется именно на этом прошлом гэдээровском опыте тридцатилетней давности: он уверен, что с самолета на самолет его пересадят компетентные сопровождающие, может быть даже вместе с креслом. Когда я пытаюсь ему объяснить, как вообще происходит пересадка, паника начинается уже у него. И мы оба окончательно падаем духом, когда выясняется, что между самолетами у него меньше часа.

Мы с Бруно едем в аэропорт, полные самых мрачных предчувствий. Не выдержав напряжения, я звоню папе в тот момент, когда он, по моим расчетам, как раз должен пристегнуть ремень во втором самолете. После серии гудков в трубке наконец раздается страшный шум. Из этого шума мое чуткое ухо вычленяет отдельные итальянские слова. Это хорошая новость – по крайней мере, он прилетел в Рим. Правда, тут же меня настигает и плохая новость. Я слышу взволнованный папин голос, который обращается к кому-то по-русски: «Молодой человек! Где здесь вэ-двенадцать? вэ-две-на-дцать?» – говорит бедный папа по слогам, явно надеясь, что так его лучше поймут.

– Папа! – надрываюсь я. – Не вэ-двенадцать, а би-додичи!

Но папа меня не слышит. Я представляю себе, что произошло: услышав телефонный звонок, он хотел его отключить, потому что ему не до разговоров, но нажал не на ту кнопку, поэтому он меня не слышал, а я его таки да, сожрав таким образом огромное количество мобильных денег.

Несмотря на все волнения, вскоре папа падает в наши объятия. Он в полном порядке, и даже чемодан не потерялся.

Вечер посвящен выяснению вопроса, как же мы папу будем кормить.

– Чего тебе, папа, хочется?

– Я питаюсь очень просто, – говорит он, – ты же помнишь. Даже и не думай заморачиваться. Никаких хлопот вам не доставлю. Утром я люблю кашу – овсяную или гречневую, а можно даже перловку или ячневую, а то и пшенку – мне совершенно без разницы. В обед тоже – что вы едите, то и я буду есть, главное, чтобы не бутерброд!

Папа весело хохочет – идея обедать бутербродами кажется ему совершенно нелепой. А мне совсем не смешно.

– Тарелки супа мне надолго хватит. Или щей из кислой капусты. В общем, самое простое. А ужинать можно мне вообще не давать! Так, стакан кефира, черный хлеб. Ну еще салат из огурцов или помидоров, знаешь, со сметанкой.

Вздохнув, я посвящаю папу в тонкости итальянского продуктового шопинга. Здесь нет гречки, перловки и пшенки. За сметаной мы ездим во Францию. Если бы папа в Ниццу прилетел, то можно было бы купить, а так – нет.

– Ну вот еще, во Францию за сметаной! Даже не вздумай. И ничего особенного мне не готовь, да можешь и вообще не готовить! Я самым спокойным образом буду питаться тут у вас в столовой. Столовая же тут есть у вас какая-нибудь?

На следующий день режим папиного питания несколько уточняется. Он встал в шесть утра (ведь в Москве уже восемь!) и, за неимением каши, хотел сам себе сделать бутерброды. Но с первого взгляда понял, что триальдский хлеб деликатными российскими зубами не разжевать, поэтому размочил его в смеси молока и яйца и сам себе пожарил гренки.

– Но! – говорит он предостерегающе. – Гренками я две недели завтракать не могу, так что на днях все-таки схожу в столовую, или что у вас вместо нее? Бар?!

Через несколько дней становится ясно, что, даже если бы у нас и была столовая со щами, борщом и гречкой, папа все равно не справился бы – просто не смог бы объяснить, чего он хочет. Единственное итальянское блюдо, которое пришлось ему по душе, – пицца, но и ту он не в состоянии заказать самостоятельно («Я очень отчетливо говорю ей – С КОЛ-БА-СОЙ. Или нет, я даже понятнее сказал: ВЕТ-ЧИ-НА! Ветчина же тут у них продается? Ну так чего ж она опять не поняла…»). Макароны его возмущают тем, что к ним не подают кетчупа. Тертый сыр – это, конечно, хорошо, но как же без кетчупа или хотя бы майонеза?

Хорошо, что мы ужинаем в ресторане вдвоем, без Бруно, который уехал в Дольчеверде переводить для английской старушки, которая сломала ногу. Если бы он с нами был, он непременно бы упал в обморок – для начала, а как только оправился бы от шока, немедленно начал бы делиться со всеми окружающими – вот-де, посмотрите, какие удивительные нравы царят в этой далекой России! И Марио бы упал в обморок, и официанты-тройняшки, и посетители бы привставали, чтобы получше разглядеть моего папу… Нет, я папу в обиду не дам.

Если бы Бруно таки женился на негритоске, а к ней бы приехал в гости папа-зулус и затребовал бы в ресторане человеческую ляжку на гриле, вряд ли бы это шокировало итальянцев больше, чем идея поливать пасту майонезом. Поэтому приходится проявлять дипломатичность: папе я говорю, что, увы, и кетчуп, и майонез в ресторане закончились, а Марио – что было очень вкусно, папа всем доволен.

Ребенок за соседним столиком кричит «Кетшо-ооп» – и ему немедленно приносят красную пластиковую бутылку, но он-то ест сосиcку! Я не сумею объяснить папе, чем сосиска принципиально отличается от макарон. Слава Создателю, он сидит к ребенку спиной.

В вино папа тайком от меня высыпает пакетик сахара.

Если Колено закатывала глаза, восхищаясь дешевизной ресторана, то папа, наоборот, очень недоволен ценами. Особенно его возмущают улитки: они же бесплатные!

На следующее утро, после дождя, папа с гордостью приносит десяток рогатых виноградок – правда, их приходится выпустить, потому что с ними слишком много мороки: три дня надо кормить специальной травой, чтобы они пожирнели, потом бумагой, чтобы у них очистился желудок, а уж после томить четыре часа на медленном огне. А кабанятина?

– Русскому человеку отдавать восемь евро за тарелку кабанятины просто тяжело психологически! Его ж из ружья – раз! и все!

Папа мастерски демонстрирует, как бы он покончил с кабаном, хотя ружье он последний раз держал в руках лет пятьдесят назад, когда служил в армии. Да и то это было не ружье, а труба – папа служил в военном оркестре. К тому же он не знает, что убить кабана мало: чтобы он был съедобным, его нужно как минимум сутки продержать под проточной водой, потом на несколько дней подвесить в холодном месте, после чего много часов тушить в смеси вина, крови и уксуса. Иначе мясо будет нестерпимо вонять.

– Папа, ты когда был в последний раз в российском ресторане?

– А вот был недавно! – говорит папа упрямо.

Дальше следует смешная история про то, как папу с его трубой заказали в качестве музыкального сопровождения на свадьбу в ресторан «Луч», который находится на улице Дмитрия Ульянова. Папа приехал вовремя, красивый, при бабочке, поиграл вальсы и всякую популярную музыку, а потом пришла его очередь говорить тост. Папа встал, напрягся и пожелал в микрофон Васе и Алене счастливой семейной жизни и большого количества детей. Молодожены Катя и Илья страшно удивились, и таким образом выяснилось, что папа случайно попал на другую свадьбу – в ресторан «Свет» на улице Надежды Крупской.

– Так что я за один вечер побывал даже не в одном, а в двух московских ресторанах, – говорит папа победоносно.

– Но ведь ты ни в том ни в другом не платил?

– Естественно нет! Наоборот, мне заплатили. И там и сям!

– А когда же ты сам в последний раз платил в ресторане?

Папа погружается в глубокие раздумья.

– Например, в Гаграх. Ох, мы с твоей мамой шиковали… Шашлык простой! Шашлык по-карски! Рублей пять за вечер, бывало, просаживали!

– Какой же это год?

– Восемьдесят второй, восемьдесят третий…

Все понятно. Папа просто не в курсе московских ресторанных ценников.

В баре папе очень нравятся круассаны и булочки, но вот кофе… почему его подают в таких маленьких чашках?

– Чего им, кофе жалко? – капризничает папа. – Ну пусть тогда водички дольют. Или молока, только горячего. А еще лучше – не надо молотого кофе из этой их машины дурацкой! Пусть мне нальют дешевого растворимого кофе, но большую чашку. Главное – большую! Это в кофе главное.

Помимо проблем с едой, папин визит проходит довольно гладко. С утра он нежится в шезлонге на солнце или пытается развести какую-то садоводческую активность («Бесполезно, – говорит ему Луиджина из-за ограды, – даже не пытайтесь. Я им бархатцы посеяла – так умерли на следующий день»). Папа даже не поднимает головы – естественно, он думает, что это итальянцы болтают о своем. После этого по деревне разносится слух, что мой папа глухой.

После обеда мы катаемся по окрестностям. Мне казалось, что я их уже изучила – но нет, каждый день натыкаемся на что-то новенькое: то на полуразрушенный друидский храм, то на совершенно целый бетонный бункер времен Второй мировой войны, то на сероводородное озеро, распространяющее полезную для здоровья вонь, то на лавандовую фабрику.

Папин визит в Италию оканчивается небольшим скандалом: по дороге в аэропорт мы останавливаемся на заправке, и он пытается выйти через пожарную дверь. Тут же раздается страшный вой сирены, но нас отпускают с миром. Видимо, менеджера убеждает мой ужасный акцент.

В аэропорту папа дает мне последние напутствия: завести козочку, посадить помидоры и картошечку. Я в отместку рассказываю ему про Зойкины успехи – уж ей-то не требовался переводчик, чтобы купить в баре бутерброд! Несмотря на это, мы с папой расстаемся чрезвычайно довольные друг другом. А это важно.

На обратном пути, в сумерках, мои глаза слипаются. На дороге никого – вот полчаса назад все торопились домой к ужину, а сейчас уже доехали, сидят перед дымящимися макаронами. Интересно, что у нас сегодня на ужин? В качестве ответа прямо перед моей машиной вырастает гигантский гриб. К счастью, моя нога жмет на тормоз быстрее, чем соображает голова. Это не гриб. Это человек в огромной шляпе. Тамара, мама Лоренцо! Неужели сынок ее окончательно достал и она решила покончить жизнь самоубийством? Но нет, старушка шустро прыгает ко мне в машину.

Перед отъездом мы с папой встретили ее возле магазина. Луиджина пыталась вступить с Тамарой в непринужденную беседу. Выглядело это примерно так:

Луиджина:

– Жарко сегодня!

Тамара обмахивается веером и ничего не говорит.

Луиджина:

– Я говорю – жарко сегодня!

Тамара, в сторону:

– На нашей вилле в Нептуно в такую погоду подавали холодное шампанское. Перед ужином.

Луиджина:

– Вы имеете в виду шипучее вино? Которое в баре стоит один евро?

Тамара, томно:

– Ах, я не знаю, сколько стоит. Но мы его пили, пили! А потом пели, пели! И ходили купаться в море, при луне!.. Голые!

Теперь эта экстравагантная старушенция сидит у меня в машине, командует:

– Едем! – и тыкает сложенным веером на дорогу.

Я послушно трогаюсь.

– Ай, нет, не туда! – испуганно вскрикивает она.

Я резко торможу, и непристегнутая дама едва не вылетает через лобовое стекло.

– Назад! К морю! Я угощу тебя шампанским! – говорит она с чарующей улыбкой, но тут же меняет тон на заговорщицкий: – Скорее! Они гонятся за мной!

Из-за поворота появляются Лоренцо и человек в форме – карабинер. Со стоном Тамара сдергивает с головы шляпу и сползает вниз, бормоча проклятия. Преследователи ее не видят и пробегают мимо. Но с меня довольно. Я выключаю мотор, дергаю ручник и открываю дверь. Однако старушка больно хватает меня за локоть.

– Не смей! Дрянь, предательница, албанская проститутка! – злобно шипит она.

Ну, это уж слишком.

– Лоренцо! – верещу я. – Сюда!

Через несколько минут все кончено – по крайней мере, для меня. Тамару водворяют в ее комнату и запирают на ключ. Ее последние слова, обращенные ко мне: «Не получишь никакого шампанского». А вот и неправда! Лоренцо предлагает нам с карабинером пропустить по стаканчику в баре, в благодарность за беспокойство. Карабинер пытается утешить Лоренцо рассказом о собственном сумасшедшем родственнике:

– А вот у меня был дед – в Абруццо. Сапожник. Вставал в четыре утра и завтракал: стакан сорокаградусной граппы, хлеб и горгонзола – знаешь, они там ее выдерживают годами в погребах с какими-то специальными червяками, так что запах… И работал на этом топливе целый день, ничего не ел до ужина. Однажды он напился пьяный и домой не дошел, а дело было зимой, в горах, снега по пояс… Ну, понятно, все решили, что он замерз насмерть где-то на дороге. Утром пошли искать – а он действительно валяется на дороге, спит, но живой! Растопил снег вокруг себя на метр. И хоть бы насморк с ним от этого случился! Живучие они, старики. Держись, друг!

Итальянцы, по непонятным причинам перебравшиеся в Россию (каждый культурный человек о них, конечно же, знал, но успел подзабыть)

1. Святой Антоний Римлянин. Как следует из погонялова, родился в Риме, а в Россию попал престранным образом. Сначала сложил в деревянную бочку все свое имущество и выкинул бочку в море. Зачем – сам не понял. Стал приходить на берег каждый день и молиться о возвращении бочки, но вместо того волны подхватили его и доставили в город Новгород. А через некоторое время из реки Волхов, известной тем, что она может течь как в одну сторону, так и в другую, выловили его бочку. Антоний заявил на нее свои права, продал ее содержимое, а на вырученные деньги построил Антониев монастырь.

2. Пьетро-Антонио Солари, Марко Руффо, Алевиз Старый, Алевиз Новый, Антон Фрязин, Аристотель Фьораванти. Больно об этом говорить, но сердце России – Московский Кремль в его нынешнем обличье – практически полностью построен итальянцами.

Солари построил Грановитую палату (совместно с Марко Руффо), а также башни: Боровицкую, Спасскую, Никольскую, Сенатскую и Собакину.

Алевиз Старый Миланец (Алоизио ди Милано) – Троицкую башню и Большой Кремлевский дворец. Алевиз Новый – Архангельский собор.

Антон Фрязин (Антонио Джиларди) построил Тайницкую и Водовзводную башни, а также поспособствовал установлению дипломатических отношений России и Ватикана.

Аристотель Фьораванти заново построил рухнувший Успенский собор, от которого русские зодчие отказались.

3. Бруно (Максимович) Понтекорво. Итальянский физик, основоположник экспериментальной физики нейтрино, сбежал в Советский Союз в 1950 году, поскольку симпатизировал коммунистам. О нем поется в песне Владимира Высоцкого «Марш физиков»:

Пусть не поймаешь нейтрино за бороду

И не посадишь в пробирку, —

Было бы здорово, чтоб Понтекорво

Взял его крепче за шкирку!

Его сын Тито увлекся лошадьми и выстроил в Дубне шикарный конно-спортивный комплекс, ныне полностью заброшенный.

Глава девятая

Август. Убийство в горном отеле

Раздается истошный женский вопль, похожий на сирену, и мой кофе подпрыгивает, но еле-еле удерживается в чашке. Сердце начинает бешено стучать. Случилось что-то недоброе. Да, в Триальде люди, бывает, разговаривают громко или даже очень громко. Но это – совсем другое. Крик ужаса.

Мои худшие подозрения подтверждаются: мимо пробегает женщина, которая тоже кричит: «Убили, убили, убили!» За ней мчатся еще несколько мужчин, включая Лоренцо, у которого в руках огнетушитель. Все они бегут по направлению к гостинице. И только два человека – мой Бруно и бармен Джанни – сохраняют абсолютное спокойствие. Как будто бы они и не итальянцы вовсе и происходящее их совершенно не касается. Я креплюсь, но не в силах выдержать искушения. Поэтому залпом допиваю кофе, вскакиваю и устремляюсь к гостинице. Напоследок слышу:

– Никто, кроме нас, не читает объявлений!

Это Бруно зря сказал: я-то как раз читаю! Мне хочется быть в курсе событий, которых в августе очень много – одно сменяет другое. На этой неделе конференция какой-то экологической организации, потом кулинарная школа, потом курсы средневекового пения, потом сбор поклонников неизвестного мне поп-певца Мариуччо Кастельмариуччи. По вечерам проходит турнир по игре в шары, а по ночам – футбол (днем для такой беготни слишком жарко). Что же я упустила, интересно? Возле гостиницы собралась небольшая толпа, включая не очень довольного карабинера.

– Расходитесь! Здесь нет ничего интересного, – вяло говорит он.

– Как это ничего интересного, когда вон даже жираф в крови! – вполголоса возражает Лоренцо и уже совсем шепотом добавляет: – Все-таки она сделала это!

Холодея, я понимаю, что он говорит о Джулии. Конечно, Карлос и у меня особой симпатии не вызывал, но это уж слишком.

Действительно, возле входа стоит фанерный жираф, забрызганный красным. Табличка у него на шее гласит: «Приветствуем участников конференции ЖИВОТНЫЕ БЕЗ ГРАНИЦ».

– Только вчера пульманы приехали, восемьдесят человек привезли, – переговариваются между собой Марко и Клаудио, владельцы нашего сельпо. Пульман на итальянском – туристический автобус, а туристы – это главный источник дохода. Они едят, пьют, покупают оливковое масло, сушеные помидоры, конфеты «яйца дьявола» и игрушечных ведьм, то есть оставляют тут денежки, которые местным жителям так нужны. И вот – такой пассаж. Только убийства нам тут и не хватало – кто же в здравом уме поедет в деревню, где убивают?..

Наконец открывается дверь. Появляется очень озабоченная Лоредана. Но мы смотрим не на нее, а на темную фигуру, лежащую на полу. В том, что это убийство, сомневаться не приходится – из спины торчит нож.

Только это не Карлос.

Это английская туристка – я ее видела вчера в баре и запомнила, потому что у нее очень необычная прическа: короткая блондинистая стрижка, из которой тянутся несколько разноцветных косичек. Я еще подумала: как же мы тут в Триальде консервативны, не могу представить никого из местных дам с такой прической!

Слабое утешение: убийца – явно кто-то из приезжих, не местный. Это хоть чуть-чуть да обелит репутацию Триальды. Интересно, как будет проходить расследование – приедут детективы из Англии? Или справятся местными силами?

С этими мрачными мыслями я плетусь обратно в бар, где меня дожидается Бруно. Меня обгоняют две английские тетушки, веселые и бодрые. Видимо, они еще ничего не знают про трагедию. Бармен Джанни смотрит на них выжидающе. Англичанки силятся что-то сказать по-итальянски. На помощь приходит мой Бруно. Нет, они не хотят кофе, их интересует совсем другое: не заходил ли в бар немой мужчина в розовой рубашке и зеленом жилете?

– Заходил, – переводит Бруно.

Следующий вопрос: не просил ли он чего-нибудь им передать?

– Ключ от двадцать пятого номера лежит под алтарем.

– Мерси, чао! – говорят англичанки и выбегают вон.

Бруно и бармен некоторое время наслаждаются моим ступором, но потом все-таки рассказывают, где собака зарыта. А она зарыта в моей невнимательности: объявления я читаю избирательно – только то, что написано крупными буквами, а мелкие игнорирую. А мелкими-то было написано самое главное.

Никакой экологической организации «Животные без границ» не существует, как не существует и курсов игры на губной гармошке, которые якобы пройдут в Триальде на следующей неделе. И съезд садовников-декораторов тоже фиктивный. Это всё – сценарии. Так называемые экологи, приехавшие вчера, – просто туристы, которые должны за несколько дней определить, кто же «убийца». А это специально нанятый актер, который играет роль туриста, играющего роль эколога!

– А «убитая»?

– Она – режиссер. Теперь до вечера воскресенья будет сидеть у себя в номере. Ой, я же обещал ей отнести мороженое! – спохватывается Джанни. – Вы в курсе, что только мороженым можно перебить во рту вкус искусственной крови?

Теперь мы в курсе.

– А немой мужчина в зеленом жилете, ключ под алтарем?

– Улики. Они по всей Триальде рассованы. Всякие там обрывки писем, пуговицы от пижамы, погремушки, пилочки для ногтей… В общем, все как в настоящих детективах!

Джанни очень доволен, потому что в благодарность за его помощь в припрятывании улик ему обещано, что в следующем году он будет играть роль трупа! А мне немного обидно, что я так легко повелась и что не я это придумала. Может быть, можно было бы и русских туристов увлечь такой историей? Хотя вряд ли. Все-таки детективы – это чисто английское развлечение. А Триальда идеально подходит для таких игрищ: полно заброшенных домов, улочек и закоулочек, где можно прятать улики. И вообще вся атмосфера – готическая и таинственная.

В последующие дни увеселительные мероприятия в Триальде проходят практически каждый день. Есть ощущение, что в деревне введено военное положение, потому что для обеспечения надлежащего порядка по улицам курсируют люди в форме: лесная гвардия, финансовая гвардия, обычная полиция, карабинеры. Причем форма у всех – парадная. Мне больше всего нравятся лесные гвардейцы: в зеркальных очках, фуражки с высоченной тульей и черным лаковым козырьком, золотые позументы и кисточки на кителе, а сами они загорелые до черноты – ни дать ни взять африканские диктаторы, генералы-каннибалы.

На их фоне отвечающий за парковку Артуро смотрится комично, потому что он бегает по Триальде в светящемся оранжевом жилете, чтобы машины не задавили, и похож на гигантский апельсин. Артуро занят перетаскиванием с места на место знака «Парковка запрещена». В Триальду каждый день приезжают десятки туристов, которые так и норовят припарковаться куда-нибудь не туда, и комуне в лице Артуро пытается хоть как-то их приструнить. На деле получается ерунда – приезжие накручивают спирали вниз и вверх в поисках места, то и дело образуя заторы.

А все то время, что Артуро не занят парковкой, он отлавливает нелегальных грибников, объезжая на мотороллере все выходы из леса. В Италии нельзя собирать грибы просто так – нужно покупать лицензию. Стоит она пару евро на весь сезон, и, может быть, в других регионах сознательные граждане ее охотно покупают. Но только не в Лигурии. Потому что лигурийцы считаются среди прочих итальянцев самыми жадными. Так что Артуро колесит по окрестностям, отлавливает нарушителей и пытается стрясти с них штраф. Но ему это крайне редко удается. Жители Триальды просто посылают его куда подальше. Хоть он и начальство, но местное, а следовательно, и на него управа найдется. Вся надежда на законопослушных иностранцев – они бы и купили лицензию, да просто не знают про нее, так что от штрафа им не отвертеться.

Большинство увеселительных мероприятий я гордо игнорирую, но на праздник сосисок не пойти не могу. Я их так люблю! Итальянские сосиски совершенно не похожи на наши. Они состоят исключительно из мясного фарша, запихнутого в свиную кишку. Самое интересное, что сосиски как в России, состоящие из мелкоперемолотого непонятно чего в пластике, здесь тоже имеются, и Бруно их очень даже любит. Они называются немецким словом вюрстель. Но я мечтаю съесть настоящие, смертельно вредные для фигуры, стреляющие жиром сосиски, жаренные на гриле.

Однако не все так просто. К сосискам выстроилась длиннейшая очередь, состоящая в основном из туристов. Отстояв ее, я выясняю, что сначала нужно идти в кассу, чтобы купить там талончик, а потом уже с талончиком – на раздачу. Почему туристы об этом знали, а я нет?! Но не сдаюсь, хотя и цены тут, оказывается, вполне ресторанные. И вот наконец долгожданный миг встречи с сосисками. Мне выдают пластиковую тарелку, а в ней лежат два пигмейских пениса, длиной не больше мизинца. Один – нежно-розовый и совершенно сырой.

Второй, наоборот, покрыт черной коркой. Есть это невозможно.

– Что ж ты хочешь, – утешает меня Бруно, – это же не профессионалы готовят, а волонтеры.

Оказывается, все эти гастрономические фестивали, сагры, праздники еды в наши дни превратились в фикцию чистой воды. Готовят работники комуне и пенсионеры, которым нечем заняться, а вовсе не повара. Продукты закупают самые дешевые – лишних денег нет. А чтобы хотя бы выйти в ноль, приходится задирать цены.

На следующий день мы в бар не идем: я пытаюсь ухватить за хвост уходящее лето и настаиваю, чтобы мы отправились на пляж. Бруно категорически против. Если у нас в Триальде такое количество народу, то трудно даже себе представить, что делается у моря! Насчет народа он, конечно, прав. Если в Москве август – чуть ли не единственный месяц, когда по городу можно ездить на машине почти без пробок и парковаться возле работы, то здесь все наоборот. На парковке возле церкви Блаженного Августина, которую мы числили своей личной и ставили машину то посередине, то вдоль, то поперек, то по диагонали, теперь стоят десять машин, нос к хвосту, и все, кроме нашей, неместные: польские, голландские, немецкие, миланские номера.

Но я все-таки настаиваю на море. Ведь это курам на смех: живем в получасе езды и еще ни разу не купались! Бруно нехотя соглашается, но по мере приближения к Санремо начинает заметно нервничать.

– Давай хотя бы припаркуемся у супермаркета! Я начинаю спорить: от супермаркета до пляжа идти почти двадцать минут, и туда еще ладно, ибо вниз. Но обратно! Искупавшись и нажарившись на солнце, тащиться вверх? Нет уж, увольте.

