Улья Нова

Чувство моря

© Улья Нова, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Часть первая

Глава первая

1

Осенью, почти в любую погоду, капитан выходил на мол, подставлял лицо пощечинам ледяного ветра, чтобы еще разок, еще отчетливей почувствовать его влажную колкую чешую.

Будто предвидя скорую перемену в жизни, с жадностью дышал морем.

Провожал придирчивым взором отплывающий катер береговой охраны, ярко-красный, тревожащий на фоне пасмурной смеси моря и неба.

Выбирал булыжник, похожий на отполированный волнами череп ящера. Кое-как отрывал от земли, прижимал к груди, поднимал вровень со лбом, хотя бы пять раз.

Присматривал, как чайки снуют над суровой водой, отдавшись переменчивой воле воздушных потоков. Знал наизусть каждое их движение и все равно не мог наглядеться.

Прогуливался вдоль мола к северному маяку. Приглядывал за рыбаками, что таились за бетонными волнорезами в зеленых и синих дождевиках. На его глазах ни разу не клюнуло. Ни одна рыба, умелым рывком извлеченная из вод, не подмигнула ему кольчугой чешуи, не сбила ему дыхание, подтолкнув сердце с каждым ударом биться вдребезги. Возможно, эти притихшие призраки в дождевиках на самом деле целыми днями завороженно наблюдали море. Забыв про удочки, часами глядели вдаль, не надеясь увидеть там ни паруса, ни парома. Все как один замерли, подставив лица взволнованному простору, дожидаясь, когда же море пробьет брешь, хлынет внутрь и затопит собой все совершенное и не случившееся.

В редкие дни, когда не накрапывал дождь, капитан пыхтел пружинистой трусцой в сторону Сварливой скалы. На пустынном пляже любил иной раз повисеть на турнике, из тех, что на октябрьском ветру превратились в продрогшие скелеты-напоминания о летнем оживлении городка. Ухватившись за ледяную перекладину, покачивался не больше минуты, всматриваясь в свинцово-неулыбчивое пространство, равномерно и величественно, как поступь Бога, накидывавшее на берег волну за волной, волну за волной с перепутанным кружевом пены.

Иногда замечал вдали одноногого моряка, который хромал по кромке волны, заваливаясь набок в скрипучем протезе. В мятой штормовке, всегда без шапки, с растрепанными на ветру серыми клоками волос, одноногий моряк каждый день приходил к морю молчать. Он кивал капитану издали, махал ему рукой, но никогда не подходил. И продолжал упрямо стоять на мокрой полосе песка, придирчиво вглядываясь вдаль волн, будто с минуты на минуту ожидал оттуда условного гудка или выстрела. Вполне возможно, этому суровому человеку тоже было необходимо убедиться, что море – на месте. Его единственное, его собственное море, которое никогда не врет и все время меняется, при этом оставаясь неулыбчивым и неизменным. Украдкой наблюдая одноногого моряка, капитан думал о том, что в жизни человека на самом деле есть всего один выход – выход к морю. А все остальное – ложные пути, фальшивые двери, фантомные выводы и самообман.

2

Растрепанная, в мокром халатике, изорванном в лохмотья во время трехдневного буйства в бухте, Алевтина опять одиноко мечется по берегу. Давным-давно распугав людей и чаек, неторопливых прибрежных лебедей и мерцающих на отмелях мальков, Алевтина пинает на пляже пластиковые бутылки, подгнившие ветки и кочки песка. Иногда она всхлипывает и завывает, утирая ладонью сопли и слезы. Наедине с встревоженным морем и басисто гудящим за спиной приморским парком Алевтина разговаривает сама с собой, приглушенно грубит сквозь зубы. Снова рассвирепев, выкрикивает бессвязные угрозы. Сплевывает на песок. Повернувшись в сторону городка, сурово поджимает губы и грозит кому-то большим белесым кулаком.

Потом, в один какой-нибудь миг, обессилевшая Алевтина опускается на выброшенное из моря почерневшее бревно. Или со всей силы грузно обваливается на осыпанный дождем и хвоей песок. Хватается руками за голову. Запускает толстые грязные пальцы в перепутанные патлы. И сидит неподвижно, рассматривая случайный слюдяной камешек, раковину или синюю крышечку от бутылки. Тем временем штормящее море медленно успокаивается. Утомившиеся волны на глазах опадают. Злой ледяной ветер с растопыренной чешуей, споткнувшись в полете, неожиданно зависает над полоской пляжа, будто засмотревшись вдаль. Туда, где несколько храбрых чаек кружат над южным молом, выхватывая из вод оглушенную штормом рыбу. Или туда, где полчаса назад на вершине Сварливой скалы сосны качались из стороны в сторону, изо всех сил цепляясь крючьями корней за камни, угрожая обвалиться, утянуть за собой увесистый валун, разбудить оглушительный камнепад.

Обессилевшая Алевтина долго сидит на берегу, не замечая, как свинцовое небо дня проясняется, попутно укутываясь в бледно-розовые и пепельно-лиловые вуали заката над смирившимся, неохотно выздоравливающим после трехдневного шторма морем.

Ночь разливается повсюду. Разбрасывая по небу свои черные корабли, ночь сменяет холодом и тьмой Сварливую скалу, южный мол и приморский парк. Ночь воцаряется на берегу и над волнами, изредка пронзаемая отсветами фонарей городка, оранжевыми вспышками южного маяка, редкими синими искрами северной смотровой башни, тусклыми прожекторами кораблей и паромов – там, вдали. Окутанная долгожданной теменью, растрепанная и поникшая Алевтина обнимает себя руками за плечи. И нехотя плетется в сторону соседней бухты, на мутный свет прожектора геологической станции, всхлипывая, завывая, порывисто шлепая босыми ножищами по ледяному бархату песка, по самой кромке волны.

Продавец рыбы на набережной (вокруг грязно-оранжевого шатра вечно крутятся настырные чайки, несколько прожорливых альбатросов и вконец обнаглевших уток) зачерпывает из лотка хрустящую жареную мойву и ловко высыпает в промасленный бумажный кулек. Качая головой, он хмыкает, что безудержная дамочка Алевтина наведывается сюда неспроста. Кто-то у нее в городке есть. Что-то с ней здесь стряслось. Непоправимое. И уже довольно давно. Одним словом, любит она кого-то. Уходит, всеми силами пытается его забыть, развеять над прибрежными скалами свою грусть. Но прохватило ее крепко этой любовью. Ни вырвать, ни выполоть, ни выплакать – вот какое сильное чувство. Поэтому она и возвращается сюда, в городок, не в силах это перебороть. Ненаглядный здесь у нее, тянет ее к нему, как же можно такое не понимать. Тут надо бы не осуждать, не ругаться, – пришепетывает продавец рыбы, поправляя съехавшую на глаза серую вязаную шапку, – а жалеть и сочувствовать. Может быть, тогда она смягчится. Может быть, почувствовав сострадание, одумается и немного уступит. Тут он считает нужным вручить кулек с рыбой, ухватить монетку и задумчиво умолкнуть, чтобы было слышно, как лодки и яхты с ворчливым скрипом покачиваются на волнах возле причала паромов.

Одноногий моряк, по-видимому, знал про Алевтину много всякого. Никого не удивляло, что он называл ее грубовато и насмешливо, по-свойски: Алька. И частенько поддразнивал то шалопутной, то вертлявой. Сипло усмехался: «Сучка-Алька опять забросила наши места. Ходит теперь к эстонцам, к финнам, с ними шалит». Объяснял, что бесится она потому, что приданого у нее нет. Все утопло в море, все растрачено на шальную жизнь, все ее кружева, все жемчуга и туфли. Нет у нее за душой ни гроша. Кому она такая нужна? Кто ее такую полюбит? С ней теперь только моряки и тешатся. День, неделю, три месяца погуляют, обживут ее. А потом бросают, как обычную портовую девку.

Одноногого моряка часто видели на берегу. Иногда он часами пристально наблюдал за линией горизонта, щурился на возникшие там черточки паромов, не замечая, что давно промочил в набегающих волнах и ботинок, и протез.

Бряцал по городку слушок, будто одноногий моряк всегда высматривает на море одному ему известные знаки, наблюдает за поведением чаек, разглядывает облака. Ждет он свою Алевтину. Просто виду не подает, что скучает по ней. Что-то между ними было. Что-то между ними стряслось. Только вот теперь никак не могут они повстречаться, всеми силами судьба их разводит. Поэтому одноногий моряк так отчаянно грубит и отшучивается, когда речь заходит об Алевтине. Или смеется напоказ, запрокидывая голову с безгубой ухмылкой и щербатыми почерневшими зубами. А сам-то все ждет ее. И приходит к морю почти каждый день – помолчать, послушать, поглядеть вдаль.

Хозяин маленькой пекарни, где самые вкусные в городке и всегда теплые улитки с корицей, уверял, что с госпожой Алевтиной давным-давно случилась в этих местах неприятность. Еще молодая, шаловливая, с легким дыханьем, нагрянула она как-то раз в городок покутить. Шлялась по барам, по кабакам, каждый вечер гуляла с разными молодыми матросами. Разрумяненная. В перламутре и кружевах. В бусах из крупных жемчужин, что обвивали ей шейку, а второй длинной ниткой, завязанной в крупный узел, позвякивали по упругому животу.

Хохотала. Курила. Пила темный ром Алевтина. Да только вот потеряла где-то в угаре, в сумерках, серебряную, чеканную свою сережку в форме сердечка. И с тех пор что-то произошло. Так бывает. Не вдруг, а день за днем маленькие безнадежности разрастались, случайности множились и, в конце концов, можно было сказать: перестало ей везти в любви. Стоило только Алевтине обратить на кого-нибудь внимание, выделить из оравы гогочущих в баре моряков одного-единственного, стоило прижать его к сердцу, хотя бы шепотом в ночное беззвездное небо назвать своим, он тут же переставал замечать ее, даже не смотрел в ее сторону. Он скоро совсем заболевал заснеженной дорогой, терялся среди зимних полей, удалялся прочь. Не желая верить и принимать, что она теперь безбрежно и окончательно нелюбима, при любой возможности Алевтина наведывалась в городок, металась по набережной, буянила, свистела, безутешно разыскивая свою серебряную сережку. Чеканную. В форме сердечка. Но каждый раз безуспешно. Каждый раз зря.

А разве ее убедишь, что не в сережке дело? И как ей объяснить, что однажды она совсем утратила нежность, в один миг разучилась уступать и смягчаться, получив взамен из мутных глубин моря бескрайнюю ярость и силу. С тех пор, явившись в городок, от души крушила Алевтина все на своем пути. Четыре ветра врывались вместе с ней в приморские улочки, бешено трепали развешанные во дворах простыни, гнули рябины, ломали флагштоки в порту, смахивали черепицу с крыш, раззадорившись, тащили за собой футбольные ворота, выломанные поручни, сорванные ставни. И метались в проулках, увлекая в вихрь объявления, фантики и перья чаек.

Старые рыбаки знали наверняка. А некоторые хоть раз в жизни да видели воочию: однажды четыре ветра, четыре седых прародителя мечущейся по миру стаи многоликих ветров, слетаются из разных концов света к самой середине моря и изо всех сил сталкиваются над сверкающей глубиной, затаившей живых и мертвых.

Некоторые моряки видели хоть раз в жизни, как четыре ветра, не в силах перебороть друг друга, начинали медленно кружить над самой серединой моря. Все быстрее, в безудержном хороводе, дожидаясь, когда госпожа Алевтина проснется и выплывет на поверхность из мерцающей расплавленным зеркалом толщи вод. Иногда случалось, что долго кружились четыре ветра, дожидаясь, когда же она вырвется из темной глубины, затаившей скелеты парусников и рыболовецких траулеров, черные рогатые мины, деревянные лодки, распавшиеся останки человечьих и рыбьих тел, усопших чаек, навеки сдавшиеся дну души. Присвистывали четыре ветра все яростней, завывали все настойчивей, выкрикивали все злее, до тех пор, пока Алевтина не выныривала на их зов из огромной бурлящей воронки, каждый раз будто рождаясь заново.

Нетерпеливая и безудержная, с развевающимися черными патлами возникала из вод Алевтина. Крутобедрая и грудастая, в коротком сарафанчике цвета закатных, утопающих в волнах туч. Заразившись весельем и яростью, поддавшись приглашению четырех древних как мир ветров, пускалась Алевтина в пляс на самой середине моря, перебирая крепкими ножищами по тяжелой, бурлящей, пробудившейся воде. Самозабвенно кружилась, разведя белые ручищи в стороны, гикая и хохоча, запрокинув голову, всматриваясь в небо в самом центре хоровода ветров. Долго плясала и кружила она, осыпая все вокруг вихрями сверкающих брызг. Начинала чувствовать голову пустой и пьяной, а тело звенящим, омолодившимся, разогретым. А потом, исступленно разбив кулачищем хоровод ветров, растрепанная, взмокшая и яростная, направлялась госпожа Алевтина к берегу. На оранжевый огонек южного маяка шла она. На синий сбивчивый отсвет северной смотровой башни. Устремлялась к невидимой с середины моря полоске земли, что упрятана в сиреневую дымку.

Найдутся в городке несколько моряков, которые видели собственными глазами, как торжественно и грозно шествует Алевтина по суровой воде, увлекая кружиться в вихре волны и чаек, водоросли и сонных рыб.

Каждый раз приближалась она к городку с грохотом и воем, баламутя море, взвевая из глубины спутанные пучки тины, обрывая тросы буев, путая тропы паромов, переворачивая катера, поднимая со дна вихри спящих там камней, почерневшие бревна, человечьи кости, глиняные черепки, перламутр и янтарь, глину и муть.

Неугомонные сквозняки свистят в волосах Алевтины. Спина у нее широкая, бедра у нее крепкие, зад дородный, руки хваткие, пальцы на ногах короткие, с квадратными ногтями. Вся она – сила и свист, гнев и вихрь, грохот и шквал. Пахнет Алевтина илистой гнилью водорослей, перестуком ракушек, слизью плавников, мокрым прибрежным песком. Окутана Алевтина клочьями пены, ржавчиной вросших во дно корабельных винтов, сумерками, разбитыми часами у причала паромов. А еще – миллионом тусклых камешков, что рассыпаны по берегу и готовы обернуться от одной-единственной волны в самоцветы.

3

Капитан возвращается из столичной больницы на дребезжащем рейсовом автобусе. Припав пылающим лбом к ледяному стеклу, недоверчиво созерцает сквозь пунктуацию дождя тщательно перепаханные, прибранные будто перед похоронами поля. Стараясь отвлечься от больничных мыслей, тянущих в груди пушечным ядром, он обманывает себя, с поддельным брюзгливым интересом разглядывая домики фермеров, отработавшие осень и теперь впавшие в спячку трактора. Смотрит и не различает кустики, трепещущие на ветру остатками буро-красной листвы, разделяющие владения бледные ряды тополей, монотонно-прозрачный сосновый лес. В другое время и при других обстоятельствах придорожные пейзажи, перепаханные и притихшие просторы приворожили бы его, заставили забыться. Но не сегодня. Смущенный затхлым запахом мази и усталостью мятой пижамы, капитан спускает больничный пакет на пол и нетерпеливо заталкивает его под ноги, с глаз долой.

Редкие величавые холмы, домики с безмятежно струящимся дымом, все же оказались слабее видений последнего месяца. Что эти тускловатые и умиротворяющие сельские картинки в сравнении с вонзившимся в вену шприцем для внутривенных инъекций? Шнур капельницы покачивался на фоне бледно-голубой стены, в нем ни в коем случае не должно было случиться пузырька воздуха. Прозрачные завитки со струящейся внутри жидкостью накрепко приковывали взгляд. На тумбочке – ворох листов, испещренных занозистыми зубцами кардиограммы. Пальцы медсестры с перламутровым лаком на птичьих коготках ровно в полдень становились белесыми, изо всех сил вжимая поршень шприца.

Пожилой доктор Ривкин (седые усы казались накладными и с каким-то настоятельным жизнелюбием пахли одеколоном), доверительно понизив голос, с умышленной неторопливостью изрек, что во внутренностях капитана обнаружилось что-то вроде глубоководной мины, пусковой механизм которой начал было стремительный обратный отсчет. Но капельницами, уколами, таблетками и порошками обратный отсчет зловредного образования удалось замедлить, можно сказать, почти приостановить. В настоящее время опасности для здоровья не наблюдается.

Капитану не понравились сбивчивые полутона «можно сказать» и «почти приостановить». Они досаждали, не давая полного покоя. Будто дождь, пробившийся сквозь течь в крыше, эти слова все время капали невдалеке, не позволяя ни на чем сосредоточиться. Перед выпиской капитан задумал освободиться от неожиданно вторгшегося в жизнь неудобства. Намереваясь хитровато выпытать, как обстоят дела на самом деле, он купил в вестибюле больничного корпуса жестяную коробку рождественских печений, перевязанную беспечной золотой ленточкой. И, хоть до Рождества оставалось почти два месяца, решительно направился поздравлять врача с наступающим.

Благодаря правильно выбранной тактике: подношению и просчитанному добродушию, в ординаторской капитану предложили чай в кружке с отколотой ручкой и угостили пересоленным капустным пирогом, оставшимся после именин медсестры. Разговор рассыпался, разлетался в стороны, скатывался к незначительному. И все же он трижды переспросил: «Доктор, скажите прямо, мне к правде не привыкать. Я десять лет командовал портом, до этого много лет ходил с рыбаками в море. Однажды сеть нашего траулера «Медный» накрутилась на винт. Шесть часов ждали спасателей. Каждый молился всему, во что верил. И еще мы тогда обращались к близким, надеясь, что они там, на берегу, это почувствуют. И они почувствовали. И нас в итоге спасли. Не с таким справлялись. Всегда выплывали. Поэтому давайте мы с вами сегодня без мути. Скажите прямо, как на самом деле обстоят дела: почти приостановлен или только замедлен этот чертов пусковой механизм?»

Трижды среди пространных рассуждений и бывалых врачебных шуточек капитан пытался уловить хоть намек на надежду или указатель безысходности. Но врач юлил, дружески похлопывал его по плечу и незаметно переводил разговор на погоду: «Зима в этом году обещает быть снежной. Я слушаю прогнозы каждый день. Говорят, зима придет позже обычного. Хорошо, если под Рождество выпадет снег. А то будет, как в прошлый раз, дождливая новогодняя осень… Все в ваших руках, капитан! – неожиданно выпалил доктор, выхватив увесистую перьевую ручку из нагрудного кармана халата и тут же нетерпеливо приладив ее обратно. – О трубке и этих ваших папиросах придется теперь забыть».

Капитана обжигающе обдало не то разлукой, не то гнетущей вселенской несправедливостью. Он понял – жена нажаловалась. Она, его Лида, при первой же возможности сдала с потрохами. От этого внезапного открытия капитан превратился в безбрежную темно-синюю обиду, без просвета, без единого смиренного островка. Таким он прожил почти минуту: раздувая ноздри, ощущая горлом душащий ворот рубашки. Потом возмущение кое-как утихло, почти отпустило. Тем более что доктор Ривкин принялся рассказывать о какой-то благотворительной затее. Большую часть его неторопливых рассуждений капитан упустил. Но примерно к середине он все-таки взял себя в руки, даже добродушно кивал, делая вид, что с интересом внимает. Через полминуты у него не осталось сомнений: доверительный рассказ доктора о благотворительном проекте больниц – не иначе как слишком прямолинейный намек. На то, что капитан безнадежен. Зачем еще лучшему врачу столичной больницы, ученому с мировым именем в области сосудистых анастомозов, пятнадцать минут рассуждать о каких-то больничных письмах и настоятельно уговаривать капитана присоединиться к этой затее? Видимо, пусковой механизм зловредного образования приостановлен условно. Совсем ненадолго. В прострации оглушенного капитан диктовал адрес служебного почтового ящика в порту. Индекс, город, улица, капитану траулера «Медный». Этот ящик он не проверял, наверное, лет десять. И не собирался заглядывать в него уже никогда.

– К тому же вот вам хороший повод для прогулок. Почаще ходите к морю и не забывайте проверять почтовый ящик, – жизнерадостно подытожил доктор, и капитану тут же захотелось принять сильное рвотное, чтобы поскорее выблевать из памяти весь этот день, весь без остатка.

Однако по-больничному покладистый, утихший и вразумленный, он все же купил в дорогу пакетик леденцов. Уложил его в карман куртки с какой-то новой суетливой прилежностью. И теперь сосредоточенно перекатывал приторную вишневую конфету за щекой – именно так доктор Ривкин советовал отвыкать от трубки и папирос. От электрической сигареты старательно отговаривала санитарка Астра:

– У племянника фальшивые сигареты только крапивницу вызвали, а желания покурить не отбили. Сестра жалуется, что после них парень еще больше курит. Травкой начал баловаться. Но тут уж виновата не электрическая сигарета, а его новые дружки из шиномонтажной мастерской, – ворчала необъятная Астра, как умелый больничный автомат, скидывая на пол, в общий ворох, отслужившее белье капитана: пышущую жаром простыню с розовыми полосками, скомканную наволочку с мутным орнаментом из незабудок, которые еще долго будут мерещиться перед сном, вызывая томящую нутро тяжесть. Слушая ее вполуха, капитан с досадой разглядывал мятую кучу тряпья, мусорный пакет с каждодневными отбросами – вот и все свидетельства его затянувшегося пребывания в больнице. И еще он подумал, что точно так же от него однажды останутся отбросы, заношенные вещи, усталая утварь. Начатые телефонные книжки. Поломанные очки. И больше ничего…

Ковыляя к автовокзалу на непривычно расшатанных, набитых опилками ногах, он панически норовил ухватиться: за натертый до блеска поручень лестницы, за ледяной барьер велосипедной парковки, за пластиковую стену торгового центра, похожего на кубик Рубика. Его как никогда будоражили, выводили из оглушенного больничного покоя уличные гудки, окрики, полосатые шарфы, вспыхивающая на экране реклама кошачьего корма, бегущая строка автовокзала. Будто слепец, он зачем-то ощупал дверь остановившегося на светофоре такси. Ухватил за рукав старичка в выгоревшей парусиновой куртке. Брел наугад, огибая спешащих утренних служащих. Пытался подслушать затаивавшуюся в глубине внутренностей глубоководную мину. На каждом шагу прояснял, как обстоят дела с ее пусковым механизмом: продолжает он неукротимый обратный отсчет или эти капельницы и порошки все же заставили его приостановиться на время? Интересно, на какой именно цифре им в больнице удалось замедлить или временно оттянуть злокачественный процесс? Вдруг на крошечном экране мины дрыгается алая пятерка? Или мигает тройка. Подвернешь невзначай ногу. Не рассчитаешь тяжести, набрав лишние пять килограммов картошки на рынке. Примешь слишком близко к сердцу трамвай, разукрашенный рекламой ток-шоу. Сорвешься, накричишь на медлительного красавчика из магазина мобильной связи. И маленький латунный шарик неожиданно потеряет равновесие, перекатится на рычажок, подтолкнет крутиться колесики и шестеренки, возобновив неумолимое утрачивание, истощение, истончение, стремительное движение к концу.

Готовый скулить без сигареты и плеваться леденцом, обмазавшим рот приторной вишневой слизью, капитан смотрит в окно и не видит проносящиеся за стеклом речушки. Опавшие листья, взметенные придорожным сквозняком, мерцают вдоль обочины желтым и бурым, кажутся клочками изъеденных огнем больничных бумаг. Зачем-то почудилось и через секунду стало несомненным: чертов автобус не доедет сегодня до конечной остановки, по дороге стрясется что-нибудь страшное. Непоправимое. Жена его больше никогда не увидит. На этом точка. И черная кружевная скорбь.

Снова сорвавшись, затосковав от мрачных предчувствий, разыскивая повсюду тайные подтверждающие знаки конца, капитан смотрит на усыпанное пунктирами дождя стекло и не видит за ним завиток окружной магистрали, мятые декоративные капусты, стриженый можжевельник придорожных клумб. Он смотрит и не чувствует полуденный покой двух гнедых лошадок, нахохленный домик фермера, звенящий прозрачностью сосновый лес. От напряженного вслушивания внутри что-то начинает тянуть и как будто тает каждую секунду, усиливая слабость. Капитан не может понять, как ему теперь быть с подсмотренными в больнице картинками правды, которая назойливо зияет, пересиливая настоящий момент, ослепляя своей нищей истощающей ясностью. Куда девать настырный, прокравшийся под кожу запах приторной овсянки, перемешанный с хлоркой утренней дезинфекции? Как быть, куда нести, на что употребить удушливую тишину палаты после того, как ночью в реанимацию, а потом в морг перевезли соседа, добродушного болтливого толстяка в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Мимо больничного забора все время спешили люди. Празднично-беспечная связка свадебных шаров запуталась в проводах между корпусами и моргом. В один из больничных дней капитан минут десять пристально наблюдал яростные попытки ветра вырвать и унести этот увядающий букет в мутно-серое небо. Именно тогда, без предупреждения, перед ним распахнулась бездонной пропастью, возникла и воцарилась безучастная быль сама по себе, без его обязательного и неотъемлемого здесь присутствия. Притягательный и истязающий мир, существующий независимо, осуществляющийся спонтанно, от предчувствия которого уши закладывает и сердце рушится в лишенную смысла пустоту. Но стоп, нельзя нервничать, нельзя провоцировать пусковой механизм чертовых внутренностей. Эти печали, обдуманные по десятому разу, наскоро спутанные в замусоленные клубки, вот уже несколько дней тяготят, не дают ни на чем сосредоточиться, наливаются в груди черным якорем, вроде тех, что внушительно громоздятся вдоль главной аллеи приморского парка. Становится нестерпимо, омерзительно, невозможно. Капитан как никогда осознает себя запертым в западне изношенного тела, своих лет, своего прошлого. Воротник рубашки душит. И больше нет сил как следует, широко, свободно вдохнуть.

Автобус несется мимо полей с седеющей травой поздней осени. Через проход девица в бордовой шапочке с орнаментом из оленей прилежно царапает печатные буквы в кроссворд. Где-то впереди учитель обзванивает родителей отстающих школьников, громко призывая уделить внимание грамматике, ведь дело идет к рождественским каникулам и совсем скоро – итоговый диктант.

Автобус вырывается из сырого и прозрачного леса на открытое пространство – по сторонам дороги снова молчаливо и монохромно тянутся поля, перемежаемые тропинками, канавами, ручейками, разделяющими владения рядами тополей. На грудь капитана давит мраморная плита уныния, он еле дышит, он окончательно сдается, не в силах это выносить. Становится совсем невмоготу: мутно, тягостно, тесно. Впереди угадывается лишь тупик обморока – такой знакомый провал в душащую темноту. Именно в этот момент вдруг что-то происходит. Будто бы рвется леска. Одним махом все его смятение, теснота и немощь исчезают. Дыхание освобождается, как если бы распахнулась форточка в ливень. Сердце перестает ощущаться камнем, потом перестает ощущаться вообще, как в детстве, впервые за долгие недели болезни. Будто по невидимому мановению руки он неожиданно получает отпущение всех своих прошлых и будущих грехов, неожиданную и оправданную безмятежность. Как если бы ему разом подарили всесильную и щедрую индульгенцию, стирающую воспоминания, притупляющую предчувствия. Над верхушками молодых сосен в придорожном леске неторопливо и плавно кружит трехлопастный серебряный ветряк, знак близости моря и своры его порывистых многоликих шквалов. Оживившись, капитан тут же осматривается по сторонам, замечает поодаль второй. Третий. И еще вдалеке – четвертый. Он собирает ветряки, как свое разбредшееся по округе стадо. И все внутри трепещет нарастающим ликованием спасения. Именно так его душа всегда чувствовала море, переживала приближение к бескрайнему своему сородичу: молчаливо-задумчивому, убаюканному чайками, окутанному закатным туманом.

Гнетущие душу вмятины расправлялись, тяжесть отходила, и капитан жадно пил мутноватое небо с едва различимой горчинкой морской соли. Охотно забыв о пусковом механизме, о шприцах, о больничных креслах-каталках, он развернулся к окну, без остатка превратившись в пристальный, ненасытный, чуть прищуренный взгляд. Заметил на крыше придорожной автозаправки трех чаек. Понял, что сегодня до смешного ошибся предчувствием, до неузнаваемости приуныл, подгнил в больнице. Узнал наверняка, что доедет до дома целым и невредимым. И совсем скоро обнимет свою Лиду, шепнет ей на ушко, что все будет хорошо.