Ругаемся мы, как выясняется, совершенно зря: на парковке возле супермаркета мест нет, она вся заставлена «домами на колесах». Дальше едем молча.

Делаем несколько кругов по Санремо, но единственное место, где можно припарковаться, – заброшенная стройка с торчащими из земли кусками арматуры. И этот пыльный пустырь, который никому и даром не нужен был, теперь платный! Это уж совсем никуда не годится.

– Ты как хочешь, а я проголодался.

В одном баре мест нет вообще, даже у стойки. В другом можно посидеть на террасе, но там курят. В третьем свободен столик, до которого не дотягивается зонтик. За курами-гриль очередь.

Бруно вспоминает про крошечный сырно-ветчинный магазинчик. Про него никто из туристов не знает, потому что он находится в тупичке и даже вывески не имеет. Хозяйка делает вкуснейшие бутерброды! Причем денег берет, как будто ты отдельно покупаешь у нее булку, сыр и ветчину. То есть получается очень дешево.

По такому случаю я даже готова отменить свое правило «не обедать бутербродами», но куда там! Очередь вываливается из якобы никому не известного магазина на улицу, под палящее солнце.

Бруно становится меня жалко, и он посылает меня на пляж.

– Ты же хочешь купаться, а я хочу есть! Я тебя там потом найду.

Пляж: тела, тела, тела. Зонтики, лежаки, шезлонги, раскладные полосатые стульчики. Мячи, надувные круги, темные очки, мороженое. Брызги. Вопли, заглушающие шум моря.

Я медленно бреду по песку, истекая потом. Но тут негде даже стоять, не то что лежать! И вдруг – сказочная удача: галечный пляж, и на нем почти никого. Так, несколько человек. Не веря своему счастью, я раскладываю полотенце. Ох уж эти нежные итальянцы! Им, видите ли, жестко ходить по камням. Вот и прекрасно! Я сосредоточенно намазываю одни части тела маслом для загара, а другие – кремом от загара. Я тут самая бледная, кроме разве что болонки. Та, прыгая на коротеньких ножках, пытается угнаться за колли, которая то храбро атакует набегающую волну, то, поджав хвост, спасается от нее бегством.

Море теплое и прозрачное. В нем есть огромные камни, водоросли, может быть и кораллы. А также медузы. Очки для плавания я не надеваю – вдруг увижу в них утопленника или еще что-нибудь страшное.

Но мне показывают не страшное, а интересное: прямо перед моим носом из воды выпрыгивают маленькие рыбешки, описывают в воздухе дугу и плюхаются обратно в воду. Целая стая. Когда я вылезаю на берег, ко мне подбегает коричневая старушка:

– Вы видели этих рыбок? Кто это?

– Видела, но я не разбираюсь в фауне.

– По-моему, это маленькие дельфины!

Я почти уверена, что таких маленьких дельфинов не бывает. Вот Колено, дочь биолога, могла бы сказать точнее, но мне не хочется вступать в дискуссию со старушкой, и я неопределенно повторяю:

– Кто знает… Кто знает…

Бруно машет мне рукой. Он весь мокрый. Везде очереди, но он все успел и даже помог англичанам объясниться на почте. Но как я оказалась на собачьем пляже?! Разве я не понимаю, как это опасно!

Только теперь я замечаю табличку с веселой собачьей мордой. Вот почему тут так мало народу! Купаться с собаками негигиенично. Еще одно нелепое итальянское правило, вроде идеи, что нельзя купаться в течение трех часов после еды. И кто бы говорил о гигиене, но уж не нация, которая не моет фрукты и овощи. Бруно, так тот даже мясо не моет: зачем, дескать, его мыть, ведь корова внутри чистая!

Один из августовских выходных освобожден как от дискотек, так и от «убийств», потому что в Триальде проходит религиозная процессия. Все до единой парковки украшены знаками «Парковка запрещена», а между железяками для верности протянута красно-белая лента. Бруно разъярен и идет на переговоры с Артуро: ведь не в кармане же нам машину носить! Наконец нам выделяют укромный уголок, в который мы еле-еле вписываемся.

Бруно в бар не идет и правильно делает. Там стоит ужасный шум: все разговаривают со всеми, сообщая все новости за весь прошедший год. По традиции, именно в день процессии, а не на Пасху и не на Рождество сюда съезжаются уроженцы Триальды со всей Италии, а некоторые даже из других стран. Все же мне удается раздобыть у бармена пластиковый стаканчик с кофе. Чашки в такой день не используются, потому что некогда их мыть, и денег Джанни с меня не берет – тоже некогда.

В этом гвалте я различаю голос Лоренцо, который доносится из гостиницы. Можно было бы подумать, что там какой-то скандал, но меня на мякине не проведешь. Я вспоминаю, какой конфуз получился несколько месяцев назад, когда я подумала, что охотники в ресторане ссорятся, а они всего-то обсуждали рецепт томатного соуса! Правда, я не понимаю ни единого слова из того, что кричит Лоренцо, но уверена в том, что это мирное обсуждение… до тех пор, пока он не вылетает пробкой из гостиницы. В руках у него большая стеклянная банка, которую он с видимым наслаждением роняет на асфальт. По улице расползается масляное пятно и грибной запах – наверное, это были маринованные лисички. Лоренцо усаживается на свой видавший виды велик и медленно удаляется.

Выбегает хозяйка гостиницы Лоредана и выдает ему вслед порцию отборнейших итальянских ругательств – от «твоих плохих мертвых родственников» до «свинячьей Девы Марии». Спрашивать у нее, что же случилось, я не решаюсь, но возле нашего дома стоит велосипед: Лоренцо уже здесь и рассказывает Бруно всю правду об этой негодяйке.

Вот как было дело. В сентябре в Санремо состоится ярмарка. Делегация Триальды должна будет продемонстрировать, чем же так славна наша деревушка. Ведьмы в разных видах, портреты крестьян-основателей и их зажиточных семейств, любительские фотографии пропастей, гор и развалин, а также, само собой разумеется, наша богатая кулинария: ослиные колбаски, «сиськи ведьмы», конфеты «яйца дьявола» и вот те самые лисички, маринованные в уксусе и залитые оливковым маслом, с чесночком и петрушкой, которые теперь мрачно киснут на дороге.

Бруно пытается пересказать мне сухие факты. Лоренцо вмешивается.

– Лоредана предложила…

– Посмела предложить!..

– Поработать на стенде Триальды…

– Два дня бесплатно выставлять себя на посмешище!

– А заодно взять и его собственные работы – анаконд, «Корабль затонувших Барби», в надежде, что кто-нибудь их купит.

– Да это они должны бесплатно стоять и продавать мои работы! Они, а не я! Потому что Триальда известна благодаря мне и другим художникам, а не их дурацкой еде!

Это неправда, но мы деликатно молчим.

На площади перед церковью Блаженного Августина выстраиваются участники процессии. Впереди несколько детишек, одетых в расшитые золотом хламиды до пят. У одного в руках маленький крест, у другого палка, к которой прикручены две колонки. От колонок тянется хвост, заканчивающийся микрофоном – его держит священник. На нем такая же хламида, как на детях, только побогаче. Наверное, будет отдавать команды типа «Равняйсь! Смирно!».

За ним идет мэр в трехцветной перевязи и стражи порядка – карабинеры с сине-красными перьями в шляпах. Бруно вполголоса объясняет мне детали: самое интересное в карабинерах – не перья и не отсутствие карабинов, а бородки. Ни у кого на свете нет таких аккуратных бородок! Есть даже специальный закон, согласно которому бородка карабинера ни в коем случае не должна соприкасаться с баками. То есть бриться им все равно приходится каждый день, и даже с большим тщанием, чем если бы никакой бородки не было вовсе. Неудивительно, что они такие франты!

Тем не менее народная молва их, конечно, не щадит – про карабинеров рассказывают анекдоты в духе «Сколько милиционеров требуется, чтобы вкрутить лампочку?». Ну, например (Бруно шепчет мне на ухо, чтобы никто не услышал): как узнать карабинера на оргии? Он единственный, кто трахает свою жену! Или еще: останавливают два карабинера машину и хотят проверить, работают ли фонари. Один включает поворотник, а другой смотрит: «Так… не работает! А сейчас работает! О, опять не работает! А теперь снова заработало!» Или вот так: почему карабинеры всегда ходят парами? Потому что один умеет писать, а другой читать.

Кстати, они действительно часто ходят парами! И на днях с местной парочкой карабинеров приключился конфуз. В гостинице была дискотека. Приезжал настоящий диджей из Cанремо. Было очень весело и очень громко. Одна дама, посетительница курсов траволечения, не смогла спать и очень возмущалась. «Вы все наркоманы! Полицию вызову!» – кричала она. Но на нее никто не обращал внимания. Тогда она пешком дошла до розового домика карабинеров и позвонила в звоночек. Но ей никто не открыл, потому что оба стража порядка плясали на дискотеке. Звоночек автоматически послал сигнал в центральный пункт, откуда местным парням позвонили на мобильные, и тем пришлось оторваться от партнерш и двинуть к себе на службу, где их ждала скандалистка. Вот все они удивились-то!

Но вернемся на площадь. За похожими на павлинов карабинерами плывет многоногое двухголовое чудовище. Головы – это деревянная скульптура «Мадонна поучает Блаженного Августина» весом почти в тонну. Она покоится на носилках, которые тащат пятнадцать крепких мужчин, красных от натуги. Между ними происходит какое-то броуновское движение: один хочет переместиться направо, другой вперед, третий требует, чтобы носилки подняли повыше. Несмотря на присутствие священника, в воздухе летают не только крики «Э!» и «Мба!», но и словечки покрепче. Мадонна с Августином все время дергаются то вниз, то вверх, потому что мужикам, которые ее тащат, очень тяжело. Неудивительно, что традиционная мужская болезнь в здешних местах – грыжа.

За носилками выступает важная дама, прижимающая к груди черный крест. Я с большим трудом узнаю в ней Луиджину, и то только потому, что накануне встретила ее на улице, когда она шла в парикмахерскую (стричь волосы она-де не будет, не будет их и красить, перманент она тоже делать не будет, и тем не менее она позвонила Анне-Марии, той самой Анне-Марии, у которой отец сицилиец, а Сицилия это такой опасный остров, очень опасный, но Анна-Мария хорошая девушка, брава рагацца, хотя ей, наверное, уже за пятьдесят, Анне-Марии… – и лишь в самом конце я узнала, что Луиджина шла в парикмахерскую делать укладку). Прическа делает Луиджину похожей на гигантский одуванчик, готовый пустить по ветру все свое семенное хозяйство. Обычного фартука на ней нет, а есть плотный зеленый костюм с желтым шейным платком. На меня Луиджина даже не смотрит. Ведь она сегодня королева бала. Не каждому выпадает такая честь – нести большой черный крест.

За Луиджиной двигается группа поддержки, состоящая из пары десятков старушек, удивительно на нее похожих – тоже с укладкой и в плотных костюмах. За ними – духовой оркестр, специально выписанный по такому случаю из Санремо. Он играет что-то очень торжественное.

Замыкает процессию самая интересная группа: грешники. На них черные халаты и колпаки, почти закрывающие лица, но тем не менее прекрасно видно, кто эти плохие мальчики: Артуро из комуне, Клаудио из магазина, Марио из ресторана Вердеджи. Ай-яй-яй. Боже мой, они босиком! По местным остроребрым камням и не в любой обуви-то поскачешь. Вот что значит религиозный фанатизм. Это как же надо было нагрешить! Я смотрю на них с уважением. Грешники тащат еще один крест, настолько большой, что не сразу и разберешь, что это такое. Они его несут горизонтально, как Ленин бревно на субботнике.

Звучат странные акценты. Неужели кто-нибудь приехал аж из Аргентины? – думаю я. Но нет, это к одному из психов приехали родственники из Сицилии и недоумевают, что это такое здесь происходит.

В хвосте процессии шумит неупорядоченная толпа обычных граждан с детьми, собаками и корзинами. У них свои заботы: дети не должны бегать и кричать, а собаки – совать носы в корзины, поэтому бегают, кричат и поминутно хлопают крышками корзин взрослые. Доносятся аппетитные запахи, слышится звяканье бутылок: ведь конечная цель процессии – вскарабкаться на вершину горы, там хорошенько перекусить, а потом уж с новыми силами потащить носилки назад.

Все это практически так же весело, как гей-парад.

На одном из поворотов стоит Марко. У него на руке висит крошечная старушка в пестром жакетике, вся седая. Голова у нее трясется. На вид ей лет девяносто… хотя ведь и Луиджине с Антониеттой под девяносто, а выглядят они намного лучше. Так сколько же тогда ей?

Марко охотно отвечает на мой немой вопрос, рассказывая о недавнем происшествии: его мамма опрокинула на себя чашку горячего кофе. Он позвонил доктору, а тот – дескать, а почему я к ней, почему она ко мне не может прийти?

– Тут-то я и выдал ему, что ей сто семь! – гордо говорит он.

– Пришел?

– Пришел, куда он денется! Правда, сказал, что больше не придет, если мамма не перестанет столько курить! – На этом месте он повышает голос и вопросительно смотрит на маму. Но та слышит только слово фумаре и дрожащими руками достает из кармана фартучка пачку сигарет. Марко, который сам не курит, услужливо подносит ей зажигалку. Послушный сын!

– Когда же я женюсь-то? – вздыхает он. – Уж и спальня готова давным-давно, всю мебель сам сделал, ну, братья помогали, конечно. Не какая-нибудь там… «ИКЕА»! – говорит он с гримасой отвращения. – Осталось найти жену, а где я ее найду, где?!

– В Интернете? – неосторожно говорю я. В самом деле, где же еще найти молодую женщину, которая согласится выйти замуж за старика и переехать в деревню? Хотя Марко в прекрасной форме, больше пятидесяти ему никак не дашь.

Интернет, однако, является для него жупелом не лучше «ИКЕИ». Знаем ли мы, что когда владелец пекарни купил своей дочери компьютер с Интернетом, то через некоторое время обнаружил ее на пляже, посреди белого дня распивающей вино из горла в компании мотоциклистов из Милана?! Нет уж, спасибо. И потом, все эти ужасные восточноевропейские женщины – дикие, необразованные, только и годятся на то, чтобы убирать в доме да стариков переворачивать. Там же бедность страшная, он сам видел по телевизору – люди жгут из мебели костры на улице и на них готовят какое-то жуткое месиво…

Бруно глядит на меня с тревогой – видимо, боится, что я закачу какой-нибудь совсем уж неприличный скандал. Но я, хоть и восточноевропейская женщина, совершенно не обиделась. Однако мне жутко интересно: откуда Марко взял эти костры на улицах? Ну, может, какие-то репортажи о войне в Югославии отложились у него в памяти.

Но почему это восточные европейки – необразованные? Уж если кого упрекать в необразованности, так скорее итальянцев: иностранные языки они учат лениво, английского почти никто не знает. Многие коммерсанты и французский-то неспособны осилить, ограничиваясь «франкизацией» итальянского, если можно так выразиться. Вместо «спагетти» говорят «спагетти». Марко же и его братья вообще не считают нужным налаживать межкультурные связи – они просто отвечают всем по-итальянски, вне зависимости от того, на каком языке к ним обращаются. И после этого восточные европейцы у него необразованные?.. Я постепенно расхожусь, хотя, кроме Бруно, меня никто не слушает. И слава богу.

…А те итальянцы, которые думают, что они говорят по-английски?! Ведь они, кажется, органически не могут произнести два согласных подряд или обойтись в конце слова без гласного! «Буко» как в «оссо буко» – это на итальянском английском «книга», book, а «скулла» – это school, то есть школа.

Бруно, хоть он и прожил в Англии полжизни и сам этих глупых фонетических ошибок не делает, не возражает. Так и есть.

А образование?! – продолжаю я возмущенно. Например, тот же владелец пекарни – почему он не отправил дочь после школы учиться в университет? Почему умная красивая девочка работает вечером официанткой, а потом по ночам хлеб печет?!

– Вообще-то, – осторожно возражает Бруно, – насколько я помню, она сама не хотела учиться.

Но он только подливает масла в огонь.

– Конечно, не хотела! – подхватываю я. – И не захочешь, если полдетства провел в автобусах!

В Триальде есть только начальная школа, да и она на грани закрытия – дети растут, а новых не рождается. Дети постарше ездят учиться в Санремо на обычном рейсовом автобусе, который отправляется из Триальды в шесть утра. Если вдруг кто хочет убить у ребенка всякий интерес к учебе, так лучше способа, чем заставлять его ежедневно вставать в пять утра и три часа проводить в автобусе, не придумаешь…

Процессия тянется в гору, но мы с Бруно пикниковать не собираемся, потому что идем обедать в ресторан – с Джулией и ее сестрой Беверли. Причем не в наш обычный «Марио и сыновья», а в пригостиничный. Там, как правило, кормят только постояльцев, но сегодня есть свободные столики, потому что многие отправились поглазеть на процессию.

Ресторан представляет собой огромный зал, выкрашенный лет сорок назад в розово-телесный цвет, напоминающий мне не то детский сад, не то помещение для сдачи анализов в советской поликлинике. Стены голые, за исключением необычайно ветвистых оленьих рогов. Обычно рога висят либо сами по себе, либо украшают таксидермированную оленью морду, а под этими морда чисто символическая: деревянный вытянутый треугольник с белыми пуговицами-глазницами.

Никакого меню нам не приносят. Официант объясняет систему: нам просто подают блюда, одно за другим. Джулия боится, что ресторан не будет соответствовать высоким стандартам ее сестры и та станет отпускать колкости, как обычно. Но Беверли запаздывает. И очень хорошо! Начнем без нее. На стол водружается бутылка белого, бутылка красного – без этикеток, домашнее вино. А на тарелки плюхается прозрачный кусочек ветчины-прошутто и ломтик дыни.

– Если все порции будут такие маленькие, то я не наемся! – бурчит Джулия. Бруно объясняет, что да, такие вот маленькие, но их будет очень много. Обычно тут бывает не менее двадцати пяти закусок, два первых, три вторых.

Мы с Джулией принимаем его слова за шутку, а зря. Вторая закуска – тоже ветчина, но из говядины, называется брезаола, насыщенного темно-красного, почти коричневого цвета, посыпанная похожим на древесную стружку пармезаном. Затем следует совсем маленький, но очень вкусный кусочек рулета – в ветчину завернут мягкий сыр с травами. Потом на тарелках розовеет пара креветок. Ломтик краба, жаренный во фритюре. Оладья из мальков. Помидор с моцареллой и базиликом. Пара ложек трески с картошкой. Картошка с грибами. Фасоль с тунцом. Киш с баклажанами. Киш со шпинатом. Салат с курицей. Рикотта с оливками. Телятина под соусом из тунца.

– Это уже второе началось? А как же макароны?

Но нет, вителло тоннато – это тоже закуска. После нее нам раздают остроконечные палочки – как зубочистки, только подлиннее. И от этой последней закуски, представляющей собой грустных рогатых улиток, тушенных в томатно-чесночном соусе, мы дружно отказываемся.

Тут как раз появляется Беверли – загорелая, но какая-то всклокоченная и с очень напряженным лицом. Очередная подтяжка? Ничего подобного. Беверли обрушивает на нас новость: у них с Ричардом больше нет денег! Практически совсем. Ричард неудачно сыграл на бирже, а тут еще кризис, и вот результат. Яхта на Карибах продана, яхта с Лазурного Берега перекочевала в никому не известную гавань где-то на юге, в болоте, где полно комаров, и там гниет, потому что ее никто не покупает. Садовника они себе позволить не могут, бассейн зарос тиной, они больше не едят фуа-гра. Они покупают вино в супермаркете! (Видимо, это высшая степень падения.)

Все это Беверли вываливает с присущим ей драматизмом, и даже официант, не понимающий по-английски, застывает с дымящимся блюдом пасты и щипцами в руках.

– Короче говоря, мы хотим купить дом в Триальде, – заключает Беверли.

Немая сцена.

Первой приходит в себя Джулия:

– Дом в Триальде! Как это великолепно! Добро пожаловать в Триальду, одну из ста красивейших деревушек Италии! Замечательная идея!

Мне кажется, она перебарщивает. Бруно реагирует гораздо спокойнее:

– Любопытная мысль, а как она пришла вам в голову?

Все просто: любопытная мысль, она же замечательная идея, появилась у Беверли и Ричарда потому, что они увидели в Интернете цены на триальдскую недвижимость.

Некоторое время мы молча жуем. Спагетти с грибами, тальятелли с молодой зеленой фасолью, равиоли с травами. Очередной приступ единодушия: все дружно отказываемся от каннелони – толстой трубки-макаронины, фаршированной сыром. Извините, не лезет.

На свете есть много людей, которые работают в агентствах по недвижимости, а в свободное от работы время рисуют и лепят, а у Джулии все наоборот: ее главная работа – художества, а покупка и продажа домов – это так, хобби. Ей просто нравится купить какую-нибудь развалину и отремонтировать ее, сделав из развалины конфетку. А потом продать, выручив кругленькую сумму, и купить новую развалину. Одним словом, Джулия на покупке и продаже домов съела собаку. И знает много интересных деталей. Поэтому мы все ее внимательно слушаем. Например, мы даже не подозревали, что в Европейском союзе есть специальная финансовая программа восстановления разваливающихся деревушек вроде нашей. Правда, нужно собрать массу бумаг, что с итальянской бюрократией очень непросто, но зато в теории можно отбить процентов семьдесят от стоимости ремонта.

Глаза у Беверли загораются. В них мелькают цифры, плюсики, проценты.

– То есть, – бормочет она, – если взять двести тысяч… нет, триста тысяч… налоги, нотариус… Сколько в Италии берет нотариус?

– Да какие триста тысяч, – морщится Бруно. – Я наш дом с садом купил всего за пятьдесят, и это было не так уж давно, так что цены если и поднялись, то несильно.

Беверли в шоке, но пытается скрыть свое возбуждение, а то вдруг мы ей дадим неправильный совет, подкинем подлянку, впарим какую-нибудь некачественную недвижимость, пользуясь ее неопытностью в итальянских делах. И все же она не в силах противостоять искушению и быстренько набрасывает на салфетке план. Бассейн… поле для гольфа… теннисный корт… солярий на крыше… балкон в каждой спальне…

Настает очередь горячего: маленький бифштекс с салатом, две королевские креветки-гриль, ростбиф с картошкой, говядина, тушенная в вине. Есть уже совершенно невозможно, но ведь и не есть тоже немыслимо! Все такое вкусное! Только Джулия, стойкий характер, героически отказывается от почек, но Беверли, которой не досталось закусок, машет рукой, и официант охотно вываливает ей на тарелку еще одну порцию.

Мы жуем мясо, а Джулия коварно и с наслаждением обрушивает на Беверли ушат холодной воды (ох, любят друг друга сестры! аж себя не помнят). Ни бассейна, ни кортов, ни крикетных полей – ничего этого построить будет нельзя. И никаких балконов и соляриев – дом можно будет только восстановить таким, каким он был в Средневековье. То есть низкие потолки, маленькие окошки – все как у нас.

Беверли не верит своим ушам.

– Ну хорошо, допустим. Но ведь мы собираемся купить дом с участком или даже просто землю, а уж на ней-то сможем построить и то и это?

Ничего подобного. Закон охраняет землю еще строже, чем дома. Если купил виноградник – изволь становиться виноделом. Купил участок, на котором растут оливы, – значит, дави масло. Недопустимы даже мельчайшие изменения – например, нельзя вырубить оливки и посадить вместо них фиги. И уж разумеется, категорически запрещено всякое строительство. Можно только сооружать домики из фанеры – такие, которые можно снести в течение суток. Закон суров.

– Но если я куплю просто землю, безо всего? – лепечет бедная Беверли, покрывшаяся красными пятнами разочарования.

– О, тогда у тебя большой выбор, – издевательски говорит Джулия. – Ты можешь посадить оливки, а можешь посадить виноградные лозы. Можешь ничего не сажать, а завести, например, коз или кроликов. Даже лошадь можешь купить. Но не страусов, нет. Страусы для данной местности нетипичны.

Беверли умоляюще смотрит на Бруно, в надежде, что сестра шутит, но тот только руками разводит. Все так и есть.

Приносят десерт. Официант, глядя на наши объевшиеся рожи, сжаливается и разрешает нам взять что-то одно: либо бисквитный торт, либо ванильное мороженое с горячим шоколадом. Беверли берет торт – ей надо успокоиться, остальные – мороженое. От кремового полена официант отпиливает куски и тут же поливает их черной шоколадной лавой, которая немедленно топит все на своем пути. Великолепно.

После этого грандиозного обеда Бруно направляется прямиком домой – ему срочно требуется пару часиков поспать, чтобы как можно эффективнее переварить съеденное. А я останавливаюсь возле доски объявлений – надо же наконец узнать, что день грядущий нам готовит! Так, что тут у нас: томбола – игра в лото с бочонками. Триальдские коммерсанты предоставляют ценные призы: метлы, сушеные помидоры, каштановую муку. Каждый вечер – чемпионат по петанку, который в Италии называется просто палле — шары, а также неприличное слово. Мне очень нравится слушать дзен-буддистское звяканье металлических шаров. Фестиваль танго. Курсы рисования акварелью. Пойди пойми, что тут настоящее, а что только маскировка игры в убийство!

И каждый вечер – музыка, музыка, музыка, самая ужасная музыка, какую только можно себе представить: рок-хиты семидесятых, псевдонародное пение, попурри из классики. Если же своей музыки нам мало, то по выходным до нас доносятся звуки дискотеки из Вердеджи.

Покончив с объявлениями, я направляюсь к дому. И вдруг раздается истошный вопль. Из бара выбегают люди. Ну да, ну да, произошло очередное убийство, но меня этим совершенно не удивишь. Неужели никто, кроме меня, бармена и Бруно, не читает объявления?!

Но, кажется, кто-то кричит «Надя, Надя!». Или это мне чудится?

От этих мыслей меня отвлекает машина, которая очень медленно движется по дороге в моем направлении. С ней что-то не так…

– Надя, фермаля! Надя, сальта!

После такого плотного обеда мысли в моей голове ворочаются очень медленно. Ясно, что ферма – это не русская ферма. «Фермата» в музыке – это когда нота звучит долго-долго, но при чем тут это? Зато насчет сальта я соображаю: это как в «сальто мортале», то есть «прыгай». Куда я должна прыгать?

Машина проплывает мимо меня, и до меня наконец доходит, в чем заключается странность: в ней никого нет. За несколько секунд до того, как она должна была впендюриться в телефонную будку, я наконец вспоминаю, что фермата – это автобусная остановка, а следовательно, мне предлагают прыгнуть в машину и остановить ее! Что я и делаю без особого труда, но мокрый от пота Артуро благодарит меня так, как будто я совершила опаснейший маневр. Он вообще-то часто забывает поставить машину на ручной тормоз, да он и не ахти как работает, однако обычно, пока машина катится себе вниз, он успевает выпить чашечку кофе, расплатиться и возле общественного туалета ее догнать. А тут вон как обернулось – выписывал штраф немецким туристам, заболтался, вот и…

В благодарность я получаю три килограмма конфискованных у немцев лисичек.

Все, что каждый культурный человек должен узнать о том, как выбрать итальянское вино, прежде чем основательно наклюкаться

Официально итальянские вина делятся на четыре категории. Самые крутые обозначаются буковками DOCG (Denominazione di Origine Controllata e Garantita – происхождение контролируется и гарантируется). Чуть попроще – DOC (происхождение контролируется, но не гарантируется!). IGT (Indicazione di Geografica Tipica) – это лучше, чем низшая категория, столовое вино (vino di tavola), но не так хорошо, как DOC.

На самом деле все эти категории имеют мало отношения к вопросу о том, понравится ли вам вино или нет, а свидетельствуют только о соответствии некоторым правилам (из таких-то сортов винограда в таком-то процентном соотношении, произрастающих там-то, выдержанных столько-то). Другой вариант – попытаться выбрать вино в зависимости от еды, но тут сложность в том, что придется заказывать две или три разные бутылки. Найти какое-нибудь одно вино, которое подходит и к закускам, и к первому, и ко второму, практически невозможно: к пармской ветчине с дыней рекомендуется сицилийское белое грекале, к макаронам с фасолью – красное бардолино, к флорентийскому бифштексу – кьянти. Пиццу большинство итальянцев трескает вообще с пивом.

Беспроигрышный вариант – заказывать домашнее вино (vino della casa), подаваемое в графинчике или кувшинчике: чаще всего оно оказывается вполне приличным, а стоит 5–10 евро за литр. Если оно вам и не понравится, то, по крайней мере, будет не так жалко денег, как если вам не понравится какое-нибудь пафосное амароне за 40 евро.

Кроме того, в этом случае не придется участвовать в бессмысленной процедуре «снятия пробы»: официант артистично вытаскивает пробку из бутылки при помощи дизайнерского штопора, льет вам в бокал три капли и ждет, пока вы поболтаете, понюхаете, прополощете рот и, наконец, проглотите, после чего с важным видом кивнете: дескать, о’кей.

Может быть, вы думаете, что если вино вам не понравится, то официант побежит за другой бутылкой, получше? Не тут-то было: другую принесут, только если вы обнаружите, что вино испортилось, и хозяин заведения с вами согласится.

Глава десятая

Сентябрь. По «сапогу»

Мы идем в бар. Впервые за много дней мы идем туда вдвоем, только я и Бруно. Мы держимся за руки. Периодически Бруно стискивает мои пальцы, я взглядываю на него, он поднимает бровь, я отрицательно качаю головой, и мы дружно улыбаемся. Эта пантомима означает: «Неужели мы остались вдвоем?» – «Да!» – «Больше никаких гостей?» – «Баста!»

За лето у нас в гостях побывало двадцать пять человек. И все с моей стороны! Бруно немного расстроен, что его друзья к нам пока не приезжают, но объясняет мне, что у них путешествия расписаны на годы вперед: Рождество у одних родителей, Пасха у других, летом обязательно на Сардинию, зимой лыжи в Доломитах – вот и отпуска никакого не остается.

Теперь у нас есть стратегический запас подарков из России: водка, селедка, красная икра, печень трески, малиновое варенье, витамины «Компливит» и сушеный укроп. Один раз перерыв между отъездом и заездом составил всего два часа, но мы успели подмести, вытереть пыль, поменять белье и выкинуть мусор. И хотя все гости были симпатичные и вели себя хорошо, мы, конечно, устали.

И теперь мы сами отправляемся в большое путешествие – по итальянскому «сапогу». До «каблука» и «носочка» мы, наверное, не доберемся. Но, по крайней мере, изучим «голенище». Конечная точка нашего путешествия – Рим, где я наконец-то познакомлюсь со свекровью. Я рассчитываю произвести на нее впечатление – все-таки я уже очень бойко говорю по-итальянски! А в главные туристические центры – Флоренцию, Милан и Венецию – решено не заезжать: я там уже была, облазила все самые знаменитые галереи, музеи и церкви. Та Италия – Италия больших денег, головокружительных карьерных возможностей, великолепных галстуков, дорогих бутиков и дорогого вина – останется в стороне. Когда-нибудь потом я проедусь по этим местам боевой славы, а сейчас мне гораздо интереснее посмотреть, как обычные люди живут в маленьких городках.

И вот – едем. Чтобы сразу настроиться на путешественнический лад, выбираем не привычную короткую дорогу к морю, а длинную: Бруно знает одно местечко, с которого можно увидеть море таким, каким я раньше его никогда не видела. Огромное море, сине-стального цвета, больше неба и земли. Долго мы там не остаемся, потому что солнце жарит еще совсем по-летнему. Однако спортивные магазины в Санремо уже ощетинились горными лыжами! Меня такая торговая политика очень удивляет, а Бруно справедливо замечает, что в январе лыжи нужны не более, чем в сентябре. Потому что снега-то не бывает.

Сначала мы едем вдоль моря в направлении Генуи. Море то блестит где-то далеко внизу, то подбирается совсем близко и даже окатывает нас волной с ног до головы… то есть, конечно, не нас, а машину, с колес до крыши. Пейзаж меняется очень быстро. Пляжная линия делается все более и более извилистой, а гора, покрытая фиолетовой пышноцветущей бугенвиллией, подступает все ближе и ближе к морю. Кажется, что вот-вот море и гора схлестнутся и сожрут дорогу, по которой мы едем, но мы как раз сворачиваем налево, в направлении Турина. Турин нам совсем не по дороге, но Бруно все-таки настаивает, что мы должны сделать небольшой крюк, – уж очень ему нравится этот город. Дорога идет пунктиром: мост – туннель – мост – туннель. Но вскоре туннели исчезают.

Мы въезжаем из Лигурии в Пьемонт. Пье по-французски – нога, монте по-итальянски – гора. Одним словом, мы у подножия Альп. Та гора, на которой мы живем, – это тоже Альпы, но маленькие и дружелюбные. А в Пьемонте уже настоящие Альпы. Самая высокая точка Европы – Монблан – отсюда совсем недалеко. И действительно, на горизонте уже видна изломанная линия снежных вершин. Но, хотя мы к ним приближаемся, горы вокруг нас становятся все ниже и ниже, превращаясь в холмы, а потом и вовсе уступая место абсолютно ровным и гладким полям настолько яркого травяного цвета, что больно глазам. Между зелеными полосками серебрятся ручейки воды.

– Смотри, как похоже на рисовые поля! Как будто бы мы в Азии, – радуюсь я.

– Мы не в Азии, но это действительно рисовые поля, – информирует меня Бруно. Я ему, конечно, не верю. Но чем дальше, тем больше вижу по сторонам рекламы и объявлений, доказывающих его правоту: ризо, ризо, ризо. Во всех ресторанах подают разные вариации ризотто – с грибами, с зеленым горошком, с шафраном. Рисом мы и обедаем. Десерты тоже из риса – рисовый пудинг, рисовый пирог с яблоками. Вот разве что рисовой водки – саке – не хватает!

Вот уже и Турин, рифмующийся со словом «блин» – такой же плоский. Мы взираем на него с единственного в городе холма. В Турине есть два музея мирового значения – кинематографический и древнеегипетский. Но Бруно предлагает посетить их в другой раз, потому что у нас мало времени, а сейчас сходить в библиотеку. Мне это кажется несколько странным – что я, библиотек, что ли, не видела?

Такой – не видела. Библиотека (точнее, клуб читателей) занимает огромный, размером с наш Эрмитаж, не меньше, дворец XVII века. И интерьеры у него по-дворцовому пышные: парадная лестница, покрытая мягким красным ковром, канделябры, громадные вазы, хрустальные люстры с позолотой.

В каждом зале что-то происходит. Доклад на тему «Эротика в произведениях Александра Дюма». Рядом – пресс-конференция модного японского писателя. В подростковом зале учат рисовать комиксы, в детском разыгрывают сказки Шарля Перро. В главном зале скоро начнется концерт на тему «Чайковский и русская литература». Еще зал редких книг, периодики, секция научной литературы… И везде – читатели. Утопают в креслах, сидят на табуреточках и подоконниках, лежат на коврах, висят в гамаках, конкурируя с люстрами.

Мне становится очень завидно. Вот так должны были бы выглядеть наши, советские, библиотеки при коммунизме, который мы строили-строили, да так и не построили. А тут капитализм, вполне загнивающий, и вот пожалуйста – такая роскошь для любителей книг. Все бесплатно, за государственный счет. Разве что горячий шоколад в кафе за деньги. Пока я им угощаюсь, Бруно рассказывает, что это не просто шоколад, а особый – называется джандуйя и делается из какао и жареных лесных орешков.

– Как нутелла?

Бруно огорчен. Почему иностранцы нутеллу знают, а джандуйю – нет? Нутелла и есть джандуйя, просто коммерциализованная, – объясняет Бруно, чем окончательно меня запутывает. Я же помню: нутелла – такая густая паста, а джандуйя – жидкая, я ее пью, как кофе.

Я покидаю клуб читателей с большим сожалением. Эх, жили бы мы в Турине, я бы сюда ходила каждый день. И вообще мне тут нравится. Турин – квинтэссенция всего лучшего, что есть в Европе. Кафе как в Вене, молодежи много, как в Берлине, река По похожа на парижскую Сену, а уж портиков в таком количестве я больше нигде не видела: почти все тротуары под крышей, очень удобно. В плохую погоду совершенно не нужны зонтики, которыми тут торгуют большие печальные негры.

Мы возвращаемся назад к морю, но теперь уже по платной дороге – чтобы побыстрее. Пейзаж меняется обратно в режиме ускоренной съемки: расчерченный на квадратики Турин – рисовые поля – холмы и леса – невысокие горы – туннели – высокие горы – море. Но у моря мы сворачиваем в противоположную от дома сторону. При приближении к Генуе Бруно заметно нервничает. Что такое? Он не хочет заезжать в Геную. Вообще. Категорически против. Почему? Боится. Чего боится – сам не знает.

Я же категорически против того, чтобы в Геную не заезжать. Ведь это столица нашего региона, а я там еще ни разу не была! Наконец мы находим компромисс: в Геную все-таки заедем, только совсем ненадолго, ночевать не будем. В конце концов, если мне понравится, я смогу приехать еще раз, одна, на поезде.

Уже на въезде я начинаю понимать, почему Бруно так настроен против Генуи. Вокруг все нервничают, сигналят и просачиваются впереди нас, пугливых деревенских жителей. Я тоже беспокоюсь: все-таки уже отвыкла ездить по городу, когда машины справа, слева, сзади, спереди, а также над и под – мы все время пересекаем какие-то эстакады. И указатели так и норовят ввести меня в заблуждение. Район Пра путается с районом Пре, а Пельи – с Нерви. Бруно пытается разрядить обстановку, рассказывая всякую культурно-историческую всячину: что Нерви был известным архитектором; что слово «джинсы» этимологически связано со словом «Генуя», потому что они продавались через генуэзский порт; что в Генуе родился Христофор Колумб (я уже успела забыть, что он не испанец!). Когда мы проезжаем район с труднопроизносимым названием Сан-Пьер-д’Арена, разговор переходит на футбол: одна из двух имеющихся в Генуе команд базируется здесь и поэтому называется еще сложнее – «Сампдория». Я вижу довольно мало сходства между словами «Сампдория» и «Сан-Пьер-д’Арена». Во всяком случае, не больше чем между словами «Генуя» и «джинсы». Вторая команда называется более предсказуемо – «Генуя», но тоже с подвывертом: почему-то в мужском роде и по-английски: Genoa (по-итальянски должно было бы быть Genova). В Турине же, наоборот, название главной команды – женского рода, хоть и оканчивается на согласный: «Ля Ювентус». Причем это название начинается с буквы J, которая в итальянском языке вообще не используется. Потому что это не итальянское, а латинское слово, означает «молодость». Про «Ювентус» даже я что-то слышала. Под конец лекции Бруно демонстрируeт мне, как орут итальянские болельщики:

– Арбитро вендуто! («Судья продажный!»)

– Арбитро корнуто! («Судья рогатый!»)

– Ма ли мортаччи туа! – с бессильно вытянутыми вперед руками (на русский это сложно перевести – что-то вроде «…твоих плохих мертвых родственников»).

– Ке те сей маньято! – хлопая себя рукой по щеке (тоже непереводимо – дословно «Что ты съел», а на самом деле – «Как ты мог не забить…»).

Генуя совершенно не похожа на Турин. И на наши края тоже. Море тут совсем не ласково-голубое, а суровое, синее. И порт гигантский, и суда в нем огромные. Подальше – баржи и танкеры, а поближе к нам – несколько круизных лайнеров. Боже мой, какие же они красивые! Мне немедленно хочется бросить машину, бросить Бруно и отправиться на этом лайнере в далекие дали. Взгляд на витрину туристического агентства меня отрезвляет. Самая дешевая каюта в самом коротеньком путешествии по окрестностям (Генуя – Марсель – Корсика – Ливорно – Генуя) стоит больше тысячи евро. Так что пока просто погуляем.

Центральная улица называется очень странно: улица Свитков. Она вся застроена нарядными зданиями, владельцы которых старались перехватить друг у друга приезжих знатных особ. Чтобы предотвратить скандалы, власти составили списки на свитках и распределяли всех этих знатных особ на постой централизованно.

Как же им было скучно, бедным генуэзцам, думаю я, если они пускались на разные хитрости, чтобы заманить к себе гостей.

Но стоит сделать шаг в сторону от этих роскошных дворцов, и мы оказываемся в проходе шириной не более метра, сыром и гулком. Солнца не видно, оно затерялось где-то среди белья на веревках, которое капает мне на голову. Запахи из окон – тоже не ахти. Какой тут, должно быть, бушует котел страстей от такого соседства: очень бедные и очень богатые живут через стенку. Тут теснота, там простор. Тут крысы, там плоскомордые собачки, которых причесывают в специальной собачьей парикмахерской – мы только что проходили мимо нее и видели недовольного мопса, закованного в цепи. Мопсу сушили феном усы.

В Генуе так мало места! Горы совсем близко, а море так и пытается слизнуть все, что у него отвоевано с боем. Немудрено, что генуэзцев в Италии считают страшными жадинами – как же им было не жадиться, если так мало места? По дороге в ресторан Бруно травит анекдоты про генуэзцев:

– Скажите, синьора, сколько стоят две коробки конфет?

– Пятнадцать тысяч лир.

– А одна?

– Десять тысяч лир.

– Тогда я вторую возьму.

Генуэзский аптекарь случайно продал стрихнин вместо аспирина и звонит клиенту. Тот спрашивает: а какая между ними разница?

– Cтрихнин на две тысячи лир дороже! – отвечает аптекарь.

Парень возвращается домой, отец его спрашивает:

– Где ты был?

– На танцах с Барбарой, – отвечает тот.

– И сколько же денег ты потратил? – интересуется отец.

– Десять тысяч лир.

– Всего-то?!

– У Барбары при себе больше не было…

Впрочем, любой анекдот меркнет перед правдой жизни. И нам она является во время обеда. Я заказываю тренетте аль песто – раз уж я этнограф-исследователь, нужно познакомиться с местной кухней. Тренетте – разновидность длинных макарон, а песто – соус из толченой зелени базилика, кедровых орехов и пармезана. Хотя его считают визитной карточкой Лигурии, в наших краях его нечасто встретишь, а песто из супермаркета мне совсем не понравился. В ресторане, да еще столичном, должно быть гораздо вкуснее! Бруно просит спагетти с морскими черешками – это такие ракушки. Официант – и он же, видимо, хозяин заведения – смотрит на нас выжидающе. Нет, второго мы не хотим.

– А закуски? – умоляюще говорит он. – Вы что же, не хотите даже антипасти?

– Нет, – твердо отвечает Бруно, – не хотим. Может быть, мы потом закажем десерт и кофе, но пока совершенно в этом не уверены.

Однако он не унимается.

– Вы пришли в ресторан, чтобы съесть две тарелочки макарон? И может быть, – он комически повышает голос, – может быть, десерт и кофе? А может и не быть? Вы в этом еще даже не уверены?

– Именно так, – подтверждает Бруно.

Думаю, он сдерживается не столько из вежливости, сколько потому, что мы страшно устали и хотим есть. Кроме того, из ресторана открывается потрясающий вид на порт.

– А что, разве это проблема? – спрашивает он холодно. – Так мы можем и в другом месте поесть.

– Нет, нет, проблемы нет. – Официант-хозяин демонстрирует покорность, делая хенде-хох, то есть поднимая руки вверх на секунду, после чего удаляется на кухню.

До нас доносится его саркастическое сообщение повару: «Тренеттини аль пестино, спагеттини алле вонголине – и всё!!! ВСЁ!!!»

Дело пахнет скандалом. Но повар молчит, а ресторан мало-помалу наполняется людьми, и официанту становится не до нас, он только плюхает на стол наши макароны и исчезает без комментариев.

Мои тренетте – отличные, и Бруно, кажется, тоже доволен своими ракушками. Мы жуем, глазеем на медленно передвигающиеся по порту судна и беседуем о том, что жизнь, кажется, удалась.

Но пора ехать дальше. Бруно просит счет, официант приносит его без единого движения мышц лица, даже и не пытаясь упрекнуть нас за незаказанный десерт. Зато у Бруно очки лезут на лоб вместе с бровями. Он молча расплачивается и устремляется к выходу, бросив на прощание покрытое инеем арривидерчи. Ясно, что мы сюда никогда не вернемся. Я умираю от любопытства – что же там такое было, в этом счете? Вроде бы Бруно не так уж много денег положил. Какая-то оскорбительная записка? После короткой драматической паузы, когда мы уже на улице, Бруно объявляет: коперто – три пятьдесят!

Коперто буквально означает «накрытый стол» или «столовые приборы». Во многих итальянских ресторанах – да почти во всех – к счету прибавляют символическую сумму, как бы за хорошо накрытый стол, а на самом деле за обслуживание, то есть своего рода обязательные чаевые. Благодаря чему необязательные чаевые посетители оставляют крайне редко, только в особых случаях. Например, если заказываешь что-нибудь такое, чего нет в меню. Или если являешься обедать в полтретьего, когда повар уже сам сидит за столом и жует. Или заказываешь только закуски и понимаешь, что больше ничего не хочется.

– Но ведь мы так и сделали, да? – уточняю я. – Попросили только первое и больше ничего не захотели?

– Мы сделали совершенно не так! – вскипает Бруно. – Между первым и закусками огромная разница, как ты не понимаешь!

Чуть успокоившись, он эту разницу мне объясняет.

– Да, паста и закуски-антипасти стоят примерно одинаково. Антипасти даже чуть дороже. Однако заказать только макароны вполне прилично даже на ужин, а уж днем – так и говорить нечего. Особенно в наше время, когда столько итальянок, зомбированных тлетворной американской прессой, все время мечтают похудеть… – С этими словами Бруно игриво щиплет меня за изгиб бедра.

– Так в чем разница-то?

– Антипасти – это несколько маленьких искусно приготовленных штучек-дрючек, – объясняет Бруно. – Рулетик, пирожок, киш, фриттата, маринованный грибок, сушеный помидор – это же все отдельные блюда, в которые вложен труд. Кто-то их приготовил, нарезал, красиво уложил. Время – деньги! А макароны – что? Вода да мука. Каждый дурак может их сварить!

Я гневно молчу, потому что он-то свои макароны всегда варит сам, мне не доверяет, потому что считает, что у меня не получится, как надо.

– Ну и соус, да сколько там этого соуса… – Бруно рассерженно машет рукой. В общем, это все знают.

Только макароны заказывать можно, только закуски нельзя – мне просто нужно запомнить это тайное знание и не перепутать.

Бруно возвращается к коперто. Марио и сыновья с нас никакой платы за накрытие стола не берут, потому что мы местные. С туристов – полтора евро. Это нормально. В пригостиничном заведении, куда мы ходили с Джулией и Беверли, мы должны были заплатить по два с половиной, но ничего не заплатили, потому что кое-кто (Бруно опять щиплет меня за бедро) очень понравился официанту. Два с половиной евро – это чересчур, но Бруно был готов их заплатить, потому что мы так славно поели!

Но коперто в три с половиной евро, да еще днем, – это нонсенс! Днем даже белых скатертей нет, лежат обычные клетчатые клеенки!

Бруно еще долго выпускает пар, а мы все едем и едем по Генуе, которая и не собирается кончаться. Мне все чаще приходит в голову некрасивое слово – кишка. Но к Генуе оно подходит практически идеально. Кишка и есть.

И все же наконец заканчивается и Генуя. Увидев указатель «Монастырь Сан-Фруттуозо», я прихожу в восторг и сворачиваю: ну как можно не почтить святого, названного в честь фруктозы? Бруно, узнав о моих планах, немедленно их рушит: «фруктоза» по-итальянски будет фруттозио, а святой – Фруттуозо. Выясняется это слишком поздно: мы оказываемся в зоне для резидентов (то есть только для тех, кто постоянно тут живет), оттуда въезжаем в зону ограниченного движения транспорта, а уж оттуда один исход: туда, где всякое движение запрещено. В итоге обнаруживаем себя на стихийном рыбном рынке зажатыми между двумя прилавками. Тут же и полицейские, смотрят на нас осуждающе. Кое-как, пятясь задом, выруливаем на основную дорогу, утешая себя мыслью, что рынок тоже запрещен, о чем сообщает табличка, так что полицейские, наверное, пришли за продавцами, мы им ни к чему.

Количество красоты с каждым километром нарастает, достигая апогея в Чинкветерре – «Пятиземелье». Это не загадочное государство из романа-фэнтези про Средневековье, а пять крошечных деревушек, угнездившихся на скалах между небом, морем и землей. Только попасть в них непросто, благодаря чему они и сохранились практически в первозданном виде – до недавнего времени о них никто ничего не знал. Дорога становится все уже и ухабистей. Еле-еле разъезжаемся со встречным велосипедистом. За ним мотоциклист – и нам приходится сложить зеркало, чтобы он мог проехать. Наконец оказываемся в таком узком месте, что меня накрывает паника: туда ли мы вообще едем? Но за поворотом нас ждет огромная парковка, уходящая далеко в море. Дальше машинам хода нет, идем пешком.

За крошечную комнату приходится отвалить столько, сколько стоила бы четырехзвездочная гостиница где-нибудь в Лондоне. Но какой же шикарный отсюда открывается вид! Все домики, громоздящиеся друг на друга, выкрашены в жизнерадостные цвета: лососевый, абрикосовый, карамельный, апельсиновый. Море совсем близко, грозно рокочет, ни на секунду не останавливаясь. Но если прислушаться, то каждая волна шумит по-своему, не так, как предыдущая.

Утром просыпаемся от того, что комнату заливает солнце, а из окна отчаянно несет рыбой – рыбаки уже закончили рабочий день и выгребают улов из сетей, вокруг них вьются чайки, вопящие, как недорезанные младенцы. Если рыбаку попадется что-то совсем негодящее, то он кидает рыбешку обратно в море, и туда сразу устремляются все чайки разом, толкаются, орут. «Рыбка маленькая и одна, а вы большие дураки!» – мысленно говорю я им.

Садимся на рейсовый кораблик, который возит нас от одной деревушки к другой. Теперь видно, как потрясающе они вписываются в окружающую среду. Они – словно клумбы, цветущие на скалах. Маленькие, гордые и независимые.

Сразу за Чинкветерре, где мы зависаем еще на один день, начинается Тоскана. И хотя теперь нам надо торопиться, здесь это невозможно: через каждые сто метров приходится останавливаться, потому что я, пища от восторга, фотографирую очередные феерические красоты.