Засмотревшись на слитные, могучие движения ветряка, успокоенный и почти счастливый, капитан не прочувствовал, не успел разгадать, что едет по этой дороге из столицы в свой портовый городок в последний раз…

Несколько лет назад две румяные работницы рыбоконсервного комбината шумно ворвались в приемную, заболтали секретаршу, улучили момент и все же преподнесли ему копченого судака в промасленной вощеной бумаге. Одна из них заразительно хохотала и старательно прятала глаза под чуть влажной рыжей челкой. Капитан почему-то не решился нести подарок домой. Не хотел рассказывать жене, откуда взялась рыба. В тот вечер разразился сильный шторм с грозой. И они со смотрителем укрылись от ливня и ветра в каморке-подсобке деревянного маяка. Этот старый маяк, застывший посреди лужайки судоремонтного завода, был похож на одинокого гордеца. Море постепенно отступилось от него, крадучись удалилось прочь, оставив заносчивого старца ошиваться на ветру в окружении списанных бакенов, прохудившихся лодок, подгнивших сетей, обрывков якорных цепей. Не желая мириться с тем, что он разлучен с морем и превращен временем в рухлядь, в призрак самого себя, в украшение газона, старый деревянный маяк при каждом удобном случае жаловался на судьбу.

В тот день они засиделись со смотрителем далеко за полночь, изредка ненадолго умолкая, чтобы послушать скрипы и стоны здания, чтобы дать возможность старикану-маяку высказаться. Как если бы беседовали на самом деле они втроем. После череды тяжких поскрипываний и жалобных завываний ветра в винтовой лестнице, ведущей на обзорную площадку, смотритель маяка поведал капитану о чувстве моря. Щербато улыбаясь, осевший в городке финн утверждал, что оно есть у каждого, кто живет на берегу. Чувство моря – неукротимая необходимость моря в жизни. Невозможность жить на равнине, на замкнутом в себе участке суши, окруженном полями и свалками, деревнями, дорогами и лесами.

С жаждой заглатывая пиво из эмалированной кружки, запихивая в безгубый рот копченые косы рыбы, смотритель маяков изумлялся: как же люди умудряются жить где-то там, в глубине равнины? Как они вообще дышат, отрезанные от берега, запертые среди лугов, высоток и автострад?

Капитан хорошо помнил, когда чувство моря впервые возникло. Спонтанно и неистово, как вспыхивает сильная обида, саднящая скорбь или любовь, не притупляемая годами. Он помнил день в далеком детстве: родители везли его в Анапу, на тщательно спланированный, прописанный врачом отдых – поплавать и прогреться после тяжкой зимы ангин. Именно в то лето, в поезде, что-то внутри начало улавливать частоту моря, его затаенное дыхание, его ширь, говор и тишь. Как будто в самом центре груди возникла чуткая антенна, которая распознает море, где бы оно ни было, – с тех самых пор и по сей день.

Это ощущение повторилось c ним три года спустя, в день похорон дяди, младшего брата матери, бездетного учителя черчения, левое плечо которого вследствие прожитой жизни почти приросло к уху. В новом, недавно отстроенном столичном крематории, напоминавшем архитектурой алюминиевую космическую станцию, он замер у окна с уходящим к горизонту окраинным кладбищем и царившей над ним многослойной, надрывной тишиной. Прижав нос к стеклу, с испуганным любопытством скользил по рядам могил, листая их, будто огромную каменную книгу. Подмечал помпезные надгробья деятелей городской администрации, памятники похороненных на окраине актеров и генералов, не знавших при жизни и посмертно недостатка в средствах. Уходя вдаль, величественные плиты мельчали в туманной дымке, горбились и таяли под нависающим осенним небом. Убывали, плавились, переходя в насаждение черных и серых крестов. Постепенно перетекали в колючий кустарник чугунных оградок, обозначавших последнее укрытие, чей-то тесный приют. Лес крестов и оград упирался в безыскусные бетонные стены, в нескончаемый лабиринт, таивший многочисленные урны с прахом. Они располагались одна над другой, в строгом порядке аптечного шкафа со множеством замурованных ящиков, с тысячами разнообразных отзвуков дребезжащей насупленной тишины. И взгляд мальчика растерянно скользил по тропинке, уходящей вглубь кладбища, от мест захоронения знаменитостей и чиновников – в бесконечность мельтешащих, мельчающих, тихих имен и дат. И в какой-то момент чувство моря неожиданно напомнило о себе, распахнулось и защемило нестерпимо, безудержно, в самом центре груди.

Капитан знал с самого детства: море никогда не глядит на тебя, оно происходит безразлично и невозмутимо, обособленно, в своей вечности. И все же многие годы он ощущал это как тягу, как болезнь, как обреченность: безутешную недостаточность моря в жизни. Смотритель маяков утверждал: если такое произошло хоть раз, ты пропал, ты попал в западню, ты теперь привязан к морю накрепко. Ты никогда больше не будешь по-настоящему жив без него. В тебе воцарилась роза ветров. Тебя треплет в разные стороны свора яростных морских шквалов, переменчивых, безымянных. Неукротимых.

«Если чувство моря хоть раз возникло в самом центре твоей груди, – бормотал смотритель, не обращая внимания на то, что некоторые слова заглушают дождь и ветер за оконцем каморки-подсобки, – это значит, что однажды настанет день, когда ты перестанешь принадлежать себе». И вот ты уже обрываешь якорную цепь. Покидаешь дом своего отца, студенческое общежитие, тесную квартирку тестя. И вот ты уже плетешься мимо деревень и автозаправок, по однообразным, слившимся в утомительный путь полям, яблоневым садам и холмам. Почти бежишь со своим стареньким чемоданом, наобум, вслепую, нетерпеливо. По пути теряя зубы и волосы, вывихивая пальцы, ломая ногти, сбивая ноги в кровь. Оставляешь за спиной годовалого сына с его первыми веснушками и изумленно распахнутыми глазенками цвета темного янтаря. Выпускаешь, будто прирученную птицу, узкую ладонь дамы. Прибавляешь шаг и почти бежишь, стараясь не замечать косолапо плетущегося за тобой щенка. Не оборачиваешься, хотя так хочется обернуться на соседскую девушку в цветастом платье, груди которой похожи на вымя молодой козочки, а глаза – на потемневший от времени горный хрусталь. И ты расстаешься с плетеным креслом, с нависающим над яблонями балконом, с тихим переулком припаркованных возле кондитерской велосипедов, с ночным городом, мерцающим огоньками фонарей и витрин. Разлучаешься с домом, с покоем, с любовью, с вечностью, лишь бы наконец выйти навстречу своему морю. Зажмуриться, шагнуть на прибрежный песок и предоставить себя в объятия его ветрам.

Глава вторая

1

Тридцать лет назад он впервые приехал в городок на дребезжащем рейсовом автобусе, прочувствовав за три часа пути все мельчайшие неровности доски сиденья. Заранее изучив по карте центральную улицу и бульвар, разобрав по слогам ничего не говорившие ему тогда названия скверов и набережных, он усмехнулся: пять кварталов под мышкой – в те времена городок располагался между рукавом реки и морем. Подъезжая, автобус чинно тарахтел по узким безлюдным улочкам. Вилял в наплывающих сумерках по брусчатке, мимо низких деревянных домов с распахнутыми и затворенными ставнями, от которых пахло чердаком, стоптанными сапогами и засохшими на подоконнике пчелами. Несмотря на усталость, он с любопытством вглядывался в незнакомые профили крыш, гадая, что это место ему предложит, чем наградит, что отнимет, чем заставит пожертвовать? Скользящие тут и там чайки, почерневшая от времени черепица, приземистые квадратные трубы, темные деревянные подворотни с забитыми окнами, каменные особняки в стиле модерн с покосившимися решетками балконов – все это сбивало с толку, лишая привычного добродушного безразличия.

В тот далекий день, но будто сегодня, выпускник мореходного училища с отпущенными для солидности усиками сошел с автобуса. Стройный, пожалуй, даже с избыточной выправкой, как будто к его спине прибили доску, он старался быть по-взрослому невозмутимым, но на каждом шагу по-мальчишески сбивался. Опустил набитый небогатыми пожитками чемодан на брусчатку привокзальной площади. Никто его не встречал, не ждал на автовокзале. Все тут было незнакомо, чудно по-своему: медлительное провинциальное время, намеренно уменьшенный масштаб магазинчиков, главной улицы, бульвара. Неторопливые прохожие в шляпах обитали в своем понятном, чуть замедленном мире. Во всем этом пока не существовало его жизни, его присутствия. Но в тот первый день, пройдя от станции до ближайшего перекрестка, он сразу почувствовал.

Этот момент врос в его память, стал им самим, его жизнью. Именно тогда он уловил запах деревянных улочек с заколоченными, затаившимися, ждущими чего-то столетними домами, на которых кое-где сохранились выцветшие вывески. Его хлестнул по щекам, потрепал за плащ, взъерошил волосы незнакомый, шкодливый ветер. Капитан всю последующую жизнь исследовал составляющие этого шустрого городского сквозняка, насыщенного льдом, до немоты трезвящего, но не отбирающего надежды. В его порывах таился пятничный дымок колбас, кур, лосося и мойвы, которые коптили к субботе, чтобы продавать на рыночной площади, в двух шагах от реки. В него вплетался веселый, хрящевой, костный дымок и аппетитный жареный выдох рыбоконсервного комбината. В нем вилась, мерцала, поблескивала горьковатая пурга от гор угля, сгружаемого с барж в вагонетки в старом порту, расположенном на том берегу реки. В этом ветре ощущалась горчинка моря, его широкое дыхание, одаривающее спокойствием, истребляющее тревоги. А еще – сырость подвалов заброшенных домов, превращенных временем в призраки, в пристанища кочующих цыганских семей, в ожидание, в оторопь. Тут и там, будто дразнящий девичий локон, мелькал аромат горячего шоколада, запеченных в тесте яблок – из затерянных в переулках кофеен и крошечных безлюдных кондитерских.

Постояв минуту посреди автобусной площади, капитан и сегодня, будто впервые, осмотрел привокзальные особняки, уловленные временем в сеть трещин, заметил новые площадные часы из синего пластика и шамкающий ступеньками магазинчик распродаж на углу. К некоторым из деревянных домов и особняков теперь накрепко, словно поросль ракушек, лепились моменты и дни, события его жизни. Здесь было как всегда – размеренно и бесшумно. Как будто городок оберегала пробравшаяся сюда украдкой и затаившаяся в его темных подъездах, в его тесных окраинных дворах тихая неторопливая вечность.

В больнице капитан задумал отчаянный маневр. Пообещал Лиде, что приедет завтра. Намеренно соврал, потому что очень хотел немного пройтись, постоять на набережной, все хорошенько обдумать. Казалось, если он побудет наедине с полуденными улицами, пройдется у реки на леденящем ветру, то какое-нибудь решение обязательно возникнет. Как спасательный круг. Как маяк, указывающий путь кораблю. Он так поступил еще и в отместку, все еще обиженный на то, что Лида доложила врачу про его папиросы и трубку. Теперь капитан по-мальчишески ликовал от своего обмана, благодаря которому его не ждали на остановке. Не было суеты. Никто не причитал, не накидывал ему на плечи выцветший дождевик. Никто не выхватывал больничный пакет из его руки, лишний раз подтверждая, что прежняя жизнь запнулась, что сейчас, скорее всего, начинается последняя, закатная глава его существования. Благодаря обману он очутился в городке нелегально, блеклым призраком своего обычного здесь присутствия. Ничего не звучало вокруг, кроме тишины пустынных улочек и переулков. Кроме далекого шелеста колес по набережной реки, возле разводного моста. А небо здесь, как всегда, немного пахло копченым рыбным дымком, ледяным ветром и морским простором.

В заброшенном особняке напротив кинотеатра, на покосившейся темной лестнице подъезда голосили томящиеся бездельем цыганские дети. Издали заприметив сбивчивую поступь одинокого прохожего, беспомощно норовящего ухватиться за любую стену и столб, малышня притихла, столпилась у входа, на всякий случай жалобно вразнобой затянув: «А подаааай нахлеееепь». Капитан смущенно выловил из пакетика горсть леденцов, расплескал шелестящими горстями в цепкие смуглые ладошки, на всякий случай избегая заглядывать в алчущие омутки глаз. И поскорей высвободился из голосистого водоворота детей, терпеливо отстранив из карманов шмыгнувшие туда ручонки.

Окна каменных особняков и деревянных домов, как всегда, подавали тайные знаки, предсказывали, предупреждали, перешептывались между собой выставленными на подоконники вещицами. На фоне голубого тюля и невесомых шелковых занавесок тут и там мелькали громоздкие угольные утюги, превратившиеся в украшения, мерцали фарфоровые статуэтки кошек и лебедей, миражами распускались макеты каравелл. Будто на зов любопытного прохожего в каждом неприметном оконце проступал серебряный подсвечник, рождественский заяц, тряпичная кукла, чучело птицы, опустевшая золотая клетка, гипсовая статуэтка девочки с болонкой. Казалось, жители старинных особняков соревнуются между собой умением привлечь блуждающий взгляд прохожего, заставляя каждое оконце тревожить, утешать или кричать вдогонку. Во время прогулок в центральной части городка капитан никогда не обращал внимания на одни и те же окна. Каждый раз его взгляд случайно выхватывал что-нибудь новенькое: керамический горшок с вьюнком, статуэтку гончей из черного дерева, в другой раз – зеленую жестяную рыбу. Он не придавал значения замеченным предметам, ничего себе не выдумывал, лишь изумлялся их кроткой красоте и сочетаниям на подоконниках. Или же гадал, не является ли гипсовая Венера тайным знаком любовников или указателем, что в этой угловой квартире живет скульптор или вышедший на пенсию антиквар.

На этот раз его внимание привлекла фигурка в низком оконце темного трехэтажного дома. Капитан подошел ближе, его подбородок уперся в пахнущий жестью, тиной и дождем карниз. Там, на узком подоконнике, перед плотными синими гардинами мерцала хрупкая статуэтка худощавого человека с чайкой в ладонях. Крошечные чайки сидели на плечах, еще одна птица восседала на голове святого. Или чудака. Капитан запнулся. Он был встревожен и обрадован. Только сейчас он окончательно убедился и поверил, что выкарабкался, что справился, что все-таки вернулся домой.

Оживленный в летние месяцы городок, как всегда, стал по-осеннему прозрачным, застыл в ожидании зимы. В середине рабочего дня переулки были пусты. Никто не ждал автобуса у деревянной остановки, похожей на беседку из фильмов про старинные усадьбы. Никто не толпился у почтового отделения с выцветшей покосившейся вывеской. Ни старушек с собаками. Ни школьников, понуро бредущих домой. Ни одного велосипедиста, с тихим ржавым скрипом движущегося вдоль обочины. Рыночная площадь пустовала. Лавки были заперты. Между пустыми торговыми рядами сквозняк катал луковую шелуху. Только две закутанные в пуховики торговки пританцовывали на ветру возле недавно отстроенного павильона, рядом со своими вениками, яблоками, рождественскими венками и букетами искусственных роз.

Пустующий осенний городок казался капитану похожим на декорацию, составные части которой долго и кропотливо монтировали. На тротуары насыпали кленовых листьев. Ставни заперли. Двери подъездов чуть приоткрыли, чтобы были видны скрипучие деревянные лестницы, затянутые паутиной, зазывающие в сумрак второго и третьего этажей. Труппа приедет завтра. Съемки намечены на начало следующей недели. Декорация затаилась в ожидании. Только отрешенно скользящие над крышами птицы оглашали тишину жалобными скрипучими голосами.

Очень скоро капитан начал раскаиваться из-за своей затеи с прогулкой. Кажется, он не рассчитал сил, не предполагал, что настолько ослаб и утратился там, в больнице. Теперь он брел вдоль реки, подстраиваясь под ее неторопливое течение, ощущая костями свинцовый холод осенней воды. Он кое-как пыхтел мимо пришвартованных к причалам речных буксиров, катеров береговой охраны, экскурсионных корабликов, еле-еле переставляя дрожащие от слабости ноги. Огромная стая чаек, потревоженная его прогулкой, будто разбитая тарелка разлетелась серыми осколками по небу. Задыхаясь, капитан безвольным мешком обвалился на чугунную лавочку набережной. Не чувствуя рук и ног, весь в испарине, судорожно вытер лоб бумажным платочком. Через силу сделал глубокий вдох. Настырный, осмысленный выдох. Так его учили в больнице – основательно и глубоко дышать, чтобы жить. Это было унизительно и ничтожно. И все же он выполнял предписание с отчаянным прилежанием, не умея сопротивляться, еще не придумав себе ничего взамен.

Брусчатка начала медленно выкатываться из-под лавочки, в ушах звенели сиплые бубенцы, реку заволакивала сгущающаяся сизая дымка. Почти на краю обморока его неожиданно одернули и вернули назад портовые краны на том берегу реки. Похожие на ржавых пеликанов, они медленно и старательно сгружали на вагонетки бетонные плиты и огромные алюминиевые контейнеры. Они неторопливо ворочались на фоне голубого неба и портовых складов из серого кирпича, насыщая ветер оскоминой и скрипом. Увлеченный размеренными движениями вокруг сухогруза, похожего на огромную черную рыбину, капитан начисто забыл о пусковом механизме в своих внутренностях и перестал замечать свинцовую усталость, пожиравшую его ноги ниже колен.

В больнице он дал себе обещание, но на деле так и не смог сегодня дойти до моря. Там, в палате, прикидываясь задремавшим, чтобы не замечать старательную и суетливую заботу жены, он как безнадежно влюбленный рвался снова хоть мельком увидеть дельту реки, профиль порта, мол в туманной вуали, синий и оранжевый огоньки пропускных маяков. Он знал наверняка, что и на этот раз море будет сильнее, в один миг поглотит больничные воспоминания, от всего отрешит. Он и выкарабкался, вытащил себя из бездны благодаря вечному, никогда не притупляемому желанию: хоть на минуту, еще раз увидеть бескрайнее серебряно-свинцовое молчание, испещренное легкими волнами, отражающими облака в ожидании зимы.

Но теперь его ноги отяжелели, будто чугунные опоры моста. Тротуар снова пошатнулся, угрожая обернуться огромным каменным шаром. Охватила вселенская одуряющая тишина. До стыда захотелось больничной гречневой каши, хорошенько пропаренной, пересоленной, со сливочным маслом. Улочки вмиг потеряли лица. Изгороди, ворота, палисадники, крыши, кусты шиповника слились в утомительный и бесконечный путь к дому. Заколоченные и заброшенные бараки с выбитыми чердачными оконцами отступили, растеряв и утратив свои затаенные драмы. Или это ему от дурноты стало безразлично, кто в них жил, почему уехал отсюда? Больничный пакет отяжелел, словно кто-то украдкой подложил туда булыжник. Из переулка без предупреждения вырвался хамоватый ветрище, сорвал вельветовую фуражку и покатил по тротуару, будто тарелку. Капитан сник, смирился, постарался убедить себя, что ничего особенного не произошло. Ну, отправится к морю завтра, прямо с утра. Или послезавтра предпримет основательную прогулку, зайдет в канцелярию порта, потом заглянет к смотрителю, в каморку-подсобку старого маяка, превращенного временем в склад.

Миновав проулок трехэтажных деревянных бараков, которые летом сдаются внаем, а теперь временно заколочены и забыты, капитан свистел накатившей одышкой, будто закипающий чайник. На лужайке парка румяная дворничиха проворно сгребала отжившую листву в кучи, неулыбчиво пыхтя в громоздком тулупе и съехавшем до половины бульдожьего черепа платке. Хватаясь за сосновые стволы, он с торопливой брезгливостью оттирал с ладони смолу. Сбивчиво преодолел пригорок, рухнул на ледяную скамью остановки. Потом кое-как взобрался в дребезжащую маршрутку, к огромному своему облегчению не обнаружив в ней никого из знакомых. И через несколько минут уже подъезжал к дому.

На пороге он постарался встряхнуться, чтобы показаться не таким уж бледным. Он намеревался победно нагрянуть, приободрив жену неожиданным и самостоятельным своим прибытием. Он надумал подправить прогноз на будущее, все переписать в больничной карте, доказав Лиде и себе, что опасности нет и теперь все будет хорошо. Для этого он со всей силы придавил кнопку звонка. Трезвонил в дверь нетерпеливо и настойчиво, исполняя гимн окончательного выздоровления и освобождения из больничной неволи и небыли. Как раньше, как всегда, когда возвращался домой из моря. А сам с нарастающим трепетом надеялся подглядеть домашний мир и разведать, как там сейчас без него.

2

Непривычно растрепанная, пахнущая ментоловым карандашом от мигрени, в байковом бордовом халате до пят, Лида застыла в дверном проеме. Обнаружив на пороге капитана, запыхавшегося, бледного, в забрызганных по колено брюках, она вся немного сжалась, как будто была застигнута врасплох за чем-то запретным. Слишком пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь вычитать адресованное ей одной послание по знакомой клинописи морщинок, пигментных пятнышек, оспин. И совсем неумело скрывала захлестнувшие ее тревогу и нежность. От ее буравящего взгляда капитан поежился, как если бы его без предупреждения привели в рентгеновский кабинет, заставили раздеться, накинули на плечи прорезиненный жилет, набитый свинцовыми брусками. И принялись просвечивать насквозь.

Лида так и сидела за столом, прикрывая рот ладонью: притихшая, запертая, зажатая со всех сторон. Натужно улыбалась. И смотрела во все глаза. Капитан по привычке слушал вполуха. Но все равно ворчливо подметил: что-то она слишком уж старательно и размеренно, как будто заготовив заранее, докладывает о поломке нагревателя в ванной, о ранних заморозках, изглодавших не выкопанные вовремя клубни пионов и георгинов. А старухе-соседке на днях все-таки предъявили штраф за воющего по ночам пса – кто-то из соседей нажаловался, написал заявление. Теперь старуха подозревает всех подряд и уже три дня ни с кем не здоровается.

Чтобы немного растормошить Лиду, чтобы сократить распахнувшееся между ними заснеженное пространство, он спросил, как там дела на заседаниях кружка. Он и раньше так делал: улучив момент, осторожно расспрашивал про кружок. Каждый раз его неожиданный интерес вознаграждался радостью и оживлением. Как если бы с ним случилось долгожданное прозрение, пробуждение после вселенской темноты. Капитан всегда помалкивал, предоставляя Лиде возможность выговориться про кружок, потрещать без умолку о намеченной в декабре акции протеста у ворот мэрии, к которой они полгода готовились. Обычно он слушал рассказы о заседаниях как бы вполуха, хитровато потягивал чай, наискосок просматривал газету, а на самом деле дожидался, когда она разойдется и по рассеянности сболтнет, кто еще туда ходит, кто из знакомых в этой организации задействован. Позже, встречая на улице рассекреченных участников, капитан многозначительно ухмылялся. Пытался разгадать, что на самом деле подталкивает в кружок томную даму неопределенного возраста, чей фарфоровый профиль белеет в витрине магазинчика шляп, лунно мерцая прохожим площади с кинотеатром и памятником. Что заставляет посещать кружок сторожа библиотеки, бывшего столичного хиппи по прозвищу Архангел Михаил с необъяснимыми черными дырами в биографии, который в пятьдесят так и не отважился отрезать хвост-напоминание о бас-гитаристе из далекого прошлого. Что влечет туда смотрительницу салона зеркал, смешливую шатенку с ямочками на щеках. Но если уж тайные причины этих людей можно было себе придумать, то пойди, разгадай, распутай, что подтолкнуло участвовать в этой затее приземистого и угрюмого продавца колбас из крытого рынка, молодого учителя пения из местной гимназии и старушку-садовницу скверика возле набережной. Капитан все время ждал, но не решался спросить Лиду напрямик, посещает ли кружок его приятель, смотритель маяков. Скрытный финн за время знакомства не раз удивлял капитана способностью утаивать целые периоды своей жизни, неожиданно обнаруживая потайные ящички прошлого, будто шкаф, призванный до поры до времени утаить притихшие в секретных отсеках марки, бусины, лезвия, письма и потемневшие от времени гильзы.

Капитан постепенно сумел разведать, что кружок протестных вышивальщиц и отчаянных общественных кружевниц учрежден в городке лет пять назад. Узнав о появлении тайного ордена благородных рукодельниц, Лида беспрекословно поверила в его необходимость и сразу же примкнула. В юности она вышивала по схеме салфетки, вязала варежки и шарфы с орнаментами – матери и сестре к Рождеству. Тайком присоединившись к кружку, она долго и самоотверженно скрывала свое новое увлечение, выдумывая оправдания, почему задержалась на работе, куда отлучилась субботним вечером, где пропадала целый день рождественских каникул. Призналась приблизительно через год. За все время существования кружка она ни на миг не утратила воодушевления, не пропустила ни одного заседания, которые случались в разных местах и в разные дни, чтобы никто не смог выследить и нарушить покой собраний.

Капитан кое-как задним числом разведал, что зимой они собирались в пустующем классе гимназии, а летом – в заброшенной оранжерее. Как-то раз вышивали в радиомастерской, потом – в гримерной концертного зала. В раздевалке бассейна. В столовой рыбоконсервного комбината. Как бесприютные, скрывающиеся любовники или мелкие заговорщики, убегавшие от преследователей, кружковцы постоянно меняли адреса. Внимательно изучив географию их тайных встреч, нетрудно было догадаться, что кружок посещают самые разные жители городка. Каждый из них придумывает, где бы собраться в следующий раз, подыскивает помещение. И скоро они снова все вместе вяжут и плетут кружева под неуловимый шепот вечернего снегопада, под шум ливня. Потом, среди ночи, несколько самых смелых активистов прикрепляют к забору мэрии кружевные салфетки и носовые платки с вышивкой, требующей закрыть лакокрасочный завод. В другой раз через центральную улицу городка натягивают плакат, буквы из разноцветных ниток призывают не мусорить в приморском парке. Иногда участники собираются по субботам, возле центрального супермаркета. Раздают прохожим маленькие льняные салфетки, каждым своим стежком и узелком умоляющие прекратить уничтожение сосен возле эстакады, на въезде в городок.

Чтобы убедить Лиду в искреннем интересе к делам кружка, капитан изредка вручал ей бархатную коробочку с серебряной брошкой (недорогим, но долгожданным подарком), шутливо спрашивая: «А как поживает ваша мадемуазель Аморелла?» Затаившись, он с тайным удовольствием наблюдал, как озаряется Лидино лицо: на щеках начинают поигрывать задорные ямочки, в глазах мерцают давно угасшие мальки-смешинки. Она скидывала два десятка лет, становилась непоседливой и смешливой. Тараторила без умолку – бесхитростно, безбрежно. В такие минуты капитан снова переживал далекую волну тепла, некогда подтолкнувшую их друг к другу. Ему хотелось прошептать «родная». Но он ничего не говорил, а только сосредоточенно кивал, улыбаясь в усы. Это кратковременное потепление между ними и неожиданное, так необходимое воскрешение их прошлого всегда происходило благодаря бывшей столичной поэтессе по прозвищу «мадемуазель Аморелла».

Крашеная блондинка с тяжелыми волосами, похожими на расплетенные веревки каната, в молодости с азартом меняла мужей и политические убеждения. Была в столице борцом за сокращение рабочего дня, сторонницей разрешения курить в общественных местах, вдовой банкира, женой студента, защитницей бездомных животных. Подчас она умудрялась совмещать несколько взаимоисключающих ролей, на каждом шагу умело создавая скандалы, провоцируя сплетни, устраивая публичные драки, всегда и всюду с упоением позируя фотографам.

Потом случилось апрельское утро, напоминавшее свежестью бутон полевого колокольчика. В маленьком кафе на площади перед собором, который накалывал облако на шампур готического шпиля, величественно попивая чай, мадемуазель Аморелла посмотрела на свои руки. Она осеклась, но все-таки отхлебнула еще глоточек. Со ступенчатым фарфоровым хрустом поставила чашку на блюдце. Посмотрела на свои руки еще раз, чуть приблизив к окну, к свету, но снова не смогла узнать их. Тонкие длинные пальцы, безупречный маникюр, перстень с нефритом в тот день лишь подчеркивали подступающий сентябрь этих рук, не знавших усталости, тяжелой работы и даже домашнего труда. Это по-прежнему были цепкие паучьи руки, которые никогда не выпускали свое. Но одновременно это были чуть грустные отцветающие руки. Совсем чужие. От которых хотелось отвернуться.

В тот день мадемуазель Аморелла впервые в жизни запнулась, почти растерялась. Она рассеянно забыла о всех делах, поскорей расплатилась за чай, схватила сумочку и отправилась скитаться. Бродила по извилистым улочкам старого города бледным отчаявшимся призраком, потерявшим память, лицо и имя. К вечеру она все же сумела кое-как убежать от отчаяния, собраться заново, склеить свое подобие из уцелевших осколков. Последующие несколько месяцев она самоотверженно держалась, не подавая виду, что знает о наступлении своей осени, что чувствует повсюду ее сырой, тревожащий ветер. Умело воссоздавая былые ужимки, она царственно выгуливала обширное собрание платьев, оголяла монументальные плечи, повиливала бедрами и с завораживающей хрипотцой хохотала перед изумленными зрителями своей жизни. И все же после того дня она все чаще настороженно умолкала, панически выискивая в жестах и ухмылках знакомых неуловимые подтверждения своего нарастающего листопада.