Большие города мы стараемся объезжать, но когда стрелочки начинают указывать на Лукку, меня вдруг осеняет: ведь с нее начинается роман «Война и мир» («Ну, что, князь, Генуя и Лукка стали не больше чем поместьями фамилии Бонапарте»). Я прекрасно помню эту фразу, потому что принималась читать «Войну и мир» много раз, но дальше первых страниц дело так и не пошло, из-за чего меня до сих пор мучает совесть. А остановка в Лукке ее чуть-чуть утихомирит!

И сразу же – удача: легко и бесплатно паркуемся практически в самом центре, у ворот крепостной стены, перед которой тянется нежно-зеленый ров. Он мне напоминает о российских кремлях – новгородском, ростовском, возле которых можно лежать в траве и никто тебе слова не скажет. Попробуйте-ка в Москве залечь возле Кремля, а?..

Внутри стен Лукка удивляет даже Бруно – настолько она живая и человеческая. Масса красивых, хорошо одетых людей, изобретательно оформленные витрины, соблазнительные кафе, шикарные бары и множество магазинов, торгующих местными дизайнерскими вещицами. Единственное однообразие – в названиях: половина заведений называется «Элиза» – в честь сестры Наполеона Элизы Бачокки, которой он Лукку подарил. В центре – круглая площадь под названием Амфитеатро, дома на которой выкрашены в разные оттенки желтого цвета – сразу делается теплее и повышается настроение. Когда-то тут и впрямь был античный амфитеатр, но от него осталась только форма.

А ведь это про Лукку Данте писал: «Там „нет“ за деньги становится „да“». Осуждал, стало быть, жителей за корыстолюбие. Но мы ничего такого не заметили.

Зато наша следующая стоянка – Ассизи – оставляет у меня просто ужасное впечатление. Отсюда родом Франциск Ассизский – католический святой, проповедовавший бедность, любивший животных, питавшийся объедками, смешанными с золой. В Ассизи я надеюсь увидеть его следы – мне представляется, что мы возвращаемся в XII–XIII века, когда не было еще никакого Возрождения, а было только угрюмое Средневековье. Но Бруно настроен скептически. Неспроста же в честь этого святого назван веселый город Сан-Франциско!

И он прав: Ассизи больше всего похож на американский шопинг-молл в средневековых декорациях. Тут продается все, к чему хоть каким-то боком можно приделать портрет Францизска Ассизского: от детских книжек-раскрасок до роскошных сервизов на 24 персоны, от крема против целлюлита до статуй святого в натуральную величину. Продаются также билеты на мюзикл «Божественная Кьяра» (про Клару, сестру Франциска). Он идет в местном театре, который почему-то называется несколько странно: Метастазио. Был такой итальянский поэт XVIII века, взявший себе этот удивительно неприятный псевдоним.

Противные впечатления от Ассизи моментально стираются одним-единственным видом на предзакатную долину Норчи. Такое все живое и яркое!.. Холмы, леса, поля, озера – так в детских книжках рисуют сказочные страны, вмещающие на одной странице все лучшее, что придумала природа. Норча – очень маленькая, чуть больше Триальды, деревня, где прошло детство бруновского папы. Вроде бы совсем недалеко от Ассизи, тот же регион – Умбрия, но насколько же они отличаются! Парковка бесплатная, гостиница великолепная, и Интернет в ней бесплатный. Но главное в Норче – еда. Через каждые пять метров встречается продуктовый магазин, украшенный либо кабаньей головой с грозными клыками, либо зайцем в охотничьей форме с маленьким ружьем, либо фигурой монаха, который, задрав рясу, демонстрирует, что вместо тестикул у него висят два шарика колбасы. Колбаса так и называется – «яйца монаха», а еще тут есть «яйца мула», «яйца дедушки», «фляжка священника», «карманная ветчина» – в общем, сразу понятно, что люди здесь живут веселые и добродушные.

Вегетарианцам в Норче совершенно точно делать нечего.

Мы устраиваем себе грандиозный ужин. Начинается он с лепешки – фокаччи, которая совершенно не похожа на ту, что пекут у нас в Лигурии. Она очень тонкая, хрустящая, пахнет розмарином, оливковым маслом и, что особенно удивительно, солью. До сего момента я никогда не замечала, что у соли есть запах! За ней следует брускетта: огромный кусок подсушенного хлеба, намазанный пастой из боровиков и трюфелей. На первое – тальятелли, то есть домашние макароны, снова с трюфелями. Трюфеля мне не надоедят никогда, это уж точно. Правда, стейк из кастрированного барана прекрасен и без них. Его украшают пять – пять!!! – видов тушеной зелени в качестве гарнира. На десерт – воздушный мусс из черного и белого шоколада и еще лимонно-сырный торт. Ах, что это за торт! Цвета слоновой кости, сладкий и соленый одновременно и совсем не кислый, а пряный.

И весь этот пир обходится нам, с вином и кофе, в смешные деньги – 35 евро на двоих! Несмотря на наличие трюфелей – самых дорогих грибов в мире, которые стоят от 700 до 2000 евро за килограмм!

А дома, где жили бруновские бабушка и дедушка, уже нет – в 1979 году он разрушен землетрясением. Бруно говорит, что это даже хорошо. Потому что даже когда он был ребенком, уже страдал от дискомфорта: не было биде, не было душа, и вообще вместо туалета – гумно, ранее служившее стойлом для осликов. Сначала надо было спуститься туда по темной приставной лестнице, рискуя сломать ногу, потом найти относительно чистый, то есть свободный от чужого говна, участок и только потом сделать свои дела. Туалетной бумаги тоже не было…

В общем, мои детские воспоминания о деревне в Самарской области отличаются только деталями: дощатый сортир с дыркой, газетки, порванные на квадратики, и ощущение страшной тоски по городской ванной.

В Норче родился еще один знаменитый католический святой – Бенедикт, а жил он в Субьяко, недалеко от Рима, и мы туда тоже заезжаем. До Бенедикта монахи были вроде современных хиппи или цыган: болтались себе по городам и весям, попрошайничали, занимались чем придется. Бенедикт наконец догадался развести мужчин и женщин по разным монастырям, а также написал свод правил монастырской жизни – первый монастырский устав. Эти гениальные решения, определившие монашескую жизнь в Европе на ближайшие несколько столетий, пришли ему в голову, когда он жил отшельником в пещере возле Субьяко. Теперь здесь монастырь Сакро-Спеко («Святая пещера»), мрачный и темный, изукрашенный сценами смерти, страданий, пыток и разложения грешных тел. И только каракули новейшего времени («Валентино и Джульетта были здесь 5 мая 1973 года») немного разряжают обстановку. Сам Бенедикт тоже был сурового нрава – его изображали или с палкой, или с пучком розог. Но и к себе он тоже был жесток: если ему в голову приходили греховные мысли о том, что неплохо было бы засесть сейчас где-нибудь в таверне, перед жарко пылающим камином, с кувшином доброго вина и шкворчащей бараньей ногой, а рядом чтобы сидела красотка с многообещающим глубоким декольте, он наказывал себя сам – прыгал нагишом в заросли колючек и валялся в них, пока фантазии не отступали.

Но вот что интересно: теперь на этом самом месте цветет розовый сад, нежный и благоухающий. По преданию, колючки обратил в цветы не кто иной, как Франциск Ассизский. Он приезжал в Субьяко в 1223 году, и на одной из стен есть его портрет: большие глаза с хитрецой и печалью, брови вразлет, гордая осанка, элегантная бородка, как у карабинера, – молодой красавец, хоть и в монашеском одеянии.

– Для Франческо, несмотря на весь его аскетизм, христианство прежде всего восславление красоты – результата божественной деятельности, а для Бенедетто – суровое противоборство божественного начала с низостью человеческой природы, – так Бруно резюмирует суть вероучений этих двух святых.

Все-таки он очень умный, иногда даже чересчур.

Сколько ни кружи по Италии, а все дороги ведут в Рим. При приближении к нему Бруно начинает говорить на столичный манер: ар вместо иль и проглатывая окончания глаголов.

Я считаю Рим самым равнодушным городом в мире. Он некрасив, небогат, не бог весть как удачно спланирован. Он просто есть – и все тут. Делайте что хотите. Все превратится в развалины. Мы уйдем, вы уйдете, они уйдут, а он останется.

Правда, мы останавливаемся не в центре, а в пригороде, который называется Остия. Там живет моя старенькая свекровь.

Остия разочаровывает меня с первого взгляда – возможно, потому, что я слишком много фантазировала о том, как тут должно быть красиво: ведь когда-то тут был древнеримский порт! Но в те времена, две тысячи лет назад, море вовсе не имело такого романтического ореола, как сейчас. Оно считалось источником болезней, с моря нападали враги, море выходило из берегов – в общем, от него были одни неприятности. Поэтому непосредственно на берегу строились только беднейшие рыбацкие поселки. Тирренское море тогда стояло выше, чем сейчас, то есть вся современная Остия была под водой. Поэтому-то здесь так влажно – море, отступая, оставляло за собой болота, в которых роились тучи комаров, разносивших по округе малярию. Никто не хотел тут жить. Нет тут ни романтичных двориков, увитых плющом, ни обломков колонн. Ровные одинаковые улицы, унылые одинаковые шестиэтажки. Такое впечатление, что я вернулась в детство – в уральский городок, где родилась. Только он застроен параллелепипедами, а Остия – кубиками. Вот и вся разница. Самое смешное, что эти коробки тоже называются палаццо, хотя ничего общего с роскошными дворцами Рима, Турина и Генуи не имеют.

Правда, возле моря пейзаж чуть-чуть улучшается: появляются здания XIX века и эпохи Муссолини, на самом старом и обтреханном доме видна облупившаяся надпись: Колония.

– Неужели в Остии настолько плохой воздух, что тут селили преступников? – спрашиваю я Бруно.

Но нет: по-итальянски колония – что-то вроде детского лагеря или санатория.

Набережная несколько примиряет меня с Остией, хотя жалко, что не видно больших кораблей – они швартуются в соседнем городе Чивитавекья. Но стоит сделать два шага в сторону, и мы опять оказываемся в скучном душном городе: не слышно криков чаек, воздух становится тяжелым.

Недалеко от дома, где живет свекровь, есть рощица пиний – очень красивых итальянских сосен с причудливо изогнутым стволом и приплюснутой кроной. Но она является частной собственностью и обнесена железной сеткой, а несознательные граждане в знак протеста кидают туда всякий мусор.

По совокупности Остия мне кажется грандиозным обманом: античность есть, но ее нет, море есть, но его нет, пинии есть, но их нет. И вдобавок я совершенно отвыкла жить в панельном доме. Все слышно: каждое соседское слово, каждый звук. Окна выходят на другое точно такое же здание, и оттуда тоже все слышно. Каждое утро все жители Остии поднимают жалюзи в своих спальнях, каждый вечер с тем же «вж-ж-ж» они жалюзи опускают.

Насколько мне не нравится Остия, настолько же с первого взгляда меня покоряет свекровь. Это совсем крошечная женщина, ростом еще меньше Бруно, с белыми волосами и густыми черными бровями. Если бы мы с ней увиделись до нашей свадьбы, то у меня не было бы никаких сомнений в том, что я ей не нравлюсь. Какой матери может понравиться невестка в два раза крупнее ее миниатюрного сына? Но теперь-то я уже знаю, что мой рост и формы – это мое колоссальное достоинство, а никакой не недостаток.

В квартире изрядно накурено. Бруно выразительно морщится, а мамма защищается: она уже сократила количество выкуриваемых в день сигарет до десяти! Это большой прогресс, неохотно соглашается Бруно. Мамма курит с детства.

Она уступает нам свою спальню с великолепной двухспальной кроватью, а сама переезжает в маленькую комнату. В спальне я чувствую себя неуютно, потому что со стен и тумбочек на меня сурово глядят парные фотографические портреты родственников. Лысые мужчины и горбоносые женщины – видимо, со стороны отца, а с белоснежными волосами и широченными бровями – родственники маммы. Бруно унаследовал лысину, нос и брови, которые ему приходится регулярно подстригать и для которых у него даже есть крошечная тонкозубая расчесочка. Он очень стесняется ею пользоваться, но я все же один раз подсмотрела.

На следующее утро мы едем в Рим, гулять и встречаться с друзьями. Бруно не терпится угостить меня кофе. По его словам, по сравнению с римским кофе в остальной Италии вообще не кофе, а чофека, то есть бурда. Откровенно говоря, я сомневаюсь – но не в кофе, а в себе. Способна ли я отличить один великолепный капучино от другого, еще более великолепного?

Бар, в который меня привел Бруно, совсем крошечный: всего два столика, и те на улице, где накрапывает дождь, поэтому все теснятся у стойки. У бармена мощные жилистые ручищи, на которых чуть не трещат рукава белоснежной рубашки. Можно было бы предположить, что это грузчик или боксер. Но его движения изящны и точны, как будто он жонглер, фокусник или даже хирург.

Потому что при варке кофе счет идет на доли секунды.

Вот Бруно открывает рот, а на барную стойку уже планируют два белых блюдца.

– Два…

Звякнув, на блюдца приземляются ложечки.

– Ка…

Бармен поворачивается на сто восемьдесят градусов и хватает две чашки нужного размера – он ведь уже по первому слогу понял, что мы будем пить не эспрессо и не латте маккьято, следовательно, нам нужны не маленькие чашечки и не высокие стаканы.

– …пу…

Щелк! – из кофейной машины выпрыгивает штучка с ручкой – фильтр.

Тук, тук! – два сильных удара о край мусорного ведра, и использованная гуща летит в тартарары.

– …чи…

Шорх, шорх – наш фильтр заполняется свежемолотым кофе.

– …но, – заканчивает Бруно, заканчивает и бармен: пум-пум – кофе утрамбовывается, чпок – фильтр снова в машине, ж-ж-ж-ж – она начинает работать, а бармен уже спрашивает следующего клиента, человека с бородкой и в пенсне, которое делает его необычайно похожим на Чехова:

– Вам?

Но его руки по-прежнему с нами: хватают металлический ковшик, плещут в него молоко из стеклянной бутылки, суют туда длинный изогнутый хоботок, пщ-щ-щ – вот наша пена.

Чашки с кофе перепрыгивают на блюдца, пена из ковшика сначала задерживается ложкой, и в чашки льется ее густая, молочная часть, а потом уже вниз съезжает верхняя, воздушная. Никаких излишеств в виде сердечка, нарисованного палочкой, или звездочки из какао.

Дальше уже наша забота – положить ровно столько сахара, сколько нужно. Бруно высыпает в чашку не целый пакетик, но и не половину, а чуть-чуть больше половины пакетика, и потом, секунду подумав, добавляет еще четыре крупинки, после чего размешивает кофе так, чтобы пена стала бежевой, но ни в коем случае не превратилась бы обратно в молоко. Так получается идеальный капучино – крепкий, горьковатый и сладкий ровно настолько, насколько он должен быть крепким, горьковатым и сладким.

Идеальный капучино следует пить так: сперва снять ложкой верхний слой пены. Чистое наслаждение, «сливки сливок» (хотя это вовсе не сливки, а самое обычное молоко). Потом поднести чашку ко рту. И пить маленькими-маленькими глотками, не слишком быстро, но и не слишком медленно, а так, чтобы максимально растянуть удовольствие, но ни в коем случае не дать капучино остыть. Потом снова в ход идет ложка: ею соскребают все остатки сладкой пены со стенок и с донышка.

Кроме бармена, в баре есть еще и кассир, маленькая блондинка – вся в черном, с красивым и нервным лицом. Устройство бара чем-то похоже на советский гастроном, где тоже были кассиры и продавцы, только там надо было сначала пробить чек, а потом получить товар, а тут ровно наоборот.

– Два капучино!

– Два евро!

Бруно бросает на меня торжествующий взгляд:

оценила ли я тот факт, что этот божественный капучино стоит на двадцать центов дешевле, чем лигурийская чофека?..

После такого начала дня становится ясно, что он будет удачным. И мы начинаем прогулку по виа Мерулана, улице, на которой Бруно жил, когда был школьником. Заходим в церковь Сан-Марчелло, где он принимал первое причастие, потом в церковь Святой Анны, где по воскресеньям он служил клирикетто – мальчиком-прислужником. По его словам, он уже тогда не верил в Бога, но после мессы мальчики получали конфеты – как можно было устоять? Я в ответ рассказываю, как была октябренком, командиром «звездочки». Проходим мимо театра Бранкаччо, в который Бруно впервые в жизни пригласил девушку на свидание. Оттуда на автобусе едем по направлению к Ватикану, но наша цель – вовсе не собор Святого Петра и не музеи, а магазин деликатесов «Кастрони», в котором мы зависаем на пару часов. Это не магазин, а галерея еды со всего мира, что вообще для Италии большая редкость. Я уже привыкла к тому, что и в ресторанах, и в магазинах все продукты исключительно итальянские, а тут! Сто видов чая, двадцать пять видов соли, включая фиалковую и вулканическую, а уж сколько шоколада – от бельгийского до мексиканского.

Нагруженные пакетами, снова садимся в автобус и едем в пиццерию «Галилей». Лет пятьдесят тому назад хозяин пиццерии закупал продукты в лавочке, которой владели родители Бруно, и хотя сейчас «Галилеем» заправляет внук того человека, он моментально заключает Бруно в объятия. Нас уже ждут друзья – Изабелла, Тиберио, Роберто, Стефания и Марко. Бруно каким-то образом успевает разговаривать со всеми одновременно, а я могу только жевать пиццу. Моя – с артишоками, яйцом, ветчиной и грибами, на тончайшем хрустящем тесте. Кажется, что ничего вкуснее я в жизни не ела.

После ужина мы всей компанией идем немножко прогуляться по Оппию – одному из семи холмов, на которых стоит Рим. Подвыпившие римляне вспоминают детство: на этих развалинах они играли в машинки, на тех – в крышки от пивных бутылок, а тут была куча земли, в которой они, за неимением песочниц, копались и время от времени находили древнеримские монеты. А вот останки общественного сортира, в который ходили облегчаться беззаботные патриции в тогах и рассуждали там на толчках о философии или искусстве.

Меня все эти разговоры одновременно увлекают и пугают. Пугают потому, что в такие моменты я особенно остро чувствую, что между мною и итальянцами (вообще всеми и Бруно в частности) пролегает грандиозных размеров пропасть, имя которой – красота.

Ведь, если задуматься, я все детство провела в окружении уродства: обшарпанный промышленный город, трубы, заводы, грузовики. Очаг культуры – дом предводителя дворянства, городской особняк XVIII века – обычный неоклассический дом с колоннами, выкрашенный розовым. И с виду неказистый, и историческая ценность сомнительная, потому что в нем ровным счетом ничего не происходило: ни Пушкин, ни Герцен тут чаев не гоняли и в карты не играли, а жила тут племянница третьестепенного местного художника Усачева, который прославился тем, что нарисовал дрянную копию «Портрета Лопухиной» Боровиковского и продал ее в местный музей, выдав за свою.

Вот и все эстетические впечатления моего детства.

Итальянцы же живут в красоте с рождения до смерти, вне всякой зависимости от города, достатка семьи, политического строя, образования. Конечно, и у них бывают досадные недоразумения вроде несуразной Остии, но это очень редкие исключения. А правило – в Италии красиво, куда ни плюнь. Детский сад, в который ходил Бруно, располагается в элегантном дворце XVI века, лавочки и пальмы образуют абсолютно гармоничный пейзаж, с помойки открываются ошеломительные виды. И даже помпезный памятник Виктору Эммануилу II, который римляне ненавидят и называют то «пишущей машинкой», то «вставной челюстью», то «свадебным тортом», объективно говоря, не так уж и плох. Во всяком случае, я по первости приняла его за аутентичную древнеримскую конструкцию. Бруно очень сердился.

Или вот фотография: маленький серьезный мальчик стоит на прилавке, его держит за руку веселый лысый человек – это папа. Рядом с Бруно весы – не электронные, конечно, а старые, со стрелочкой, которые кажутся огромными – такой он маленький. А вокруг – баночки, пакеты, коробки. И все равно красиво! Эстетично! Законченная композиция.

Ну и как, спрашивается, мы с итальянцами можем друг друга понять?..

…Нам пора домой. Прощаясь, свекровь говорит мне, что я умница, красавица и вообще брава, то есть молодец. Вот только мне, конечно, нужно выучить итальянский, но в остальном я – мольто брава.

В лифте я недоуменно смотрю на мужа: а я на каком языке с ней разговаривала, спрашивается? Помнит ли она, как еще несколько месяцев назад мы с ней могли общаться только через Бруно? Бруно объясняет мне:

мамма ни на одном языке не знает ни слова. Даже на близкородственных французском или испанском. И знакомых иностранцев у нее тоже нет. Поэтому ей кажется, что все на свете говорят по-итальянски! Она думает, что это получается непринужденно, само собой.

Я не сержусь, но все же слегка расстроена – я-то рассчитывала произвести впечатление своими успехами в изучении языка, а вышло совершенно наоборот.

Три анекдота, над которыми каждый культурный человек просто обязан смеяться, когда итальянцы их сами про себя рассказывают

1. Какой-то иностранец в баре начал мне говорить, что любой итальянец – мафиози. Я пытался его спокойно убедить, что это не так. Но он настаивал! Поэтому моим людям пришлось его убить.

2. Что делают итальянцы после секса?

5 % засыпают.

10 % наливают себе чего-нибудь выпить.

15 % закуривают сигарету.

Остальные 70 % одеваются и идут домой к жене.

3. О чем молится юная итальянка перед статуей Мадонны? «О ты, зачавшая без греха! Пожалуйста, позволь мне грешить без зачатия».

Глава одиннадцатая

Октябрь. Чиновники тоже люди

Шестого октября мы едем в квестуру. Нас вызвали для снятия отпечатков пальцев. Я волнуюсь – когда-нибудь эта эпопея с документами закончится? Ведь не то что у меня какие-то проблемы, все бумаги на месте, а вид на жительство уже скоро год как не могу получить. А он мне очень нужен! Без него я не могу сдать экзамен на местные права, и медицинскую карту приходится обновлять каждые три месяца. Про себя я называю вид на жительство «Можно?», потому что по-итальянски он именуется пермессо ди соджорно, а пермессо — это слово, которое употребляется, когда кто-то стучится в дверь и просит разрешения войти. Ну так вот, получается, что мне до сих пор войти нельзя.

В квестуре, конечно, очередь. Много неевропейских лиц. Я скучаю и изучаю бумажки на стенах. Это квоты на иностранцев, которым в этом году дадут рабочую визу. Молдавия – 15 человек, Румыния – 30, Албания – 100, Россия – ноль.

– Интересно, – спрашиваю я Бруно, – почему нас, русских, так не любят? В этом году рабочую визу не дадут ни одному человеку!

Надо же такому случиться, что именно в этот момент очередь замолкает и все меня слышат. Как неловко получилось! Сидящий рядом мужчина – сам он явно итальянец, просто сопровождает, как и Бруно, свою женщину – с энтузиазмом вступает в разговор.

– Да ты знаешь, для кого эти квоты? Думаешь, для тех, кто, как ты, дотторесса? Ничего подобного! Рабочие визы – они для тех, кто готов выполнять самую грязную работу! Мыть, убирать, стариков переворачивать… а вы, русские, – о-о-о… – Он закатывает глаза.

Бруно не упускает случая подтвердить, что да, я – дотторесса, то есть окончила университет. Но мужчина продолжает:

– Вот вы знаете, как меня зовут?

Мы пока не знаем, но остаться в неведении у нас нет ни малейшего шанса.

– Юрий! – торжествующе объявляет он. – В честь Гагарина!

Этого он мог бы и не говорить, я сама догадалась. В разговор включается его спутница, которая тарахтит с латиноамериканской скоростью и горячностью.

– Русские – интеллектуалы! Русские – музыканты! Русские – писатели! Толстой, «Фрателли Карамазофф», а Русские сезоны – этот потрясающий русский балет! Дягилефф! Плисетски! Они летают, просто летают!

Она закатывает глаза, а я не знаю, куда деваться от смущения, – все же к российскому балету я имею весьма опосредованное отношение. Примерно такое же, какое гастролировавшие здесь летом труппы «Большой балет Константина Насечкина» и «Мариинская. Балет Анны Мариинской» имеют к настоящим Большому и Мариинке…

В разговор вступает еще одна женщина, итальянка:

– Не только интеллектуалы! Вот я, к примеру, работаю маникюршей…

Здравствуйте, пожалуйста! Стоило ехать в квестуру, чтобы встретить единственную в Лигурии работающую маникюршу! Может, у нее и ножницы есть?! Может, она прямо здесь мне маникюр и сделает?

– Давно уже работаю, всю жизнь практически. И честно вам скажу – я и в подметки не гожусь девочкам с Украины! Они такие аккуратные! Чисто работают, а какие великолепные цветы на ногтях рисуют! А почему?

Всей очереди интересно знать почему.

– Потому что вас в школе учат вязать, вышивать, рисовать. А нас нет.

Я смущаюсь еще сильнее, потому что меня действительно пытались чему-то такому научить, но совершенно безуспешно.

Маникюрша сопровождает черного как чугун негра. С ними кофейно-молочный малыш с блондинистой шапкой афрокудряшек. Глядя на это потрясающе красивое трио, я мучаюсь неожиданной мыслью: даже если семьи с детьми вынуждены ходить в эту дурацкую квестуру и доказывать, что они не верблюды, что уж мне-то жаловаться? Какие у меня вообще права на жизнь в этой прекрасной стране? Почему мне не живется в интеллектуальной Москве?