Однажды в щедро осыпанный пыльцой и солнечными бликами июльский полдень, оставив на память от своей поэтической и светской жизни лишь легкомысленное прозвище, мадемуазель Аморелла въехала в приморский городок. Не подавая виду, что на самом деле бежит сюда от отчаяния, что старается обмануть свою осень и как-нибудь перехитрить судьбу, она гордо выпрямилась за рулем старого «Мерседеса» с открытым верхом, чуть вздернула носик, чтобы ветер трепал синий кружевной шарф и беспечно ворошил золотые локоны победительницы.

Она торжественно ворвалась в городок в сопровождении грузовика, до скрипа набитого мебелью, платьями, сапогами и босоножками с пиками и шпагами воинственных каблуков. Незадолго до переезда мадемуазель услышала по радио своеобразное напутствие, которое показалось ей весьма удачным для начала пятнадцатой по счету новой жизни: «Намеревался встретить в этих тихих местах свою старость». Заучив эти слова наизусть, постепенно сроднившись с ними, как добродушная и практичная мачеха, мадемуазель Аморелла глубокомысленно произносила их новым соседям и встреченным на улицах старушкам городка.

– Вот, – исповедовалась она продавщице бакалейной лавки, – сбежала от выхлопов и гудков. Долго сопротивлялась, но все-таки сумела вырваться из цепких лап большого города. А здесь меня дожидался прабабушкин дом, родовое гнездо. Небольшая деревянная вилла – жаль, что далековато от моря. В детстве она казалась нам с сестрой настоящим замком: сиреневая вилла с белыми ставнями, по которой гулял ветер надежд и предчувствий… Сестра умерла пять лет назад. Все мои умерли. Теперь мой дом серый от времени и дождей. Старый. И такой холодный. Даже не знаю, что с ним делать, за что хвататься. Постепенно перестрою. Заменю рамы. Чуть-чуть утеплю. Но это со временем. А пока отдохну. И настроюсь встречать в этих тихих местах свою старость. А как же иначе, милочка. Она никогда не спрашивает перед тем, как нагрянуть. И объявляется неожиданно. Я сама-то еще ничего о ней не знаю, слышала, что так говорят. Но, похоже, лучше уж подготовиться, чем позволить гостье застать нас врасплох.

В этих смиренных сиреневых монологах, очень расположивших к ней прохожих и соседей, мадемуазель Аморелла умалчивала о своих тайных надеждах. Во-первых, встретить в городке скромного провинциального холостяка. И, конечно же, воодушевиться здесь, в провинции, новыми политическими убеждениями. Без которых мадемуазель ни дня прожить не могла. Без которых с ней случались приступы астмы и затяжные мигрени. Потому что больше всего на свете она боялась скуки и повседневности.

Присмотревшись к неторопливой жизни городка, мадемуазель скоро переоделась в шуршащий, вжикающий при ходьбе спортивный костюм. Немного погодя она остригла волосы в маленькой парикмахерской, недалеко от бульвара, где два старых скрипучих кресла и мутная витрина по вечерам разбрасывает на брусчатку леденцы лилового света. Через некоторое время соседкам казалось, что мадемуазель всегда, безвыездно жила здесь.

Обживая городок, она с первого дня принялась изучать слухи, поверья и легенды, при любой возможности допрашивая всех встреченных на пути мужчин. Со временем ей удалось выпытать многие местные тайны. Например, про торговку босоножками и шлепанцами с пятничного «большого» рынка, которая однажды поколотила цыгана-предсказателя, попытавшегося украсть с лотка резиновые сапоги. Она узнала о художнике с мировым именем, который приезжает в городок, чтобы подвести итоги жизни и сверить часы, ведь он уверен, что время здесь течет иначе, чем во всем остальном мире. И, конечно, от Амореллы не укрылась история памятника, что так гордо и одиноко стоял на небольшой пятиконечной площади, возле кинотеатра, библиотеки и магазинчика шляп. Лет двадцать назад этот памятник из серо-розового мрамора установили в честь героя, который прошел три войны, а потом стал авиатором и многие годы участвовал в испытании дельтапланов и самолетов. За изваяние скульптору была вручена правительственная награда. Что вовсе не мешало девушкам городка каждое лето, в день солнцеворота, украшать каменную голову героя венком из полевых ромашек, васильков и колокольчиков – не фамильярность, скорей бесхитростная и безбрежная девичья нежность.

Из воспоминаний, сбивчивых слухов и документов, наспех прочитанных в безлюдном музее истории городка, мадемуазель Аморелла со временем сумела восстановить один день чужой жизни, которая совершенно ее не касалась. Ей стало известно буквально по минутам: однажды будущий памятник, тогда еще сорокалетний мужчина без лысины и без единого намека на седину, пригласил знакомую даму прогуляться по небу. Говорят, она была его невестой. Или должна была стать невестой в конце той давно задуманной прогулки под облаками. Хотя, возможно, дама сама упросила будущий памятник взять ее с собой в самолет, намереваясь проверить, существует ли на самом деле седьмое небо или оно – выдумка и сказка, впрочем, как и многое в этом мире.

Аэродром в те годы располагался в окрестных полях, недалеко от окружного шоссе. Было раннее утро, медленно наливающееся жаром. Бабочковое. Медвяное. Герой трех войн яростно разогнался по взлетной полосе, что тянулась среди перепаханной жирной земли полей. Вздымая пыль, раздирая тишину истошным ревом, маленький легкий самолет оторвался и взмыл в перламутровое утро августа. Герой трех войн направился к облакам, выкрикивая даме заранее заготовленные слова о чайках и их свободе. Вездесущий рев двигателя придавал ему безоглядной мальчишеской решимости. Все внутри и снаружи хрупкой машины грохотало, гудело, дребезжало. Все мешало словам, их раздувало ветром, их разбрасывало по сторонам, их разбивало пропеллером на множество крошечных стеклянных брызг, будто мыльные пузыри, не успевающие блеснуть радугой разводов. Герой трех войн отчаянно повышал голос – до крика, до хрипоты, намереваясь сделать мертвую петлю своего рассказа, последовательно и плавно перейти к необходимости быть вместе, к чувствам, которые сильнее свободы, которые сильнее жизни. Он давно наметил как-нибудь коротко и точно, по-военному прямолинейно доложить даме о своей невозможной, неодолимой любви к ней.

Теперь он так разволновался, что не ощущал рук, не чувствовал пальцев, как если бы нечаянно растерял их. Рассуждая, с каждым словом приближаясь к судьбоносной петле признаний, будущий памятник недопустимо отвлекся, нечаянно вырулил самолет под самые облака, намного превысив дозволенную хрупкой и несовершенной модели высоту. Заговорившись, раскричавшись, он растерялся. Безрукий, взволнованный, не сумел справиться с управлением. Все никак не мог вспомнить совсем простое, из курса начинающих пилотов – как разблокировать аварийный рычаг. На следующий день, ближе к вечеру, искавшие их обнаружили место крушения среди приморских дюн. Пижма, тысячелистник, осока, облепиха. Аккуратные холмы желтого песка, по которым гулял ветер. И, будто очищенная второпях скорлупа, выгоревшие обломки самолета. Среди них – двое. Бездыханные, изломанные, умершие в одно мгновение. Окончившие полет вместе и навсегда, так уточняла для себя мадемуазель Аморелла, старательно делая ударение на каждом слове.

Успел ли герой трех войн объясниться в любви? Что сказала и о чем промолчала дама в ответ на его признания? Как прожили они последнюю, страшную минуту падения? В тот краткий миг, когда он и она уже понимали, что все кончено, – взялись они за руки напоследок? Зажмурились и сцепили пальцы в нерушимый замок? Об этом теперь можно было только догадываться. И бывшая столичная поэтесса мадемуазель Аморелла с нарастающим любопытством разведывала подробности этой истории у самых разных встречаемых ею на пути мужчин городка. Увы, среди них не отыскался скромный провинциальный холостяк, с которым можно было бы стариться в этих тихих местах. Зато со временем, разузнав подробности трагической гибели героя трех войн, шумная мадемуазель нечаянно впустила в грудную клетку один день чужой жизни. Она вдруг приняла близко к сердцу тот утренний полет, смертельную петлю признаний, нечаянное крушение самолета. Она была тронута, она лишилась покоя. Она отыскала болезненное удовольствие в том, чтобы снова и снова сочинять последнее признание героя трех войн. Обычно Аморелла размышляла над смертельной петлей за чашкой вечернего чая, все сильнее веря, что именно эти слова она и сама так ждала, жаждала и желала услышать. Но по печальной усмешке судьбы их никто никогда не произнес, не прокричал, не прошептал ей. Ведь по жестокой ошибке времени и пространства именно эти слова намеревался прокричать за несколько минут до гибели сорокалетний мужчина без лысины и без единого седого волоса, главный памятник городка, установленный на пятиконечной площади. Намеревался наконец исторгнуть из себя эти драгоценные слова для другой, вполне возможно, бесцветной и однообразной дамы, сумевшей проникнуть в его сердце.

Сочинив признание или все же прозрев до единого слова своим растроганным сердцем, мадемуазель Аморелла решила до конца своих дней оплакивать героя трех войн. Раздумывая о его последнем часе, она всегда становилась безутешной, наполнялась мглистой тяжестью горя, как будто и впрямь была единственной дамой, которой он так и не успел признаться в вечной и невыносимой любви.

С некоторых пор мадемуазель Аморелла каждое воскресенье ходила на свидание. Рано утром она неторопливо струилась по аллее приморских вилл в черном платье до пят, с сумочкой, украшенной черным страусовым пером, в бархатной шляпке с короткой кружевной вуалеткой. Торжественно брела сквозь ароматы корицы и тины, горького шоколада, копченостей и псины, пыли и гиацинтов, гнили и луж.

Шла мимо заброшенных домов, что пялились ей вослед глазницами выбитых окон. Смиренно и в то же время задумчиво проходила мимо пекарни. Чуть прибавив шагу, спускалась вниз по улочке, соседствующей с рыночной площадью. Не поворачивала головы в сторону оживленных, роящихся суетой торговых рядов. Не вздрагивала, когда колокольчики маленькой часовни, похожей на фургон бродячих артистов, озаряли окрестности пронзительным перезвоном, позолоченным воскресным гимном, в котором над городком звучали будильники, долгожданные телефонные звоночки, рождественские бубенчики, музыкальные шкатулки. Не засматриваясь по сторонам, не прислушиваясь, о чем говорят и помалкивают прохожие, Аморелла спешила к своему жениху, к холостому и неброскому мужчине, на котором она запнулась, от которого ее сердце рванулось во все стороны сразу. И ожило. И затрепетало окончательно и бесповоротно.

Смиренно опустив голову, спешила она через пустырь возле лютеранской церкви. Тенью скользила мимо салона зеркал, один-единственный раз посмотрев в сторону реки, чтобы ухватить ненасытными ноздрями сырой ветер, перемешанный с копотью и угольной дымкой. Шла мимо запертого по воскресеньям магазинчика шляп. Спешила по безлюдному переулку, в котором жил и хозяйничал мшистый выдох подвалов. Почти бежала на площадь. К нему. К нему.

Каждое воскресенье сквозняк трепал подол черного платья, перебирал чуть хрустящие кружева, ворошил чуть поблекшие волосы. Аморелла издали выплескивала в небо ладонь и с каким-то новым, незнакомым усердием махала своему жениху, тому, с кем она намеревалась встретить старость в этом тихом месте. И памятник герою трех войн ждал ее посреди пятиконечной площади, молчаливый, статный и бесстрашный, в серо-розовой каменной шинели, которая обтягивала его треугольную спину. А чайки плавали над шпилями и чердачными окнами, сновали над его и ее головами, распахнув в широком сером объятии острые крылья. А чайки скользили над почерневшими черепичными крышами городка, плача и крича о своей бескрайней свободе, которую не на что выменять и некому отдать, в какую из сторон света ни лети.

Когда капитан слышал о мадемуазель Аморелле, в сердце его распускалась маленькая смешливая роза. Сейчас он почувствовал то же самое. Но оживившаяся и повеселевшая Лида зачем-то призналась, что дважды посещала кружок, пока он лежал в больнице. Узнав об этом, капитан почувствовал изжогу. Возможно, это была ревность. Или недоумение. Или что-то другое, многослойное, несколько минут безжалостно испепелявшее ему нутро.

Как всегда, озаренная рассказами о кружке, Лида по неосторожности проболталась: все эти дни на карниз спальни прилетали три чайки. Сидели перед окном. Смотрели вглубь комнаты, будто ждали его возвращения с минуты на минуту. И это казалось хорошим предзнаменованием… Почему-то про чаек капитан слушал внимательно. Слушал и замирал, слушал и мерз, не решаясь задать вопрос: неужели все и вправду неважно с его здоровьем? И Лида осведомлена, знает прекрасно, но изо всех сил старается скрыть, хотя нисколечко не умеет притворяться. И никогда не умела. Совсем не актриса. В том числе и за эту непосредственность, за простоватую безыскусность он когда-то отличил ее от стайки жеманных подруг. Как-то сразу доверился ей, раскрылся, а потом уж и полюбил – неожиданно, безбрежно.

Между делом, как будто слегка извиняясь, Лида обмолвилась, что сын взялся за вторую работу. Теперь три раза в неделю сторожит спортивно-оздоровительный центр. «Дня не прошло, – тихо жаловалась она, – на руках пошли экземы от хлорки бассейна…» Ничего не сказав в ответ, капитан через силу влил в себя бледненький чай, который ему настоятельно советовал доктор. Едва подкрашенный и безвкусный, от какого любая проворная мысль впадает в спячку, зато сердце бьется спокойно и давление не скачет. Изученную до мелочей, изведанную годами радость возвращения домой заглушила незнакомая тревога: хотелось зажмуриться, ничего не слышать, ничего не подмечать, чтобы цепь мелких штришков и нечаянных догадок не привела к обоснованным подозрениям. Вроде того, что Лида напугана. Или даже так: она ждала худшего, она почти смирилась. Но обратный отсчет все-таки удалось приостановить, и теперь худшее отложилось на время. Неужели эта чертова глубоководная мина его внутренностей делает жилки Лиды дребезжащими, а ее увядающую кожу – почти прозрачной. Она так напряжена, будто держит на голове серебряный поднос, уставленный бокалами на тоненьких ножках. Стараясь изо всех сил сохранять равновесие, опасаясь пошевелиться, она медленно и плавно струится по коридору. Держит спину очень прямо. Избегает резких движений. Сдерживает слова. Но как будто слышен тоненький перезвон бокалов, похожий на далекий плач. И дом заранее начал копить следы отсутствия хозяина, сгущающиеся признаки его исчезновения. Иначе к чему бы Лиде так угодливо, почти виновато укутывать капитана в синий плед? Будто он – обездвиженный ревматизмом пенсионер. Или обессиленный юноша-туберкулезник. Иначе к чему, некрасиво зачесав волосы назад, она легонько опускается на край дивана и незнакомо, трепетно гладит тыльной стороной ладони его щетинистую щеку. А потом, с тем же шатким серебряным подносом на голове, сгорбленная и притихшая, сосредоточенно роется в секретере, разыскивает отложенные до его приезда газетки, а на самом деле, вполне возможно, пытается скрыть слезы и дрожь.

3

Оставшись в комнате один, он развернул газету посередине и заглянул сквозь строки в безбрежную неизвестность. Его обычно улыбчивое, заразительно-лучистое лицо мигом опало, натянутая ухмылка расплавилась, обезоружив растерянную обескровленную личину. Там, в больнице, капитан не сомневался: дома он мигом обретет ощущение берега, как всегда, станет устойчивым и квадратным, несокрушимо живучим, умеющим везде и всюду находить опоры. Но ничего подобного не произошло. Он растерянно моргал, заслонившись газетой. И сокрушенно признал, что теперь даже ожидает, настороженно и покорно готов улавливать новые доказательства в пользу «временной остановки пускового механизма» чертовой глубоководной мины. Весьма неопределенной. Для всех неожиданной. А значит, готов покориться безысходности, принять ее и ждать худшего.

Всю последующую неделю его на каждом шагу подстерегали намеки, едва различимые штришки, доказывающие обоснованность опасений. Он не ожидал, не был готов оказаться с этим упорным обстрелом один на один. Он догадался, что каждый новый выстрел-подтверждение его обреченности будет настигать неожиданно и жестоко, сбивая с ног, лишая опор, будто рождаясь в ответ на его слабость и смятение, на буйное беспокойство утопающего, на его смирение, на нежелание во что бы то ни стало выкрутиться и все же спастись из этого переплета.

На третий день после возвращения из больницы он затаился, стал подозрительным. Он наблюдал. Еще через два дня обычную добродушную говорливость как рукой сняло: капитан вслушивался в каждое слово Лиды, норовя угадать очередную атаку неутешительных доказательств. Скоро он без труда разведал: жена сменила тариф мобильного на дешевенький, предполагающий меньше бесплатных минут в месяц. На лице приехавшего навестить сына отчетливо читалась неловкость. Прямодушный Лев ни капельки не умел подыгрывать и притворяться – весь в свою мать. Пожалуй, в отличие от нее, сын плоховато справлялся с ситуацией, совсем не умел выносить растянутую во времени, нависающую над домом безнадежность. Чтобы как-то подбодрить парня, после ужина капитан украдкой вложил ему в ладонь свернутый гармошкой примиряющий стольник. Похлопал по плечу, поинтересовавшись, как на чемпионате сыграла итальянская сборная. «А португальцы? И ты не удосужился записать для меня финал, помнишь, как бывало, когда я ходил в море?» Но нет, Лев не записал для него финал чемпионата, было слишком много работы. На голове сына угадывался тот же невидимый поднос со стаканами, которые тихонько позвякивали при каждом неосторожном движении. Неловкость. Настороженность. Необходимость взвешивать каждое слово, прежде чем оно все-таки прозвучит.

После семейного ужина, чувствуя себя, как если бы отработал неделю в шторм, капитан неожиданно наткнулся на любопытное объявление в районной газетке за позапрошлую неделю. Вначале он не понял, примирительно усмехнулся. Потом сердце поперхнулось, отдалось в левом виске, бултыхнулось в шее. Он проверил каждую цифру, перечитав объявление трижды. Все совпадало: номер и цвет его старенького «Рено», мобильный сына. Капитан хотел позвать Лиду и как-нибудь мягко, примирительными намеками расспросить, с чего это они решили продавать его машину, не посоветовавшись, не спросив. Кое-как сдержавшись, он кинулся к секретеру, с нетерпением расшвырял стопку газет, уронил на пол телефонный справочник, немедленно намереваясь проверить, было ли объявление в последних номерах газеты, совпавших с его переводом из реанимации в палату вернувшихся с того света.

Вместе с ворохом растрепанных журналов по садоводству и оздоровительными листками на серой ворсистой бумаге из глубин секретера прямо ему в ладонь выкатился маленький ржавый ключ от служебного почтового ящика. Капитану редко кто писал в последние годы. «Наверняка, – подумалось ему, – теперь почтовый ящик в порту до отказа забит рекламой пиццы, предложениями кредитов, визитками адвокатских контор, буклетами бань и могильных памятников – на любые случаи жизни и ее возможных последствий». Капитан тут же выпустил из головы злополучное объявление о продаже машины и сжал ключ в кулаке. Вспомнилась странная затея с письмами, о которой так настойчиво рассказывал ему доктор Ривкин. Теперь было жаль, что он все прослушал там, в больнице, что не понял ни слова. «Надо будет на днях прогуляться в порт, проверить, может быть, они что-нибудь уже прислали», – снисходительно подумал капитан, и это впервые после возвращения слегка примирило его с настоящим, создало какую-то смутную цель его дней. И слегка отрешило от всего вокруг.

Еще одной новостью, которую он старательно пытался недопонимать, стало слишком частое упоминание нелюдимого и довольно неприятного соседа. Угрюмый бородач всегда напоминал капитану один из фонарных столбов, что смиренно горбятся на набережной, над темной осенней рекой. Многие годы сосед непримечательно жил наискосок на четной стороне улицы. Его добротный дом казался безликим, слитым с такими же основательными строениями, без искорки, без послания. Теперь этот дом зачем-то прорисовался, выскочил из ряда других – приглушенно-коричневый, с аккуратными бежевыми ставнями, с пустыми и молчащими окнами без статуэтки, без горшка фиалок, будто хозяин тщательно скрывал свои привычки, свои предпочтения.

У соседа в позапрошлом году умерла жена, и дочь с внучкой тут же переехали в столицу. С тех пор к нему никто не приезжал, не заходил в гости. Сам того не желая, капитан зачем-то узнавал от Лиды подробности жизни скованного долговязого человека, с которым за последние десять лет здоровался от силы трижды. Оказывается, этот Яков когда-то работал радиоинженером в оборонной организации. Теперь по вторникам и четвергам он вел в детском центре радиокружок. У него огромная коллекция радиоприемников, самых разных, со всего мира. Они занимают три стены радиостудии детского центра, такой маленький музей. Там есть ламповые и транзисторные радиоприемники. «Cпидола», «Родина», «Сельга», – Лида поизносила их названия с незнакомым капитану благоговением, будто имена священных птиц. «Представляешь, – оживляясь, щебетала она, – все его приемники до сих пор работают, на любом можно поймать какую хочешь музыку или новости». Она уже знала, что дед Якова тоже был радиомехаником. Самый первый радиоприемник коллекции дед смастерил сам, по схеме из журнала. Этот самодельный радиоприемник всегда начинал шипеть и подкашливать, улавливая приближение к городку урагана. С помощью его дед Якова раньше всех узнавал, что к городку подступается непогода. Он частенько предупреждал соседей, чтобы они закрыли ставни, захлопнули форточки, сняли белье и впустили на ночь в дом цепного пса. За это над стариком сначала подсмеивались, считали чудаком, но со временем к его советам стали прислушиваться, ведь самодельный приемник никогда не ошибался.

Утопающий в малопонятном, утратившем прежние опоры мирке, безжалостно атакуемый лихорадкой, капитан выслушивал Лидины рассказы о соседе. Неразговорчивый Яков два раза подвозил Лиду на автовокзал, чтобы она успела в больницу. Сосед вызвался не сам, она его упросила и заплатила, хотя он отказывался брать деньги. Когда капитан был в реанимации, Яков неожиданно зашел узнать, не надо ли помочь. Застав Лиду в смятении, долговязый Яков, похожий на проржавевший циркуль из старой готовальни, сидел в гостиной, читал газету, прилежно отсчитывал для Лиды двадцать капель успокоительного. Он ни о чем не спрашивал, не утешал, не пытался подбодрить. Просто сидел, поскрипывая креслом, переплетя длинные худые ноги жгутом. Никак не скрашивал дребезжащую тишину дома, нисколько не смягчал тягучую неизвестность. Никакой суеты, никаких слов. Он тенью таился в углу, пока Лида судорожно листала врачебный справочник, в десятый раз перечитывая одно и то же. И упрямо старалась надеяться на лучшее, которое неожиданно случилось, стало возможным: капитана вытащили из волокнистой темноты на свет, вытянули из обморока в полусонное, бесчувственное состояние младенца, а потом перевели из реанимации в палату воскресших. После трех тяжких вечеров, испепеливших нутро Лиды саднящей неопределенностью, неулыбчивый и молчаливый сосед стал для нее чем-то вроде талисмана, превратился в особого друга семьи, умеющего без слов и суеты создать противовес неизвестности.

«Его участие помогло справиться, понимаешь. В этом заключается, именно так действует человеческая доброта», – щебетала Лида за ужином, по-новому заботясь о прическе, слишком прилежно нарезая в тарелке капитана парную говядину. Он послушно кивал, изо всех сил стараясь недопонимать. Тем не менее по затылку ворчливым холодком сквозило: зарплата Лиды с трудом покроет расходы на свет, телефон и газ. А кто будет платить за дом? Кто будет ее кормить? Кто в одну из апрельских суббот повезет ее на рынок за саженцами для клумбы, за бархатцами и петуньями для цветочных ящиков? От догадок, предчувствий, прозрений, в которые не хотелось до конца вникать, черный якорь в груди капитана плавился в ядовитый кисель, вытравляющий все живое и радостное в огромном радиусе вокруг него. Будто учуяв эту горечь, на подоконнике увяла карликовая розочка, десять лет дарившая Лиде крошечные бледно-розовые цветы и остроконечные бутоны.

От зловредных воздействий своей печали капитан все же сломался, расклеился, слег с лихорадкой. Его бросало в жар, потом обдавало ледяным февральским ветром. В редкие минуты улучшений он бродил по дому бессильным и бесцветным призраком. Маялся без дела, выдвигал и тут же задвигал ящики письменного стола, не желая вникать в дичающие вещи, в документы и бумаги, превращаемые его безучастием в бессмысленный и отживший хлам.

В серванте пылились его сокровища – увесистые куски янтаря, выловленные сетью вместе с рыбой на самой середине моря. Они лежали на полках, приглушенно мерцая внутренним солнцем, загустелым медом, смолистым покоем. Раньше капитан частенько открывал дверцу серванта, любил иногда перебрать свои янтарные слитки, припоминая, когда и где их удалось вызволить из морской неизвестности. Иногда он бережно стирал с них пыль, стараясь проникнуть тряпочкой в каждую впадинку, в каждый разлом застывшей смолы. Иногда он закрывал глаза и сжимал в кулаке медовую легкость, чувствуя, как невесомая и лучистая слеза глубин постепенно нагревается от его ладони. Теперь дверцы серванта были заперты на ключ, туда совсем не хотелось заглядывать. Ничего не хотелось перебирать. Янтарь темнел, утрачивая прозрачность, обрастая тоненьким серым шифоном пыли и забвения.

Пару раз, когда температура спадала, капитан подходил к книжному шкафу, ворчливо вытаскивал из ряда крепко прижатых друг к дружке томов какой-нибудь случайный. Вертел книгу в руках, пролистывал, выхватывая отдельные выкрики, названия глав, сноски – и тут же прятал книгу с глаз долой, суетливо запихивал как придется, заламывая и сминая страницы. Даже карты всех стран и всех океанов стали ему безразличны. Даже атласы, над которыми он раньше любил забыться и терял счет часам, до бесконечности изучая зеленоватую бумажную поверхность морей, разлинованную меридианами, усеянную дразнящими скорлупками просыпанных самим богом островков. Даже они оказались слабее, не способны были придать хоть немного прежних сил, хоть крупицу воодушевления.

По вечерам, когда Лида на кухне неугомонно позвякивала крышками наперебой с музыкой радио, капитан шепотом разговаривал со своей миной. Как рыбак из книги «Старик и море», вынырнув из серого морока нарастающей слабости, он цитировал по памяти: «Мина, я с тобой не расстанусь, пока не умру… Да и ты со мной, верно, не расстанешься». Иногда злая мина представлялась ему хищной муреной, затаившейся до поры до времени под обугленными корягами кишок. Или стаей пираний, которые по ночам отщипывали тут и там от стенки его брюшины. А иногда он отчетливо чувствовал справа, под ребрами, маленькую молодую акулу, злую и голодную, готовую вот-вот наброситься на его печень и начать безжалостно отрывать от нее куски. «Как ты там, мина? Все таишься, все помалкиваешь? Скажи, чего ты задумала? Сколько твое затишье продлится – неделю, семнадцать дней или, может быть, месяц? Чего ты теперь поджидаешь – думаешь, я сдамся и струшу? Не молчи, мина! Но еще лучше – молчи и не отвечай».

И капитан снова тонул среди отстранившихся от него вещей. В такие минуты комната казалась чужой, почти незнакомой. Как будто вдруг обособилась, отдалилась и стала одной из множества каморок городка, в которой корчится от усталости и бессилия незнакомый, отживающий человек. Каждое утро, едва капитан открывал глаза, его приводили в отчаяние шторки, года два назад купленные женой на рождественской распродаже. Как она радовалась в тот день, как она оживленно строчила на машинке эти оборки, уже порядком обтрепавшиеся. Сколько маленьких бытовых надежд, самодельных радостей, нанизанных на ниточку его дней, теперь покрылись патиной, утратили фальшивую позолоту. Померкли. Казались почти омерзительными.

4

Рано утром в воскресенье Лида, как всегда, принялась шелестеть оркестром целлофановых пакетов. В ее назойливом оркестре участвовали пакеты-басы из толстого целлофана и полиэтиленовые сумки, пронзающие слух настырным шуршанием. А остальную музыку составлял разноголосый хор тоненьких пакетиков, посвистывающих и визгливых.

Все было как обычно: жена собиралась на воскресную службу. «Наметила после церкви зайти на рынок», – угадывал капитан, не зная, радоваться или скучать от предсказуемых событий, составлявших его жизнь в последние годы. Раскалившаяся за ночь подушка жгла затылок. В подтверждение его догадкам жена осторожно заглянула в спальню. Убедившись, что он не спит, приторным шепотком поинтересовалась: «Купить чего-нибудь?» Тогда капитан, сам того не ожидая, огласил дом выкриком сиплой раненой птицы: «Папирос!»

Укоризненно глянув из-под бровей, Лида удалилась. Не произнесла ни слова. Не покачала головой. Не хлопнула дверью. Оставила наедине с тягостной и многозначительной тишиной.

Подкравшись к окну, он выяснил, что старуха-соседка, хозяйка воющей по ночам псины, медленно прихрамывает к остановке под руку с Лидой. Они ковыляли понуро и смиренно, в выходных пальто и шляпках, перебрасываясь замечаниями, качая головами, заслоняясь сумками от разъяренного в предчувствии зимы ветра. Несмотря на испепеляющую немощь, капитан галантно дождался, когда дамы залезут в маршрутку, только тогда почувствовал себя один на один с насупленным домом, до отказа набитым безразличными вещами, которые научились делить свое существование без его присутствия и прекрасно без него обходились.

Вспомнилось, как под Новый год дочь хромой старухи зашла посплетничать, распространяя вокруг кряжистый дух перегара. Она так раскатисто кашляла, будто норовила во что бы то ни стало выхаркать сердце. Лида весь вечер отпаивала гостью липовым чаем, и они сбивчиво перешептывались на кухне.

В тот вечер, сам того не желая, капитан нечаянно подслушал, что у хромой старухи какие-то давние размолвки со сватьей. Что-то между ними однажды стряслось, – сейчас уж никто точно не помнит. Так или иначе, лет пять назад между двумя кроткими на вид старушками вспыхнуло молчаливое соперничество, негласное состязание – кто кого переживет, кто окажется крепче. В тот новогодний вечер дочь старухи громко жаловалась, что в последнее время мать все чаще заводит невыносимый спортивный разговор, мелочно и придирчиво оценивая свои скудные возможности и ревностно вычисляя силы соперницы. В такие минуты, упав в кресло, нетерпеливо оттолкнув ногой кота, хромая соседка со скорбным торжеством напоминала дочери, что всю жизнь проработала санитаркой в окраинной больнице городка. Часто брала ночные смены, таскала на своем горбу паралитиков, света белого не видела, «пахала как лошадь» без отпусков и выходных. Зато сватья, жена архитектора, всего два или три года служила страховым агентом. Потом стала домохозяйкой, «всю жизнь мужу тапочки подавала эта твоя пустышка свекровь» – при любом удобном случае гневно швыряла старуха в лицо дочери.

Каждый раз хромой старухе хитростью удавалось разведать, она была отлично осведомлена, кто чаще лежал в больницах, у кого сильнее шпарит давление, кто ведет по числу кризов и предынфарктных состояний. Приняв во внимание трехкомнатную квартиру соперницы, выходящую окнами на сосновый парк, старуха приходила к неутешительным выводам, скорбно предсказывая: «Так и знай, года не пройдет, свекровь Агата будет хоронить твою мать». От своего бессилия, от предчувствия скорого поражения старуха на полдня впадала в ворчливое уныние. Потом, неожиданно воспарив духом, оживлялась, намереваясь перебороть… все-таки пережить негласный закон природы и хитростью, обманом, подлогом пережить все-таки соперницу и победить. В ход шла артиллерия мазей, растительных масел, общеукрепляющих настоев. Из городской газетки вырезались оздоровительные рецепты любителей подручных лекарств, умеющих превращать в средство исцеления все что угодно, не исключая куриный помет, накипь и ржавчину. Как ни странно, нехитрые вырезки, упрямая оздоровительная суета, подкрепляемая завистью и страхом, придавали старушенции сил. В прошлом году ей исполнилось восемьдесят, но она по-прежнему, на все лады причитая, ковыляла без палки на рынок. И на воскресную службу в теплые и безветренные дни прихрамывала, подбадривая себя тем, что не намерена превращаться в лежачий куль и становиться для дочери обузой.

Вспомнив об этом соревновании, придающем здоровья обманным путем, капитан почувствовал волну, ударившую его в носоглотку. Захлебнувшись и утонув, он опал на диван, будто якорь, сброшенный на дно морское. Замер, вслушиваясь в шорохи проносящихся за окном машин. Ненадолго превратился в тихий стон зависти и тоски от сознания чьей-то чужой жизни, протекающей в этот момент где-то поблизости, во всей своей неистощимой, неуязвимой и неувядающей пока полноте.

Лихорадка и немощь набрасывались наперебой, почти без просветов. Лиде кое-как удалось упросить его, чтобы прогулка к морю была отложена еще на несколько дней. Потом об этом пришлось забыть вовсе. Под действием травяных чаев и настоек капитан целыми днями спал обморочным потусторонним сном. Он теперь часто видел во сне двор своего детства, он ждал, когда же мать выглянет в окно и позовет его обедать. Но она не выглядывала, наверное, заболталась по телефону, заслушалась радио или уснула. И он часами скитался по подворотням, ошивался возле незнакомых подъездов, из которых тянуло холодом и сыростью. Он наблюдал, как небо темнеет над антеннами жестяных крыш, чувствовал, что скоро разразится ливень. И все равно ждал, когда же мать позовет его есть самый вкусный в мире суп с клецками. Наваристый, горячий, пряный – после сентябрьской пронизывающей прохлады. Но она заслушалась радио, заболталась по телефону, задремала. И снова не звала его, не звала бесконечно, мучительно, до самого пробуждения.

По утрам он мерз под одеялом и под толстым овечьим пледом, дрожал, укрываясь с головой, совсем по-детски прижимая колени к груди. Разбуженный окончательно, он с усилием выныривал из тревожных черно-белых скитаний, не всегда понимая, где находится. Несколько раз при пробуждении был уверен, что новое утро застигло его врасплох на самой середине штормящего моря, в капитанской каюте «Медного». Из мешанины свалявшихся, обесцвеченных звуков, из топкой тишины затаившегося дома он решительно и непреклонно высвобождал, отвоевывал, воскрешал шум рассекающего волны траулера, яростный рев двигателя, осыпающие бока брызги, грохот, лязг, крики и перебранку на палубах. Он снова предчувствовал тысячекрылый безжалостный ветрище, колющий щеки миллионами затупленных игл, пропитанный льдом, горчинкой морской воды, бескрайним простором и перламутром снежинок, похожих на чешую крошечных рыб, затаившихся у самого дна в ожидании весны.

Когда он ходил в плавание и по разным причинам задерживался на самой середине моря, Лида убегала из лицея в обеденный перерыв. Нетерпеливо вырывалась из тихих улочек, обманом выпутывалась из всех своих тревог – к морю. Долго сосредоточенно брела по кромке волны, обняв себя руками за плечи, вглядываясь в тающие на мокром песке обрывки кружевной пены. Неохотно припоминала закономерность, обнаруженную много лет назад, задолго до замужества. Море всегда извлекало из глубин, вытаскивало из соленых мерцающих толщ и выбрасывало на берег к ее ногам именно то, что теперь закончилось, что прекратилось, что навсегда утратилось из ее жизни. Как будто законченное и отжившее, именно здесь, на берегу, проговаривало себя громко и вкрадчиво, слагалось в крыло мертвой чайки, в обрывок цепочки, в игрушечный вертолет из ярко-синей пластмассы. Камешки-знаки намеренно попадались на глаза, провозглашая наступление очередной невозможности. Серый осколок в форме корабля однажды явился и был разгадан как завершение походов в море ее отца, как неумолимый предвестник схождения старого моряка на берег. Лида отлично помнила темно-красный камешек в форме сердца, замеченный среди заплаканной гальки и увлажненного прибоем песка через два года после рождения сына. Она выхватила его из-под волны и сжала в кулачке, до боли вонзившись пальцами в ладонь. Прошло немало дней, прежде чем Лида все же приняла это известие, что все ее любови теперь свершились, что все ее нежности растрачены и завершены. Что отныне настает пустоватый покой устоявшегося и безразличного мира, охладившегося и усмиренного сердца.

Однажды Лида брела по берегу мутным сбивчивым призраком и заметила на мокром песке, у самой кромки волны, серый камешек в форме маленького сжавшегося человечка, с вкраплениями кровинок сердолика, который подтвердил окончательно, бессловесно, что врачи не ошиблись, что она действительно больше не сможет иметь детей. Ей часто вспоминался серо-фиолетовый чертов палец, похожий на патрон, извлеченный морем в тот день, когда она всех простила и все приняла, утратив ярость и ненависть, сдавшись череде мирных мгновений, нанизываемых на ниточку недель и лет. Без войны, без ненависти, без страсти. Лида каждый раз до мелочей припоминала эту беспощадно-верную, давно подмеченную закономерность, которая многие годы поражала ее, погружая в благоговейную горьковатую немоту. Иногда, прогуливаясь вдоль берега, она панически вглядывалась под ноги, выискивая среди камешков, высматривая в клубках водорослей новый знак наступления невозможности. Вглядывалась, боясь его обнаружить. И все равно искала так пристально, что глаза начинали слезиться от ветра.

Однажды ей встретились две женщины в алых спортивных куртках. Они шли по берегу на приличном расстоянии одна от другой. Они царственно шествовали Лиде навстречу с палками для спортивной ходьбы, посвистывая болоньей. Одиноко очерченные на фоне яркого ледяного неба, независимые, спокойные, ничем не встревоженные, женщины гордо маршировали у кромки волны, неся вдоль моря обветренные лики надежды на долгожданную встречу. Алые, как сигнальные флаги, одинокие, как призывные лепестки любви. Проходя мимо каждой, Лида посильнее запахивала продуваемый ветром плащик, уколом гордо ощущая свою неразменную принадлежность и свершившуюся судьбу.

Но бывали дни, когда наедине с морем и ветром Лида становилась легкой, начинала верить, что эти стальные волны конца октября не способны причинить вред ее капитану. Искала в россыпи песчинок медовые слезинки янтаря, нагибалась за ракушкой, прятала ее в кулачке, потом бросала подальше, на съедение волнам. Замечала, как возле Сварливой скалы ночной рыбак камбалы раскладывает снасти. Пела морю свою любимую песню о сестре, которая ждет на берегу брата-рыбака. Как и сестра рыбака из песни, во весь голос разговаривала с Матерью Ветра и Матерью Ночи, умоляя отпустить назад ее капитана. Торопливо брела в сторону мола и маяка, с каждым шагом старательно собирая и склеивая себя, будто разбитую чашку: по черепкам, по кусочкам, по крупинкам. Кружевная оторочка пены шипела и таяла в упругом песке под ее каблуками. Чайки скользили над колышущейся суровой гладью, сновали над пустынным пляжем. Однажды море выбросило к ее ногам три мокрые, осыпанные песком розы. И Лида целый день чувствовала себя безгранично любимой этим вот берегом, свинцовым безмолвием и россыпью сияющих на волнах светлячков.

Возможно, своими песнями, отчаянно снующим по горизонту взором, смятой в кулачке косынкой, мокрыми от осенней мороси волосами Лиде каждый раз удавалось разжалобить даже саму госпожу Алевтину, вымолить у взбалмошного урагана небольшую отсрочку. И тогда, уже распалившаяся и яростная перед очередным буйством в бухте, заслушавшись песней о сестре рыбака, госпожа ураган наливалась сонливой ленью, опускалась на дно морское. Дремала и нежилась в мягком бархатистом иле, в топком сияющем песке до тех пор, пока «Медный» не причаливал к берегу, выпустив на сушу капитана, всех его рыбаков и матросов целыми и невредимыми.

В долгие зимние воскресенья затянувшихся плаваний капитана, когда замерзшие улицы и сжавшиеся дома косо штриховал сизый снегопад, сдержанная и притихшая Лида, оказавшись в центре городка, как никогда внимательно прислушивалась к перешептыванию оконных безделушек. Ко всему присматривалась, все подмечала. Двух фарфоровых спаниелей в освещенном оконце аптеки. Пишущую машинку и отцветающую герань в широком окне трехэтажного каменного лицея, где она преподавала ботанику. Трагично-желтую занавеску в чердачном оконце бывшей прачечной. Замечала сквозь шторы выцветший за лето букетик искусственных маргариток. Пыльный сифон для газированной воды. Военный бинокль. Оставленную на столике у окна книгу сказок братьев Гримм. Синий китайский термос с бабочкой на поблекшей эмали.

В эти мутные январские дни маленькие сокровища подоконников, воссияв перед глазами, болезненно вторгались в ее шаткий растерянный мир, производя свой истязающий или обнадеживающий ритуал. Они вспыхивали, высвобождая из глубин затаенные тревоги. Или без причины изливали в самый центр груди искристый и обезболивающий мед убежденности, что беды не будет, что капитан скоро вернется домой.

Глава третья

1

Вполне возможно, для таких же растрепанных, расколотых на сотни тревог и опасений рыбацких сестер и жен, ждущих из моря своих мужчин, в последние два века в городке и возникли три церкви Святого Николая. Каждая оберегала под крылом свои улочки и переулки, помогая женщинам ждать.

За сосновым сквером, за шиномонтажными мастерскими, возле отремонтированного и торжественно открытого три весны назад разводного моста приютилась единственная в городке православная церковь. Со сверкающей колокольней, обернутой в синюю новогоднюю фольгу. С четырьмя крошечными куполами, похожими на облитые глазурью луковицы тюльпанов с фермерского рынка.

Три года назад, весной, когда в начале марта снег превратился в обрывки старого целлофана, иконы в церкви неожиданно начали плакать. Конечно, и тут нашлись некоторые, кто был склонен объяснять все, что угодно, осмысленными поводами и естественными причинами. В их числе оказались одноногий моряк, учительница алгебры из лицея, где преподавала Лида, а также усатый начальник автовокзала. Слезы икон они тут же связывали со слишком снежными зимами последних лет, истолковывали их сыростью плохо отапливаемого помещения, непозволительной близостью старинного здания к реке, трещиной в западной стене и драчливым морским ветром, который долетал даже сюда сквозь скверы и проулки.

Прихожане и любопытные, хоть раз заглянувшие в церковь, впоследствии утверждали: видели собственными глазами сверкающие в дрожащем свете свечей необъяснимые слезинки Богородицы «Умягчение злых сердец». И у «Казанской», кажется, тоже были трепещущие необъяснимые слезинки, заставившие замереть даже скептически настроенную учительницу алгебры, не говоря уж о богобоязненных тетушках и суеверных старушках городка.

Многие в те дни наведывались убедиться, что такое и впрямь бывает. Тихонько входили в церковь, пугливо искали глазами в клубящемся синеватом сумраке, пронизанном тихим потрескиванием свечей. Продавщица иконок, укутанная в синюю шерсть, указывала тонкой белой рукой: «Там». Хорошенько рассмотрев каждую слезинку, старушки, похожие на сморщенные зимние яблочки, кое-как удержавшиеся на ветках, молчаливо качали головами. Мужчины хмыкали для отвода глаз, потом хмурились и, будто чуть запнувшись, утихали изнутри. Кое-кто прикрывал рот ладонью, пресекая необдуманный суетный вздох. Мамаша подносила к иконе непоседливого мальчугана, тыкала пальцем в мутное стекло. Шептала: «Видишь, плачет!» Хромая соседка капитана тоже приходила убедиться собственными глазами. Но ничего потом не рассказывала, многозначительно и благоговейно помалкивая обо всем, что увидела и поняла. Не одна она, многие в городке чего-то ждали со дня на день. Особенно по вечерам, когда в окна бился черный сварливый ветер, пахнущий угольной пылью речного порта и гнилыми водорослями, выброшенными волнами на берег.

Потом среди ночи проснулся ржавый штормовой колокол, годами молчавший на набережной, рядом с которым фотографировались туристы и пассажиры парома, причалившего на кратковременную стоянку. В ту ночь штормовой колокол трезвонил до самого утра. Его тонкий сиплый голосок, вначале казавшийся далеким велосипедным звоночком, будил от сонной оторопи ночных сторожей и цепных псов, трезвил задержавшихся за полночь в портовом баре гуляк, тревожил неспящих, что украдкой выбрались на свои кухни и курили в форточки, вслушиваясь в порывы ветра, в его свист, причитания и шепот.

К утру повсюду разлетелась весть: на выходе из бухты субботний пассажирский паром столкнулся с норвежским сухогрузом. По всей видимости, помехи управления. Или топкий туман, с недавних пор облюбовавший окрестности городка. Оба судна затонули почти мгновенно. А подробностей и точных причин никто выяснить не сумел. Может быть, виновато прибрежное течение. Сбой приборов. Подводные скалы, которые встречаются кое-где у берега. Или шальная одиночка-волна, неожиданно поднявшись во весь свой исполинский рост, подтолкнула корабли друг к другу.

Вполне возможно, захлебываясь в ледяной воде, навсегда теряясь в воронке уходящего на дно парома, вахтенный помощник, не сумевший избежать беды, отчаянно думал о том, что на самом деле есть только один подлинный, до мелочей проясняющий судьбу гороскоп, – тот, что составляется по дате смерти. Множество вопросов всхлипывало и стонало напоследок в голове вахтенного помощника, отвлекая его сознание от скорой гибели. Кто ты по дате смерти: Козерог, Дева или Стрелец? Случился ли хоть однажды рядом с тобой по-настоящему родной человек? Выпал ли тебе хоть день, пусть даже и собранный по горсткам минут всей жизни, когда удалось отведать подлинного счастья, когда удалось испытать легкость и скольжение чайки с распахнутыми крыльями над городом? Скованный холодом воды, больше не чувствуя ни рук, ни ног, из себя знакомого превращаясь в беспомощный хрип, вахтенный помощник, так и не признавший вину в утоплении парома и гибели людей, с грустью пришел к убеждению, что на самые важные вопросы жизни способен ответить только гороскоп, составленный по дате смерти, знать которую никому не дано, но которая все проясняет, все нити сводит на нет и все отзвуки земные превращает в тишь продрогшего дна морского.

По сигналу о бедствии на спасение людей были брошены все исправные траулеры и причалившие в окрестностях бухты катера. Ближе к вечеру одноногий моряк громко причитал на набережной, хромая и поскрипывая протезом среди криков и шепота взволнованных и любопытных людей. Будто убеждая того, кто скрывается в сером пасмурном небе, пытаясь смягчить наказание вахтенному помощнику, одноногий моряк выкрикивал громче и громче. О том, что в море отсутствует сила трения, там все движется неукротимо и безудержно, все бултыхается и подпрыгивает среди ветра и волн. Размахивая рукой, одноногий моряк сварливо доказывал, что любой корабль летит по морю, как по маслу: без зазубрин и без препятствий. Если уж вышло, что случайности сумели сложиться и злосчастные просчеты выстроились в ряд, почти невозможно дать задний ход, развернуть корабль, когда он настырно, на полном ходу несется в бок другому. Бывали случаи, когда крушения удавалось избежать, вмешавшись в последний момент. Такое происходит крайне редко. К тому же многое в море, как и на суше, свершается по судьбе, вмешиваться в таких случаях бессмысленно, пытаться изменить – невозможно, ведь все кораблекрушения предначертаны, неминуемы и происходят независимо от нас. Одноногий моряк еще долго что-то выкрикивал, но никто его не слушал. Все толкались и переговаривались, наблюдая приближение к берегу по свинцовой насупленной глади двух спасательных катеров. Небо над городком и над бухтой тягостно клубилось. И ледяной сварливый ветер уносил тревожные выкрики одноногого моряка и вздохи собравшихся на набережной на самую середину моря.

Весь конец той черной весны в городок приезжали бригады водолазов. Ближе к лету наведывались следственные комиссии из столицы, репортеры, родственники погибших, съемочные группы. За это время сверкающие слезинки Богородицы высохли, плач икон прекратился. Но те, кто связывал их появление с трещиной в стене церкви, с близостью старинного здания к реке и обилием снега последних зим, все равно усмотрели в случившемся лишь трагическое совпадение, необъяснимую и горестную поэзию, рифмы которой складываются на наших глазах, законы и правила которой никому прояснить не под силу. А хромая старуха-соседка убежденно шептала капитану, что лучше и не надо ничего прояснять и ничего понимать в таких вот трагических совпадениях.

Возле приморских вилл, столетних особняков и парка, гигантские сосны которого расчесывают распластанные над городком облака, в годы молодости капитана с каждым днем все сильнее пятился от дороги к пустырю заколоченный костел. Когда молиться запретили, а бога изгнали из страны, опустевшее здание приспособили под склад керамики. С тех пор в сумрачной зале с ветвистым эхом несколько лавок и мастерских городка хранили садовую плитку, изразцы для печей, цветочные горшки и недолговечные глиняные сервизы с кофейными чашечками на два глотка.

На некоторое время в холле костела приютился цветочный магазин. В полумраке пятиконечной прихожей кадки с цветами беспорядком шахматных фигур громоздились на сером мраморе пола. Среди обычных плит под днищами кадок таились отполированные подошвами могильные камни со стершимися цифрами дат и готическими буквами имен. Возможно, мертвые принимали магазинные цветы за особые знаки внимания и памяти. Поговаривали, что именно поэтому цветы из костела так долго оставались свежими, спокойно могли простоять в вазе неделю и две – особенно белые лилии.

Весной здесь продавали растрепанные ветки мимозы и тусклые тюльпаны – для кратковременной апрельской влюбленности. Осенью бойко торговали георгинами и гладиолусами для школьных и поминальных букетов. Ближе к зиме отлично шли рождественские венки для украшения входных дверей. Капитан однажды приходил в костел за цветами для Лиды. Долго выбирал, купил семь чайных роз, замер с букетом в руке посреди полутемной прихожей. Сквозь разноцветные стекла витража в сумрак проникали синие, алые и изумрудные лучи, рассыпавшиеся на войлочные цветные пряди. Капитан подумал, что витраж похож на детский калейдоскоп из крошечных пестрых осколков, которые случайно выстраиваются в соцветия и узоры, создавая иллюзию порядка, обнадеживая и окрыляя. Но потом он все равно запрокинул голову к сводчатому потолку и на несколько секунд совсем забылся в благоговейном головокружении.

Хоровод цветов оборвался нежданно – в магазине вспыхнул пожар. Следствие объяснило возгорание неисправностью проводки. Здание сочли непригодным, к дверям крест-накрест приколотили несколько серых досок от ящиков с фруктами, окна забили фанерными щитами. С тех пор костел без дела ошивался возле пустыря, населенный шумной семьей ежей и плаксивым привидением Зоей, безутешной барышней ста двадцати с лишним лет.

В небольшой полутемной нише костела до сих пор сохранилась медная табличка с надписью: «24 марта 1908 года». В тот день с самого утра море было задумчивым, ничего особенного не замышляло, только поеживалось, пристально и любовно вглядываясь в небо. Моросил мелкий дождь, на который никто не обращал внимания, потому что сизая морось той весной постоянно осыпалась на стекла, плечи и шляпки.

Судя по сохранившимся фотографиям и пожелтевшим открыткам, облик городка в те времена мало отличался от нынешнего. Тот же черепичный профиль крыш, слегка потемневших за век, будто лицо старика, с годами ставшее бурым. В переулках добродушно жались друг к другу сгорбленные деревянные домики с распахнутыми ставнями, сквозь мутные стекла угадывалась кружевная штора, фарфоровая статуэтка пуделя, стопка увесистых томов. Пропахшие сыростью рыбацкие бараки таились в предвкушении летнего оживления, предрождественской суеты. Городок и тогда был притихшим в ожидании решающего, рокового, которое произойдет совсем скоро, со дня на день. Время и тогда текло здесь иначе, чем во всем остальном мире. Некоторые молчаливые незнакомцы и в те времена возвращались в городок, чтобы остановиться по пути к морю возле какой-нибудь заколоченной до лета виллы. Отдышаться, наконец сверить часы и решить, надо ли замедлить или ускорить свои дни и свои дела. Некоторые задумчивые люди уже тогда наведывались в городок из далеких столиц, каждые два или три года возвращались сюда, чтобы вдохнуть раннее утро с ароматами кофе, корицы, угля, шторма, подгнивших водорослей, мокрого песка, чтобы надышаться сумерками с запахами ветоши, темного тлена, продрогших дворовых псов, заколоченных пакгаузов и заброшенных особняков с выбитыми стеклами. Многие приезжали в городок снова и снова, чтобы запрокинуть голову на крики и стоны скользящих над крышами чаек, совпасть дыханием и пульсом с птицей, когда она зависает в воздушных потоках, широко распахнув крылья. Говорят, всякий, кому такое хоть раз удавалось, вновь обретал спокойствие, возвращался в себя после долгих скитаний и окончательно исцелялся от прошлого.

В городке и тогда бессовестно хозяйничала свора шальных и задиристых ветров. К осени они становились грубыми, хватали под локти стариков, гнали гуляющих вдоль реки, пинали школьников в спины, а иных замечтавшихся прохожих прохватывали насквозь, почти вышибая дух. Зимой обозленные, растопырившие чешую ветра срывали шапки и капоры, кусали за уши, осыпали пригоршнями рассыпчатого колючего снега, холодили до слез.

Невысокие особнячки центральных улиц провожали проезжающие мимо повозки мутными взорами занавешенных окон. Площадь ратуши изредка пересекала неторопливая старушка с корзиной, стайка болтающих без умолку школьниц, худощавый паренек с громоздким футляром тромбона. Продрогший учитель гимназии бежал мимо церкви и ратуши, придерживая шляпу, на ходу торопливо отворачиваясь от назойливых объятий ветра. Рыночная площадь и тогда шумела в окружении запертых до лета харчевен и заколоченных деревянных лачуг, окутанная запахом копченой скумбрии, малосольных огурцов, кровяной колбасы. По субботам на ее торжествующие ароматы, на музыку и гогот большого рынка стекались оживленные жители окрестных домов и окраинных улочек. Так же, как и сейчас. С неторопливыми изменениями, которые растворялись в обосновавшейся здесь приморской вечности.

Когда лихорадка отпускала, капитан думал о Зое. Предполагая, что знает далеко не все в ее истории, сопоставлял факты, пытался проследить штрихи случайностей, сложившихся в росчерк судьбы – это помогало отвлечься от нависшей над ним неизвестности. Он знал, что в 1908 году на дальнем северном берегу моря невесомая белотелая Зоя со светло-русыми локонами наконец стала невестой. Она была упрямой и все-таки дождалась своего заветного дня. Она безошибочно почувствовала, что ее час настал. И не растерялась. А напротив – стала молчаливой и плавной, как тонкая линия черной туши. Она отводила глаза, по-балетному тянула мысок и весь свой заветный час казалась со стороны и была на самом деле хрупкой, ломкой, совсем беззащитной. А еще – безбрежно одинокой. Зоя сумела не спугнуть свое счастье, смогла приглянуться и растревожить, поэтому очень скоро она стала единственной. Обожание приезжего коммивояжера с глазами цвета пасмурного октябрьского неба окутало рассеянную и пугливую Зою неуловимым сиреневым сиянием. Безбрежное обожание случайного человека сделало ее притягательной и неотразимой. С тех пор Зоя светилась. Зоя невесомым лепестком вишни кружилась в вальсе. Зоя пела от долгожданной сбывшейся любви. От нее теперь немного пахло анисом. Даже гнусавая тетка, удочерившая трехлетнюю сироту и с тех пор вечно требовавшая экономить хлеб, свечи и нитки, оказалась не в силах вмешаться и все испортить. Крупные серые чайки сидели рядком на коньке крыши тесного теткиного дома, потом переносились вслед за Зоей и сидели рядком на коньке крыши шляпной мастерской, будто намекая, что сейчас над этой меланхоличной девушкой время не властно, ведь сегодня с ней свершается любовная вечность. Кратковременная, зыбкая, небезопасная для будущего, но такая желанная всеми и всюду.

Терпеливо дожидаясь письма, Зоя, как всегда, старательно шила шляпки, украшала их тесьмой и бусинами, тихонько напевая себе под нос: «Я назову твоим именем ураган». Получив послание от жениха, трижды подтверждавшее серьезность его намерений, Зоя целый день была задумчивой, а потом еще три дня скорбно молчала. Она умышленно нагоняла на себя грусть, хмурилась и несколько раз даже всплакнула, чтобы немного уравновесить свои радости и печали.