Я пытаюсь представить себе Бруно, который бредет к метро под снегом и дождем в окружении рослых красномордых интеллектуалов, распивающих пиво, и успокаиваюсь. Я здесь живу потому, что Бруно не может жить в России. А я-то везде могу.

С русских разговор почему-то переходит на китайцев. Юрий удивляется:

– Посмотрите, сколько на улицах китайцев! А на кладбище зайдешь – ни одного нет. Куда они, спрашивается, деваются после смерти? Трупы отправляют на родину?.. Или, может, съедают?..

Я не успеваю ужаснуться такой сюрреалистической картине – нас приглашают в кабинет. Чиновница оглядывает меня с ног до головы и с одобрением кивает Бруно:

– Красивая!

Я сразу вскипаю. Мне нужно сдать отпечатки пальцев! А в конкурсе красоты я участвовать совершенно не собиралась. Чувствую себя ищейкой на выставке, экстерьер которой оценивает эксперт. Но молчу – нельзя сердить чиновницу, которая неожиданно обобщает:

– Русские женщины все красивые… а знаешь почему?

Кокетничает с Бруно, словно бы меня тут и нет. Может, мне выйти тихонечко, чтобы не мешать?

– …Потому что холод! Их холод консервирует. Как же тебе, наверное, жарко здесь в Италии! – Это она уже мне.

Я продолжаю молчать и улыбаться, но уже из последних сил.

– …А мужчины русские – не-е-ет, те так себе. Ничего особенного. Слишком много водки пьют.

Надо признать, что тут я с ней, пожалуй, соглашусь. В кабинет заходит очень красивый мужчина с таким же, как у меня, акцентом, и тетка, ничуть не смутившись, моментально переключается на него. Кажется, в психологии это называется «дефицит внимания». Она уже забыла про меня и мои отпечатки пальцев, и вот мы уже втроем – я, чиновница и мужчина, оказавшийся украинцем, обсуждаем рецепт «борштш», то есть борща. Но тут вступает Бруно.

– Отпечатки пальцев! – говорит он мягко, но настойчиво.

– Ах да! – спохватывается чиновница и подводит меня к аппарату. Но не тут-то было: он не работает. Начинается беготня и звонки технику. В этот момент я понимаю, что все на свете было не зря, не напрасно было: вся эта глупая болтовня с чиновницей про холод и свеклу связала нас с ней невидимыми узами. Если бы я была просто так себе посетительница, она бы сейчас отправила меня восвояси – не работает, и баста, приходите завтра или через неделю. А теперь мы с ней практически друзья, поэтому она звонит в другой отдел, где тоже есть аппарат для снятия отпечатков пальцев.

Идем туда. Чиновница заводит меня в кабинет, а сама упархивает вместе с Бруно. Здесь не повернуться: ксерокс, компьютеры, три стола, заваленных бумагами, и даже кабинка для фотографирования. В углу свалена куча обуви – видимо, вещественные доказательства. Мне фотографироваться не надо, поэтому я сажусь на стул и озираюсь по сторонам. Наверняка под этим бардаком скрываются леденящие душу тайны следствия, но проникнуть в них я не успеваю: в двери появляется мрачный чернобородый человек в резиновых перчатках. Он пристально на меня смотрит и, не говоря ни слова, плавно водит перчатками перед моим лицом: снизу вверх, снизу вверх.

Ну, чудеса: немой полицейский! Я догадываюсь, что он таким образом просит меня встать.

Встаю.

Мужчина машет вправо.

Иду туда.

Он берет меня за руку и прикладывает ее к аппарату: сначала каждый палец по три раза, потом всю ладонь, а потом снова пальцы.

– Зачем так много? – спрашиваю я, что, конечно, глупо: как же он мне ответит?

Бородач в ужасе бросает мою руку. Нет, он не немой:

– Как, вы говорите по-итальянски! Что же вы сразу не сказали!

– Так вы не спрашивали.

Мужчина волнуется еще сильнее.

– Вы уже сдавали отпечатки пальцев? Год назад или раньше? Здесь или в другой квестуре?

– Нет, не сдавала.

– Но тут написано, что вы в Италии с января!

– Так и есть.

– А до того жили нелегально?

– ?!?!

Возмущению моему нет предела. Я! Нелегально!

Да за кого он меня принимает?! Сразу же выясняется за кого:

– Вы работаете нелегальной сиделкой? И что же, всего за несколько месяцев выучили итальянский?

Какой подозрительный тип! И какой контраст со свекровью, которая была удивлена, что я учу язык так медленно.

– Я дотторесса, закончила университет, – отвечаю я максимально сухо.

Со второй рукой бородач управляется гораздо быстрее – видимо, чувствует раскаяние.

Опять блуждания по коридору, и я снова у первой чиновницы. Та стоит спиной к Бруно, чуть нагнувшись, и тычет кулачком себе в поясницу:

– Вот сюда пришелся удар холода, вы видите! Именно в это место. А уже потом он распространился на живот.

Про меня она уже напрочь забыла и куда-то засунула мои бумаги, но они довольно быстро находятся. Аппарат для снятия отпечатков пальцев тоже заработал. Поколебавшись, чиновница принимает непростое решение: снять мои пальчики еще раз, на более примитивном аппарате. Потому что из того отдела в этот снимки могут идти недели, а то и месяцы: «Вы же знаете, как это у нас в Италии, ха-ха-ха!»

На прощание они с Бруно еще немного толкуют о тонких различиях в симптомах ударов ветра, воздуха и холода, после чего она с очаровательной улыбкой обращается ко мне:

– Вам-то, синьора, никакой удар холода не грозит, с вашей-то закалкой! Разве что удар жары, ха-ха!

Я наконец не выдерживаю:

– Откровенно говоря, в России очень теплые дома. Вся домашняя одежда у нас – с коротким рукавом. Я очень мерзну здесь у вас, в Италии, – и, исполненная патриотизма, выхожу из кабинета, оставив чиновницу в полнейшем недоумении. Бруно мною крайне недоволен – кто знает, когда еще эта дама может нам пригодиться!

Чтобы вознаградить себя за стресс, я покупаю в рыбном магазине дюжину устриц. В моем воображении уже рисуется звонок Колену: «Привет из садика! Мы тут устрицы едим… Да нет, почему с шампанским? Просто с обычным белым шипучим, ну помнишь, то, которое два евро бутылка…» Судьба считает, что хвастаться, даже мысленно, нехорошо, и жестоко меня наказывает: при попытке открыть устрицу кухонным ножом я отхватываю себе кусок пальца. В принципе, конечно, ничего страшного, только не могу найти никаких перевязочных материалов. Приходится звать Бруно. Тот едва не падает в обморок: он никогда не видел такого количества такой красной крови!

Спешно собираемся и едем в аптеку: Бруно за рулем, я обнимаю закутанный в старую майку палец. Чтобы меня развлечь, он рассказывает, как много лет назад с ним приключилась такая же история, когда он открывал банку консервированных помидоров. Пошел в травм-пункт, два часа ждал, а когда подошла его очередь, его отправили домой за удостоверением личности, которое он забыл.

– Надеюсь, аптекарша тебе сделает перевязку, потому что я не умею!

Но нет, она тоже не умеет обращаться с такими ужасными ранами. Все же совместными усилиями Бруно с аптекаршей сооружают на моем несчастном пальце гигантскую блямбу, и мы по ее совету идем к доктору – на наше счастье, он как раз сейчас принимает. В коридоре, как всегда, сидит шумная компания бурно жестикулирующих стариков и старушек, но все они замолкают, когда входит Бруно и с трагическими интонациями объявляет:

– Синьори э синьоре, разрешите нам пройти к доктору немедленно. Моя жена истекает кровью.

Очередь взрывается сочувствием и одобрением.

Кажется, даже доктор потрясен масштабом моего ранения.

– У вас что, нет специального устричного ножа?!

Бруно делает виноватое лицо. Доктор наконец-то перевязывает мне палец как надо, но на этом медицинская эпопея не заканчивается: он настоятельно рекомендует нам поехать в больницу, чтобы там наложили швы. Я протестую – ведь если бы у нас имелся бинт, я бы сама себя перевязала, и дело с концом! Но Бруно и слышать ничего не хочет. Едем в Санремо.

На входе в больницу – справочное бюро, в котором нам говорят: следуйте по синей линии. Действительно, по полу бегут разноцветные линии, расходящиеся в разные стороны, и через несколько поворотов мы оказываемся в хирургическом отделении. Там, конечно, очередь, а у меня с собой, как назло, нет никакой книжки, поэтому я рассматриваю пациентов. Самый интересный персонаж – женщина, про которую я никак не могу понять ни сколько ей лет, ни кто она по профессии. Строгие очки в тяжелой оправе делают ее похожей на профессоршу, но красно-кирпичная юбка на две ладони выше колена, и туфельки-«балетки» с кокетливыми бантиками – скорее на студентку. Она читает «Телегид» и делает в нем резкие подчеркивания красным фломастером, а из большого синего мешка торчат жесткие треугольные палки порея – домохозяйка? Кто бы она ни была, выглядит очень элегантно, не то что я – в домашнем. Правда, напротив меня сидит женщина в пижаме и шлепанцах. Глаза у нее на мокром месте, она еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. А ведь у нее ничего не болит! Могла бы болеть загипсованная рука ее сына, но он ей настойчиво повторяет, что нет, он совершенно ничего не чувствует.

– Это сейчас, а потом… – горько говорит мамаша, и ее губы снова дрожат. Я внутренне негодую. Зачем она настраивает сына на страдания?

Наконец выходит хирург и говорит то же самое: ничего страшного, не перелом, а трещина, скоро будет как новенький, и опять на гимнастику…

– Нет! – истерически кричит женщина. – Больше никаких гимнастик! – И начинает рыдать так, что ее уводят в кабинет, чтобы сделать успокоительный укол.

Бруно предлагает что-нибудь купить мне в местном баре, куда он уже два раза отлучался и остался очень доволен и ассортиментом, и качеством, но я отказываюсь наотрез. А почему? А потому, что меня с детства учили, что в больницах полно микробов и всякой заразы. Бруно недоуменно пожимает плечами – он как раз привык думать, что в медицинских учреждениях все стерильно, хоть с пола ешь.

Наложение одного шва проходит стремительно, я даже не успеваю испугаться. Хирург ворчит, что, конечно, можно было бы этого и не делать, но раз уж у синьоры такие красивые пальчики…

Я потрясенно молчу. Уж на что я привыкла к комплиментам, так часто раздающимся в мой адрес в Италии, но это же не просто вранье – это наглая, беззастенчивая ложь! У меня широкая ладонь и короткие кургузые пальцы, ни одни дамские перчатки на меня не налезают, только шерстяные, да и те с трудом. Мое обручальное кольцо шире, чем у Бруно! Какая же тут красота?

Но с другой стороны, зачем мне правда? Насколько приятнее жить в атмосфере любви и обожания!

В больнице мне приходит в голову ценная мысль, и я сразу же делюсь ею с Бруно: надо бы нам завести дома аптечку для таких случаев. Ну там – аспирин, бинт, градусник, активированный уголь…

– Уголь?

– Ну уголь, знаешь, абсорбент, когда газы там или съел что-нибудь не то, и в животе булькает…

– Уголь??? Внутрь?

– Ну уголь, уголь, что ж еще-то!

Лицо у Бруно проясняется:

– Я понял! Ты имеешь в виду соду!

По-итальянски уголь – карбоне, сода – содио бикарбонато, то есть что-то общее между ними, конечно, есть. Но я не сдаюсь:

– Сода белая – от кислотности! А то уголь. Черный.

Бруно верит, но с трудом:

– Вот это да! Русские едят уголь, вот это нация! Железные желудки! Неудивительно, что вы выиграли войну.

– А ты что делаешь, если у тебя болит живот?

– Пукаю и блюю.

На обратном пути мы заезжаем в бар. Там всего три человека, и каждый хочет узнать, что случилось с моим пальцем. Бруно не скупится на подробности, а я мрачно думаю о том, что он с точно такой же готовностью будет пересказывать детали и других моих болезней. А вскоре Бруно получает СМС от Лоренцо: «Надя в сознании? Нужна помощь?» Так уж устроена служба деревенских слухов. Казалось бы, кому понадобилось рассказывать дальше про мой палец? И кому это может быть интересно? А вот оказывается, что всем.

Зашитый палец совершенно не болит, но хозяйством мне в ближайшие дни лучше не заниматься: на следующий день попытка приготовить завтрак в резиновой перчатке заканчивается катастрофой. Бутылка оливкового масла падает из моей неловкой руки и уделывает всю кухню. Бруно прогоняет меня прочь: он сам все уберет. Я отправляюсь на второй этаж в надежде позаниматься гимнастикой, но из металлической коровы-копилки, которую я использую в качестве гантели, все время вылетают монетки. В январе корова практически ничего не весила, а сейчас – ну не меньше чем пару килограммов. Конечно, теленок, которого тягал древний грек Милон, подрос существеннее, но мне ведь не нужно так капитально обрастать мускулатурой! В целом я своей физической формой довольна, но вот корову пора опустошить.

В ней, к моему удивлению, почти сто евро. Ого-го! И сегодня четверг, а по четвергам Артуро превращается в банкира – можно сходить к нему и поменять эту гору монеток на бумажки. Бруно как раз закончил вытирать масло.

– Я собирался купить специальное средство для пола, а теперь ничего покупать и не надо – он и так блестит!

Возле мусорных баков нас окликает Луиджина. Такое ощущение, что она специально нас поджидала у открытого окна, которое выходит прямо на помойку. Она считает, что жить рядом с помойкой очень удобно: не нужно далеко ходить. Луиджина полна энергии, при параде, с собачкой на поводке, так что сеанс общения неизбежен.

– Вы уже знаете? – с прискорбием начинает она.

– Нет, что случилось?

– Завтра обещают плохую погоду.

– Ах, ну надо же!

– И послезавтра.

– Ах, ужас!

– Совсем не такую, как вчера. Вот вчера была прекрасная погода!

– Да, великолепная!

– А сегодня уже хуже.

– Да, синьора… мы, к сожалению, должны…

– А завтра будет плохая. Это уже точно.

– …должны торопиться, а то банк…

– Сказали по радио, так что точно.

– …банк скоро закроется.

– Вы идете в банк?!

– Да, и…

– Так что же вы стоите?! Идите скорее, а то он скоро закроется!

– Да, синьора, вот мы и… как раз…

Бруно кидает пакет в мусорный бак, и мы готовы к стремительному побегу.

Луиджина кричит нам на прощание:

– Вы там скажите Артуро, что завтра будет плохая погода.

– Обязательно скажем.

– Дуе палле! Ке палле! – шепчем мы хором.

Банк, слава богу, еще не закрылся. Артуро зачитался какой-то книжкой. С ним, конечно, тоже нельзя перейти к делу просто так, без вступления.

– Мы встретили твою маму, и она просила тебе передать, что завтра будет плохая погода, – говорит Бруно.

– Дуе палле! – отвечает Артуро. Я думаю, что употреблять это выражение по отношению к престарелой родственнице довольно-таки кощунственно, но он вовсе не о Луиджине, а о погоде: – Теперь ждать до весны!

Вчера, конечно, была хорошая осенняя погода, но сегодня… а завтра…

Я улыбаюсь и киваю, как китайский болванчик, Бруно вежливо поддакивает. Наконец Артуро хлопает руками по столу, и мы переходим к делам.

– Ну, давайте сюда ваши монетки, сколько там?

– Девяносто четыре евро и шесть чентезимов, – говорит Бруно, развязывая пакет. – То есть… что это такое?!

В пакете лежат осколки, жирные бумажки и тряпки, которыми Бруно вытирал пол. И ничего более.

– Мусор… Луиджина… Погода… Четверг… Скорее! Бруно стремительно выбегает, а я, поскольку мне за ним все равно не угнаться, пытаюсь объяснить недоумевающему Артуро, что случилось. Артуро потрясенно качает головой и сообщает мне деталь, которая нашей драме придает особенную остроту: ведь четверг ознаменован не только тем, что в Триальде работает банк в его лице, но и тем, что приезжает мусорная машина!

Я представляю себе горы красивых шмоток и вкусных вещей, которые можно было бы купить на эти деньги, и припускаю вслед за Бруно. Между нами на дорогу выворачивает мини-грузовичок – это Лоренцо. Я бросаюсь наперерез и в двух словах объясняю ситуацию. Лоренцо приглашает меня к себе в кузов, полный сухих веток. Подбираем по дороге Бруно и мчим наверх, к помойке. На наших глазах от нее отчаливает мусорная машина. Лоренцо давит на газ, трехколесный зверь яростно ревет и подпрыгивает на камнях, но грузовика ему, конечно, не догнать. Поэтому Лоренцо идет на решительные меры: одной рукой отчаянно сигналит, а другой яростно машет, высунувшись в окно. Наконец водитель мусорки останавливается. Лоренцо, бурно жестикулируя, объясняет мусорщикам, что произошло, а Бруно пытается нырнуть в зловонные недра, но мусорщик его останавливает и лезет туда сам.

– Я и так уже воняю, а вам, синьор, зачем вонять? Ваша беллисима жена будет недовольна.

Вот опять: я на сто процентов уверена, что выгляжу ужасно – волосы всклокочены, рожа красная, – но все равно, как же приятно, когда тебя совершенно посторонний мусорщик называет красивейшей!

На свет появляется наш мешок. Он даже не порвался – все девяносто четыре евро и шесть чентезимов в целости и сохранности. Мы рассыпаемся в благодарностях, Бруно сообщает, что покупает кофе всем присутствующим. Лоренцо и мусорщики разъезжаются по своим делам, а мы опять бежим – теперь уже вниз: вдруг Артуро нас дождался? И действительно: он стоит на улице возле бара с нашим жирным пакетиком и демонстрирует его содержимое небольшой группе старичков, попутно рассказывая, какие мы лопухи. Завидев нас, он радостно машет руками, снова открывает свою контору и меняет нам 90 евро на бумажные деньги. Потом мы идем в бар и остаток отдаем бармену, чтобы все участники спасательной операции выпили кофе за наш счет.

Мы возвращаемся страшно счастливые, как будто клад нашли. Возле магазина свалена гора тыкв. Марко велит нам взять шесть штук, вырезать из них страшные рожи, а тридцать первого водрузить их на нашей улице Святого Августина.

Я не выдерживаю:

– Может, лучше сразу суп сварим? Неужели кто-то будет праздновать этот нелепый американский праздник?

Ха! Ничего-то я не знаю. В прошлом году в Триальду приехало три тысячи человек, но была плохая погода. А в этом, несмотря на предсказания радио, ожидается пять тысяч. Все из-за ведьм и инквизиционных процессов! К тому же мысль о супе приходит в голову не мне одной, поэтому тыквы – несъедобные, декоративные.

Тыквенная рожа у меня получается довольно унылой, поэтому я иду к ближайшему заброшенному дому и засовываю ее в маленькое мрачное оконце без стекла, плотно заросшее паутиной.

С балкончика Луиджины доносится недовольно-удивленное «Э!». Развалина, заваленная хламом, оказывается, принадлежит ей, а хлам вроде бочек без дна, сапог без подошвы или сундука без крышки – это ценные вещи, которым прямо сейчас в хозяйстве не нашлось применения, но оно обязательно найдется, если не при жизни Луиджины, то у ее детей, внуков… На внуках Луиджина заметно мрачнеет, скоропостижно прощается и шмыгает в дом, напоследок пробормотав что-то вроде разрешения поставить тыкву на окошко. Внуков-то у нее никаких и нет, потому что ее единственный сын Артуро до сих пор не женат и жениться, кажется, не собирается.

Возле комуне вывешена программа развлечений.

В 15 часов откроется мастерская для детей по созданию кукол-ведьм.

В 16 часов пройдет благотворительный аукцион, на котором будут представлены метлы, карты таро, светящиеся волшебные палочки и ведьминские острохвостые шляпы.

В 17 часов – спектакль готического театра «Инферно» под названием «Гарри Поттер в Триальде» (на диалекте).

В 18 часов – концерт вокальной группы «Черная вуаль».

В 19 часов в комуне состоится презентация книги профессора туринского университета Джанни Подеско на тему «Орудия пыток: прошлое, настоящее, будущее». С аперитивом, вход по приглашениям.

На 20 часов ничего не назначено, и это понятно: ужин. На главной площади будет работать пункт горячего питания.

А в 22 часа – гвоздь программы: дарк-метал-рок-готик-группа «Офелия». Ага! Вот «Офелия» действительно может собрать тысячи – даже я про нее слышала, а дарк-метал-рок-готик-музыка – последнее, что меня интересует в этой жизни. Кажется, Зойка ее фанат.

И тем не менее до последнего момента я не очень верю, что к нам нагрянет столько людей. В Триальде царят тишина и благолепие: горы красуются в багровых и золотых нарядах, в воздухе серебрится паутина, а в чистом синем небе парят кругами два орла – большой учит маленького летать. В баре ни души, бармен Джанни разрисовывает окна оранжевыми тыквами.

Но после обеда все приходит в движение. Открываются лавчонки, торгующие масками и костюмами на любой вкус – от вампиров до фантомасов. Индусы жарят каштаны. Гадатели тасуют колоды. Около пяти все запланированные мероприятия перекрываются страшным шумом: «Офелия» репетирует. Дорога забивается машинами – Артуро, как всегда, не справляется.

В дверь каждые пять минут звонят дети и требуют конфет. Конфеты быстро заканчиваются, и я поступаю неспортивно: закрываю ставни – пусть думают, что никого нет дома. Тем более что мне пора заняться костюмом. Не предстать ли мне утопленницей? Купальник, трупные пятна, нарисованные зелеными тенями, мокрое парео с ошметками водорослей, изготовленных из шпината. Нет, на улице не май месяц. Рисую себе усы, а из волос при помощи взбитого яйца сооружаю два кошачьих уха. На первый взгляд кажется, что в кошках нет ничего такого пугающего, но дело в том, что я умею мяукать исключительно мерзким голосом.

На улице от нечистой силы не протолкнуться. Полная эклектика: Дракула почему-то размахивает надувной бензопилой, а Марко из магазина одет ковбоем, что ему очень идет. Я останавливаюсь с ним поболтать.

– Раньше четырех утра не закроемся! – говорит он авторитетно. – Видишь, сколько народу! Теперь до Пасхи никого не будет.

– Вы не знаете, где здесь можно переночевать? – спрашивает нас Профессор Снейп. Бедный, да где же тут можно переночевать! В гостинице мест нет. Там, где обычно стоит наша машина (Бруно предусмотрительно переставил ее далеко-далеко), молодежь устраивает себе постель из опавших листьев. Я внутренне содрогаюсь: какое счастье, что меня дома ждет кровать! Но заснуть под «Офелию» получается не очень. Меня мучают мысли. Хорошо ли, что главное событие в жизни Триальды – Хэллоуин? А что дальше – пустынная холодная зима, туристы нас покинут. Такие пышные праздники устраиваем, а факт остается фактом: деревня все равно умирает.

Все, что каждый культурный человек даже и не мечтал знать об итальянских колоколах

Колокольный звон является совершенно неотъемлемой частью итальянской жизни, но только в деревнях. В городах его не слышно или слышно не везде. А в сельской местности, например в Триальде, от колоколов буквально некуда деваться.

Церковный колокол может бить каждые 15 или 30 минут, а может – каждый час. В Триальде – раз в полчаса. Но при этом бьет он трижды в час, вот такой математический парадокс! Потому что каждый час он бьет два раза, а каждые полчаса – один. Например, в семь часов – семь ударов чуть-чуть до семи, семь ударов чуть-чуть после семи и один удар в семь тридцать.

Кое-где мамаши, охраняющие, как церберы, сон своих отпрысков, добились, чтобы в ночное время колоколу звонить запретили. Однако и там не утихают дебаты насчет того, что считать ночным временем: десять вечера, например, это ночь или нет? А шесть утра? В Триальде младенцев мало, а старики привычные, поэтому часы отбиваются круглосуточно.

Триальдский колокол – не единственный, который в Триальде слышно: в хорошую погоду и при соответствующем направлении ветра доносятся также звуки из деревни по ту сторону долины. Там он бьет по-другому: в семь тридцать – семь обычных ударов и один более высокий. Время от времени колокола играют музыку по разным поводам: свадьбы, похороны, избрание очередного папы, но чаще всего просто собирают народ на мессу (за полчаса до нее). Мелодия, естественно, всегда одна и та же. В Триальде, к сожалению, некоторое время назад во время колокольного исполнения стала пропадать одна нота, самая высокая, и музыка теперь звучит совсем по-идиотски: там-там-там-тати-тата-там-та-там-тататита…. (тут пауза ни к селу ни к городу, и продолжаем:)… тарарам-тататита… (опять неловкое молчание) – тататитатам.

Самый большой итальянский колокол находится в городке Роверето. 23-тонный гигант не имеет никакого отношения к религии: каждый вечер он звонит 100 раз в память о павших во время Первой мировой войны.

Глава двенадцатая

Ноябрь. По ту сторону границы

У нас дома по радио можно поймать только две католические станции, «Радио Мария» и «Радио Дружба». Как только мы слышим заунывную молитву ведущего, хором вопим: «Джезу Кристо – суперстелла!», то есть «Иисус Христос – суперзвезда», и выключаем приемник. В машине ловится международное радио Китая и итальянские новости. Мне было бы полезно их слушать, но каждая попытка заканчивается тем, что Бруно раздраженно спрашивает: зачем они это передают? кому это интересно?