Ровно через неделю, замерев возле подоконника в своей тесной полутемной комнатке, Зоя сосредоточенно наблюдала горбатую улочку и ковылявшего по ней слепого бродягу, заметила двух бежевых кошек возле колодца, расслышала тарахтящую по брусчатке телегу и вразвалочку бредущих вдали гусей. Именно тогда она решилась, сделала окончательный выбор, поджала губы и принялась прилежно расчесывать волосы. В тот же день она уволилась из шляпной мастерской, в которой жил ручной голубоглазый волк, пугавший клиенток неожиданным появлением в маленьком полутемном салоне. Зоя присела перед ним на корточки. Заглянула в печальные небесные глаза. И волк, почувствовав скорую разлуку, неторопливо и величественно лизнул ее в щеку. В тот день Зоя обнялась с тремя швеями, прижалась щекой к мягкой, чуть увядающей щечке говорливой и, в общем-то, добродушной хозяйки. В тот день Зоя трижды глуповато и растерянно улыбнулась, как несчастная служанка и сирота, хотя не раз обещала себе навсегда забыть эту беспомощную улыбку. Потом она все-таки расплакалась. Потом она с трудом отстранилась из объятий. Вырвалась из сумрачного шляпного салона, который мечтала поскорее забыть, который клялась себе никогда не забывать, выбежала под клубящееся тучами небо и нетерпеливо кинулась навстречу свадьбе, медовому месяцу и семейному счастью.

Два дня спустя Зоя уже тряслась в повозке торговца корзинами – в ближайший портовый городок. Там она купила билет на пароход «Фрейя», чтобы пересечь море в одноместной каюте второго класса. Она истратила на билет все свои сбережения из бабушкиной шкатулки, инкрустированной яшмой и посеревшими жемчужинами. Она отдала все, что удалось хитростью и обманом утаить от тетки за пять лет работы в шляпной мастерской, за пять кропотливых лет, исколовших ей пальцы тоненькими иголочками, ржавыми булавками и погнувшимся шилом. Зоя отчаянно выгребла из шкатулки все до одной серебряные монеты, высыпала на ладонь медяки и очертя голову обменяла на три тревожные ночи в море, на его темную колышущуюся неизвестность.

На обратном пути внимание Зои было поглощено рекламным буклетом, который прилагался к билету. Там говорилось, что новый комфортабельный пароход «Фрейя» имеет три палубы. Помещения лайнера рассчитаны на сорок пассажиров первого класса, восемьдесят пассажиров второго и двести пассажиров третьего класса. Все каюты и палубы освещаются электричеством. Пассажирское судно имеет четыре трубы, три мачты, оснащено радиотелеграфом системы Де-Фарест и движется за счет пяти паровых машин. Буклет утверждал, что двухвинтовой океанический пароход назван в честь скандинавской богини Фрейи. Зое показалось хорошим предзнаменованием, что древняя богиня любви имеет оперение сокола, плачет золотыми слезами, покровительствует в любовных делах и иногда помогает при сборе урожая. В какой-то миг Зоя совсем утратила сомнения и принялась обдумывать, что возьмет с собой в путешествие, а что умышленно забудет здесь, в прошлом.

Поначалу ей казалось, что плавание на ту сторону моря – отличная возможность оставить за спиной все свое слезное, стыдное, тесное. Она полагала, что плавание на ту сторону моря обязательно нужно совершить налегке, оставив в темном и холодном теткином доме, позабыв в старом бабушкином сундуке грустные шерстяные платья, медлительные тяжелые башмаки, скучающие безнадежные шляпки. Но потом Зоя все-таки уступила прошлому, она не удержалась, расчувствовалась и уложила с собой, чтобы увезти на ту сторону моря, невесомые юбки, кружевные сорочки, брошки и серьги – в память о бабушке, в память о комнатке под крышей, где жила с самого детства, в память о городе на мутной реке, по которой сновали неторопливые лодки и шумные суетливые пароходики. После придирчивых, полных пререканий с прошлым сборов Зоины пожитки наконец уместились в бордовый саквояж из телячьей кожи, который обещал прослужить еще многие годы в путешествиях по миру. Вполне возможно, при аккуратном обращении, этот саквояж в будущем мог бы оказаться полезным и одной из дочерей или внучек Зои. А еще она везла с собой на дальнюю сторону моря лимонное дерево – безбрежную надежду на удачу в деньгах и во всех начинаниях. Зоя ожидала, что ее дерево будет жить на просторной террасе с видом на гавань яхт или обоснуется в углу прохладной мансарды, где всегда светло, где солнце играет в витражных стеклах и рассыпает монетки бликов по белой кружевной скатерти чайного столика. Зоя была уверена: через год-другой ее дерево вырастет почти в два раза, станет ветвистым, зацветет. А потом принесет плоды, которые можно будет добавлять в чай и в яблочный джем, чтобы угощать новых подруг, заботливых родственниц и болтливых улыбчивых соседок.

В первый день плавания Зоя не выходила из каюты, кропотливо соображая, где лучше подлатать, где уместнее приврать и приукрасить свое недавнее прошлое, чтобы оно оказалось невесомой шелковой сорочкой невесты с крошечными и частыми перламутровыми пуговками от ворота до пупка.

Много лет спустя безутешная Зоя привидением металась в потемках наглухо забитого и заброшенного костела, вздыхая, постанывая, завывая от горя, снова и снова перетряхивая подробности своего черного 24 марта 1908 года. Ее штормящая душа при желании могла бы воспроизвести любые происшествия того утра, всю картину жизни парохода «Фрейя»: скрипы мачт, смех и шепот в любой каюте, прогулки пассажиров по верхней палубе, безупречный и безжалостный флирт одной замужней дамы с юнгой, пререкание матросов, чахоточный кашель судового врача, щербатый смех голых по пояс кочегаров, обливавшихся холодной водой из шланга, когда от жара темнело в глазах. Но бесприютная Зоя все равно выбирала из толщи случившегося, выплетала из богатой симфонии скрипов и слов одну скудную ноту. Она снова и снова переживала горестное открытие, вмиг закутавшее ей голову пыльной парчой разочарования, – на лимонном дереве завелась тля. В то утро, на самой середине моря, Зоя неожиданно заметила эти омерзительные липкие катышки в том самом месте, откуда должна была разрастаться новая ветвь, в почке будущих лепестков. Она сощурилась, нацепила на нос маленькое пенсне, вмиг сделавшее ее на пару десятков лет старше. Она принялась торопливо обследовать дерево и действительно обнаружила липкие катышки личинок тли на верхушке. Это неожиданное и неприятное открытие обожгло ее, заразило непримиримой тоской, которая стала безжалостно трепать внутренности, вынуждая нестись наутек, без оглядки, одновременно во все стороны света: на север, юг, восток, запад. И от которой нигде не существовало спасительных укрытий.

Почувствовав бескрайнюю безысходность, Зоя опустила горшок с деревом на пол, уронила руки, замерла посреди каюты, вглядываясь сквозь исполосованный штрихами дождя иллюминатор в свинцовую, всклокоченную даль моря. Она на миг выпала, исчезла из узкой душной каюты. Она на миг ускользнула, обманув все печали, досадные томления и предчувствия. Она почувствовала в этот единственный миг своей жизни истинную и бесплотную вечность, будто надгрызла карамельку и ощутила на языке холодящий мятный ликер начинки. Холодноватая невесомая вечность, происходящая повсюду вокруг, таила бездны света, холод морской, неспешное порхание крупной рыбы в темных переливчатых глубинах, парение чайки в воздушных потоках. Тишь и убежденность вселенского равновесия. Зоя засмотрелась и растворилась. Она стала всем этим на одно-единственное мгновение.

А потом, неожиданно и свирепо, все вокруг дернулось, рванулось, потеряло свои места. Потом все покатилось, посыпалось, заскулило, завизжало. И вот уже нестерпимо саднило в затылке, до головокружения, до тошноты. А потом все разбилось вдребезги, хлынуло осколками зеркал, осыпалось вихрем пуха, снопом ледяных брызг и сдавило, и стиснуло, предупреждая, что не видать невесомой белотелой Зое своего жениха, никогда-никогда не ворошить нежными прозрачными пальчиками рожь его непослушных рыжеватых вихров.

Очевидцы утверждали, что в тот день огромная свирепая волна ни с того ни с сего родилась среди безветрия и спокойствия и встала во весь свой исполинский рост в воротах бухты. Злодейка-волна алчно ухватила в пенную необузданную ручищу причаливающий пароход, названный в честь древней и воинственной скандинавской богини любви. А потом вторая такая же волна крутанула четырехтрубный корабль, со всей силы подтолкнув его на подводные скалы. Через мгновение потерявший управление комфортабельный лайнер, пробитый в четырех местах, с Зоей на борту, с ее лимонным деревом, с бордовым саквояжем, с тщательно отобранным и уложенным для путешествия прошлым, завалился набок. Потом накренился еще сильнее. И вскоре затонул, утянув вместе с собой на дно пассажиров комфортабельных кают первого класса и усталых людей из тесных многолюдных закутков третьего, безгранично очарованного замужней дамой юнгу, кашляющего судового врача, изможденных за три ночи кочегаров и всю остальную команду. Затонул, названный в честь древней скандинавской богини любви, на глазах у встречающих и ждущих, среди колючих ледяных брызг, потоков косого ливня и сердитых волн, неожиданно завладевших морем.

С тех пор в полутемной тоскливой нише костела, под медной табличкой с едва различимой датой, даже в самые безбожные и мутные времена таились живые цветы и потрескивала свеча, примирительно и печально вытанцовывая огоньком на сквозняке.

Из всех пострадавших при крушении парохода одна только Зоя не смогла принять выпавшее на ее долю. От обиды и горечи ее душа затосковала. Упрямо ухватившись за этот мир, Зоя была намерена постичь тайные, явные и мистические причины случившегося. Из-за этого она так и не обрела вечный покой, не достигла блаженного и освобождающего небытия. Зоя хныкала, упрямо отказываясь верить, что все случившееся с ней – непоправимо и безвозвратно. Она снова и снова пыталась расследовать ошибку, распутать случайности и незначительные причины, сцепившиеся меж собой в невидимую нить судьбы.

Дни и ночи напролет безутешная Зоя скиталась в забитом костеле, откуда по идеологическим соображениям властей большой страны изгнали бога. Привидением бродила она по невидимой тропке среди мусора и пробивающихся кое-где кустов полыни, не умея принять невыносимую, навсегда неизменную невозможность собственной жизни, любви и счастья. Как и многие другие не умеют смириться с уродливым и неожиданным креном судьбы, который они и ждать не могли, и помыслить боялись. Как и многие живые, там, в городке, в часы вздохов и всхлипов Зои продолжали из всех возможных чувств воссоздавать в себе безнадежное и упрямое ожидание: почтового корабля, стука камешка в стекло веранды, выкрика с улицы, сероглазого взгляда, зова сквозь ночь. Продолжали отчаянно и безнадежно отправлять эти маленькие коробочки, перевязанные алой лентой, по одному и тому же адресу, на каждое Рождество. Или мыть полы, драить их до полуночи в упрямой надежде на гостя, который не явится ни сегодня, ни завтра, ни через год. Никогда. Никогда.

Шло время, большая страна распалась, власть сменилась, молиться снова разрешили. Было получено долгожданное предписание столичных чиновников, которое несколько недель путешествовало по лабиринту кабинетов и канцелярий городка. Потом наконец с окон костела отбили доски и фанерные щиты. Помещение проветрили сворой окрестных сквозняков. С помощью свечей и молитв, шепота и огня, детского хора, трех подслеповатых старушек и глубоко верующего дворника Иннокентия из костела изгнали горестное и безутешное привидение – на ближайший пустырь возле детского парка. За каких-нибудь полгода помещение очистили от плесени, отремонтировали, отреставрировали, освятили, с тех пор костел из почерневшего кирпича, будто огромная музыкальная шкатулка, по нескольку раз в день оглашал городок своим отрешающим перезвоном. На двух его башенках, в память о превращениях здания, вместо крестов так и остались позолоченный флюгер в виде всадника и другой медный флюгер – роза. Иногда, повернувшись боком, один из них отражал солнце и становился цвета темного пепла. Для суеверных жителей городка изменение цвета флюгеров каждый раз служило предостережением или знаком грядущих невзгод. Говорят, в день, когда пришло известие, что возле южного мола затонул катер береговой охраны, ранним утром на городок набросился колкий непримиримый ветрище, оба флюгера нехотя поддались, скрипнули, развернулись. И наблюдателям, ждущим у остановки своих маршруток, ненадолго показалось, что флюгеры стали черными и неумолимыми, будто пиратские флаги.

А бесприютное привидение Зоя до сих пор бродит по пустырю. Сбивчиво, почти незаметно притаптывает тут и там снег, тихонько, почти неслышно шуршит опавшей листвой и сосновыми иглами. Летними вечерами вокруг Зои увиваются траурницы. По ночам вокруг нее скорбным серым нимбом порхают пяденицы и мотыльки. Но Зоя не замечет ничего вокруг. Она снова и снова предпринимает расследование ошибки, распутывает цепь случайностей, прослеживает тайные и мистические причины кораблекрушения, отнявшего у нее любовь. Не в силах принять несчастье, иногда она тихонько стонет, увлеченная своей вселенской невозможностью, переполненная своей непрекращающейся скорбью, разбитая своей неизлечимой и бескрайней обидой на судьбу.

Когда-то давно, еще в юности, узнав о безутешном привидении городка, капитан мечтал придумать утешительный маневр, который бы позволил отвлечь Зою от скорби и вызволить ее душу из бескрайнего омута траурных дум. Последние дни, когда лихорадка хоть чуть-чуть отступала, он пытался верить, что спасительный выход все же найдется, что безутешную душу Зои еще можно отвоевать у бескрайней обиды, как-нибудь отвлечь, успокоить и отпустить в звездное небо над морем.

2

На ратушной площади вторую сотню лет растет ввысь, тянется к облакам квадратная лютеранская церковь Святого Николая. Издали она похожа на именинный торт в бледно-желтой глазури. На фонарных столбах возле ее каменного крыльца по ночам загораются два трубящих ангела, а над входом мерцает надпись: «Отдаю вам свой покой».

Лида ходила в эту церковь еще девочкой. Ее рассеянная, притихшая, оглушенная тревогами мать спешила туда через весь городок в единственных выходных туфлях, таких заношенных и растянутых, что мысы приходилось набивать ватой. Крепко ухватив за запястья Лиду и Соню, не обращая внимания на то, что они там кричат и мямлят, мать настойчиво волочила маленьких дочерей за собой. В мятых платьицах, с наскоро заплетенными косичками, похожими на растрепанные колоски, девочки бежали за ней, пуская пузыри из слюны, подзывая дворовых кошек, спотыкаясь о булыжники и пробившиеся среди брусчатки пучки травы. Иногда они втроем еле-еле пробирались по улочкам, захлебываясь порывистым ветром, предвещающим приближение урагана, своенравной и безжалостной госпожи Алевтины к городку.

В мутные дни, когда их отец скитался на торговых судах то в Норвегию, то в Америку, то в Марокко или пропадал в неизвестности, они спешили в церковь, чтобы укрыться от надвигающихся невзгод, они убегали из дому на целый день в поисках покоя и безветрия. Несли туда, будто в огромной неподъемной чаше, трепещущее предчувствие горя. И всегда возвращались назад в сумерках – молчаливые, зыбко умиротворенные, укрепившиеся в убеждении, что ничего плохого на этот раз не случится.

Капитан любил сизый дребезжащий воздух этой церкви, всегда чуть предвечерний, будто небольшой зал вот-вот утонет в сумерках. Он всегда заново улавливал, с радостью узнавал витающий внутри аромат времени и отсыревшего дерева. Строгие медальоны Богоматери и святых. Скромное деревянное распятье, всегда украшенное живыми белыми лилиями. И ряды скамеек со сгорбленными тут и там спинами прихожан.

Когда его только начали простреливать эти назойливые колики, будто невидимый подросток целился в воробьев из духового ружья, но попадал капитану в бок, жена все чаще стала ходить в церковь с хромой старухой-соседкой. Но раньше, если только капитан был на берегу, они наведывались туда вместе. Лида – зажигать поминальную свечу по отцу, вспоминать его сиплый голос, и то движение, когда отец ерошил волосы, раздумывая над кроссвордом, и как он пел, и как пил, и как торжественно возвращался назад из плавания и из частых своих загулов. В церкви она становилась благоговейно-медлительной, растерянной, оглушенной и от этого слегка нездешней. Как будто, оказавшись в неведомом мире, на некоторое время теряла память, а вместе с ней утрачивала привычные жесты, будничные ухмылки. Потом Лида тихонько перешептывалась о своих бесхитростных тайнах с расплывшимися тетушками в выходных платьях из пестрой синтетики, которые чаще всего оказывались ее бывшими одноклассницами или давними коллегами из лицея.

Капитан послушно сопровождал ее, облачившись в выходной синий костюм. Изображая покорность, он терпеливо ждал в стороне, стараясь не услышать ни словечка из ее разговоров. Он стоял почти навытяжку, как часовой, с застывшим на лице снисхождением безбожника, вынужденного приходить сюда по многолетнему и бессловесному семейному принуждению.

На самом деле в такие минуты капитан кропотливо припоминал и бережно перебирал свои выдуманные, но так никогда и не преданные бумаге послания. Они почти целиком хранились в его памяти, записанные с внутренних монологов на невидимые магнитофонные ленты. Еще выпускником мореходного училища, ломким угловатым пареньком с мягкими усиками, продолжавшим вырастать из рубашек и пиджаков, в свои первые плавания он брал тетрадку в коричневой обложке. Со временем она пропахла машинным маслом, растрепалась на страницы, как нахохленная старая чайка, готовая вот-вот вырваться в иллюминатор каюты и в исступлении метаться между морем и небом. С пятнами керосина и ваксы, дважды попавшая в сильный шторм, не раз облитая кофе, с мутным отпечатком помады, с расплывшимся адресом на краешке пятой по счету страницы, – увы, теперь тетрадка пропала без следа. Может быть, отлеживалась и сырела в одном из многочисленных ящиков гаража. Или осталась погребенной в прошлом, под нескончаемым завалом дней и событий.

Среди моряков, рыбаков и радистов команды скоро прошел шепоток, что он пишет стихи. Прокатываясь по палубе, сипя по углам, слушок обрастал подробностями, как если бы к словам прилипли песчинки, осколки ракушек, оброненные чайками перья. Скоро всем стало известно, что он тайком сочиняет стихи перед сном, а потом урывками записывает в какую-то тетрадку, которую хоть раз мельком видел каждый, но никто так и не сумел выследить и отнять. Утверждали, что он посвящает стихи одной даме, которая на десять лет старше его, не так давно овдовела, с двумя мальчиками-близнецами. Будто бы она – бывшая жена начальника общежития мореходного училища, в котором он жил несколько лет во время учебы. Разведали и огласили, что он привозит на берег из каждого плавания не менее десяти стихотворений, но почему-то никогда не отправляет их любимой. Может быть, боится быть отвергнутым. Опасается насмешек. Или по складу характера таков, что до поры до времени предпочитает страдать, до последнего скрывает чувства, пока не придавит, пока не прижмет нестерпимо или пока неожиданно не отпустит. К этому кое-кто добавил, что у тайной дамы волосы цвета темного нешлифованного янтаря и еще имеется родимое пятно в форме маленького крыла чуть ниже левой ключицы. Иногда утомленные качкой, измученные штормом, пропахшие рыбой, продрогшие каждой клеточкой тела матросы и рыбаки наперебой упрашивали и грубовато требовали, задирая и пихая в плечо, чтобы он почитал стихи, а не то угрожали разыскать, отнять заветную тетрадку и устроить чтения вслух всей командой.

Чувствуя нарастающее любопытство и почти звериный азарт, он прятал тетрадку в коридоре нижней палубы, за вторым от лестницы спасательным кругом. Он писал в нее редко, в основном по ночам, когда только-только зарождался обещавший окрепнуть к утру ветер-предвестник. Он писал в предчувствии урагана, ощущая повсюду растревоженное, окутанное обозленными штормами море. Запирался в душевой, выводил ручкой под мерное капанье крана, в мутном свете единственной мигающей лампочки: «Уважаемый господин чудотворец, здравствуйте!»

Послания складывались у него в течение всего дня, по крупицам, среди беготни, криков и перебранок. Он носил их в себе, будто полупрозрачных мерцающих мальков, выловленных на мелководье. А потом, улучив удобный момент, вылавливал и записывал. С каждым таким посланием страх моря чуть-чуть покидал его. Или трепещущий простор вод, учуяв его слова, все же чуть уступал, неохотно подчиняясь его воле.

Несколько месяцев спустя он начал иногда забывать, а потом умышленно оставлял коричневую тетрадку на берегу, чтобы ее не выкрали, чтобы случайно не прочитали его послания. За всю свою жизнь в городке он старательно перепрятывал тетрадку несколько раз, пока не забыл, где она. Возможно, его послания, однажды пойманные и сохраненные на страницах, просто исчезли, когда необходимость в них пропала. С тех пор по ночам, растянувшись на койке каюты, стараясь не прислушиваться к храпу, вздохам и покрикиванию команды во сне, он внимательно и тревожно вглядывался перед собой в колышущуюся темень. Ощущал море каждой клеточкой тела, предчувствовал крепнущий, звереющий шторм и шепотом наговаривал новые послания на невидимые магнитофонные ленты, целые бобины которых хранились с тех пор в его памяти многие годы: «Уважаемый господин чудотворец, здравствуйте! Докладываю: я – в полном порядке».

Однажды, когда он нашептывал одно из своих посланий на самой середине моря, еще совсем чужая, еще незнакомая Лида до позднего вечера задержалась в лицее. Ученики и учителя разошлись по домам, уборщицы ушли, ночной сторож должен был объявиться к полуночи. Она оказалась совсем одна в просторном здании с гулким эхом и высоченными потолками. И вдруг почувствовала себя неуязвимой в этом темном особняке бывшего госпиталя, похожем на крепость из массивных серых камней.

После университета Лида несколько лет преподавала в лицее ботанику и дважды в неделю по вечерам читала лекции для цветоводов. В тот вечер, за час до начала лекции, рассеянно прислушиваясь к телефону, укутавшись в растянутую шаль, еще не его Лида, еще чужая рыжеволосая девушка задремала на проходной, за столом ночного сторожа при свете тусклой настольной лампы, освещавшей синий сумрак вестибюля. Окутанная запахами мела и пыли. Окруженная дребезжащей тишью безлюдных коридоров, затаенной немотой запертых до утра классов. Она дремала, ощущая кожей вытесанные из прибрежной скалы камни стен, приглушающие звуки, притупляющие тревоги. Вполне возможно, эти серые камни и в самом деле могли обращать время и тревоги вспять, лишая их сил. Прочувствовав насупленную мощь этого здания, она впервые в тот вечер неожиданно забылась, отвлеклась, все отпустила. И душа ее на несколько минут обрела легкость перышка.

За полгода до этого Лидин отец ковылял из забегаловки, куда он ежедневно относил пенсию и все, что удавалось одолжить у соседей. Он возвращался около полуночи, хватаясь огромной бурой ручищей за деревья, заборы и фонари, чтобы удержаться на ногах и все же добрести до дома. Вполне возможно, он шатко ступал по набережной реки, пьяный, затуманенный, уверенный в том, что бредет по палубе корабля, угодившего в шторм. Он хмуро и неохотно объяснял это тоской по морю, от которого его беспощадно отлучили, как отработанную, поломанную, никому не нужную рухлядь. Он часто жаловался соседям, прохожим, булочнику, всем подряд, что его, еще молодого, полного сил, жестоко высадили с корабля. Сбросили, будто мешок, набитый тряпьем. Пихнули в кулак свернутый стольник и выпроводили на берег – стариться, рассыпаться, медленно гнить в маленьком безлюдном городишке, где ему тесно, где ему некуда пойти и не с кем поговорить по душам. Вскоре за пьянство его уволили со склада, который он сторожил всего несколько месяцев. Так и не сумев найти новую работу, пристыженный и озлобленный, он целыми днями маялся по дому, срывая зло на дочерях. Иногда всхлипывал и даже плакал, утверждая, что все еще чувствует под ногами море, его нежные переливы, его зыбкую дрожь.

От знакомых и соседей впоследствии скрыли, что в ту ночь по пути домой отец уснул на чугунной скамейке набережной, сжавшись, как бездомный пес под вихрями снежинок. Через три дня он умер в больнице от воспаления легких, оставив жене и дочерям в наследство свои многочисленные долги и несколько залатанных на локтях тельняшек, не годившихся даже на половые тряпки. Огромный по тем временам долг каменной глыбой взгромоздился на хребты его женщин, отчего совсем скоро каждая из них стала ссутуленной и печальной. От навалившейся тяжести отцовского долга Лида в ту осень перестала петь. Она почти забросила вышивание. Она стала одеваться в серое, будто превратилась в тень своих неожиданных и непосильных бед. Этот камень-долг давил, даже когда она спала, нагоняя в ее сны промозглый речной туман. Всю ту осень Лида постоянно мерзла, начисто растеряла мягкие ямочки на щеках и золотые искорки-рыбки, мерцавшие в ее глазах с самого детства.

Дождавшись сумерек, они с матерью каждую среду бегали в ближайший ломбард. Стараясь незаметно проскользнуть по темным улочкам, торопливо носили туда ковры, настольные лампы, выходные платья недолгой счастливой молодости матери, а еще – мореходные книги отца, фарфоровую супницу из Германии, несколько пивных кружек. Потом они отнесли в ломбард мельхиоровые вилки и ножи, которые когда-то лязгали за свадебным столом, а после всего несколько раз извлекались из буфета на Рождество. Они отнесли в ломбард отцовские кители, наручные часы, запонки, компасы, астролябию и зажимы для галстуков. Иногда Лида ездила в ломбард на соседском велосипеде, который скрипел на всю округу, неистово тарахтя по брусчатке. Иногда Лиде начинало казаться, что на самом деле они предательски носят в ломбард кусочки прошлого, отламывая, отщипывая и безжалостно откалывая от него то тут, то там, не оставляя ничего на память, растрачивая все, что у них только и было в жизни. Возможно, именно поэтому от самой Лиды той осенью осталась только настороженность. Бескрайняя стыдливая тяжесть. И неловкость человека, скованного тесным и неновым костюмом учительницы ботаники, вынужденной брать по пять, а то и по восемь лишних уроков в неделю.

В тот вечер в пустынном лицее она впервые после смерти отца наконец забылась, рассеялась, задремала как прежде: без тяжести, без отчаяния. Только тишина дребезжала повсюду, только застоявшаяся каменная прохлада стен холодила и нагоняла прозрачные невесомые видения, только серо-зеленый сквозняк вился в пустых коридорах. Умиротворенная, доверившаяся позднему вечеру, она на несколько минут растеряла себя в вязкой, теплой топи сна. А потом кто-то погладил ее по ладони. Совсем легонько потянул за рукав накинутой на плечи шали. Очнувшись, задохнувшись от неожиданности, еще совсем чужая Лида ожидала увидеть в вестибюле робкого цветовода, решившего заглянуть пораньше, как всегда притащив луковицы гиацинтов или усы клубники ей в подарок. Она ожидала увидеть Пашку-отличника, посещавшего лекции со своей маленькой сгорбленной бабушкой, озадаченной тем, как лучше хранить луковицы тюльпанов и стоит ли выкапывать георгины под зиму. Но вместо них в вестибюле оказался незнакомый старик. Он был в мятом и выцветшем дождевике до пят. Седой, с бородой и длинными перепутанными волосами, он стоял между столом ночного сторожа и входной дверью, запертой изнутри на тугую ржавую щеколду. Незнакомый старик, неизвестно как оказавшийся здесь, нерешительно переминался с ноги на ногу и нежно разглядывал Лидино лицо, как если бы она была только-только проснувшейся пятилетней девочкой. Он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал, даже не улыбался. И смотрел на нее – ласково, жалостливо. «Странный и непростой», – вот и все, что Лида отважилась подумать. А потом ее насквозь обожгло незнакомое немое волнение, от которого она растерялась, почти растворилась, не умея найти слов, не в силах собой управлять. Она замерла и тоже смотрела на него – покорно, доверчиво, – как будто и вправду ненадолго стала угловатой и пугливой пятилетней пигалицей с веснушками и скрипучими капроновыми бантами на тоненьких рыжеватых косичках.

Через неделю после этого случая по городку метался беспокойный мартовский ветрище. Спеша на большой пятничный рынок, прорываясь бочком, чтобы ветер не хлестал по лицу, Лида заметила посреди площади, на брусчатке, пеструю трубочку, похожую на самокрутку. Почему-то остановилась. Оглядевшись по сторонам, подобрала юбку, опустилась на корточки. Пестрая трубочка оказалась скрученной из четырех смятых купюр. Кто-то скрутил их туго-натуго и перетянул черной резинкой. Через некоторое время еще незнакомая, еще не его Лида металась по площади и окрестным улочкам, выспрашивая прохожих, не потерял ли кто-нибудь «вот это». И распахивала ладонь, на которой лежали растрепанные, чуть подмокшие деньги. Старики внимательно заглядывали ей в глаза. Разрумяненные на ветру тетушки с добродушной лукавинкой улыбались и качали головами.

На следующий день они с матерью долго препирались, но потом все-таки успели перед самым закрытием выкупить из ломбарда отцовский китель и запонки с ониксом – так от него осталось хоть что-то на память. Потом они раздали половину своего непосильного долга. Найденных денег как раз хватило. И тогда мягкие ямочки снова возникли, прорисовались на Лидиных щеках. Две пугливые золотые рыбки снова стали иногда вспыхивать и мерцать в ее глазах, когда она пела и засматривалась в окно. Лида всю жизнь непоколебимо верила в тайную связь между странным и непростым стариком, явившимся ей вечером в полутемном лицее и найденной через несколько дней трубочкой из мятых купюр, которые избавили их от отцовского долга. Она была убеждена, что эти события связаны. Она знала, что это именно так, а не иначе.

Когда из городка провожали первый паром до Стокгольма, на набережной играл духовой оркестр. Туда-сюда чинно прогуливались принаряженные парочки. Толпились любопытные. Бегали мальчишки. Тут и там мелькали тележки мороженщиков и лотки засахаренного миндаля, окутанные жженым запахом карамели. Именно в тот день капитан впервые заметил среди стайки смешливых подруг в препоясанных шерстяных платьях и цветастых юбках невысокую рыжеватую девушку. Несмотря на скромное серое платье, почувствовал окружающее ее облачко мягкого медового сияния, на которое ему захотелось лететь сквозь ночь, плыть сквозь шторм. Он с первого взгляда издали разглядел ямочки на ее щеках. Запомнил легкую танцующую походку. Захотел запустить пальцы в эти янтарно-медовые волосы. Он затаил внутри ее улыбку – в крошечном пузырьке света, неожиданно возникшем в его сердце и обосновавшемся там безболезненно, бессловесно – до самого их знакомства.

3

Как-то утром, в лихорадочном полусне капитану вспомнилось: несколько лет назад у реки изредка стал появляться незнакомец в мятой штормовке и серой вязаной шапочке. Его частенько видели по утрам, ковыляющего в сторону моря в огромных стоптанных чеботах. За спиной долговязого и очень худого человека громыхали три клетки, установленные одна на другую. Из них во все стороны торчало и сыпалось сено. Некоторые утверждали, что у него в клетках белки. Другие клялись, что своими глазами видели там хоря. Иногда, запыхавшись, незнакомец осторожно скидывал клетки с плеча, ставил их рядком на брусчатку набережной. Усаживался на чугунную лавочку возле разводного моста и осматривался с хитроватым прищуром. Частенько он окликал прохожих, задавал им один и тот же вопрос: «Как пройти в ближайший ремонт обуви?» И вытягивал ногу, демонстрируя пыльный, облепленный грязью ботинок со стертой до дыр подошвой.

Незнакомец с клетками утверждал, что в квартале от речного порта должен быть старый ремонт обуви. Раньше там делали очень прочные подошвы. В перечне услуг мастерской это называлось Footprint of Memory: подошва из толстой кожи, с нанесенной на нее памятной гравюрой, на которой изображена бухта городка, южный мол и старый деревянный маяк. В уголке, возле самого каблука, мастер всегда указывал дату. И давал гарантию – на два года.

Незнакомец хрипел, что кожаные подошвы с гравюрой однажды пришили к ботинкам его отца. Старик как-то заезжал в городок на полдня, посмотреть деревянный дом, но не решился покупать его из-за бешеного ветра, который хозяйничает в этих местах. Сравнительно недавно, лет семь назад, в том же ремонте обуви памятными подошвами подновили ботинки брату. Незнакомец говорил, что гравюры держатся долго. Брат и отец несколько лет назад ушли в мир иной. Осиротевшие ботинки теперь пылятся на чердаке, среди ненужного хлама. Один ботинок погрызли крысы, в другом по весне птица повадилась вить гнездо. Зато бухта и маяк на подошвах до сих пор как новенькие, хоть вешай на стену в рамочке.

Рассказывая, незнакомец щурился, потом внимательно выслушивал, что случайные прохожие бормотали ему в ответ. Под настроение он выпытывал у встреченных на набережной, кто они такие, куда направляются. Поглядывал, с кем идут под руку. Подмечал, что тащат в сумках. Некоторым, пожалуй, чересчур глубоко заглядывал в глаза. В этот момент ошпаренному его взглядом думалось: «Странный и непростой». Некоторые на всякий случай отшатывались, пугались и норовили поскорее пройти мимо.

По утверждению хромой старухи-соседки, которой незнакомец с клетками встретился два раза, вблизи него с ног до головы обдавало ледяной волной, непонятным каким-то испугом. Как в детстве, когда становилось не то стыдно, не то стеснительно в присутствии взрослых, – от их разговоров, от непонятных смешков и ухмылок. Старуха-соседка клялась, что у нее с детства особое чутье на тюрьму. Лет с пяти это началось, она всегда выхватывала лица сидевших в тюрьме среди толпы на большом рынке. Она всегда безошибочно распознавала по особым, едва уловимым приметам, случалось ли в прошлом человека слепое пятно тюрьмы, черной губкой впитавшее месяцы и годы. Насчет незнакомца с клетками старуха заметила: его прошлое светится, хоть оно и непрозрачное. Что там было, непонятно. Но вот тюрьмой от него уж точно не пахнет.

Неожиданно возник в городке этот улыбчивый человек в съехавшей набок вязаной шапочке. А потом так же внезапно пропал, перестал объявляться на набережной. И больше никогда его здесь не видели. Зато всю ту осень, всю зиму и весной безудержный ураган Алевтина и свора ее неугомонных штормов к городку и дальним бухтам не подступались. Словно на некоторое время отвлеклась Алевтина на другие какие-то развлечения и забыла о существовании места, к которому всегда тянуло ее неодолимое желание развеяться, разгуляться, безнаказанно побуянить, а потом без оглядки убежать прочь. Отдохнувшее от частых ее набегов море задумчиво перекатывалось в своей бездонной чаше. Ничто не мешало рыбачить. Ничто не вторгалось в преображение прозрачного и призрачного по весне городка в курорт, окутанный июльской музыкой, девичьим визгом, гомоном чаек, шумом речных катеров и переливчатым треньканьем велосипедных звоночков.

Через некоторое время капитан припомнил, как в конце серого и сырого, угрожавшего снегопадом ноября, среди заколоченных деревянных домов, которые все как один поджали губы, насупились и притихли в ожидании зимы, стал появляться невысокий человечек в огромных перекошенных очках на узком бледном лице. На нем висело пальто, скорее всего с барахолки, растянутое, распахнутое, напоминавшее крылья обессилевшей галки. Бледный человечек неуклюже продвигался по тротуару, щурясь в сумерках на номера домов, изредка что-то высматривая на мятом клочке бумажки. Иногда он вставал на цыпочки, принимался настырно колотить в запертую ставню какого-нибудь почерневшего за век дома. Или хлопал ладонью в молчаливую, пустую, потускневшую витрину. Но ему отвечали молчанием. Лишь ершистый ветрище, вылетев из подворотни, накидывался со спины, трепал полы пальто, пробирал насквозь.

Этот беспокойный человечек, которого будто несколько рук дергали за ниточки в разные стороны, рассыпал под ноги прохожим пожелтевшие квитанции и телефонные счета. От волнения у него дергалась и тряслась голова, со стороны казалось, что он то кивает в знак согласия, то крутит ею из стороны в сторону, отчаянно возражая. Бормоча, он силился нагнуться за своими квитанциями, морщился, подкашливал, хватался за поясницу, но никак не мог дотянуться до земли. Некоторые прохожие, случайно оказавшись рядом, поскорей проходили мимо, стараясь ничего не видеть, не чувствовать и не понимать в чужой жизни, которая их не касалась. Они на некоторое время теряли лица, превращались изнутри в затаившуюся тишину, ощущали горчинку легкой вины безразличия, стараясь не пропитываться ею и думать о насущном. Но обязательно находилась среди редких вечерних силуэтов сердобольная старушка или кроткая учительница гимназии, которым не к кому было спешить. Пожалев незнакомца, кто-нибудь все же останавливался, бережно вылавливал из лужи квитанцию, охая и причитая, подбирал с черного асфальта веер разлетевшихся телефонных счетов и подавал бледному человеку, прямо в его костлявую, трясущуюся руку, старательно пряча глаза от его пристального взора. Совсем скоро, к Рождеству, он тоже безвозвратно исчез.

Были и другие случаи странных и непростых людей, неожиданно объявлявшихся в городке и так же неожиданно растворившихся в дымке раннего утра, напоенного сыростью талого снега, горчинкой гниющей листвы и горячего шоколада. К незнакомцам здесь всегда приглядывались с пристальным вниманием. Особенно при угрозе урагана, при объявленном по радио штормовом предупреждении суеверные жители городка начинали выискивать на улицах и надеялись встретить по пути на рынок странного и непростого незнакомца, появление которого казалось таинственным и необъяснимым. Таким странникам в городке с давних времен угождали: вежливо указывали дорогу, провожали до нужного переулка, предлагали вызвать такси, а иногда приглашали в гости – выпить чаю, переждать дождь, поговорить о пустяках.

Однажды щербатая торговка с пятничного рынка, завешивая капитану сверкающий кусок масляной рыбы, прошептала, что странные и непростые незнакомцы всегда появляются не просто так. Чуть повысив голос, она убежденно добавила, что это добрый знак. И тут же отчаянно погрозила кулаком в сторону моря. Капитан улыбнулся в усы, догадавшись, что увесистый кулак торговки, пропахший копченостями и икрой, предназначен Алевтине. А кому же, как не ей. Ведь ни с того ни с сего распалившись, ворвавшись в городок, госпожа ураган каждый раз безжалостно крушила прибрежные волнорезы, выкорчевывала вековые липы, обрывала провода, отламывала балконы, осыпала черепицу с крыш, швыряла в витрины магазинчиков и кафе огромные камни. Иногда она играючи уносила в открытое море будто хитростью украденные безделушки, корабли, лодки и катера. После ее разгула люди пропадали без вести и с тех пор ни живыми, ни мертвыми никогда не были найдены. Поговаривали, что ураган забирает с собой на самую середину моря неунывающих остряков, чтобы они по очереди рассказывали анекдоты и пересказывали фильмы, – так Алевтина надеялась обхитрить беспощадную бессонницу и бескрайнюю свою грусть от невозможности быть любимой.

Больше всех страдал от Алевтины хозяин магазинчика патефонов, старых телевизоров и радиол. После каждого урагана в его маленькой лавке на приморской набережной приходилось обновлять вывеску, чинить крышу или менять витрину. Отец Марка двадцать лет отмахивался от советов перенести магазинчик подальше от берега, в какое-нибудь тихое место, поближе к бульвару. Старик упрямо ворчал, что никуда отсюда не сдвинется, потому что в летние месяцы в лавке с утра до вечера толпились люди. Отдыхающие, пассажиры паромов, рыбаки и ловцы ветра заходили сюда, привлеченные вальсами и фокстротами. Поддавшись полуденной курортной скуке, туристы покупали пластинки. Разморенные бездельем, пассажиры паромов не скупились и выбирали на память радиоприемники и патефоны, которые можно носить с собой повсюду, как чемоданчики. А иногда увозили на дальний северный берег моря громоздкие радиолы и поломанные граммофоны, для украшения своих парикмахерских и кафе.

Старик-хозяин любил иногда завести патефон, поставить потрескивающую пластинку с какой-нибудь печальной песней, замереть возле витрины и бесконечно смотреть на море. Молчать, наблюдая, как далекий корабль незаметно скользит по сияющей линии, разделяющей волны и облака. Именно поэтому его лавка и осталась на набережной, обдуваемая всеми ветрами, несмотря на шторма.

Принято считать, что в тот день необузданная Алевтина с самого утра колотила кулаком в запертую дверь магазинчика. Возможно, она давно хотела понаблюдать, как столетний граммофон царапает пластинку покосившейся ржавой иглой. И послушать чуть гнусавый голосок певички. Или она надеялась, что здесь ее угостят кофе и поднесут рюмочку золотящегося коньяка. Так или иначе, с самого утра она неистово рвалась внутрь, качала вывеску, сотрясала стены, но старик-хозяин был глух к ее просьбам, мольбам и угрозам. Он продолжал упрямо вытирать пыль со своих радиол и телевизоров, не обращая внимания на порывы ветра, грозившие сорвать крышу. Тогда госпожа ураган ухватила могучей ручищей булыжник брусчатки, размахнулась, швырнула в витрину, ворвалась внутрь, скинула с настенных стеллажей несколько радиол, допотопных телевизоров и патефонов. Поговаривают, что в тот день госпожа ураган утащила упрямого старика за собой на самую середину моря. И с тех пор бьет витрины его лавки во время каждого своего буйства в бухте.

После пропажи старика-хозяина магазинчик на набережной стал совсем убыточным. В память об отце Марк не решился перенести его в какое-нибудь тихое место, подальше от берега. Со временем так же, как и его старик, отмахивался от советов, от дружеских предостережений. И ничего не менял, кроме разбитых ураганом витрин. В городке сварливо приговаривали, что упрямство у них семейное. Но из жалости и сочувствия многие отдавали за бесценок или дарили магазинчику свои старые радиоприемники, катушечники, проигрыватели. В безветренные зимние дни жители городка частенько забегали сюда погреться, выпить кофе, поболтать о погоде, посмотреть футбол по какому-нибудь дребезжащему телевизору с выпуклой линзой экрана. Капитан тоже любил заглянуть в музейное царство патефонов и радиол, пахнущее пыльным бархатом, сушеными бабочками, пожелтевшими газетами и отжившими временами. Однажды он отдал Марку свою старую громоздкую «Яузу», совмещавшую катушечник и проигрыватель. Несколько раз он собирался захватить с собой в магазинчик патефонную пластинку, чтобы прослушать затаившийся в ней, ждущий своего часа вальс. Но почему-то всегда забывал об этом, отвлекаясь на пустяки.

В последние дни из-за лихорадки и слабости капитан сомневался, сможет ли когда-нибудь навестить Марка, очутиться среди стеллажей со старыми телевизорами и граммофонами. Иногда он доставал из секретера серый конверт с пластинкой, клал на ладонь, чувствовал приятную тяжесть затаившейся музыки. Вспоминал, как однажды зачем-то купил эту пластинку на развале старьевщика. Несколько раз, почти отчаявшись, он был готов выбросить ее вместе с другим ненужным хламом. Но, опомнившись, все же прятал обратно в секретер, на всякий случай.

После исчезновения отца Марк, как никто другой в городке, заранее распознавал эти зыбкие дни, смутно таившие в сердцевине кисловатую льдинку, запах гнили взбаламученных со дна водорослей. И, конечно, он всегда заранее улавливал бешеный ветер-предвестник, яростный и непримиримый, с колким серебряным плавником, сообщающий, что ураган уже кружится в безудержном танце на самой середине моря, увлекая за собой низкие облака, мелкие игривые волны, неторопливых рыб, ослабевших чаек и окрестные буи. Кружится в безумном танце в центре хоровода ветров, намереваясь с часу на час двинуться к берегу и через день-другой накинуться на городок, как всегда безудержно и жестоко.

В городке верили, что в тоскливые, ветреные дни приближения урагана старец Николай неприметно является в городок – оберегать жителей и корабли от беды. Хромая старуха-соседка не раз утверждала, что это он, святой чудотворец, бродит по улочкам и по набережной реки, принимая личины странников и незнакомцев. Появляется то тут, то там, обнадеживая и оберегая от урагана всех, кого встретит.

Сероглазая торговка рыбой шептала капитану, что именно поэтому в городке с таким вниманием относятся к явившимся сюда беглецам из столицы, к коммивояжерам, одиноким туристам и молчаливым скитальцам. В их появлении усматривают тайную примету спасения. В них черпают надежду, что ураган на этот раз обойдет стороной бухту. Что городок, будто бабочка в ладонях своего святого, не пострадает от ветра и шторма. И самая старая липа, которая чернеет на набережной возле крепостной стены и развалин замка, останется невредимой. Цветочные часы не шелохнутся от бешеной пляски ветра. Все корабли уцелеют. Все лодки, яхты и катера останутся на привязи у своих причалов. Никто не пропадет без вести. И все останутся живы.

Глава четвертая

1

Обманчиво отступая ночью, растворившись без следа к полудню, лихорадка безжалостно набрасывалась по вечерам, расстраивая Лиду до слез, заставляя ее метаться по кухне или панически листать справочники в поисках новых средств спасения. От сочиненных ею травяных чаев и настоев капитан испытывал кратковременное облегчение. Каждое утро он без особой радости ловил позвякивающий хрусталем свет из окна. За холодным серым лучом, взрезавшим щель между шторами, тянулся медлительный день, по ощущению как будто последний. Лида неслышно проникала в комнату, всегда со своим невидимым подносом на голове, из-за которого она боялась сделать резкое движение, повысить голос, вздохнуть. Она теперь ходила на цыпочках и даже улыбалась с тщательно продуманной осторожностью. Боялась нечаянным словом или неумелым движением нарушить равновесие невидимого подноса и заполняющих его бокалов. Опасалась их тоненьким звоном растревожить кратковременные улучшения капитана, на некоторое время возвращающие его назад, на берег, домой из шторма.

Почти каждый день, внимательно вычитывая оздоровительные газетки, Лида все же находила в них всесильное средство, с помощью которого надеялась на некоторое время отвоевать мужа у его болезни. Она зубрила наизусть очередной рецепт отвара и верила в него слепо, свирепо, свято, до тех пор, пока температура снова не начинала подниматься, пока капитана не начинало знобить, будто его одного в целом мире безжалостно осыпал изнутри и снаружи колкий февральский снегопад, а потом бомбардировали осколки сосулек и крупные голубоватые градины, жестокие ледышки неба.

В последние дни со слезами на глазах, с дрожащими от отчаяния губами Лида упрашивала его пить хлорофилл. В инструкции рекомендовали принимать эту вязкую зеленоватую жидкость три раза в день, по столовой ложке после еды. В последние дни Лида верила в хлорофилл, купленный по совету хромой старухи-соседки в отделе гомеопатии ближайшей аптеки. Две столовые ложки темно-зеленой бурды, по вкусу похожей на лягушечью шкурку, казались ей последней возможностью, единственной надеждой. Капитан добродушно шутил, что людей таким образом превращают в овощи, годные только для просмотра вечерних выпусков новостей и телесериалов. Несмотря на лихорадку и пожирающую его слабость, улучив момент, когда Лида снова уткнется в газету, после завтрака он старательно сплевывал горьковатую слизь в сток кухонной раковины. И после ужина умело избавлялся от упрятанного за щекой глотка, украдкой исторгая отвратительную лягушечью зелень в унитаз.

Теперь целыми днями он неподвижно лежал на диване, не чувствуя рук, скрестив ноги под пледом. Боялся пошевелиться, старался быть прозрачным и прочным, безотрывно смотрел в окно. Облака напоминали серое пересоленное тесто. В некоторые минуты глаза застилала зимняя шведская тьма, озаренная тусклой луной и ее бликами, играющими на черной воде залива. Каждый вечер, когда температура поднималась и на щеках проступал пунцовый румянец, на душу набрасывалась ноябрьская финская тьма, какой она бывает, когда несешься по загородному шоссе мимо сосновых лесов, окончательно сбившись с пути. Иногда целую ночь его истязала непроглядная пожирающая тьма незнакомых полей, сквозь которую надо ехать вперед, вслепую, сквозь дождь. Ему вспоминались полупустые провинциальные городки-хосписы, созданные для неторопливых прогулок с собакой, для кротких смирившихся стариков, озадаченных лишь тем, чтобы смиренно тянуть однообразную нить жизни – день, еще день и еще, сотканные из неторопливых движений, вкрадчивых слов, тихой радости созерцания облаков, травы и снега. Без ожиданий, без далеких планов, без надежд. И, главное, без резких движений и чувств, нарушающих зыбкое равновесие.

Как-то вечером, истязаемый слабостью, капитан неожиданно вспомнил, что на одной из полок в гараже пылится никогда не использованный столик для пикников. Легкий складной столик, а еще – три новеньких шезлонга, купленные в надежде, что однажды удастся помолчать с женой и сыном на берегу, возле какого-нибудь незнакомого утеса, поросшего соснами. Капитан с тоской думал о том, что эти беспечные отпускные игрушки на самом деле всегда покупаются для одного счастливого дня, для кратковременного и случайного удовольствия, которое приходится ловить, которое надо успеть украсть у череды загнанных лет. Дачные гамаки, легкомысленные садовые столики, разноцветные пластмассовые кресла, пестрые зонтики от солнца, новенькие шезлонги, надувные бассейны кратковременного и случайного счастья теперь казались ему несбыточными, утраченными приметами прожитой жизни, в которую он уже никогда не надеялся вернуться.

Потом было утро, неуловимо мерцающее сизым, похожее на голубя, который на мгновение задержался на карнизе, но вот-вот сорвется и улетит. Лида не отозвалась, не прибежала на нетерпеливый зов. Видимо, было слишком рано, она отлучилась в аптеку или, надеясь немного отвлечься, вышла поковыряться в своем цветнике. Капитан на всякий случай еще несколько раз позвал ее, выдохнув себя без остатка в эти капризные крики. Обессиленно откинувшись на подушки, он еле-еле заглатывал воздух. С раздражением признал, что в груди больше нет ни зернышка, ни ростка, ни мельчайшего заряда будущего. Кажется, в это пасмурное утро все его существо было израсходовано, истрачено, исчерпано, и теперь он окончательно превратился в прошедшие дни. Отдышавшись, капитан все же уговорил себя подняться. Медленно двинулся в сторону кухни, мутным взъерошенным призраком в растянутой майке и мятых серых кальсонах, ощущающим под ногами палубу корабля, угодившего в шторм. Пошатываясь, кое-как пробирался по полутемному коридору. Унизительно хватался одной рукой за стену, а другой придерживал ребра, под которыми, привычно ввинчиваясь, саднила не отпускающая ни на миг боль. Он уже давно не прислушивался к внутренностям, опасаясь обнаружить слишком явный обратный отсчет злосчастной глубоководной мины, которая таилась в центре живота, наполняла его тело и дни нарастающей свинцовой тяжестью, а иногда срывалась с места, принималась бродить кругами, пускалась в пляс, усиливая слабость, растравливая лихорадку.

Сумеречный, сбивчивый путь по коридору казался бесконечным, истязающим, как в маленьком заунывном аду. Признав себя завершившимся, капитан отстраненно умывался, точнее, расплескивал воду хрустальными колючими каплями по небритому лицу. Ни о чем не хотелось раздумывать. Ничего не хотелось подмечать. Только вслушиваться в назойливую тишину дня, отделившегося, отдалившегося, совсем чужого, к которому он непричастен.

На правой щеке от уха до уголка рта так и не расправились две глубокие складки от подушки. Неухоженные усы торчали клоками. Белки глаз казались почти желтыми. В правом лопнувший сосудик растекся алым извилистым руслом крошечной реки. Капитан поскорее спрятал взгляд в струе воды, рассыпающейся в ладонях бесцветным ледяным веером.

Дом за его спиной затих в теплом угодливом безразличии. Дребезжал обжитой, запыленной, заученной наизусть тишиной, будто опасаясь проболтаться и нечаянно подкинуть намек, что же делать дальше. Любые помещения, в которых он теперь находится, слишком быстро затягивались характерной наваристой духотой, спокойствием неизвестности и напоминали ему больницу. Чтобы не думать об этом, капитан принялся отчаянно перебирать имена ураганов, пережитых на «Медном» вместе со всей командой. Ледяная струя воды шумно рассыпалась в его пальцах на мелкие капли, а он вспоминал свои главные шторма, один за другим, в которые всматривался сотни раз, но так и не сумел разгадать их суть, их предназначение. В молодости его раздражало, что разбушевавшемуся морю пытаются подбирать одухотворенные сравнения, уподобляя смятенному человеку, бешеному зверю или беснующейся птице. Он до сих пор не был уверен, надо ли искать поэтические образы для черных штормовых волн, разбивающихся вдребезги о волнорезы. Ведь волны и есть волны – обезумевшая вода, перемешанная с бешеным ветром.

Пол ванной комнаты покачивался под его ногами. Где-то вдали машины гудели – отстраненно, недосягаемо, точно так, как это было в больнице. Будто в подтверждение побеждающей его болезни в нос резко ударил запах моющего средства, которым санитарка Астра натирала до блеска раковину в палате. Тогда капитан понял, что сегодня надо идти к морю. Несколько секунд спустя он признал, что прогулку к морю откладывать ни в коем случае нельзя. Потому что через неделю у него может не хватить сил даже на то, чтобы натянуть брюки и застегнуть рубашку. Потом он подумал решительнее, будто на регистр выше, что сегодня обязательно надо выбраться из дома и все-таки попытаться дойти. Он впервые унизительно испугался: а вдруг не справится, вдруг не осилит? Он так жгуче захотел в последний раз посмотреть на шевелящийся простор бескрайней осенней воды. Он весь превратился в единственное, безбрежное желание: постоять пару минут на мокром песке. Чтобы мысы ботинок соприкоснулись с краешком моря, с кромкой волны, шипящей и тающей на мелких камешках. Одна из волн все-таки выскочит из ряда, необузданно набросится, окатит ногу до щиколотки. Он отпрыгнет, но, как всегда, будет поздно, зато в этом прыжке он на пару мгновений начисто позабудет и растеряет все прожитые годы и несостоявшиеся дни. Тогда ему уже окончательно, до головокружения захотелось погладить волну и попрощаться с морем. Ведь именно оно, море, единственное в целом мире, отличалось теперь от больницы, от обезличенного тепла, насыщенного стерилизованной пустотой. Нетерпение окатило холодным потом. Не помня себя, опасаясь, что не справится, он кое-как вернулся в комнату и начал сбивчиво собираться, каждые три минуты опадая на диван, чтобы чуть-чуть отдохнуть, перевести дух и набраться сил.

2

Возле судоремонтного завода, окружающих промышленных построек и пустырей, на которых гниют отсыревшие клубки сетей, валяются якорные цепи, ржавеют под дождями отслужившие век бакены, путь ветру преграждает бывший морской вокзал. На фанерных щитах, которыми забили его оконные проемы, неизвестный художник нарисовал другие окна – с коричневыми рамами, с невесомыми тюлевыми занавесками, с глиняными горшками и фарфоровыми молочниками на нарисованных подоконниках.

После развода с женой неизвестный художник надумал сбежать от неприятностей и бед в городок. С тех пор его тянуло сюда постоянно. С тех пор он ощущал городок как самое точное из всех своих отражений. Особенно он нуждался в городке при возникновении разногласий и неурядиц с самим собой. Когда тяга сбежать от очередной размолвки становилась невыносимой, неизвестный художник, будто преследуемый или преступник, поскорей набивал чемодан. И несся к вокзалу, без оглядки, забывая в прихожей перчатки и шарф. Спасался бегством и никогда никого не предупреждал о своем отъезде.

В городке у неизвестного художника была тетка, родная сестра матери. Она неторопливо обитала с тремя старыми кошками в просторной квартире, с каждым годом все сильнее превращавшейся в музей одиночества. Пышные кресла с накидками, вязанные крючком наволочки диванных подушек, до блеска отполированные серванты с фарфоровыми статуэтками и сервизами казались неприкосновенными экспонатами, цель которых – пустота и тишина. Одна комната теткиной квартиры всегда была заперта на ключ, как будто священно отсутствовала в ожидании любимого племянника, который всегда объявлялся без предупреждения, мог нагрянуть поздно вечером, возникнуть из буйного августовского ливня или неожиданно объявиться в полуночную метель. Шагнув через порог, он мгновенно нарушал музейный покой теткиной жизни, с легкостью заполняя ее дом и ее мир задиристым смехом, ароматом чая с кардамоном, музыкой и неугомонной болтовней.

По утрам неизвестный художник отправлялся бродить по окраинным улочкам, разыскивая малознакомые закоулки городка, тихие дворики, затаившиеся за изгородями виллы, пустыри и неприметные тупики. Вглядываясь в запустение, в упрямую и умышленную неизменность, в рассыпающуюся старину тихих улиц, неизвестный художник пытался понять себя через эти безропотные деревянные дома с запертыми ставнями, через центральный бульвар, тесные магазинчики обуви, крошечные пиццерии и обветшалые особняки в стиле модерн. Незнакомые боковые улочки, случайно открывавшиеся, будто страницы старинной книги, неожиданно дарили ему восстановление всех сил, всей тишины внутри, почти как в детстве.

Как-то раз неизвестный художник по рассеянности забрел на дальнюю окраину, оказался совсем один среди незнакомых пустырей и развилок шоссе. Заплутав, потерявшись, не имея ни малейшего представления, куда это его занесло, неизвестный художник все же не повернул назад. Поддавшись какому-то безудержному упрямству, он пошел по узкому проулку мимо огородиков и цветников, мимо наделов с невесомыми карточными домиками, которые, казалось, рассыплются от любого нечаянного ветерка. Вблизи и вдали не было ни старушки с клюкой, ни торопливого прохожего, ни медлительного велосипедиста. Повсюду простиралась безлюдная прозрачность и звенящие хрусталем заморозки середины осени.