Он, конечно, прав. Вот, например, вчерашние новости политики: сын мэра, находясь в пьяном виде, сломал детскую карусельку. Криминальная драма: у нерадивого фермера кролики пробрались в загон к овцам, один кролик затоптан насмерть. И о культуре: на конкурсе красоты «Мисс Боргомаро» одна юная участница заехала другой в глаз.

– Как будто вся Италия состоит исключительно из преступлений и скандалов. Надо нам наконец съездить во Францию дня на три, и ты поймешь, насколько мы тут отстаем от Европы. Во Франции все по-другому. Там по радио передают действительно важные мировые новости, классическую музыку и программы о науке, там нет проблем с Интернетом, и бюрократия совсем не такая чудовищная. Может быть, тебе там так понравится, что захочешь перебраться туда насовсем. По крайней мере, не будем слушать про очередную пластическую операцию очередного стареющего певца!

– Они это передают, потому что итальянцам нравится это слушать! – возражаю я. Но радио снова выключается на неопределенный срок, благодаря чему мы пропускаем тот момент, когда в новостях действительно передают кое-что интересное и очень важное.

В один прекрасный ноябрьский денек мы отправляемся в супермаркет. Но только отъезжаем от дома, как Бруно начинает ныть, что он хочет кофе, а также умирает с голоду. Ничего не поделаешь – тормозим возле бара. А там – аншлаг: все столики заняты, и не туристами, а местными, которые, как водится, говорят все и одновременно. Даже социопат Лоренцо здесь. Пока Бруно в ступоре глядит на абсолютно пустую витрину, на которой обычно в этот час лежат и круассаны, и шоколадные булочки, и фокачча, и «зеленый пирог», я пытаюсь уловить какой-нибудь смысл в гуле разговоров на повышенных тонах. Бензина, бензина – но что случилось с бензином?

А то, что Италию накрыл бензиновый кризис! Точнее, бензина хоть залейся, но бастуют водители-дальнобойщики, которые обычно развозят его по заправкам.

Это можно считать установленным фактом, потому что с ним соглашаются все рассказчики. Однако дальше версии расходятся. Лоренцо утверждает, что в Савоне есть секретная заправка возле порта, где бензин есть и будет всегда, потому что он поступает туда непосредственно из нефтеналивных танкеров. Это вселяет в нас оптимизм, но ненадолго.

– Не говори ерунды! Труба, что ли, протянута специально для этой заправки? – Артуро трясет перед лицом сложенными перстами, это означает «Не верю!». Незнакомый старик за соседним столиком изображает тот же смысл по-римски: помахивает рукой с распрямленной ладонью, говоря при этом си, си, то есть «да, так я тебе и поверил». Мне приятно, что я уже разбираюсь в таких тонкостях, но больше ничего приятного нет: Лоренцо, вместо того чтобы вскипеть и растерзать Артуро на клочки, сникает и признается, что слышал об этом от внука красноносой Лены, а тот – не то от зятя друга брата коллеги, не то от санремского портного Фабрицио.

Бармен Джанни беседовал с Лореданой, и та тоже говорила ему про секретную заправку, но не в Савоне, а еще дальше, по дороге в Турин. Нам это совершенно все равно: на каплях бензина, оставшихся у нас в баке, мы не дотянем ни туда, ни сюда. Вот до супермаркета, наверное, доедем, а какой смысл? Там наверняка уже смели с полок все продукты, а новых не привозят, бензина-то нет.

Я еще никогда не видела Бруно в состоянии такой паники. Он бледный, едва не плачет. У него трясутся руки. Ему очень страшно!

…Эх, Бруно-Бруно. Чувствуется, что ты не жил в эпоху перестройки! Не стоял шесть часов в очереди за псевдогрузинским вином «Цинандали», настолько кислым, что пить его можно было только размешав в бутылке полстакана сахара, и за сахаром по талонам ты тоже не стоял. У тебя в кладовке не высились египетские пирамиды из мыла и стирального порошка во время мыльного кризиса. И сливки из сметаны с содой ты делать не умеешь, и пунш из пива «Жигулевское» и спирта «Рояль» с добавлением гвоздики и лаврового листа ты никогда не варил. Бедный! Что ты знаешь о кризисах в свои пятьдесят лет?

К счастью, есть я, а для меня нехватка бензина – забавное приключение, напоминающее о давно ушедшей молодости. Не более того.

– Что же нам делать? – с тоской спрашивает Бруно и тут же предлагает единственный вариант: скупить в сельпо консервы, муку и макароны – все, что осталось, – если, конечно, хоть что-то осталось, мы же не одни такие умные.

– Ты умеешь печь хлеб?

Я не умею печь хлеб и выдвигаю альтернативный план: взять зубные щетки, запасные трусы и на последних каплях бензина доехать до Франции. До нее ведь гораздо ближе, чем до Савоны. Отличный повод там побывать и посмотреть, что к чему.

Бруно шокирован моим легкомыслием. Во Францию! Без подготовки! Не заказав гостиницу! Не спланировав маршрут! Мы даже не знаем, какая там обстановка, – а вдруг то же самое, что в Италии, только еще хуже, потому что туда наверняка устремились тысячи итальянцев, так же, как мы, мечтающих о еде и бензине?! А что сейчас творится на дорогах – фуры, наверное, все перегородили.

И все же побеждаю я, потому что на магазине висит табличка «ЕДЫ НЕТ». Ресторан тоже закрыт на неопределенный срок. Перспектива голодной смерти настолько пугает Бруно, что мы на скорую руку собираемся и прыгаем в машину. Там, где дорога идет под уклон, он старается не газовать, для экономии. Включаем радио. Вот они, настоящие, волнующие нас новости – у дикторши такой тревожный голос, будто в стране начались военные действия. Бензина нет по всей Италии. Забастовщики требуют встречи с премьер-министром. На французской границе скопилось много фур. Объезд через Монблан. Я внутренне сжимаюсь. До Монблана на наших жалких каплях топлива мы точно не дотянем. Кажется, Бруно был прав: надо было сидеть дома тихо и питаться подножным кормом – пойти в лес за грибами, по дороге голыми руками задушить кабана…

Но отступать некуда. Мы прошли точку бифуркации, то есть вернуться уже не можем – не хватит бензина. А Франция – вот она, рядом. Автострада совершенно пуста. Машин нет ни в одном направлении. Заправки украшены большими плакатами «БЕНЗИНА НЕТ». За несколько километров до границы появляются фуры забастовщиков. Их становится все больше и больше, но дорогу они не перегораживают и вообще ведут себя очень мирно: кто загорает в драгоценных лучах ноябрьского солнышка, кто мастерит обед на походной плитке.

На дороге появляется обозначение XXmiglia.

– Еще двадцать миль до Франции! Это сколько же в километрах, больше тридцати? Нет, мы не дотянем…

Бруно смотрит на меня иронически. Он не ожидал, что я такая же необразованная, как итальянские дорожные работники! Хотя венти по-итальянски действительно «двадцать», этот факт к городу Вентимилья не имеет никакого отношения. Когда-то здесь жило племя интимилиев, и город назывался Album Intimilium, – «столица интимилиев». До Франции отсюда рукой подать, так что все в порядке!

Границу заметить трудно, просто меняется освещение в тоннеле: вместо больших желтых ламп на потолке появляются маленькие синие и желтые огонечки по бокам. Выглядят они гораздо элегантнее, чем итальянские блямбы.

– Плюс одно очко Франции, – говорю я вслух.

– Что? – переспрашивает Бруно. – Ах да, хорошая идея! Давай устроим между ними соревнование, посмотрим, кто победит – Франция или Италия.

Пока что все идет замечательно: вот заправка, бензин есть, народу нет, победа, Франция ведет 2:0. Что дальше?

– Мы можем сделать покупки во французском супермаркете и вернуться… – раздумчиво говорит Бруно, но, бросив на меня взгляд, тут же исправляется: – То есть мы и послезавтра можем сделать покупки! На обратном пути. Хорошо, что мы взяли с собой зубные щетки и запасные трусы! Должен же я показать тебе, как мы, римляне, всех победили!

Он везет меня к помпезному памятнику, который называется «Альпийский триумф». Построенная две тысячи лет спустя «вставная челюсть» – памятник Виктору Эммануилу в Риме – на него очень похожа, хотя в наши дни «триумф» скорее напоминает обломок гигантского зуба, на который можно вскарабкаться. Сверху открывается восхитительная панорама, за которую, впрочем, Франция не получает ни одного очка – в Италии виды ничем не хуже. Древние римляне действительно победили все местные племена, которые именовали не слишком лестно – «дикие лигурийские люди». Сбоку на постаменте выдолблены названия племен, очень смешные: трумплини, фокануты, везувиаты.

Продолжая древнеримскую тему, едем к развалинам амфитеатра. В нем демонстрировались шоу-программы – кровавые бои гладиаторов и свирепых зверей, которых сюда бесперебойно завозили из Африки на кораблях. А для более взыскательной публики строились театры, где ставились пьесы модных тогда драматургов – Ливия Андроника, Гнея Невия, Плавта и Пакувия. Все культурно-развлекательные сооружения были обустроены по последнему слову тогдашней техники: поворотные механизмы быстро заменяли декорации, а если шел дождь или солнце светило слишком ярко, рабы моментально натягивали тент.

При римлянах тут было много фонтанов – для красоты, питья и гигиены, а вода поступала по акведуку, то есть водоводу на гигантских каменных опорах. Одна такая опора сохранилась до наших дней… то есть это мы сначала думаем, что она такая одна, и припарковываем возле нее машину, рассудив, что очень легко ее найдем. Не тут-то было! Путеводитель сообщает, что таких опор здесь несколько десятков, просто они стоят далеко друг от друга.

Изрядно набегавшись между «ногами» акведука, находим наконец машину и едем дальше.

– Ты любишь замки? – спрашивает Бруно.

– Да я как-то равнодушна к ним, – отвечаю осторожно, потому что если их на Лазурном Берегу столько же, сколько древнеримских развалин, то у меня уже ножки устали. К моей радости, в начале XVIII века французский «король-солнце» Людовик XIV приказал разрушить все местные крепости, чтобы враги не смогли в них окопаться.

Однако один замок чудом уцелел, причем это вообще самый древний средневековый замок во Франции. Конечно, нам туда надо – посмотреть, как жили феодалы. А жили они очень неуютно: комнаты крошечные, посреди гостиной – колодец, на всю стену – камин, топившийся дровами, – у нас дома такой же, только поменьше и с дверцей, которая защищает нас от дыма. По иронии судьбы, самое большое и хорошо сохранившееся помещение замка служило тюрьмой. Воображаю себе такую сцену: хозяин женится на средневековой красотке, та, надув губки, требует себе уютный будуар, а он ей отвечает сурово: «Дорогая, лучший комфорт – это безопасность. Поэтому здесь будет тюрьма».

Обедаем в Мужене. Это крошечный городок на холме, размером с Триальду, если не меньше, однако куда более ухоженный. Он знаменит своей кухней и весь состоит из ресторанов, причем у каждого своя фишка: в одном во всех блюдах присутствует миндаль, в другом – трюфеля, в третьем – фуа-гра, даже десерт сделан из гусиной печенки! Но меня из всего этого богатства интересует одно: омлет! Простейший омлет из двух яиц, с сыром или ветчиной, есть в меню любой французской забегаловки. Ну почему их не делают в Италии? Что может быть лучше омлета на завтрак или на обед? Я хочу присудить Франции еще два очка, но Бруно категорически против: ведь кроме омлетов, практически вся еда – итальянская!

– Что французы могут противопоставить пицце и пасте? Лягушачьи лапки? Не смеши меня. Прошутто́, паста́, желато́, – читает он итальянские названия с французским акцентом, – пидза́…

Я аж подпрыгиваю.

– Что ты сказал?!

– Пидза – так французы пиццу называют.

А я была уверена, что раз Ницца по-французски будет Нис, то и пицца должна быть пис! Но не сдаюсь.

– Позволь, а как же милые русскому сердцу французские супермаркеты? В них есть сметана, творог, укроп – всё, чего в Италии днем с огнем не сыщешь. А также прекрасные этнические магазинчики – китайские, арабские, индийские. Я тут даже армянский соус из гранатового сока видела, уж не говоря о соевом!

Бруно ничего такого не ест, поэтому ему меня не понять.

– В Санремо есть китайский ресторан, – вяло парирует он.

– Да, есть. Там и дешево, и вкусно, и официанты так и стелются. Но скоро закроется. Ты там когда-нибудь видел итальянцев? Одни китайцы да русские, а мы им выручку не сделаем.

– Но вот что точно лучше во Франции – так это вино, – оживляется Бруно. – Даже не то что лучше… а изысканнее, что ли. И дороже. Итальянцы любят французские вина, но на каждый день предпочитают отечественные: покрепче и подешевле.

Вина мы не пьем, но я заказываю бутылку воды с газом. Бруно пихает меня под столом ногой:

– Ты посмотрела, сколько стоит вода?!

– Нет, а сколько она может стоить? Ну евро, н у два…

– Это в Италии! А во Франции обычная минералка почему-то дороже раза в два.

Я оглядываюсь по сторонам. Действительно, кроме нас, больше бутылок с водой ни у кого нет, у всех – графины, а в них – вода из-под крана, совершенно бесплатно.

Поедая десерт, при участии официанта (итальянца) и соседнего столика из трех человек (французов) мы пытаемся сформулировать, чем же отличается отношение к еде у итальянцев и французов. За кофе приходим к такой формуле: итальянец не будет жить там, где плохо кормят, а француз не поленится проехать сто километров, чтобы хорошо поесть.

После Мужена мы долго-долго едем в горы. Конечно, это те же Приморские Альпы, что и у нас, но пейзаж совсем другой. Дорога шире и огорожена не скучными металлическими или бетонными бортиками, а симпатичными перилами из сучковатого дерева. Мы проезжаем много живописных ферм с соблазнительными табличками «Сыры и мед». Плюс Франции – у нас в Лигурии сельское хозяйство выглядит куда более заброшенным. На круглых склонах пестреют золотисто-алые линейки из виноградных лоз. Урожай уже собран, так что людей не видно, только меланхоличные стада позвякивают колокольцами. Тормозим возле огромной розовой бутылки с надписью «Дегустация». Бруно за рулем, а я очень даже не против продегустировать местные напитки! Большой лысый дядька рад нас видеть. Редко кто сюда заезжает в поисках провансальского розового – основная масса виноградников произрастает гораздо западнее. Пока я изображаю из себя профессионала – болтаю вино в бокале, нюхаю его с умным видом, полощу вином рот и с большим сожалением выплевываю его в специальный тазик, – хозяин рассказывает нам душераздирающую историю: по его словам, злые силы пытаются выдавать за розовое вино смесь белого и красного, что совершенно незаконно. В результате производители настоящего, биологически-экологического, традиционно-старинного розового, вроде него, несут колоссальные убытки!

Он демонстрирует нам банку, в которой ползают отвратительные серые бабочки. Это вредители. Вместо того чтобы поливать их пестицидами, виноградарь спаривает вручную близкородственных особей – потомство от таких браков оказывается недееспособным. Вырождается, как европейские монархи, женившиеся на двоюродных сестрах.

Покупаем несколько бутылок розового и едем дальше. Постепенно горы начинают лысеть. Густых зеленых елок становится все меньше, жухлая трава овец не привлекает, зато появляются ульи. Шумят многоярусные водопады. Скоро-скоро их намертво скует мороз.

Мы устали, поэтому останавливаемся у первого попавшегося бара, на вид очень скромного.

– Где тут у вас ванная? – вежливо спрашивает Бруно по-французски.

– Вы имеете в виду туалеты? – уточняет официант. – Вон там, направо.

Ну да, еще одно отличие. По-итальянски прилично спросить про ванную, хотя тебе, конечно, нужно именно в туалет. По-французски туалеты во множественном числе, хотя он там один. Даже не знаю, какой стране ставить плюсик. Получается, что Италия с эвфемистической «ванной» деликатнее, зато Франция честнее.

Нам повезло: единственная в радиусе пятидесяти километров гостиница – прямо здесь же, на втором этаже. Комната хорошая и чистая, но в ванной явно чего-то не хватает.

– Биде! – потрясенно говорит Бруно, правда смотрит при этом не в ванную, а в телефон. Да, я тоже уже не представляю себе жизни без биде. В Италии (плюс один!) им оснащены даже самые занюханные беззвездочные пансионы, а французы, выходит, как-то обходятся без него.

– Да нет, – говорит Бруно, – это мне Лоренцо прислал СМС. Джулия украла у Карлоса биде.

– Но как?! Как ей это удалось? И зачем?

Любопытство так разбирает нас, что Бруно звонит Лоренцо. К сожалению, подробности не такие пикантные, какими мы их воображали (ночь, Джулия вся в черном, на голове чулок, прокрадывается на половину Карлоса с ящичком инструментов и т. д.). Просто Карлосу пришел счет из магазина сантехники – кто-то купил биде, воспользовавшись его именем.

– И что теперь?

– Да ничего, – пожимает плечами Бруно, – к делу подключились адвокаты. Так что затянется на годы.

После ужина идем на прогулку, и Франция получает еще одно очко: в девять вечера местное сельпо еще открыто, и в нем продается свежее мясо, свежее молоко и свежий хлеб! В нашем «мазагине» мяса и молока не бывает вообще, а хлеб – только триальдский и только до 11 утра.

Следующим утром, ни свет ни заря, выруливаем на дорогу, про которую пишут, будто она самая высокая в Европе. Открываются такие шири и дали, что просто дух захватывает. Мимо нас медленно и совершенно спокойно ходят толстые сурки. Я их никогда не видела, но знала про них с детства, по песне Бетховена на слова Гёте «И мой сурок со мною». Совместными усилиями мы с Бруно вспоминаем целый куплет на трех языках:

По разным странам я бродил,

Avec que la marmotte,

Und immer was zu essen fand,

И мой сурок со мною!

Но смысл этой песни от меня все равно ускользает. Зачем вообще лирический герой завел себе сурка? Экстравагантное хобби, как у некоторых звезд – держать дома питона или мартышку? Бруно объясняет, что песня про нищих савойских мальчиков, которые сурков ловили, обучали танцевать на задних лапах, как собачек, а потом отправлялись пешком в богатые соседние страны – Германию и Швейцарию – и демонстрировали на улицах свое нехитрое шоу.

Несуществующее ныне герцогство Савойя располагалось именно здесь – вот прямо где мы едем. Я недоверчиво смотрю по сторонам. Уже появляются островки снега. Непохоже, чтобы тут росла савойская капуста! И савойских пирожных что-то не видать. Сурки тоже пропадают, и по краям дороги высятся пышные сугробы, а сама она, как это ни удивительно, расчищена.

– Ставь Франции плюс, – бурчит Бруно, – вот скоро и в Триальде выпадет снег, и ты увидишь: никто и не почешется чистить дороги!

Глазея по сторонам, мы едем так медленно, что нас обгоняет лыжник – на роликовых лыжах.

На самой вершине выходим из машины, но только на минуту: очень холодно. Настоящая зима. И сразу – назад, в осень. Снова появляются голубые спящие озера, вырастают уютные ели, переваливаются сурки, озера сменяются шустрыми водопадами, а сурки – овцами.

Нам уже пора домой, но я начинаю ныть, что мы не посмотрели жизнь богатых и знаменитых – ни в Сен-Тропе не побывали, ни в Каннах, как же так!

– Давай хотя бы в Монако заедем, это даже и не Франция, а карликовое государство, а я никогда в жизни не была в карликовом государстве, ну, Бруно…

– Ты уже в нем одним боком, – терпеливо отвечает Бруно. – Твоя правая сторона – во Франции, а левая – в Монако.

Я верчу головой туда-сюда, и до меня наконец доходит, что он имеет в виду. Таблички с названиями улиц cовсем разные! Значит, граница проходит прямо посередине улицы.

Мы паркуемся возле порта. В нем – масса плавсредств, на любой вкус. Выкрашенные в яркие цвета рыбацкие лодки, по которым шастают чайки в надежде найти забытую рыбешку, соседствуют с белоснежными красавицами яхтами, на которых есть все, даже вертолетные площадки. Обеденный час, и на многих яхтах накрыты столы. Миллиардеры обедают, а мы за ними наблюдаем. Неужели приятно питаться перед публикой, как будто ты экспонат на выставке?

– Очень приятно, – убежден Бруно. – Единственная проблема – решить, перед кем ты хвастаешься: перед простой публикой или перед друзьями? И то и другое вместе – невозможно.

– Почему это?

– Если ты пригласил друга пообедать, то как же тогда публика определит, кто из вас владелец? Может, это он хозяин яхты, а ты – его дальний родственник из Згурголы…

Некоторое время уходит на выяснения, что же такое Згургола: городок, который для римлян символизирует провинциальность, как для москвичей – Жмеринка или Бобруйск.

– А если ты один – то тогда да, сразу понятно, кто тут главный, но как же тогда хвастаться кожаным салоном, ванной-джакузи и прочими сокровищами, скрытыми в глубине яхты?

Мы сходимся на том, что миллионеры живут по жесткому графику: по четным обедаешь один, на потеху публике, по нечетным – развлекаешь своих товарищей, миллионеров из Згурголы.

Из Монако мы никак не можем уехать: вроде бы всего два квадратных километра, но сколько же тут понапихано всего интересного! Ездим с одной улицы на другую на лифте, катаемся на рейсовом кораблике по порту, возле княжеского дворца наблюдаем смену караула (очень красивые, но совершенно небравые парни), фотографируем ящички с дефибрилляторами – вдруг кому-то станет плохо, так прохожие его оживят. Напоследок, уже в полном изнеможении, гуляем по нарядному саду возле знаменитого казино Монте-Карло. В само казино коренных жителей Монако, которые называются смешным словом «монегаски», не пускают: дескать, нечего благонамеренным католикам предаваться порокам, пусть иностранцы грешат. Повсюду понатыканы видеокамеры, поэтому преступности в Монако практически нет… ну кроме экономической, конечно. В этом маленьком государстве крутятся большие, очень большие деньги.

А ведь когда-то Монако было сплошным недоразумением. Правители – князья Гримальди – стремились в Париж, хотели развлечений и шикарной жизни, но их родовая вотчина никаких доходов не приносила, жители еле-еле сводили концы с концами. Совсем до ручки Монако довел «князь-актер» Флорестан I: он действительно играл в парижских театрах, а хозяйством совершенно не занимался. Подданные были настолько недовольны его правлением, что девять десятых княжества самопроизвольно отделились и присоединились к Франции. Следующий правитель, Карл III, наконец взялся за ум и воплотил в жизнь блестящую идею: открыл в Монако казино. В XIX веке это было еще совершенно новым развлечением. По всей Европе казино то открывались, то закрывались – после какого-нибудь громкого скандала или по требованию церкви.

Но, как ни странно, в Монако дело пошло на лад – возможно, потому, что князю нечего было терять. Деньги потекли рекой, стали приезжать европейские монархи, и наши Романовы тоже. Железной дороги тогда не было, добираться приходилось на перекладных, и многие пользовались этим предлогом для того, чтобы оставить дома жен и детей. Например, дряхлый бельгийский король Леопольд выгуливал тут шестнадцатилетнюю куртизанку и даже выстроил для нее неподалеку красивейшую виллу – сейчас она считается самой дорогой недвижимостью мира, ее торговал один российский олигарх за полмиллиарда, но так и не купил. Кажется, его арестовала французская полиция по подозрению в сутенерстве – уж слишком много вокруг него вертелось несовершеннолетних красоток. Разумеется, это была трагическая ошибка – девицы развлекались с олигархом чисто платонически, такой уж он умный и интересный собеседник. Миллиардера выпустили, но он уже обиделся и покупать виллу отказался.

– Видишь, как тяжело быть миллиардером!

– Постой, но ведь не ради казино здесь селятся олигархи?

– Разумеется, нет. Они сюда слетаются, как мухи на мед, потому что в Монако нет подоходного налога. Вот, к примеру, есть у тебя миллион евро… – Бруно смотрит на меня оценивающе: может ли у меня иметься миллион евро или нет… – Все равно тебе с ним в Монако делать нечего. Потому что самая завалящая однокомнатная квартира – панельная коробочка с мини-кухней в одном углу и мини-душем в другом углу – как раз и обойдется в миллион, цены тут выше среднеевропейских примерно в десять раз.

Мы как раз проходим мимо агентства недвижимости, я хватаю буклет и убеждаюсь, что Бруно прав.

– Зато если у тебя имеется пятьдесят миллионов, то есть прямой резон потратить миллион на квартирку и получить громадное послабление насчет налогов!

– И что же, миллионер будет ютиться в однокомнатной панельной квартирке?

– Нет, конечно. Пять метров от границы – и цены снова падают, так что они покупают себе прекрасные виллы «ноги в воде», то есть с персональным спуском к морю.

Выбравшись из Монако, мы гуляем вдоль моря, как раз мимо этих прекрасных вилл. Мне кажется, что мы почти в раю. Синие волны (вот почему берег – Лазурный!) бросаются на камни, но до нас не достают. Солнце щедро припекает. Вдоль тропы – тропические кущи, некоторые кусты до сих пор пышно цветут. Даром что почти зима!

Несмотря на такую прекрасную погоду, многие виллы наглухо закрыты – не сезон. Но чу! Есть жизнь и тут: сверху доносится русский мат. Кто-то отчитывает садовника Владимира за то, что на дорожке валяются ветки.

– Вот тут у тебя – что за хуйня такая? Вот я, допустим, выпил, иду нетвердо – и что? Споткнулся – упал. Очнулся – гипс. Ты этого хочешь, Владимир?

По моему настоянию мы усаживаемся на лавочку – очень уж интересно послушать, чем дело кончится. Через несколько минут появляется недовольный хозяин, полностью экипированный для пробежки.

– Вот ведь какая удивительная судьба, – задумчиво говорит Бруно. – У нас с тобой совсем нет денег. Ну, во всяком случае, с точки зрения этого русского синьора. У него, наверное, даже бейсболка стоит не меньше ста евро! Но мы сидим в теньке и попиваем прохладную минералку, никуда не спешим, и нам не нужно ни решать вопросы с садовником, ни мчаться рысцой по жаре!

У самой границы останавливаемся перекусить. Обслуживает кафе чрезвычайно ветхий, но шустрый старичок. Народу нет, ему скучно, и он рассказывает нам, как много лет назад, мальчиком он ездил в гости к бабушке в Италию. За два часа поезд шесть раз пересекал границу Франции и Италии, а граница тогда была настоящая, с пограничниками. Контролер собирал со всех пассажиров паспорта и выдавал их на проверку целой кучей, пока по вагонам проходил таможенник с ленивой толстой собакой. Когда поезд окончательно оказывался на итальянской территории, кондуктор снова проходил через поезд, выкрикивая фамилии: «Лантери! Оддо! Барелли! Феррари! Дженовезе!» То есть все местные французы – на самом деле потомки итальянцев, и в подтвержение этой мысли он рассказывает нам анекдот про «мы здесь все французы» (произносится по-итальянски – сьямо тутти франчези – собственно, в этом и заключается анекдот).

Под синей табличкой с надписью «ITALIA» стоят люди в форме: четыре жандарма и три карабинера. Все – писаные красавцы. Итальянцы – с безупречными бородками, зато у одного из французов шикарные усики. Наша контрабанда – сметана, черносмородиновый ликер и овсяные хлопья – никого не интересует. У них какие-то свои терки.

– Женщин обсуждают! – авторитетно заявляет Бруно. – Самые красивые французские женщины – итальянки, тут уж и спорить нечего: Софи Лорен, Летиция Каста, Карла Бруни.

С этим я охотно соглашаюсь, тем более что мужчины тоже ничего: Мишель Платини, Жан-Поль Бельмондо.

– С другой стороны, если взять обычных женщин, не звезд, то француженки красивее, – неожиданно заключает он. – Французская женщина выглядит элегантно в любом возрасте, а итальянки превращаются в аляповатых старушек, вспомни хоть Луиджину, хоть Антониетту.

Пожалуй, и тут он прав. Может быть, дело всего лишь в одежде – француженки любят черное, а оно, как всем известно, стройнит, тогда как итальянки в обязательном порядке обвешивают себя золотыми украшениями.

– И еще француженки одеваются гораздо откровеннее, не боятся показать голое тело!

Ну да, действительно. Вот, например, символ Франции – Марианна – всегда изображается с обнаженной грудью. А на площадке для игры в шары в обязательном порядке присутствует девица Фанни, задравшая юбку: проигравший должен поцеловать ее в голый зад.

Но тут мне приходит в голову другая мысль.

– Зачем им обсуждать женщин? На таких красавцев они и так пачками вешаются, безо всяких обсуждений. Знаешь, о чем они спорят? Что сказал Матерацци Зидану!

Такой реакции я никак не могла ожидать. Бруно надувается как шар. И как это я до сих пор не могу запомнить: ИТАЛИЯ – ЧЕМПИОН ПО ФУТБОЛУ! Причем чемпион всего: Европы, мира и Вселенной. Если же по какому-то трагическому стечению обстоятельств Италия временно не чемпион, так это только формальность, на которую даже внимания обращать не стоит!

Чтобы разрядить обстановку, я спрашиваю, как же так получилось, что окрестности Ниццы из итальянских превратились во французские. Неужели итальянцам было не жалко этих замечательных мест?

– Жалко, но такой уж был уговор. В 1858 году король Пьемонта и Сардинии обратился к Франции, чтобы та помогла выгнать австрийские войска из Ломбардии и Венеции. А в качестве благодарности подарил французам Ниццу и прилегающие земли.

Мне такая идея – получить одну территорию в обмен на другую – кажется странной, но Бруно считает, что это был правильный ход: освобожденный север намного больше того куска, что отдали Франции.

– Но почему этот король обратился к Франции, а не к Италии?

Бруно не может поверить, что я так плохо знаю историю своей новой родины. Никакой Италии тогда не было! Были отдельные кусочки: Папская область – куда больше, чем нынешний Ватикан, – Пармское герцогство, загадочное Королевство Обеих Сицилий (откуда вторая-то взялась?!). И только к 1861 году они кое-как объединились в Италию при посредничестве графа Кавура, которого носки…

– Носки?..

– Есть такой сыр – кавур, настолько вонючий, что в народе его называют «носки графа Кавура». Что, конечно, никак не должно умалять достоинства этого великого человека.

Я рассказываю Бруно, что в России в тот самый год отменили крепостное право. Он этого тоже не знал. А во Франции 1861-й ознаменовался тем, что всю страну покрыла телеграфная сеть.

Благодаря последнему очку счет в битве сравнялся. Арбитры удаляются на совещание и выходят с такой формулировкой: кофе лучше в Италии, булочки вкуснее во Франции. Булочки к кофе привезти можно, а вот кофе к булочкам – нельзя! Так что поживем пока в Италии.

Секс! Секс! Секс! Каждый культурный человек должен поучиться у итальянцев, как о нем разговаривать

Науке неизвестно, являются ли итальянцы лучшими в мире любовниками. Они сами, конечно, считают, что да. Но как проверить?! Всех ведь не перепробуешь. Зато с уверенностью можно утверждать, что итальянцы лучше всех в мире разговаривают о сексе. Они делают это везде: в очереди к зубному, на прогулке с собакой, на смертном одре. Прекрасный пример того, с каким мастерством итальянцы говорят о сексе, – прямой эфир развлекательной программы «Фантастико», где встретились дважды оскароносный Роберто Бениньи и поп-звезда Рафаэлла Карра. Ролики в изобилии выложены на youtube.com, и посмотреть их стоит, даже если вы ни слова не понимаете по-итальянски.

– Красавица Карра!

– Когда видишь красное, ничего не соображаешь, да?

– Иди сюда-а-а!

– Ага, сейчас.

Недолгая погоня заканчивается тем, что Бениньи побеждает: Карра падает на колени, а он прыгает на нее сверху. На лице – чистое, ничем не замутненное счастье.

Зрители беснуются. Каждый итальянец старше пяти лет хотел бы оказаться сейчас на месте Роберто, и он это прекрасно знает. Он поднимает певицу, обняв за задницу и не преминув заметить:

– Какая красивая попка!

И дальше, без лишних вступлений, – к делу.

– Моя Карра! А что это у вас там такое? Ну что, скажи? Трактор? Поезд? Автострада Флоренция – море? Туннель под Монбланом? Покажи мне на секундочку!

Попробуйте себе представить россиянина – ну, например, Владимира Меньшова, у него тоже есть «Оскар», – который просит Аллу Пугачеву показать ему причинное место. Впрочем, Рафаэлла Карра, которая в этот момент пытается приладить на задницу оторванный в процессе борьбы бант, тоже делает удивленно-неприступный вид:

– Что тебе показать?!

– На секундочку!

– Что?!

– Это же один миг! Раз-раз!

Бениньи демонстрирует, как задрать платье. Карра реагирует, как очень умная женщина:

– Да не выйдет ничего – там все на пуговицы застегнуто. Не получится.

Но он настаивает:

– Ну пожалуйста!!! На секундочку! Я не хочу умереть, не увидев, что там у тебя!

– Никогда не видел?!

– Ну, видел… несколько раз.

– Ага! Говори правду!

Но Бениньи хочет посмотреть! И приводит аргумент, казалось бы совершенно немыслимый в такой католической стране, как Италия:

– Господь сказал: размножайтесь. А Адам спрашивает: а как это делается? Ну не умел он! Бог говорит: я же только-только создал мир, не могу же я с самого начала неприлично выражаться! И поэтому он поместил все эти штуки в самый центр тела. Чтобы никто не ошибся.

Дальше начинается феерия синонимов. У каждого региона Италии есть свое словечко, и не одно. Перевести их, конечно, можно только приблизительно, но представление о широте диапазона составить можно.

– …Эта вещь – деликатная, красивая, чувствительная, поэтичная. Киска! Как еще ее можно назвать? Гитарка! Воробушка! Фисгармоника!.. Да покажи же ты мне ее, наконец! Воробушка, мартышка, полынья, салатница! Неаполитанцы, а? Салатница! Как красиво, как зажигательно! Индюшка, мышка, крыска, пельмешка… Как красиво! А медицинские термины: вагина, вульва… Вульва – это страшно! Смотри, какая вульва! 740 турбодизель. Это что-то! Вульва пугает. Тут же, без перерыва, Бениньи переходит к мальчикам.

– Стручок, пистолетик, перчик… А потом, когда вырастет, превращается в дубину, банан, копье, кувалду, огурец. Сколько слов! Вспарыватель живота гусыни! Инструмент!

И немного о политике:

– Ребята, всё на свете – сексуальная проблема! Представьте себе только, что было бы, если бы в Италии тебя бы могли уволить за… как это называется… вербальные сексуальные оскорбления. Да у нас все политики отправились бы на галеры! Возьмите Саддама Хусейна, Буша: мое орудие больше твоего, у меня суперпушечка. Все это – взрыв репрессированной сексуальности. Они должны больше заниматься любовью!

Последний эпизод: Бениньи обращается к мамочке.

– Мама, не бойся! Мама смотрит телевизор, а я их так люблю, мамочку и папочку!

Карра:

– Синьора, простите его!

Бениньи:

– Мама, не волнуйся! Даже если меня арестуют, то отправят в сумасшедший дом, а потом выпустят. Не волнуйся! Все, что я тут говорил, – не ругательства. Ругательства – это спонсор, аудитория, массмедиа. А то, что я тут наговорил, – это красиво!

Глава тринадцатая

Декабрь. Я здесь живу

– Ты ничего не чувствуешь? – озабоченно спрашивает Бруно.

– Нет, а что?

– По-моему, пахнет дымом. Кажется, засорился дымоход.

Мне сразу вспоминается Андерсен, трубочист и пастушка… но Бруно, как известно, детских книжек не читал.

– Ну так мы же его не чистим, вот он и засорился. Вызови трубочиста, и все будет в порядке.

– Легко сказать!

Это неправда! На то, чтобы сконструировать эту фразу, у меня ушло минут десять, потому что я полезла в словарь за «трубочистом». Но я молчу, и Бруно продолжает:

– Где же взять каминочиста? Прошли те времена, когда в Триальде проживало десять тысяч человек и у всех имелись периодически засоряющиеся трубы. Тогда, конечно, был и соответствующий работник. А сейчас профессия умерла, нет таких специалистов. Придется идти в «мазагин» и покупать щетку.

Перед нами в очереди всего две пожилые дамы, но мы с Бруно стреляные воробьи – знаем, что это может затянуться надолго, и в магазин ходим с книжками. Марко занят важным делом – ищет лампочку. Для этого он открывает ящик за ящичком, ящик за ящичком… Всего их около сотни.

– Надо когда-нибудь подписать эти дурацкие ящики, – бормочет он. – А! Нашел. Черт, не та!

Наконец медитативная практика открывания и закрывания подходит к концу. Денег за лампочку он не берет, так как для этого надо прошерстить толстую тетрадь с ценами, – «Завтра занесете».

Следующей синьоре нужен утюг – и не абы какой, а самый лучший, «с яйцами». Старушка сжимает кулачки, демонстрируя, какого размера «шары» должны быть у утюга:

– Он у меня будет работать каждый день! Я не какая-нибудь там лентяйка, которая гладит раз в неделю.

Мы с Бруно переглядываемся. «Хорошо бы хотя бы раз в неделю вытирать с утюга пыль и паутину», – мучаюсь я угрызениями совести.

Марко приветствует нас обычным для этого времени года текстом: как же Наде должно быть сейчас жарко! Он видел по телевизору репортаж из Сибири – на улице минус тридцать, а дома люди ходят в легких маечках. Я пытаюсь объяснить про центральное отопление, теплые дома и горячую воду, которая никогда не кончается, но это бесполезно. Марко уверен, что я, как и все русские, сибирский морж, которому холод нипочем.

Щетка для чистки камина у него есть – гибкая раздвижная палка, на конце которой ершик, как для унитаза, только металлический. Но, по его мнению, Бруно один с ней не справится. Поэтому через полчаса Марко закроет магазин и придет к нам помогать.

– Надоело! Прямо хоть табличку на шею вешай, – ворчу я на обратном пути и складываю из пальцев рамочку: – «В России теплые дома».

Вдруг Бруно дергает меня за руку, довольно грубо. Он весь красный от возмущения:

– Прекрати сейчас же, на нас смотрят!

Сверху, с балкона сумасшедшего дома, раздаются одобрительные вопли. Бруно ускоряет шаг. Ему явно не хочется иметь со мной ничего общего, но почему? Что я такого сказала? Неужели сам факт, что в далекой холодной России народонаселение наслаждается теплыми домами, для итальянца оскорбителен?

Нет, с фактом все в порядке. А вот рамочка из пальцев – это верх неприличия. Особенно для женщины. Это настолько чудовищно, что Бруно наотрез отказывается объяснить мне, в чем дело. И раскалывается только после допроса с пристрастием, который у нас в семье проходит под кодовым названием «Советская армия наступает по всем фронтам».

Невинная конструкция из пальцев – указательный к указательному, большой к большому – угрожающий тюремный жест, его демонстрируют только крутые парни, которым нечего терять. Он означает примерно следующее: «Я могу сделать твой анус во-о-от такого размера!»

Да, явно не то, что я имела в виду.

Приходит Марко, и мужчины лезут на крышу. Горный парадокс: на крышу надо не карабкаться снизу вверх, а спускаться сверху вниз. Было бы логично, если при таком раскладе и падать пришлось бы наоборот – взлетая к облакам. Но закон земного притяжения еще никто не отменял, поэтому я запираюсь у себя в комнате:

очень страшно смотреть на то, как мужчины копошатся на наклонной обледеневшей крыше, то дело поминая свинячью мадонну и плохих мертвых родственников.

Но вот – победа, камин вовсю раскочегарился. C легким сердцем готовлюсь к завтрашнему дню – надо быть во всеоружии, то есть с уложенными волосами и накрашенными ногтями, потому что ни свет ни заря мы едем в квестуру бороться за мой вид на жительство.

Однако вместо долгожданного документа я получаю из рук чиновника нечто удивительное: анкету, поверх которой напечатан неприличный рисунок, изображающий мошонку. Конечно, я уже знаю, что два мохнатых шара в Италии выглядят не так скандально, как в России (даже у утюгов они есть!). Но вокруг меня стоят другие иностранцы, и, судя по некоторым лицам, им это кажется довольно оскорбительным. Мы все хотим объяснений. Чиновник откашливается, привлекая тем самым к себе всеобщее внимание. На него глядят по-разному: кто враждебно, кто недоумевает, а веселые молдавские парни заливаются хохотом.

Хорошо поставленным голосом он делает объявление: компьютеры квестуры поражены ужасным вирусом. Все принтеры на всех пяти этажах поверх всех важных документов печатают неприличный рисунок.

– Мы подозреваем, что вирусом нас наградил иностранец, специалист по компьютерам!

Какой он проницательный! Прямо Шерлок Холмс. В глубине души я этого компьютерщика прекрасно понимаю. Кому понравится вставать затемно и тащиться в квестуру к 9.15 утра только для того, чтобы узнать, что опять кто-то что-то перепутал и ему надо было явиться вовсе не сегодня, а, например, вчера. Или через три недели.

– Само собой разумеется, что анкеты мы у вас соберем, они будут действительны. Мы их положим в специальные пакеты. Пакеты – в коробки. Коробки запечатаем, подпишем и отнесем в подвал. Теоретически ничего потеряться не может! Но вы же сами понимаете – мы в Италии.

По рядам пробегает смешок. Чиновник продолжает:

– Так что, если вы хотите, чтобы ваше дело продвинулось побыстрее, действуйте ровно наоборот, не отдавайте нам анкеты сейчас! Мы их все равно не сможем обработать, пока компьютеры не починят.

Я окончательно падаю духом, но Бруно не теряет рассудка и соображает, что нам эта анкета вообще не нужна – я ее уже заполнила, еще в феврале. Если, конечно, она не потерялась.

Нам удается прорваться к чиновнику. Хорошая новость: анкета на месте. Неприличных рисунков на ней не обнаружено. Но есть и плохая. В моих документах не хватает одной, но очень важной бумажки: собственно свидетельства о браке. Его у нас забрало московское посольство еще в январе – когда выдавало мне визу, – с тем чтобы послать по месту жительства (этому самому чиновнику) супернадежной дипломатической почтой. И вот незадача – за год оно сюда так и не добралось.

– Я ведь им говорил, что лучше сам его привезу! – в отчаянии говорит Бруно. – Что же нам теперь делать? Ехать в Москву, брать дубликат?

– Нет, нет, нет, – успокаивает его чиновник. Свидетельство наше не пропало. Просто произошла маленькая, малюсенькая такая ошибка: его отправили в Рим – по месту рождения Бруно. Осталось только заполучить из римского архива справку, только и всего.

– Мы даже можем сделать запрос! – предлагает чиновник. – Hо, сами понимаете, сроки…

Да, сроки. В январе у меня заканчивается виза. Если они и пришлют эту дурацкую справку, так через полгода, не раньше. Следовательно, я стану одним из полумиллиона нелегалов, живущих в Италии без документов. В тюрьму меня, конечно, не посадят – Бруно не допустит, – но все равно очень неприятно.

– А если явиться лично?

Если Бруно сам придет в архив, то, конечно, справку ему выдадут сразу. Но кому захочется путешествовать в такую жуткую погоду? В Тоскане метели, на автострадах обледенения, поезда ходят с многочасовым опозданием.

…Да, Бруно не ходит на охоту и не приносит любимой женщине кабаньи туши. Он не сидит с аркебузой у окна и не поражает врагов меткими выстрелами. Но в такую погоду бросить все дела и на ночь глядя отправиться в Рим за этой проклятой бумажкой – это самый настоящий героизм, сравнимый только с тем, как год назад он прилетел в Москву спасать меня от мышей. Оставшееся до поезда время Бруно нервничает – по нарастающей. Нет, не по поводу поездки. Просто он вдруг осознал, что я еще никогда не оставалась одна дома дольше чем на несколько часов.

– Ты знаешь, где хранится туалетная бумага? – спрашивает он озабоченно. Я потрясенно молчу. Нет, я этого не знаю. Она всегда откуда-то появлялась сама собой, по мере необходимости. Ну, в крайнем случае, куплю, это не страшно. А вот растопка камина – это очень серьезно. Я этим никогда в жизни не занималась.

Бруно в спешном порядке проводит со мной «курс молодого бойца».

Сначала нужно сильно нажать на рычажок и вытащить из-под решетки поддон. Он полон благородно-седого пепла. Малейшее неосторожное движение – и пепел развеется по всей комнате, поэтому нужно очень аккуратно, не дыша, высыпать его в специальное ведро. Но не весь! Немного пепла нужно оставить, а сверху положить несколько кусочков древесного угля и водрузить поддон на место. Крышку пока не закрывать!

Я иду за блокнотом. Столько подробностей мне ни за что не запомнить.

…Потом стекло. После каждой растопки оно покрывается черным нагаром, поэтому, чтобы было видно, как весело пляшет огонь, его нужно помыть. Ничего сложного – обычной губкой.

Теперь так: берем сухое покупное полено – на самом деле это не полено, а спрессованные опилки – и ломаем его на три части. Самую маленькую ставим в середину, на ней сооружаем шалашик из двух кусочков побольше, сухих веток и палок. Наконец, по краям укладываем уже настоящие дрова.

– Помни, – напутствует меня Бруно, – самое главное – обеспечить доступ кислорода. Чем его больше – тем сильнее и быстрее разгорится огонь. Поэтому щепочки, веточки и дрова нужно укладывать не вплотную, а так, чтобы между ними оставалось воздушное пространство. Сверху и снизу есть заслонки, которые сначала должны быть открыты, как и щель для поддона. А вот стекло-экран нужно поскорее закрыть, иначе дым повалит в комнату. Когда огонь разгорится настолько, что до стекла уже нельзя дотронуться, поддон можно закрыть.

Ну а потом уж регулировать поступление воздуха заслонками.

Теоретически мне все понятно. Но есть нюансы: оставить на поддоне немного пепла – это сколько? Как конкретно выкладывать на пепел угли? И от чего зависит, какую заслонку открывать, а какую закрывать?

В конце концов, если я не справлюсь с камином, то можно просто-напросто включить электрообогреватель. Это дорого, но на несколько дней – ничего страшного. Однако Бруно уже начал паниковать и никак не может остановиться. Как же он может меня оставить одну, если я такая беспомощная?! Ему в голову то и дело лезут новые кошмары. Что, если я забуду запереть дверь?!

– Но мы же ее никогда не запираем!

– Это когда мужчина в доме есть, – внушительно говорит Бруно.

У меня хватает такта не смеяться, а вопросы продолжают сыпаться. Смогу ли я заменить перегоревшую лампочку? Помню ли, что хлеб продается только до одиннадцати? Знаю ли телефон гидравлика?

– Гидравлик-то мне зачем? У нас разве есть гидравлический пресс?

Приходится лезть в словарь. Идраулико – это слесарь-сантехник, а его имя и фамилия как нельзя лучше подходят для этой плебейской профессии: Массимилиано Стелла-Феррари.

– Ты же не постесняешься попросить у кого-нибудь помощи? У Лоренцо, Марко, Артуро?

– Да что ты! Я уверена – полдеревни в очередь выстроится, чтобы мне помогать!

– Этого я тоже опасаюсь, – вздыхает Бруно.

Мы уже на вокзале, но Бруно никак не может успокоиться.

– Я на бабушку похож, – говорит он самокритично.

И действительно! Бабушка у меня была именно такая: это не трогай, туда нельзя, не бери, не лезь, сломаешь, испортишь.

Поезд задерживается. Кроме нас, его ждут еще два человека, и оба в форме: монах-францисканец в коричневой сутане, подвязанной веревкой, и офицер береговой охраны – молодая красотка. Она беспрестанно говорит по телефону. Сначала звонит маме и жалуется, как скучно ей было на выходных и какие ужасные на дорогах были пробки, из-за которых она пропустила поезд. Потом подруге Джельсомине, из разговора с которой мы узнаем совершенно иную версию, куда более пикантную. Никаких пробок, а затянувшаяся сиеста с любимым человеком. И наконец – своей командирше: «Да, милая… не выходите без меня, я скоро буду!»

Надо же: судно не выйдет в море, а будет ее ждать! Вот почему итальянцы проиграли так много войн. Никакой дисциплины!

Но Бруно чужие разговоры совсем не отвлекают, он по-прежнему страшно нервничает. И меня наконец-то осеняет. Чтобы его успокоить, я рассказываю ему занимательные истории времен перестройки. Как сосед по общежитию выпил технического спирта и умер в коридоре, а все еще три дня думали, что это он так спит. Как я торговала в электричках газетами. Как мы вымачивали колбасу в марганцовке, чтобы не отравиться. Какая страшная трагедия – порванные колготки и как из двух пар порванных колготок сделать одну целую (отрезать у каждой пары по ноге). Как я неделю ночевала на московских вокзалах, потому что общежитие закрылось на ремонт. Как пыталась пробраться в другое общежитие, чтобы помыться, а меня забрали в милицию и продержали в КПЗ почти сутки.

На Бруно эти истории оказывают именно то воздействие, которого я и добивалась. Он вздыхает с облегчением: ну неужели человек, переживший в ранней молодости такие передряги, не справится с камином?

– Теперь-то ты быстро заснешь, – уверяю я его. – Я даже тебе завидую – мне в поездах спится отлично. Раскатал матрац, расстелил белье, укрылся одеялом – и тук-тук, тук-тук.

Нет, у Бруно билет не в спальный вагон. Он в этом поезде есть, но Бруно там ездить не любит: полки узкие, жесткие и без матрацев. А белье – это не две простыни, наволочка и полотенце, как у нас, а одна простыня, сшитая пополам, как кишка. В эту кишку нужно втиснуться и так вот спать. Неудобно и непонятно, за что деньги уплачены. Так что Бруно едет подешевле, в сидячем вагоне. Купе на шестерых. Если повезет и напротив никого не окажется, то можно будет два противоположных кресла притянуть друг к другу и в этой колыбельке скрючиться и поспать. А если все купе полное, то так и будешь всю ночь сидеть и стукаться коленками.

Поезд трогается.

– Укрывайся пледом поверх одеяла! – кричит Бруно и безнадежно машет рукой. Плед лежит в…

Но я его уже не слышу.