В тот день неизвестный художник заблудился как никогда раньше и как никогда впредь. Поначалу он не понимал, где находится. Потом он уже не был уверен, сон это или явь. Он вдруг так растерялся, что больше ничего не понимал о себе, о своих поступках, о всей своей жизни. Настырно продолжая идти вперед, неизвестный художник оказался напротив скособоченного деревянного барака, на ржавой табличке которого с трудом, но все же можно было различить номер: «13». Это был черный двухэтажный дом с раскуроченными рамами и выбитой дверью. От него несло слежавшимся тленом, застоявшейся сыростью и холодом, будто в одной из заброшенных комнат укрылась и дремала, сжавшись в растрепанный клубок, прошлогодняя зима в посеревшей вуали талого снега.

Потеряв счет времени, неожиданно выпав из своей привычной и предсказуемой жизни, неизвестный художник застыл напротив дома номер тринадцать, завороженно вглядываясь в его мрачные пустые глазницы. Гадал, отважится ли кто-нибудь купить безжизненный панцирь здания. Суждено ли здесь вновь поселиться людям. Будет ли в этих стенах еще когда-нибудь звучать детский смех, звон тарелок, бой часов, ночные кошачьи вопли, полуночные вздохи, шум футбольного матча? Или дом номер тринадцать обречен только ветшать, распространяя вокруг жутковатый и завораживающий шлейф своего медленного распада. Обречен незаметно и неукротимо рассыпаться под мелким дождем, под ночным снегопадом, на хлестком ноябрьском ветру, оклеенный, будто бесполезными объявлениями, листьями кленов и ледяными от сырости липовыми сердечками. Неизвестный художник неожиданно сумел ухватить, как будто объял воображением неукротимый распад этого здания. Медленное тление, которое будет длиться годами. Он тут же с тревогой попытался улучить заброшенные закоулки собственной души. Возможно, в этот момент они тоже неуловимо распадались и отмирали, вызывая медленное угасание доброты и надежды, притупление привязанностей, охлаждение чувств. Потом неизвестный художник испугался этих незнакомых мыслей, отпрянул от заброшенного дома и поскорее заспешил назад, вжав голову в плечи и приподняв воротник, чтобы налетающий ветер не царапал шею растопыренным колким плавником.

Возле дачных пустырей, огороженных ржавой сеткой, возле наделов земли, не занятых ни сараями, ни времянками, неизвестному художнику неожиданно открылось небытие. Оно распахнулось без предупреждения, как заманчивая и пугающая книга. Оно явило себя торжественно и победоносно, одновременно с недоумением, испугом и немотой. Кроткое окраинное небытие простиралось повсюду – бессловесное, беззвучное, лишенное света и тьмы, отличное от суши, моря, тела и неба. Неизвестный художник был зачарован. В этот момент он окончательно понял себя. Догадался о смысле собственной жизни. А еще с грустью признал: ничто и никогда не предвещает ему счастья после этой прогулки и ее тревожащих открытий. И тут еще за его спиной, как назло, жалобно завыла собака. На коньке крыши невесомого летнего домика, похожего на зеленый скворечник, крутилась непоседливая сорока. Птица напоминала дрожащую стрелку компаса. Ее волнение отчего-то убедило неизвестного художника, что не позднее Нового года в этом доме случится смерть. Он отстраненно подумал, что отмеченный сорокой человек не догадывается о скором своем уходе. Человек, чью смерть пророчит непоседливая черно-белая птица, поливает перекопанную землю в маленькой тесной теплице. Или ворчливо разыскивает очки, чтобы почитать газетку с объявлениями. Неизвестный художник был уверен: в эту самую минуту человек, обреченный на скорый уход, не верит, что смерть вообще существует. Как и многие другие не верят в смерть в свои обычные дни. И, значит, у обреченного человека, живущего в зеленом доме-скворечнике, как и у многих других, все еще длится, все еще тянется обманчивая сиюминутная вечность, наполненная неторопливыми движениями, мягким осенним светом, напористым колким ветром и его умиротворяющим холодом.

Притихший и опечаленный, художник сорвался и побежал, больше всего на свете желая вернуться к знакомым улочкам, особнякам и бульварам. Ему было невыносимо от чужой и странной окраины. Ему было необходимо срочно укрыться от небытия, потерять его из виду и возвратиться к своим предсказуемым дням и делам, наполненным обманчивым бессмертием и зыбкой вечностью. Он бежал без оглядки мимо невесомых и призрачных дачек окраины, стараясь растерять опустошающие мысли и поскорее забыть пустые оконные проемы дома номер тринадцать.

С тех пор неизвестного художника часто замечали возле заброшенных деревянных домов, которых много у набережной реки. Застыв на тротуаре, он часами вглядывался сквозь глазницы выбитых окон в запустение, в сумрак и тишь покинутых комнат, лишенных перегородок и заваленных рассохшимися шкафами, обрывками обоев, скомканными дождевиками. Смотреть туда было страшно и грустно, потому что среди пыли, ветоши и досок могла оказаться мертвая собака или бездыханный, всеми оставленный человек. Неизвестный художник верил, что однажды, заглянув в окно заброшенного дома, можно поймать дрожащий лучик света, проникший в промозглую темноту здания через окно противоположной стены. Он убеждал себя, что когда-нибудь обязательно поймает этот зыбкий лучик надежды, пронизывающий насквозь мертвенное запустение стылых стен и покинутых комнат.

Однажды за ужином художник заявил тетке, что задумал нарисовать цикл картин, посвященных поэзии медленного распада, целый монументальный рассказ о неуловимом глазу разрушении, ветшании, старении, которые происходят день за днем, год за годом со всеми и всем вокруг. Тетка ничуть не удивилась, за многие годы она успела основательно привыкнуть к неожиданным затеям племянника. Сделав вид, что с пониманием относится к его идее, она сочувственно качала головой и подкладывала ему еще камбалы, запеченной с сыром. На этот раз она немного схитрила, умышленно скрыв свою безграничную радость, – пространный разговор о монументальных полотнах означал, что этот шумный мальчишка будет проведывать ее чаще. И с каждым его приездом музей одиночества будет снова превращаться в дом, до отказа наполненный скрипучей и кипучей музыкой, шумом, болтовней и суетливыми ароматами обедов из трех блюд.

С этого дня неизвестный художник старательно заносил в специальный блокнот доживающие свой век гигантские сосны, разрушенные заборы, оставленные рыбацкие бараки, здание бывшего цеха консервных банок, старые гаражи, пустующие портовые склады Морской улицы, прикрепив каждому порядковый номер, указав точный адрес. Он придирчиво выискивал и обязательно находил в городке покинутые черно-белые дворики, ржавые почтовые ящики, перекошенные старинные двери, скрипучие деревянные лестницы, погруженные во мрак нежилых подъездов. Он долго всматривался в их заброшенную темноту, вслушивался в их стылую тишь. А на следующий день он приходил снова, волоча на плече свой необъятный мольберт.

Как-то раз рябая кругленькая тетка призналась кондитеру, что ее сумасбродный племянник отнимает у городка тени, темноту и молчание. В этом не может быть никаких сомнений, убежденно и жалобно шептала она, ведь все художники – отчасти жулики, все они без исключения бессовестно обворовывают этот мир. И каждый раз после того, как племянник что-нибудь чертит в мольберте, обирая кисточкой здешние улицы и дома, вычерпывая все их ветшание и тишь, в городке случаются неожиданные перемены. Например, годами пустовавший портовый склад на днях взялись перестраивать под музей якорей. Поговаривают, что администрация выделила деньги на реконструкцию нежилого особняка возле лютеранской церкви, племянник зарисовывал его в прошлом месяце и как будто забрал, утащил все его трещины в свой рисунок. А на месте умершего ясеня, который он чертил неоднократно, теперь разбили клумбу, весной на ней цвели синие и розовые гиацинты, разукрашивая ветер бередящим ароматом, от которого так хочется снова петь и любить.

В последнее время, приехав в городок, художник подолгу сидел на набережной в заводской зоне, где редко встретишь гуляющих и даже случайных прохожих. Он часами сидел на чугунной скамейке и безотрывно смотрел на тот берег реки, где громоздились ржавые склады и четыре портовых крана. Иногда краны, поскрипывая, медленно сгружали уголь с товарных вагонов в трюм длинной неповоротливой баржи. Едва различимый человек в синем форменном комбинезоне и ярко-оранжевой каске поливал гору угля водой из шланга, чтобы по округе не разлеталась черная пыль, насыщающая ветер перечной горчинкой. Неизвестный художник целый день разглядывал порт на той стороне реки, подмечая неуловимый ход времени и признаки приносимых им перемен.

Говорили, что в своем монументальном цикле о запустении и распаде художник отважился завершить только четыре картины. Все остальные он так и не решился закончить, предоставив каждой неуловимую возможность продолжения, легкую обратимость, зыбкий лучик надежды. Утверждали, что именно в этом заключается его неожиданно найденный и крепнущий стиль. Многие были уверены, что, благодаря умышленной незавершенности картин, неизвестный художник со временем обретет мировую славу и свое заслуженное, выстраданное имя.

Мало кто догадывался, что на самом деле каждый раз, когда художник завершал картину, каждый раз, когда он наносил последний мазок на полотно, рассказывающее о неуловимом разрушении и ветшании городка, с ним приключалось что-нибудь неприятное и непредвиденное. После окончания первой картины цикла художника покусала дворовая собака. Она набросилась на него у ворот лицея. Выскочила из темноты, долго лаяла, угрожающе обнажая лиловые десны. Она кидалась нетерпеливыми скачками, все-таки сумела прокусить джинсы на левой ноге и алчно вцепилась художнику в голень, будто защелкнув замок злых блестящих клыков.

После окончания второй картины монументального цикла три мучительные ангины истязали художника почти без просветов, одна за другой.

После окончания третьей картины его настигла и довела до больницы аллергия на тополиный пух. Неизвестный художник лежал под капельницей, окруженный белой трепещущей пустотой, пропахшей хлоркой и стерильными бинтами.

Завершив четвертую картину, он решил обхитрить необъяснимую и неприятную закономерность. Старался быть осторожным и осмотрительным. Принимал на ночь таблетку аспирина. Двигался медленно и степенно, опасаясь поскользнуться, поперхнуться или нечаянно подвернуть ногу. Он даже на некоторое время забросил велосипед. И переходил шоссе по пешеходному переходу, внимательно озираясь по сторонам. Как-то раз вечером он выпил вина. Потом задумчиво мыл стакан на кухне. Граненый винный стакан на невысокой ножке неожиданно лопнул у него в руке. Два острых осколка впились в ладонь неизвестного художника, и через секунду раковина была в крови. С тех пор художник боялся завершать картины ветшания и тлена. Он умышленно и суеверно оставлял в каждой некоторую недосказанность. Боязливо останавливал и отстранял от холста кисть, норовящую прорисовать все до мелочей. Поговаривали, что из-за этого в столице у него появилось имя. Однажды оно вспыхнуло, возникло и теперь часто мелькает на страницах газет по случаю выставок и биеннале.

Несмотря на неожиданную славу, художник по-прежнему часто приезжает в городок. Он все так же часами сидит на пустынной набережной в заводской зоне. Смотрит на ту сторону реки, наблюдает ленивые передвижения кранов, проплывающие мимо катерки и старается уловить неукротимый ход времени. Он по-прежнему носит твидовую фуражку, купленную в магазинчике шляп на пятиконечной площади с памятником в те далекие безымянные дни, когда еще никто не догадывался и не подозревал о его существовании. Он помнит, что медлительная продавщица шляп всегда подбирает головные уборы под цвет глаз. И, конечно же, художник по-прежнему разыскивает в городке разрушенные дома, покосившиеся ворота доков, заброшенные портовые склады, умирающие липы.

Как ни странно, единственным человеком, которого капитан встретил в тот день во время своей последней прогулки к морю, оказался этот чудак-художник. Они никогда не были знакомы, но знали друг друга в лицо и давно здоровались за руки. Капитан и на этот раз пожал узкую холодную руку художника, напоминавшую выброшенную на берег рыбу. Капитан немного стеснялся стариковского вязаного джемпера, который Лида все же заставила надеть (поймав его в коридоре, она сначала причитала, упрашивала отложить прогулку, но потом умолкла и только качала головой, будто провожая мужа в последнее плавание). Стараясь скрыть одышку, капитан бодро попросил у художника сигарету. Он впервые в жизни просил сигарету не для того, чтобы курить. Хотелось, чтобы сигарета сопровождала его в последней прогулке к морю, дразня и подбадривая хотя бы одной запретной затяжкой. Ему казалось, что сигарета в кармане создаст мимолетную убежденность, будто все по-прежнему. На ходу ее можно будет мять и крутить в пальцах, как всегда, как раньше.

Обычно внимательный к деталям, художник придирчиво всмотрелся в капитана. Подметил клетчатый зонт-трость, нечаянно затесавшийся сюда реквизит из другого, чужого фильма. Художника озадачили худоба и бледность, но особенно – эти целлофановые, усмиренные глаза. Художник как будто впервые разглядел этого человека, прочувствовал его усталым и пошатнувшимся. От неожиданности он так разволновался, что долго хлопал себя по карманам в поисках зажигалки, хотя капитан не просил прикурить. Художник понял: ему надо срочно писать портрет. Каким-то образом остановить и запечатлеть сизый трепещущий свет на лице этого человека, создать первый и единственный портрет увядания, ускользания, утрачивания. Он никогда не писал портретов и поэтому не умел подобрать слова, чтобы упросить капитана позировать. Вместо просьбы художник промолчал, растерянно улыбаясь. Он пожелал капитану доброго дня сиплым бесцветным голосом, похожим на растворитель. И потом долго смотрел вослед, запоминая, как этот человек, окутанный мелодией своей нарастающей слабости, тягостно наваливается на клетчатый зонт-трость, сбивчиво пробирается по улочке навстречу ветру.

Ковыляя по кленовой аллее приморского парка, пыхтя одышкой, стараясь думать о том, что каждый шаг приближает его к морю, капитан уловил незнакомый, тревожащий звук. Он остановился, глотнул воздуха, отер лицо ладонью. Казалось, впереди бренчат на банджо зачин веселого танца, в котором скоро закружатся случайные прохожие, приехавшие к морю велосипедисты, читающая на скамейке старушка, школьница, подставившая веснушчатое лицо солнцу, чайки и молчаливые рыбаки, стерегущие удочки вдоль берега призрачными изваяниями в синих и зеленых дождевиках.

Потом капитан вспомнил: возле заброшенного морского вокзала с нарисованными окнами года три назад умостили площадку для отдыха, окружив ее скамейками и кустами белого шиповника. Зимой и осенью людей там не встретишь, потому что повсюду орудует стая очумевших колючих ветров. Зато весной, когда по городку струится аромат гиацинтов, украшающих клумбы бульвара, каждый день кто-нибудь сидит на скамейке, подставляя лицо солнцу. Каждый день кто-нибудь благоговейно любуется дюной белого песка, предчувствуя море, которое за ней скрывается.

Посреди площадки – пустой белый флагшток. В начале лета, в честь открытия курортного сезона, на его мачте поднимают ярко-синий флаг. Полотнище трепещет и выплясывает на фоне неба неугасимым огоньком газовой горелки. Сейчас высоченный флагшток, будто устремленный в небо спиннинг, покачивается от напора вырвавшихся с моря ветров. Родившись из волн, едва оперившиеся ветерки и старые могучие ветра настойчиво устремляются в переулки. Драчливые седобородые сквозняки, леденящие саблезубые шквалы вторгаются в улочки, сквозят мимо вилл, костела и пустыря. Частенько среди этой своры находится неуловимый ветер-младенец. Отстав от своих, он весело и неугомонно хлопает по кнехту ледяными ладошками, пропахшими песком, ракушками и подгнившими водорослями. Гибкий флагшток качается и трясется на фоне неба. Кнехт из крученой проволоки отбивает по мачте бодрую чечетку. Бывают дни, когда эта погремушка привлекает слушателей. Они усаживаются на скамейки, зажмуривают глаза, замирают. И пытаются понять торопливую и упрямую музыку ветра, который веселится, злится и буянит в двух шагах от моря.

Сегодня капитан впервые прислушался к неугомонной мелодии, в которой он различил столько силы и столько жизни. Кажется, он расслышал в ней маленькую необузданную вечность. И еще подумал о том, что жизнь ограничена во времени, но иногда все же в ней случается неожиданное и кратковременное бессмертие. Ему показалось, что одно из таких бессмертий он сейчас испытал. Тогда он качнулся и побрел по аллее дальше. Не останавливаясь. Не оглядываясь на проносящиеся мимо машины и гудящую за спиной маршрутку. Не обращая внимания на одышку и унизительную, безбрежную, пожирающую слабость. Он так торопился, что взмок и не чувствовал рук. Он так упорно и отчаянно спешил, будто выход к морю и в самом деле был его единственным выходом и последним спасением.

На пустынном берегу подслеповатое небо напоминало замешенный на молоке бетон. Море накануне зимы обрело сизый, заточенный до остроты оттенок. Цветным пятном его рассекал тут – ярко-синий катер береговой охраны, там – зеленый рыбацкий траулер. Напомнив, что сегодня будний день, сладковатый выдох рыбоконсервного комбината окутал сизой дымкой широкий песчаный пляж, усыпанный ссохшимися водорослями и камешками, что расставлены прибоем в идеальном порядке, будто шашки в начале партии.

Он прислушался: море ревело диким зверем, булькало, бултыхалось, плескалось, всхлипывало. Само для себя оно было и речью, и молчанием. Он вспомнил: чтобы у моря что-нибудь найти или понять, надо выйти на берег несколько раз, нанизывая на себя истины, постепенно складывая осколки впечатлений. Он знал: когда ты один на берегу, все, с кем ты мысленно говоришь или к кому ты молчишь – рядом с тобой. Но в этот день рядом с ним на берегу не было никого.

На горизонте, по свинцовой неулыбчивой глади неприметно ползла баржа. Заметив ее, капитан на мгновение застыл, как всегда припомнив, что каждая из них носит человечье имя, названа в память о летчике, герое войны, знаменитом враче или ученом. Когда капитан думал о сухогрузах, неторопливо перевозящих из страны в страну уголь под именем некогда существовавшего на земле человека, ржавая лента тоски ложилась на его сердце, будто шкив, норовящий задействовать в большом непостижимом механизме. Ледяная лента тоски, вызывающая отчаянное сопротивление. Вот и сейчас, с трудом взяв себя в руки, он волевым усилием успокоился, глубоко вдыхая через нос и резко выдыхая через рот, как советовал ему доктор Ривкин. Осознанный вдох, солоноватый и влажный. Размеренный, осмысленный выдох, совпадающий с шуршанием набегающих волн. Дышать, чтобы жить. Дышать через силу, чтобы по возможности, из слепого упрямства, длить свои дни.

По дороге он мечтал шагнуть на мокрый песок, опуститься на корточки, дотронуться до шипящей кружевной кромки волны. Погладить напоследок море и поблагодарить за то, что оно сбылось в его жизни. Теперь, оказавшись на пустынном пляже, капитан неподвижно стоял на продрогшем белом песке, чувствуя подошвами солоноватую рассыпчатую сырость. Волны шли к берегу, нагоняемые невидимым насосом, таинственным механизмом, запрятанным в глубине моря. Волны шли к берегу по бескрайнему пространству уединения, вне времени, вне смерти. И капитан смотрел на них, потеряв счет минутам, утратив память, отпустив и простив все, что теплилось у него за спиной.

Через некоторое время он обнаружил себя пробирающимся вдоль черного деревянного забора, угадывая за ним здание бывшего метеобюро, склады, столовую корабельного дока. На ходу подмечал пятна ржавчины на досках вокруг шляпок столетних гвоздей. При каждом шаге безжалостно наваливался на клетчатый зонт, больше не опасаясь сломать его. Поругивал доктора Ривкина, надоумившего проверить этот никчемный почтовый ящик. Окончательно утратив стеснение, сипел на всю округу клокочущей одышкой, будто чайник со свистком, в котором выкипела вся вода.

Окраинный проулок возле рыбоконсервного комбината был пуст, казался слегка нездешним. Ветер в нем набрасывался скачками, трепал волосы, леденил уши. Хотелось натянуть на голову капюшон штормовки и поскорее укрыться от оскаленных порывов в полутемном портовом баре, почувствовать, как в обмерзших пальцах начинают роиться обжигающие мурашки тепла. И опрокинуть рюмочку-другую, чтобы все в груди ожило, вспыхнуло и задребезжало.

Как он и предполагал, ржавый почтовый ящик с перекошенной крышкой, будто прошлогодней листвой, был забит ворохом мятых буклетов, крикливо сообщающих об открытии ювелирного салона, о скидках на сноуборды, о финальной распродаже пуховиков. Укрывшись от дождя под огромным зонтом, внушающим ему смутный стыд, капитан раздраженно выхватывал пестрые бумажки из отсыревшей пасти ящика и швырял их в оставленную возле забора картонную коробку, прилично подмокшую, до краев переполненную газетками и буклетиками. Отдельные невесомые листки кружили посреди проулка в задиристом и льдистом вихре. Прибитые каплями к тротуару, они медленно раскисали в назревающих лужах. Вдруг палец нащупал в ящике край чего-то плотного. Капитан выхватил оставшуюся пачку, сжал рукоятку зонта между плечом и шеей, начал нетерпеливо скидывать рекламки в коробку, будто сдавая карты и сбрасывая бесполезную мелочь. И скоро не без удивления обнаружил три сиреневых конверта.

Ни имени отправителя. Ни обратного адреса. Только расплывчатые штемпели почтовых отделений. Рядок марок с лекарственными растениями: лапчатка гусиная, шалфей мускатный, вереск обыкновенный. Его имя и адрес выведены синей ручкой. Безупречные буквы, будто сказанные вкрадчивым голосом автоответчика. Ни завитка, ни закорючки, выдающей характер отправителя. Ни выкрика, ни намека, дающего повод угадать, кто бы мог это прислать. Капитан уж было собрался распотрошить конверты и прочесть письма немедленно, под усиливающимся дождем, возле черного забора и прибитого к нему служебного почтового ящика со скрипучей крышкой. Он признал, что совсем не помнит, как полагается читать письма. Попытался ухватить, выловить из недавнего больничного прошлого, что ему рассказывал доктор про эти послания. И зачем так настоятельно советовал почаще проверять, не пришло ли чего-нибудь? Капитан на всякий случай решил не спешить, упрятал конверты во внутренний карман плаща и направился к дому. Он не помнил, навесил ли замок на перекошенную крышку или так и оставил почтовый ящик распахнутым. Он не заметил, что дождь неожиданно перестал, так и маршировал мимо приморских вилл под громоздким зонтом, позабыв, что тяжеленный зонт-трость с лакированной бамбуковой ручкой подарен ему вместо клюки, на которую теперь следует всегда опираться. Чтобы не слишком уставать, не расходовать попусту силы, не сбиваться на одышку. Чтобы по возможности, из чистого упрямства, до последнего длить свои дни.

3

Сто лет назад городок стерегла Поющая скала. В те времена она была похожа на огромный и грозный клык, венчающий бухту. Стоило ветру-предвестнику вырваться на берег c самой середины моря, скала-страж начинала тихонько завывать и присвистывать. Скоро она уже пела во весь свой басистый дребезжащий голос предостерегающие арии, перемежая их тревожными выкриками и грозным гудением. По ее причитаниям и жалобным песням, по неразборчивым вечерним речитативам местные рыбаки угадывали, а некоторые морские волки знали наверняка, что со дня на день поблизости будет шторм.

Однажды ночью свирепый ураган набросился на Поющую скалу, безжалостно тряхнул ее, обхватил знобливой ноябрьской ручищей, вылущил и отнял громадную глыбу, которая рухнула к подножию, расплескала море до самых облаков и раскололась на множество зубатых прибрежных валунов. Со временем волны отполировали эти огромные осколки почти до блеска. С тех пор изувеченную скалу обозвали Безрукой Старухой. Она перестала распевать тягучие дребезжащие арии. Но молчать все равно не сумела. При дуновении поблизости слабого, ничего не предвещающего ветерка, скала теперь начинала шептать, она жаловалась и сетовала. Она настоятельно шипела ночи напролет страшные сказки, зловещие пророчества. Для людей с чутким ухом, для всех, кто доверял предсказаниям Безрукой Старухи, шторма в окрестностях никогда не случались внезапно. Особенно к шептанию скалы прислушивались рыбаки. Доверившись ее предостережениям, они откладывали выход в море. И никогда не жалели об этом.

Потом к городку подобрался ураган с тихим мужским именем, которое никто не сумел расслышать. Выкатился из середины моря, налетел на прибрежные склады, разбил часы на приморском вокзале, выкорчевал здоровенный дуб на улице Порта, вонзился в шептунью-скалу множеством жестоких ледяных пальцев, вцепился старухе в бок. Отколол от дальнего склона большущий камень. Будто отрубил и отнял единственную ногу. Но безрукая и безногая, израненная до неузнаваемости скала и на этот раз не сдалась. При рождении неподалеку слабого сквозняка старуха все равно упрямо хрипела, шепелявила, из последних сил издавала тихий горестный свист, по которому многие догадывались о грозящей городку непогоде.

Однажды, во время настырного ливня, море лишилось покоя, расплескалось, разревелось, начало исторгать скорбь и ярость в виде неистовых волн, пены и брызг. Порывистая Мать Ветра и ледяные валы набросились на обессилевшую щербатую старуху, отхлестали ее тысячей пощечин, откололи от лика и боков множество мелких камней, которые покатились вниз, увлекая за собой камешки, песок, вьюнки, кустики и мох. Неукротимый камнепад целую ночь осыпался в пену волн, кружевом шипящую на зубастых прибрежных глыбах. К утру сгорбленная, сломленная, поджавшая губы старуха-скала покорилась. Она признала поражение. Она до земли поклонилась ураганам. Растерянно пожала единственным плечом вослед Матери Ветра. И навсегда умолкла.

С тех пор скала возвышалась над городком укрощенной царицей. Кому-то она казалась совсем сломленной. Кому-то, напротив, недовольной и даже слегка надменной. Все сходились во мнении, что молчит она многозначительно, многословно. Из-за этого скалу прозвали Сварливой. Со временем на ее склоне устроили сосновый парк, в котором ранней весной расцветали синие и оранжевые крокусы с сияющими на солнце лепестками. Недавно на вершине притихшей скалы устроили смотровую площадку: наблюдать, как чайки скользят над черепичными крышами городка, разыскивать среди них тот или иной шпиль, будто закладку, торчащую из бежевых и карамельных страниц старинной книги. А еще – любоваться закатом, вглядываться в даль моря, ожидать, когда на северном и южном молах в один миг загорятся оранжевый и синий огоньки пропускных маяков.

Раньше капитан часто приходил на вершину Сварливой скалы с Лидой. Она завороженно следила, как меняет краски закатное небо. Она думала о том, что иногда море как будто собрано из картин, ведь некоторые вещи мы готовы воспринимать, сначала хорошенько всмотревшись в их портреты и музейные копии. В такие дни обширность моря дарила Лиде опору и ощущение возможности. Ее взгляд распахивался, смягчался и начинал сиять перламутровым светом. Капитан стоял рядом с ней и щупал ветер ладонью, удостоверившись, что над крутым обрывом, над предвечерним морем, ветер на ощупь шершавый и колючий, как грубая мешковина, как подмокшая и подмерзшая шерстяная юбка. В пасмурные дни, погладив стаю ветров-предвестников, капитан узнавал, что на ощупь они царапающие, сплетенные из толстых ледяных нитей, будто старинные гобелены с изображением сцен охоты и битв. Именно здесь он узнал, что море умеет слушать и смотреть сквозь мысли. А еще – что море учит понимать и отпускать, ведь с ним не говоришь, а чувствуешь шум, запах, пространство. Когда темнело, в соседней бухте на геологической станции вспыхивал прожектор, пронзающий сумрак мутным льняным светом. С его помощью сотрудники станции пересчитывали пролетающих в темноте сов. А еще вели наблюдение за серыми цаплями, неожиданно появившимися в окрестностях. В последние дни капитан казался себе безмолвной и безрукой, навсегда покорившейся старухой-скалой, в затылок которой вкопали скамейки и громоздкие железные поручни.

Под предлогом прописанных доктором Ривкиным оздоровительных прогулок, которые поначалу так поддерживала Лида, он теперь наведывался к морю почти каждый день. Преодолевая атаки лихорадки, перебарывая свое нарастающее исчезновение и утрачивание, по пути он подбадривал себя хитроватыми уловками, изобретал маленькие награды за упорство и кое-как ковылял мимо приморских вилл, ржавых прибрежных пакгаузов, судоремонтных мастерских, портовых складов, пустырей и заколоченных до лета рыбацких бараков.