Поздно ночью я возвращаюсь домой – одна. На улицах – ни души, только бесчисленные Деды Морозы лезут с мешками на балконы и заборы. На глубоком черном фиолете – россыпи звезд. На фонаре сидит большая птица с круглой головой, но при моем появлении ухает и бесшумно уносится в ночь, что-то роняя. Подхожу поближе и вижу в бледной фонарной лужице мертвую мышь, которой сова собиралась закусить (как она, должно быть, на меня досадует). А мне не страшно! Удивительное чувство: я не боюсь ни темноты, ни грызунов, ни пустого дома. Правда, дверь я все-таки запираю, но только потому, что обещала Бруно.

Дома тепло. В камине тлеют дрова. А все-таки здорово время от времени побыть совершенно одной! Нет, Бруно меня ни в чем не ограничивает и ничего мне не запрещает. Но все же при нем мне не приходит в голову вот так вот в полночь, вместо того чтобы идти спать, взять и налить себе большую рюмку крепкого зеленого ликера «Шартрез». А потом еще одну. И еще. И включить русский рок, который я, мягко говоря, никогда не любила и не слушала, но сейчас на мою размягченную алкоголем душу он ложится очень даже хорошо, как и водка, на которую я перешла с ликера.

Конечно, это было большой ошибкой. Окончание банкета я помню очень плохо. Даже, можно сказать, совсем не помню. Кажется, я кому-то звонила в Москву и очень сердилась, что никто не отвечал.

Пробуждение мое – не из приятных. Я уж и забыла, как это бывает – после пятничного отрыва. На телефоне – СМС от Бруно: он с гордостью сообщает, что справку заказал, она уже завтра будет готова.

Во рту у меня страшная сушь. Одежда валяется на полу. Добраться до нее – проблема, потому что в комнате жуткий холод. Что-то случилось с камином? Да нет, он естественным образом к утру потух. Просто Бруно обычно вставал раньше меня и включал электрообогреватель, чтобы мне было комфортно вылезать из постели.

Каждое мое действие требует огромного напряжения силы воли. Дрожа, одеваюсь. Хотелось бы с бодуна принять душ, но в ванной слишком промозгло. Несмотря на головокружение, начинаю эпопею с камином. Вроде бы все делаю по инструкции, но одно неосторожное движение (руки-то трясутся!) – и пепел ровным слоем развеивается по комнате. Я хватаюсь за пылесос, но вовремя вспоминаю, что мне же еще надо принести дрова, а от них по дороге насыпется куча мелкого мусора и опилок. Лучше уж потом пропылесосить. Начинаю мыть стекло – руки, губка и вода в ведре моментально делаются черными. Чтобы получилось хоть что-то похожее на сияющий экран, как у Бруно, извожу целый рулон бумажных полотенец. Наконец шалашик сооружен, и хоть не с первого раза, но все же огонь занялся. Опять берусь за пылесос и снова вспоминаю, что дров-то нужно принести про запас. Из первой кучки уже почти ничего не осталось. Быстро же они горят, с какой-то фантастической скоростью. Тут же получаю озабоченную эсэмэску от Бруно: «А заслонки ты закрыла?» Нет, конечно же, забыла. И крышечку от поддона тоже. Вот почему дрова так стремительно сгорели!

К вечеру я вся в мыле. Да, камин затоплен, дома относительно чисто, без ужина я обойдусь, сколько же раз я пробежала по лестнице вверх и вниз? Пятьдесят? Больше? Вот он, секрет бруновской стройности. Так можно и макароны лопать килограммами, ничего не будет. А я еще ворчу, что он по ночам крадется в кухню, чтобы там закусить!

На следующее утро я просыпаюсь от странной тишины, сквозь которую время от времени слышится тихий глухой звук, напоминающий мне детство. Сквозь ставни пробивается белый свет. Ежась от холода, открываю окно и… на несколько секунд забываю, где я нахожусь. А нахожусь я в снежном облаке. Пушистые хлопья не падают, а кружатся во все стороны. Белый снег, молочная туча, черный фонарь, ажурное дерево. От созерцания этой красоты меня отвлекает сугроб, который, шурша, съезжает с крыши и валится на дорогу. А там снега уже по колено.

Удивительная тишина – как будто уши заткнуты. Однако надо как-то жить: сходить в магазин, в бар – узнать свежие новости и прогноз погоды. Неужели снег будет лежать до весны, как в России? Тогда мне срочно нужно обзавестись треухом, тулупом и валенками!

Пока я одеваюсь и собираюсь, в природе происходят разительные перемены. Ласковые снежинки превращаются в колючие льдинки. Пронизывающий ветер задувает в рукава. На ресницах моментально налепляется мокрая бахрома, так что очень трудно держать глаза открытыми. Под тяжестью липкого снега с жутким скрежетом ломается ветка персикового дерева. Мне его жалко, но помочь ничем не могу – самой бы не сломаться!

В магазине, кажется, еще холоднее, чем на улице. Клаудио и Марко обмотаны шалями и шарфами.

– Что, отопление не работает?

Марко вздыхает и поднимает глаза вверх. Молится, что ли? Нет! Он показывает, какой идиотский у них электрообогреватель: огромный, метра два на три, привинченный к потолку.

– Все, что он нагревает, так и остается наверху.

Ну да, я тоже помню из школьного курса физики, что горячий воздух идет вверх, а не вниз.

– Кто же его туда повесил?

Клаудио и Марко выразительно смотрят в сторону Ромео, который не менее выразительно удаляется на улицу.

– Еще в шестьдясят пятом, – шепчет Клаудио замерзшими губами.

В баре мне сообщают ужасную новость: трагически погибла Тамара, мама Лоренцо, – та самая старушка, которая бесстрашно прыгнула под колеса моей машины. Причем как погибла! Без спросу отправилась путешествовать на Лоренцовом трехколесном мотоцикле и на обледеневшей дороге не справилась с управлением.

– Я всем говорю – нельзя водить мотоцикл после девяноста пяти! Даже трехколесный! – шамкает пациент психбольницы, которому явно за сто.

– Да ей не было девяноста пяти! Ей даже девяноста не было. Совсем молодая старушка. – Принимающий соболезнования Лоренцо держится молодцом.

Подхожу к нему и я, но он прерывает меня:

– Что Бруно себе думает? Скажи ему, чтобы немедленно шел чистить крышу – ведь провалится же!

Я объясняю, что никакого Бруно нет, он уехал в Рим, но скоро вернется.

Лоренцо и Артуро смотрят друг на друга с негодованием, адресованным этому ужасному Бруно. Как он мог? Оставить бедную неприспособленную к жизни блондинку-иностранку на произвол судьбы – это совершенно не в итальянской традиции.

Через полчаса команда спасателей готовится к спуску на крышу: Лоренцо обвязывается сбруей, Артуро держит вожжи и дает ценные советы, а я жду с фотоаппаратом. На самом деле работы не очень много – крыша наклонная, и снег сам съезжает вниз, только медленно. К тому же потеплело – по улице бегут ручьи. Но все равно, когда процесс закончен, мне очень приятно и неловко, что они потеряли из-за меня столько времени. Слава богу, теперь я умная и не говорю «Ах, не надо! Ах, зачем! Ах, он сам растает», а принимаю помощь с благодарностью. Надо же дать мужчинам возможность выполнить свой священный долг – спасти женщину. Пусть даже чужую. Я подношу им по рюмке граппы, и все счастливы.

– Скорее бы эта сволочь, этот разрушитель яиц прекратил падать! – желает мне Лоренцо на прощание. Да, по поводу снегопада жители Триальды не испытывают никаких романтических чувств. Здесь он только всем мешает.

Снег словно слышит проклятия Лоренцо и начинает стремительно таять. Второй вечер в одиночестве я провожу более или менее спокойно: камин удачно растоплен, я сижу перед ним с пледом, бокалом вина и тарелкой дымящейся пасты. Это самый простой и самый мой любимый итальянский рецепт: спагетти со сливочным маслом и пармезаном. Говоря по-русски, обычные макароны с сыром.

За окном роняют слезы сосульки. В перестук капель неожиданно вплетается другая мелодия, волшебный перезвон стеклянных колокольчиков. Я знаю эту новогоднюю музыку с детства! Это же Чайковский, танец феи Драже из балета «Щелкунчик»! Но кто ее для меня исполняет здесь, в Триальде?!

Пометавшись по дому, я обнаруживаю источник прекрасных звуков: красный телефонный аппарат, который нам еще в марте прислал в подарок «Телеком». Много месяцев он простоял на журнальном столике, никому не нужный, – ведь Луиджина так и не дала согласия на то, чтобы в ее садике воздвигли столб.

Но он звонит! Поколебавшись, я беру трубку. Механическая женщина обрушивает на меня поток информации. Половину сказанного я не понимаю, но главную суть улавливаю: нам провели телефонную линию безо всякого столба.

В экстазе я рассылаю друзьям и родственникам наш домашний номер, и на него немедленно звонит папа, чтобы сообщить, что в Москве минус двадцать пять. У меня такое хорошее настроение, что даже эту информацию я воспринимаю как дополнительное подтверждение, что жизнь налаживается: у нас хоть и дубак, но все-таки теплее!

Папа хвастается: у него вчера в гостях было целых три дамы. И он их кормил – чем бы я думала? – макаронами! Но не по-флотски, как обычно, а настоящей итальянской пастой с оливковым маслом и пармезаном!

Мой первый импульс – сказать папе, что он трагически ошибся. С пармезаном идет не оливковое, а сливочное масло. А оливковое – с овечьим сыром пекорино и черным перцем. Но ничего этого я благоразумно не говорю, только спрашиваю, было ли вкусно.

– Очень вкусно! И, знаешь ли, так изысканно, я даже свечи зажег. Ни одна дама не потребовала кетчуп, вот что удивительно! А я бы и не дал, если бы потребовала. Ну что это – макароны с кетчупом, глупость какая!

Я чувствую себя успешным пропагандистом или даже священником-миссионером, который несет в далекую северную страну утонченную итальянскую культуру.

Хотя что может быть изысканного в макаронах с сыром? Поедая их, невозможно вести себя прилично – поневоле чавкаешь и хлюпаешь. Еще счастье, если не посадишь на одежду жирное пятно.

Следующий звонок от Саши.

– Чем занимаешься?

– Дрова тащу, с четвертого этажа на второй.

Полное непонимание.

– Их что, туда на вертолете доставляют?!

Не в силах в двух словах объяснить хитрое устройство нашего дома с выходами на первом и на четвертом этажах, я перевожу стрелки на семейство Прохоровых.

– Вы-то как?

Трубку у Саши перехватывает Оксана. Главная новость – проект «деревня» завершен, окончательно и бесповоротно. Гора мусора напротив их коттеджа превратилась в настоящий террикон, запах стал невыносимым. Оксана и мальчики дружно выступили единым фронтом, и Саша был вынужден сдаться. Они вернулись в город…

– В бетонную клетку, – доносится горькая реплика Саши.

– С центральным отоплением. – Это ликует младшенький.

Ну и наконец, Колено. Ничего не слышно из-за невыносимо громкой музыки, но я знаю, что это она.

– Погоди!!! – орет Колено. – Я сейчас выйду на улицу! Там тише!

– Там холодно! – ору я. – Не ходи, простудишься! Минус двадцать пять!

– Я не в Москве!! Я в Милане!! Здесь жарко!!!

В Милан Колено приехала по работе – снимать очередной майонезный ролик. Сюжет такой: на фоне театра «Ла Скала» знаменитый российский тенор сначала кашляет и поет хриплым басом, а потом эротично облизывает майонез с сосиски и выдает великолепную руладу: «Вкусни-и-и-иссимо!»

Но сегодня съемки отменились, потому что оба миланских аэропорта – и Линате, и Мальпенса – закрыты из-за снегопадов, самолет с тенором сел в Цюрихе, и теперь звезда с проклятиями добирается на перекладных. Поэтому Колено с режиссером – разумеется, геем! – отправились на дискотеку.

От Милана Колено в полном восторге: вот где жизнь! Все как в Москве, только лучше. Экзотические рестораны на каждом шагу, дизайнерские коллекции за полцены, бармены отлично смешивают коктейли, вещества чистейшие, вино вообще даром, дешевле воды! И полно работы – за два дня Коленом заинтересовалось уже два рекламных агентства, но все упирается в то, что у нее нет разрешения на работу, а у меня-то есть!

– Почти, – вставляю я и пересказываю эпопею с моим видом на жительство. Но ее эйфории это нисколько не уменьшает, Колену сейчас море по колено. Она уже узнавала, снять трехкомнатную квартиру в прекрасном доме XVII века – тыща евро, ну тыща пятьсот… зарабатывать-то я буду раза в два, а то и в три больше! С моими-то менеджерскими способностями!

Этот разговор повергает меня в глубокие раздумья. Ведь правда: в больших городах – большие возможности. Наверняка можно зацепиться, сосредоточиться на карьере, жить в квартире с нормальной ванной, быстрым Интернетом и центральным отоплением, каждый день ходить на работу – каблуки, колготки, – а потом получать деньги, много денег, и ходить по магазинам, и покупать, покупать…

Вот тут-то и загвоздка. Страшно признаться, но мне совсем не хочется ни работать, ни покупать. Ведь этим надо заниматься целый день, с утра и до вечера – а жить-то когда?

Приезжает Бруно, и мы обмениваемся подарками по случаю первой годовщины нашей свадьбы. Бруно привез мне справку о том, что мы действительно женаты, а я демонстрирую ему внезапно заработавший телефон. Чтобы убедиться, что это не сон, Бруно звонит с мобильного на домашний, потом с домашнего мне на мобильный, и мы некоторое время болтаем на очень приятную тему: а жизнь-то налаживается! Еще чуть-чуть, и вид на жительство получим. И Интернет, стало быть, не за горами?..

Вечером на Триальду опускается туман, а мы идем на главную площадь – там будет праздноваться канун Рождества, Виджилия ди Натале.

– Интересно, кто придет на площадь – Джулия или Карлос? – гадаю я.

– А почему бы не оба? – бурчит Бруно. – В конце концов, Рождество – такой праздник, что они могут и помириться. Хотя, честно тебе сказать, я думаю, что ни один из них. Испугаются встречи.

Возле бара тусуются два Баббо Натале, которые выглядят совершенно как наши Деды Морозы: в красных одеждах и с бородами. Только почему их два? Потому что один не утащит тележку, в которую родители накидали подарков своим отпрыскам. Деды Морозы проверяют, все ли подарки подписаны, – в таком деликатном деле накладки недопустимы.

На площади полно народу. Из тумана выплывает высоченная гора из поленьев – не таких, какими мы дома топим камин, а с человека толщиной. Они сложены очень хитро: с одной стороны оставлено окошко, а в нем устроен еще один костерок, поменьше. Он постепенно разгорается и начинает раскочегаривать гигантские дрова. В углу площади расставлены столы, а на них – бесплатное угощение для всех желающих: глинтвейн (который в наших краях называется на смеси итальянского и французского – вин брюле), горячий шоколад, засахаренные орешки, жареные каштаны и большие ломти рождественского кулича.

Но мы сначала заходим в церковь – мне интересно посмотреть, как проходит рождественская месса. Священнику, блестящему и круглому, как елочный шар, помогают клирикетто – прислужники, два мальчика и одна девочка. Бруно недовольно шепчет, что, когда он был клирикетто, девчонок на эту ответственную должность не брали.

В церкви очень холодно, и над головами поднимаются клубы пара, вылетающего изо ртов. Пахнет ладаном. Алтарь украшен мигающей китайской гирляндой. В одной из боковых капелл сооружен рождественский вертеп. Корзинка с куклой, изображающей младенца Христа, прикрыта тряпочкой (это означает, что он еще не родился).

Священник заканчивает свою речь, в которую ему удается втиснуть и Берлускони (мудрый политик!), и пациентов сумасшедшего дома (да будут они благословенны!), и итальянские войска в Ираке (как они скучают без мессы и без пасты!), и блаженного Джероламо из Триальды, который в позапрошлом веке отправился проповедовать католическую веру в Корею, – священник сравнивает его с современными футболистами-легионерами, пропагандирующими итальянский спорт во всем мире. В сопровождении детей священник направляется к вертепу, сдергивает тряпочку – и вуаля, Христос досрочно родился. Это должно произойти в полночь, но священник у нас один на три долины, ему предстоит отслужить рождественские мессы не менее чем в пятнадцати деревушках, так что где-то Христу приходится рождаться раньше, где-то позже.

Начинается причастие. К священнику выстраивается очередь из желающих получить из его рук «остию» – особый пресный хлебец-облатку. Бруно рассказывает, что ее можно глотать, но нельзя жевать, потому что Христу может быть больно, так как облатка символизирует его тело. Неужели религиозные люди не знают, что в желудке у человека вырабатывается соляная кислота!

А мы, конечно, направляемся туда, где еда, которую можно жевать и глотать. Я набрасываюсь на засахаренные орешки, а Бруно на кулич, которых тут аж два типа – пандоро и панеттоне.

– В детстве я очень страдал, – громко говорит он, и на него сразу оборачиваются несколько человек, – потому что папе нравился пандоро, маме было все равно и поэтому панеттоне покупали крайне редко. А я так его люблю!

Мне оба кулича кажутся совершенно одинаковыми, и Бруно возмущен: как можно их перепутать! В панеттоне – цукаты и изюм, он более желтый и плотный – чистое наслаждение.

– А пандоро зато сахарной пудрой посыпан, – вступает в разговор бармен Джанни. Он сообщает нам грандиозную новость: в следующем году у нас в Триальде будет свой собственный настоящий ресторан, и Джанни в нем будет поваром.

– Откроемся на день Святого Валентина – что может быть романтичнее, чем праздник любви в средневековой деревне? И у меня есть гениальнейшая идея, – хвастается Джанни, – это будет бомба. Я сделаю специальное эротическое меню. Всю еду нужно будет есть руками, никаких вилок. Ты только представь себе: ты кормишь Бруно с руки, а он тебя!

– Ну а какие, например, блюда можно есть руками? Ведь не панакоту же?

Джанни заметно грустнеет.

– Да я бы много чего мог навертеть… Вьетнамские немы, армянскую долму, исландские пирожки с тюлениной. Но, спрашивается, кто это будет здесь есть? Кто в Триальде понимает в высокой кухне? Хоть один человек в этой богом забытой дыре знает, что такое мраморные яйца?!

– Ну почему, я, например, знаю… но есть не буду, – говорит Бруно миролюбиво.

– Вот-вот, – говорит бармен. – То-то и оно. Так что я сделаю пиццу, а вилок к ней не подам. Все будут есть ее руками.

Должно быть, это очень обидно: столько лет учиться в кулинарной школе, научиться готовить разные сложные штуки – а никому они тут не нужны.

– Я и так ем пиццу руками! – говорит Бруно.

– Это потому, что ты из Рима – необразованный южанин! – встревает Лоренцо.

– Чля кого южанин, чля кого северянин, э! – реагирует незнакомый кудрявый парень и представляется:

он – новый санитар в сумасшедшем доме, приехал аж с самой Сицилии. Это мы уже поняли по его акценту.

Костер разгорелся. Есть в нем какой-то особый, глубокий смысл. Зима. Холодно. Солнца нет. Дни такие короткие, что хоть плачь. Человек чувствует себя маленьким, одиноким, беззащитным перед злым ветром и мрачной темнотой. И тут – огонь. Огромный жаркий костер, бесплатная вкусная еда, и люди вокруг – не каждый сам за себя, а мы все вместе. Хоть один день в году. Не в этом ли смысл Рождества?

Появляются Деды Морозы, толкая перед собой тележку с подарками.

– Марко Оддо! Стефано Лантери! Сильвия Оддо! Анджела Лантери! – выкликают они. Немногочисленные детишки счастливы.

– Никто из них в Триальде не живет, и их родители тут не живут, только бабушки и дедушки – но вот поди ж ты, предпочитают главный праздник отмечать именно здесь, – говорит Бруно.

– Ты же раньше говорил, что Хэллоуин – главный праздник!

– Хэллоуин – главный коммерческий праздник, а Рождество – все-таки для души.

Дети обнимают блестящие коробки, взрослые пропускают еще по стаканчику вин брюле. Идиллия!

Бруно был прав: ни Джулии, ни Карлоса на площади нет.

– И вы их еще долго не увидите, – обещает Артуро. Карлос в тюрьме! Все из-за того дурацкого биде – оказывается, он подделал подпись Джулии на чеке. Но это только повод. Истинная причина заключается в том, что он совершенно обнаглел: устроил на автостраде гонку с машиной финансовой гвардии, которая таких игр не прощает.

А Джулия не может на всю катушку насладиться триумфом: она выставила на продажу свой дом в Триальде и вернулась в Америку. Об этом нам сообщает ее сестра Беверли – вот уж кого мы совершенно не ожидали увидеть. Она привезла сюда потенциального покупателя. Его зовут Алан, он в Триальде впервые, но уже по уши в нее влюблен.

– Да у меня просто крышу снесло, как только я сюда попал! Природа, воздух, а эти потрясающие средневековые улочки… люди, да вы просто не понимаете, что это за рай!

Алан считает, что у Триальды богатейший неиспользованный потенциал. Из него фонтанируют разнообразнейшие идеи: от эзотерического центра с курсами йоги, тай-цзи и тантрического секса до кафе-мороженого, в котором, разумеется, будет только мороженое, изготовленное из соевого молока.

– Тут так мало возможностей для веганов, а ведь это огромный рынок! – восторгается Алан. Мы пытаемся скрыть скептические улыбки.

Лоренцо дергает Бруно за рукав:

– Объясни ты этим тупоголовым американцам, чтобы отошли подальше от огня!

А костер полыхает все сильнее: пламя уже высотой с трехэтажный дом. На туристах синтетические горнолыжные костюмы, которые действительно могут моментально вспыхнуть от любой искры. Бруно идет к ним, ну и я за компанию. Они очень рады, что кто-то говорит по-английски! Отходим подальше, прихватив еще по стаканчику вин брюле.

– А вы англичане? – интересуется Джон. Бруно страшно польщен, что его английский настолько хорош, что его приняли за native speaker’a!

– Нет, – отвечает он, – я из Рима, а моя жена…

– Постойте-ка, – прерывает его Дженни, – Рим, Огайо или Рим, Иллинойс?

– Рим ведь есть не только в Америке, дорогая! – мягко объясняет жене Джон. – В Европе он тоже есть, только вот где? Рим, Рим… это где-то тут недалеко, в Италии или Франции, правда ведь?

Я думаю, что он так шутит, но он вовсе не шутит. Просто не очень хорошо разбирается в географии. Они и в Триальде-то оказались по ошибке! Приехали в Европу, чтобы покататься на лыжах, но промахнулись. Перепутали Триальду и Зольдо-Альто – горнолыжный курорт в шестистах километрах отсюда. Надо же было так оплошать!

– Дорогой, – говорит Дженни, – несмотря ни на что, я очень рада, что мы оказались в этой деревне. Мы, американцы, так редко видим не-Америку! Знаете ли, мы прилетели в Ниццу, оттуда поехали в Монако – и совершенно не чувствовали себя за границей. Все ну абсолютно такое же, как у нас в Техасе.

– Ну как же, дорогая, все-таки некоторые детали отличаются, – возражает Джон. – Вот, например, кто бы мог подумать, что тут такие крошечные стейки! И боже мой, какой плохой английский у горничной в пятизвездочной гостинице! Хотя, конечно, и в Штатах такое сплошь и рядом…

– Но Триальда, – Дженни чуть не захлебывается от восторга, – Триальда – это нечто! Мне кажется, что мы участвуем в театральном представлении. Эти непричесанные, грязные местные жители, совершенно не знающие, что такое личные границы! (Она явно имеет в виду Лоренцо, который хватал ее за рукав, пытаясь объяснить, что ткань может загореться.) Эти дикие нравы – вот хоть этот костер, ведь в нем же нет ничего христианского, это же чистое язычество! Нет, что ни говори, а время от времени очень полезно оказаться в такой первобытной обстановке.

– А еще приятнее будет вернуться домой, к стейкам и ванным нормального размера, правда, милая? – Джон целует ее в щеку. – А вы тут надолго? Когда домой?

– Мы не уезжаем, – говорит Бруно.

– Мы здесь живем, – говорю я.

Немая сцена в гоголевском духе, после которой американцы начинают рассыпаться в извинениях – как они могли быть такими бестактными; как мы, должно быть, оскорблены; какой непростительный промах – плохо отзываться об аборигенах. Нам же приходится их утешать, заверяя, что нет, мы совершенно не обиделись.

Просто мы действительно живем в Триальде.

И кажется, нам здесь нравится.

* * *

Эта книга – художественный вымысел. Все ее персонажи – плод воображения автора, а любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Свое мнение о романе вы можете высказать, написав автору: nadyadeangelis@gmail.com

Content

Надя Де Анджелис
Чувство капучино

Глава первая Декабрь. Скажи мне «си»!

Глава вторая Январь. Бескультурная пропасть

Глава третья Февраль. Неэффективный менеджер

Глава четвертая Март. Итальянские страсти

Глава пятая Апрель. Деликатный желудок

Глава шестая Май. В Москву! В Москву?!

Глава седьмая Июнь. Милости от природы

Глава восьмая Июль. Гостям радуются дважды

Глава девятая Август. Убийство в горном отеле

Глава десятая Сентябрь. По «сапогу»

Глава одиннадцатая Октябрь. Чиновники тоже люди

Глава двенадцатая Ноябрь. По ту сторону границы

Глава тринадцатая Декабрь. Я здесь живу