Поначалу казалось, что местные хулиганы или тайные недоброжелатели умышленно надставили путь почти втрое. И продолжают увеличивать расстояние до моря, каждый день злорадно прибавляя дороги то тут, то там. Он всегда слабел до крайности и без следа исчезал на перекрестке возле парка. Останавливался отдышаться, унизительно вцепившись паучьими пальцами в шершавую стену костела. Ощупывал изгрызенные временем, почерневшие кирпичи. Угол здания, обращенный к центру городка, казался ему профилем женщины, совсем недавно утратившей юношеское сияние, но еще не собравшей по крупицам упорное и отчаянное обаяние зрелости. Противоположный угол непогода выщербила в профиль бородатого рабочего железной дороги, который замер, вглядываясь в даль пустых путей. Привалившись к одному из них, капитан ощущал все вокруг как палубу траулера, угодившего в шторм. На грани обморока, расплываясь, мутнея, он начинал вглядываться в сторону детского парка: как там привидение Зоя – по-прежнему снует без покоя и сна на обдуваемом ветром пустыре, так и не сумела смириться со своей окончательной невозможностью быть живой и счастливой. Выискивая признаки ее тайного присутствия, наблюдая вихри сухой листвы, танцующие над пустырем, капитан мигом забывал о своих печалях, качал головой и раздумывал, как же отвлечь Зою от ее скорби, как вызволить из бескрайнего омута траурных дум. Ему казалось, что раненую душу Зои все-таки можно отвоевать у отчаяния и одарить покоем. Он тихонько окликал: «Зоя!» Или ласково спрашивал: «Вы здесь, милая барышня?» Шепотом, чтобы никто не услышал, иногда он ласково напоминал, что она ушла из этого мира безгранично любимой, в самом зените своей жизни, не изведав убывание и гибель чувства, не познакомившись с разочарованием и предательством, не вобрав в себя старость и вселенское одиночество. В ответ ему только голуби ворковали, хохлясь на карнизе перед витражным окном костела. Тогда капитан брал себя в руки, будто крутанув через силу штурвал, он отталкивался от своей кирпичной опоры. И отправлялся дальше, к морю, по пути раздумывая о разных средствах утешения, которые могли бы вернуть изувеченной душе Зои ее свет, ее тишь. И очень скоро начисто забывал о своей болезни.

Пару недель спустя капитан оставил громоздкий зонт в прихожей. Теперь он выходил из дома после обеда под предлогом покупки газеты, батареек для пульта или горьковатых ментоловых леденцов, помогающих заглушить вселенскую жажду папирос. День ото дня он совершенствовался в изобретении поводов для прогулок. Ссылался на необходимость починки грохочущего на весь дом чайника. Шептал, что пора пробежаться по магазинчикам бульвара, присмотреть что-нибудь к Рождеству для сына и дочки. Маленькое незамысловатое вранье придавало ему сил, делало беспечным. Он со стыдом подозревал, что Лида догадывается о тайной цели его прогулок. Что она озадачена и даже возмущена неизвестными письмами в одинаковых сиреневых конвертах, уголки которых торчат то из кармана его куртки, то из кармана плаща. Письмами, оказавшимися тем самым чудодейственным средством, которое все же сумело отвоевать капитана у его болезни.

Оставив за спиной немой вопрос и взор, затаивший ведро колотого льда, он захлопывал дверь у нее перед носом. На мгновение замирал на крыльце, запрокинув голову, с жаждой и благодарностью рассматривал небо еще одного сбывшегося дня своей жизни. Пасмурное, обложенное мелкими наледями облаков, слегка заштрихованное перламутром редких снежинок. С газетой в руке, чувствуя себя освобожденным и помолодевшим, неторопливо петлял по улочкам. В любую погоду, назло вгрызающейся в тело усталости, все-таки вырывался на приморскую аллею из дремлющих безлюдных переулков. По деревянной лесенке взбирался на песчаную дюну, поросшую кустиками облепихи и метелками сухих пижм. Ступал на прибрежный песок, чувствуя сквозь мягкие подошвы ботинок рассыпчатую скрипучую сырость. Останавливался, не дойдя несколько шагов до растрепанной линии исторгнутых прибоем водорослей, мусора и ракушек. Краем глаза замечал чаек, снующих над южным молом. Замечал норвежский пассажирский паром, чинно скользящий, на глазах исчезающий за горизонтом.

Однажды он обнаружил на песке мертвую чайку, бессильно распахнувшую обветшалые крылья. В другой раз нашел на берегу исторгнутое морем почерневшее бревно, похожее на скульптуру изможденного, изъеденного ненавистью человека. Вспоминал, каково это, когда кругом во все стороны простирается беспокойная свинцовая пелена, отороченная на вихрах каракулем пены, будто поблизости стригли овец и рассыпали по бескрайнему простору белые кудряшки. Видел нескольких рыбаков – точками раскиданных вдоль бухты. Предоставлял лицо уколам необузданного ветра с ледяной чешуей и колким насупленным плавником. Грезил о медлительных парусниках, некогда озарявших своим прибытием эти места. Оглядев уходящую вдаль полоску омытого волной пляжа, прозревал море, затаившее внутри, в бескрайней чаше горьковатого рассола живых рыб, разлагающиеся водоросли, скелеты затонувших паромов. Неожиданно понимал что-нибудь важное, будто ухватывал на лету, за крыло, каждый день совершая на берегу маленькое проясняющее открытие. Вроде того, что, когда выходишь к морю, поворачиваешься спиной к миру. И все отступает, все тускнеет, и все кажется вымыслом, с первой же попытки проигрывая морю. На другой день он вдруг понимал, что даже если бы впереди разворачивалась бесконечная череда лет, в их временной толще, в огромной перине дней, уложенных один на другой, для многих все равно недостижимы и невозможны были бы взаимная любовь, неожиданное везение, неограниченная свобода, безнаказанность, безупречность. А значит, зачем они нужны, бесконечные половинчатые дни, набитые искусственным наполнителем будничных дел, смутных подарков и боязливых обузданных чувств. Умиротворенный вспышками подобных прозрений, капитан дышал морем, как если бы на темной холодной глубине у него в баллонах кончился кислород, но все же удалось вынырнуть, достигнуть поверхности воды, вырваться из бездыханного морока. Он ненасытно заглатывал влажный воздух с горьковатым запахом гнили и георгин, замышляя на обратном пути осилить крюк мимо приморского парка, завернуть к верфи, на заборе которой вот уже двадцать лет мокнет под ливнями и снегопадами почтовый ящик. Осыпавшаяся от времени надпись: «Капитану траулера ‘‘Медный’’» – белой краской поверх ржавчины, словно и сохранилась, чтобы однажды напомнить своему владельцу, кто он такой на самом деле. Капитан всегда находил в почтовом ящике новое письмо в плотном сиреневом конверте, которое каждый раз неожиданно возникало из вороха подмокших буклетиков, будто выныривало из небытия, будто вырвалось из ниоткуда на его отчаянный зов.

Однажды он решил вернуться домой не по бульварам, а дальним путем, по набережной реки. В тот вечер рабочие, хлюпающие в жиже талого снега, неторопливо развешивали по городку разноцветные рождественские гирлянды, светящихся ангелов, изумрудные и сапфировые звезды. Капитан вдыхал сырость и зябь, с удовольствием утонув в темно-синих сумерках, которые возле реки немного напоминают шелк.

Поперек боковой улочки пугливо трусила кошка. В припаркованной неподалеку машине смеялись. На том, портовом берегу таились темные очертания кранов, будто огромные, впавшие в дрему ящеры, стерегущие тишину. Из окна пекарни раздавались приглушенные голоса. Капитан прислушался: обсуждали сообщение метеорологов, ожидающих в этом году вторжение в городок урагана. По их словам, безудержная госпожа Алевтина на днях проснулась и уже кружится где-то посреди моря, увлекая в свой яростный вихрь снежинки и хрустальные капельки дождя, безжалостно кроша хрупкую наледь, баламутя толщи волн. Сейчас она все еще там, между морем и небом, разрумяненная, разгневанная, необузданная. Предугадать невозможно, но совсем скоро она наберет силу, распалится и двинется к бухте. После двухлетней отлучки госпожа ураган обещает быть как никогда жестокой.

Метеорологи предупреждали о невиданных по силе штормах. Сиплый хозяин пекарни собирался на время урагана натянуть на витрины щиты, распустить персонал по домам и переждать несколько дней. Кто-то нерешительно возразил ему, что в прошлый раз тоже стращали штормами, предрекали проблемы с электричеством и разрушение домов, но в итоге в городке неделю лили дожди и хозяйничал шквалистый ветер. Ни одно дерево не пострадало, ни один провод не оборвало. Может быть, и выбило окна где-то в частных домах, но витрины менять не пришлось.

Подходя к дому, капитан впервые выпустил из головы весь последний год жизни и залюбовался, как вечерний городок на глазах озаряется зеленоватыми витринами, рождественскими ангелами и тусклыми вывесками, ласкающими проулки умиротворяющим светом. Вывеска парикмахерской на углу, как всегда, мигала, напоминая глаз, в который попала пылинка. Ее дрожание усиливало тишину перекрестка, соседних безлюдных улочек и соснового сквера с каменными скамейками в виде овец и улиток.

На кухне Лида, укутанная в старую ангорскую шаль, от этого похожая на нахохленную сову, шепталась с хромой старухой-соседкой, нагрянувшей под вечер измерять давление. Не доверяя показаниям своего ручного тонометра, старуха часто приходила по вечерам, до сих пор не теряя надежду выиграть соревнование со сватьей – кто окажется крепче, кто кого переживет, кто в итоге наденет черный костюм, траурную шляпку и выронит всепрощающую слезу на похоронах ненавистной родственницы, великодушно отпустив все грехи и обиды.

Видимо, Лида со старухой тоже обсуждали прогнозы метеорологов, обещающих вторжение в городок урагана. Чуть склонившись над столом, указав слезящимися бульдожьими глазами в сторону припозднившегося капитана, старуха что-то бормотала, понизив голос. В коридоре был слышен только ее шепоток, похожий на бульканье закипающего супа. Капитан на всякий случай прислушался, и кое-что ему все-таки удалось разобрать:

– …все получает? Кто же это ему так часто пишет? Ты бы узнала…

– …капитану пишут часто, – со старательным ударением на каждом слове подхватила Лида. Она произнесла это хлестко, умышленно повысив голос, чтобы он расслышал.

Капитан на всякий случай прикинулся сосредоточенным и медлительным. Он намеренно замешкался в прихожей, даже слегка перестарался: уронил с вешалки плащ, споткнулся о рядок тапочек и ботинок. Наконец, уловив спасительное шипение раздуваемой манжетки тонометра, он опомнился, выхватил письмо из внутреннего кармана пальто. И поскорее проследовал к себе в комнату.

Он хранил письма в жестяной коробке из-под печений. Под стопкой пожелтевших квитанций, телефонных счетов, забытых чеков и гарантийных талонов. На днях, почуяв отчаянное любопытство Лиды, он перепрятал коробку в дальний угол секретера, куда в последний раз заглядывали года два назад. Здесь, будто в полутемной гробнице, покоился разбитый бинокль, будильник без батарейки, наручные часы с оборванным ремешком, ручки без стержней, растрепанные кошельки, заброшенные блокноты и патефонная пластинка – нечаянно вынырнувшие из прошлого, кое-как уцелевшие в схватке со временем вещи.

Обычно он читал письма, когда Лида отлучалась в дальнюю аптеку у железнодорожной станции или убегала на заседание кружка. Проводив ее взглядом до остановки, дождавшись, когда подойдет маршрутка, заботливо проследив, как Лида влезает внутрь, капитан еще пару минут стоял навытяжку у окна. Потом, оживившись, он нетерпеливо разрывал конверт, каждый раз оставляя множество зазубрин и лохмотьев по краю. Он присаживался на диван, высвобождал письмо и читал, закинув ногу на ногу. Сдержанно хмыкал, совсем забыв, что на нем войлочные домашние тапки. Иногда он вздрагивал от вторгающихся в комнату гудков и криков с улицы. И не замечал, как дом медленно заливают сумерки, а за ними – скуповатый свет фонарей, похожий на золотую краску, осыпавшуюся с хрупких и невесомых новогодних шаров его детства.

4

Последнее письмо отличалось от всех остальных. На сиреневом конверте с тремя расплывчатыми штемпелями и рядком марок, изображавших старинные автомобили, был указан обратный адрес. Капитан почувствовал, что он написан кротко. Если бы можно было писать тихо, то адрес выводили почти шепотом, не размыкая губ, чуть округлыми печатными буквами с неожиданным завитком «у». Поскорее упрятав нераспечатанный конверт в карман, он побрел к дому вдоль серого бетона рыбоконсервного комбината, по улочке утонувших в снегу приморских вилл, с наслаждением втягивая ноздрями вкусный дух жареной рыбы, которым пропахла стылая синь неба. Он забыл, что совсем недавно, истязаемый лихорадкой, перестал надеяться увидеть приморские виллы и пустынные заснеженные улочки хотя бы еще раз, напоследок. Приподняв воротник пальто, чуть сгорбившись и прибавив шагу, он шел мимо пригорка, который с некоторых пор ворчливо обзывал «памятником потерянному времени». Наметил сегодня оставить его без внимания, но все-таки вернулся, потоптался рядом около минуты, будто отдавая дань похороненному здесь неизвестному герою войны. Он вдруг почувствовал, что сегодня стоит у памятника не один. Про себя он рассказывал той, которая далеко, что весной и летом этот небольшой пригорок украшают пестрой клумбой из бархатцев, астр, петуний и колокольчиков, воссоздавая огромные часы со стрелками из белой фанеры. Возле цветочных часов любят фотографироваться молодожены, восторженные выпускницы и умиротворенные пенсионеры из окрестных пятиэтажек, наверное, предполагающие, что таким образом они чтут остановленные, превратившиеся в вечность мгновения своей жизни.

На фоне лучистых сугробов цветочные часы заменял узор из разноцветных стружек: ярко-синих, алых, желто-оранжевых. Обычно, останавливаясь возле пригорка с «памятником потерянному времени», капитан перетряхивал свои попусту потраченные дни с усердием продавца бакалейной лавки, ворчливо подсчитывающего недостачи. Теперь, после больницы, после истязавшей его лихорадки, потерянное время напоминало просыпанный разноцветный бисер, который скачет в разные стороны: пойди-ка, собери. Голубые, оранжевые, ярко-синие, бордовые бессмысленные мгновения, никак друг с другом не связанные, ничего не обещающие, цокающие по паркету беспечными слезинками стекла.

Раньше, в умиротворенные и прозрачные воскресенья, ненадолго переняв от просветлевшего неба и скользящих по нему чаек ясность и легкость, возле цветочных часов капитан любил припоминать и подмечать все, что указывает на ход времени и напоминает о его существовании. В такие дни мелкий дождь, осыпающий стекла витрин, создающий вышивку капель на ворсистой шерсти пальто, казался ему тайным работником времени. Машины, крошечные частицы огромного часового механизма, сновали туда-сюда по проспекту. Снег, косо штрихующий темный проулок, мерцал свои секунды в сияющей шевелюре фонаря. И крылатки кленов, словно намеренно просыпанные из огромной корзины над городком, трепетали перед окнами иссушенными крыльями, заполняли сквер кружением, отсчитывая минуты, обозначая безвозвратное утекание между пальцами, ускользание из-под ног еще одного октября.

Но случались редкие туманные дни, когда впавшему в задумчивость, окутанному собственным прошлым капитану казалось, что потерянного времени на самом деле не существует. Ведь бессмысленные дни, случайные часы, потраченные впустую минуты нанизываются на невидимую нитку, создавая запоминающийся и неповторимый узор жизни. Бессмысленный. И непостижимый. Да и стоит ли жалеть, если в конечном счете любая жизнь, любая любовь и любой день со всеми растраченными попусту или прожитыми со смыслом минутами – всего лишь попытка. Всего лишь случайная, слепая, брошенная наудачу попытка жизни, любви и дня.

По дороге домой он понял, где напишет ответ той, которая далеко. Это пришло вспышкой, целостной, убедительной. Отчего-то обнадеживающей, будто долгожданное решение задачи, будто разгаданный выход из тупика.

На следующее утро он облачился в выходной синий костюм в едва различимую серую полоску, как если бы собирался на долгожданное свидание или на встречу с нотариусом. Старательно погладил и надел белую рубашку. Решил обойтись без галстука, кажется, так сейчас принято у молодых. Словно боеприпасы, укладывал в карман пиджака конверт с наклеенными на него марками, гелевую ручку, очки «для близи», несколько чистых листов блокнота, зажигалку и две папиросы. Ни один кузнечик стыда не пиликал в его душе. Ни одна летучая мышь смущения не трепыхнулась в сердце. Лишь невозмутимость и спокойствие. Лишь правота и убежденность, как будто после стольких лет перерыва он снова отправлялся в плавание. Пока он запирал входную дверь на заснеженном крыльце, в виске сипели слова доктора Ривкина, обращенные к полупрозрачному, на вид совсем невесомому парню из соседней палаты, застуканному на лестничной клетке с сигаретой. Укоризненно и шутливо: «Опять нарушаете!» – «Ничего страшного, – смешливо возразил капитан окантованным инеем яблоням, – от парочки папирос еще никто не загнулся».

На кухне радио приглушенно бормотало последние новости. Он уловил, что ученые зарегистрировали в северной части моря рекордные по силе порывы ветра со скоростью 195 метров в час. Теперь встревоженные синоптики сходились во мнении, что назревающий ураган станет мощнейшим за последние сто лет. По предварительным расчетам, в конце месяца он ворвется в город. Начальник береговой охраны чеканно пообещал в ближайшие дни доложить о готовности охранных сооружений ко встрече со стихией.

За ночь намело, укутав улицы по горлышко. Белое пространство, слепящий мех, роящаяся в воздухе слюдяная крошка, перламутровая пыль. К утру от городка осталась лишь мелькающая тут и там черепица крыш, тусклые насупленные флюгеры, рыбьи скелеты антенн, редкие огоньки в заметенных окошках. Дворники не везде успели расчистить тротуары. Капитан решительно маршировал, вслушиваясь в поскрипывание снега под подошвами, про себя слегка подшучивая и украдкой переговариваясь с той, которую совсем не знает.

На перекрестке девушка в тертом кроличьем полушубке и зеленой шерстяной юбке до пят собирается набрать воду из колонки в пластиковую бутылку. Но все никак не осилит жесткий рычаг насоса. Напористый ветер набрасывается со спины, лишний раз безжалостно предупреждая о скором вторжении госпожи Алевтины, о ее предстоящем разгуле в городке и окрестных бухтах. «Ну это мы еще посмотрим!» – Хмыкнув, капитан с юношеским задором налегает на ледяной рычаг колонки, жмет сильнее, чувствуя, как жадный вдох, непредвиденная затяжка морозным воздухом, обжигает и будоражит все внутри. Вода хлещет, вспененная, яростная, заставляя девушку отпрыгнуть маленьким шустрым зверьком. Ее льняные волосы рассыпаются по плечам. Но все мысли капитана заняты той, которая далеко. Он думает, как бы рассказал ей об этой сценке на заснеженной улице, среди особняков с черными башенками и изящными коваными балконами. По привычке он зачерпывает ладонью до ломоты ледяную воду, глотает этот буравящий горло утренний свет, умывается, подмигивает девушке, которая уже успела наполнить бутылку и теперь закручивает крышечку двумя зябнущими птичьими пальчиками.

И вот он снова пробирается по безлюдным заснеженным улочкам, получая тысячи пощечин шквалистого сквозняка, срезая углы среди заводских заборов, заброшенной котельной, старых пакгаузов из почерневшего кирпича, заколоченных особнячков с надписями поперек фасадов «аренда», бывшего здания канцелярии порта, стоянки катеров. Он идет не один, а проводит маленькую экскурсию по городку, рассказывая той, которая далеко, как здесь было сто лет назад. Те же улицы и дома. Те же причалы и чайки. Только лица чуть-чуть другие. Да и чувства, наверное, медленнее и глубже. Сейчас время здесь стало многослойным, потому что за последние сто лет сквозь городок прорывались несколько разных стран, языков, режимов. Бывали мирные дни. Безветрие. Шторма. И была война. И любой из потемневших особняков центральной улицы, любой из доходных домов с неуловимым изяществом окраинного модерна в разные годы мог быть школой, канцелярией, тюрьмой, домом свиданий, шляпной мастерской, частным кинотеатром.

Пригнувшись, он кое-как протиснулся в подрытый под бетонным забором лаз. Отряхнул пальто, осмотрелся и пересек пустующую площадь судоремонтного завода. Разгрызая ботинками ржавь травы со льдом, прошелся по заснеженной лужайке, на которой доживали свой век отслужившие буи, поблекшие бакены, обрывки якорных цепей. Наискось пересекая двор между полуразрушенными кладовыми с выбитыми стеклами и почерневшими ремонтными цехами завода, он получил свирепый удар ветра в грудь и в лицо. Промаршировал вдоль зимнего порта с пришвартованными тут и там ярко-красными катерами береговой охраны, черными буксирами, легкими рыболовными лодками. Рядок нахохленных чаек замер на пирсе корабельного дока, птицы хитровато наблюдали, как он поднимает воротник и запахивает пальто, пронизанный, пронзенный сворой несговорчивых сквозняков с жестяными оскалами. Голодных и озлобленных, звенящих тоненькими иглами льда, жадно вцепившихся в уши, щеки, в запястья. Капитан прибавил шагу, а потом побежал, впервые после возвращения из больницы. Подгоняемый ветром, он почти летел туда, где за ремонтными цехами и низенькими серыми будками дока ошивался на пустыре в окружении брошенных якорных цепей и прохудившихся лодок старый деревянный маяк.

По многолетней привычке капитан опустился на корточки, сморщившись, просунул руку под нижнюю ступеньку скрипучего деревянного крыльца. Пошарил вслепую. И вот в его кулаке – увесистая связка почерневших ключей, заледенелых, обжигающих ладонь до скрипа в пальцах. Как и договорились накануне, смотритель оставил ключи под лестницей, а сам, угадав настроение, удалился на обед в столовую дока. Однажды он с гордостью рассказывал истории каждого ключа из своей связки. Капитан запомнил, что «шепелявый» ключ с тремя зубцами и ступенчатой выемкой, немного похожий беззубой «ухмылкой» на хозяина, – изготовлен сто лет назад, когда в маяке устанавливали чугунную витую лестницу. А ключ от лампы маяка символически разломали пополам, теперь от него осталось только кольцо-напоминание, которым уже ничего не отомкнешь. Капитан на всякий случай пересказал историю каждого ключа из связки, вкрадчивым шепотом – для той, которая далеко.

Внутри маяка – плотный настоявшийся сумрак. Крошечная прихожая, не более двух шагов в ширину, соседствует с черной винтовой лестницей. На третьем этаже – пятиконечная световая камера. Лампа маяка некогда освещала ночной горизонт мягким зеленоватым лучом. Теперь она таится под куполом из толстого стекла, покрытого серой вуалью пыли. Изнутри маяк обшит плотными листами железа. Здесь все окрашено поблекшей голубой краской, испещренной тоненькой сеточкой трещин, что придает свету внутри особую утешительную тональность. Слегка пахнет ржавчиной, тиной, машинным маслом. Каждый завиток винтовой лестницы освещают два узких оконца. Изредка в них проникает дрожащий косой луч, в котором медленно клубится пыль. Сегодня здесь, пожалуй, немного темнее обычного. Как будто насупленный старикан нахохлился и утих после ночного снегопада. Лишь наверху, на обзорной площадке, воркуют голуби и, как всегда, что-то поскрипывает-вздыхает то тут, то там.

Капитан запросто мог бы хозяйничать здесь с завязанными глазами. Прислушавшись к заученным наизусть вздохам и жалобам здания, он шагнул вправо, на ощупь выбрал из связки маленький ключ. Фанерная дверь каморки поддалась, как всегда, чуть слышно мяукнув. Внутри было крошечное оконце, рассыпавшее по синеве тусклый букетик света. В углу притаилась ржавая железная кровать с верблюжьим одеялом и пыльной подушкой, из которой торчали завитки перьев. В дальнем углу чернел квадратный деревянный стол с задвинутой под него табуреткой. На мельхиоровом подносе – пачка отсыревших крекеров, погнувшийся консервный нож, коробок спичек, моток бечевки, пустая жестянка из-под сардин, с давних времен служившая пепельницей.

Он тихонько прикрыл дверь. Сложил и повесил пальто на спинку кровати. Вслушиваясь, как скрипит под ногами пол, на цыпочках прошелся до оконца и обратно, заново приручая это синее помещение, напоминая стенам о давнем знакомстве. Потом он медленно опустился на кровать, стараясь не нарушать стылый покой здания. Закинул руки за голову и некоторое время лежал на пыльной подушке, вдыхая заиндевелую сырость, вглядываясь в синий полумрак, наблюдая небо, неуловимо ползущее в узком оконце. Потом он зажмурился, вслушался в поскрипывания винтовой лестницы, в хлесткие завывания за стеной неумолимого ветра-предвестника, в далекий гул дока. Распознавал пласты тишины, затаившей рев волн, скрежет кранов речного порта, шуршание колес по брусчатке улочек. Он, как всегда, почувствовал неловкое присутствие кого-то совсем рядом, в тесной темноте прихожей. Поговаривали, и даже были тому многочисленные подтверждения, что в старом маяке навсегда поселилась душа бывшего смотрителя. Горбатого, порывистого, мало кому понятного и приятного человека по прозвищу Хорь. Капитан на всякий случай еще раз вспомнил о нем, пересказал про себя его историю – для той, которая далеко.

Единственная уцелевшая фотография Хоря хранится в музее истории городка. Сутулый мужчина с крючковатым носом и непослушными вихрами неохотно и снисходительно ухмыляется из поблекшей сепии. Он был из потомственных смотрителей, несколько поколений мужчин его семьи жили и умирали в этой самой каморке, на берегу моря, до последнего часа поддерживая огонь в лампе маяка, чтобы прожектор светил расплывчатым зеленоватым лучом сквозь туман, морось и мглу.

Однажды, случайно прислушавшись в портовом кабаке к разговору пьяных матросов, Хорь узнал о предсказателе бурь. Вполне возможно, что на самом деле три морских беса улучили момент и сумели привлечь его внимание своим разговором. Хитровато щурясь, попыхивая трубкой, Хорь разобрал сквозь крики и гогот забегаловки главное: не так давно долгожданный прибор, предсказывающий бури, наконец изобрели и торжественно представили в Лондоне на великой выставке достижений. В этом году по случаю выставки там отстроили чудо-дворец, который целиком состоял из стекла, в его залах было невыразимо светло, и каждый экспонат окутывало сияние, подчеркивая его ценность и торжество науки. Один из матросов, переходя на хриплый пьяный крик, утверждал, что уникальный предсказатель работает безошибочно и не требует для воссоздания особых затрат или сложных деталей. Новое изобретение англичанина с труднопроизносимой фамилией разволновало Хоря и так глубоко запало ему в душу, что не испарилось и не выветрилось даже после недели буйного угара в порту. Среди составных частей прибора ему запомнились небольшой колокол, несколько склянок с дождевой водой, китовый ус и живые пиявки. Соединение частей и их взаимодействие оставались загадкой. Тем не менее воодушевленный Хорь задумал самостоятельно сконструировать для городка предсказатель бурь, который позволит заранее знать о приближении урагана и своры необузданных ветров-предвестников. Загоревшись воссоздать чудо-прибор, а потом торжественно вручить его бургомистру, Хорь начал собирать необходимые детали. С третьей попытки, хитростью, нытьем и хорошо симулированным радикулитом ему все же удалось разжалобить молодого фельдшера в окраинной амбулатории. И скоро в его распоряжении оказалась колба с медицинскими пиявками. Небольшой латунный колокол Хорь купил у извозчика в соседнем поселке. Склянки приобрел почти задаром, в лавке старьевщика, на городском рынке. Увесистые бутыли от лекарств из толстого мутно-голубого стекла. Ну и пускай, решил он, на первое время сгодятся, а там поглядим, что из этой затеи выйдет. В большом нетерпении выставив все составные части своего будущего прибора на старый кухонный стол, Хорь закатал рукава и начал конструировать. Уединившись в полутемной каморке маяка, он прилежно составлял разнообразные версии предсказателя, каждый раз по-новому решая загадку, как же объединить колокол, склянки с дождевой водой, китовый ус и пиявок, чтобы узнать о грозящей городку буре.

При каждой неудачной попытке, опечаленный и поникший, он грозил кулаком в сторону моря, давая понять вспыльчивому урагану, что и не подумает сдаваться. Замешкавшись, он иногда забывал протирать лампу маяка, упускал из виду, что давно пора проверить фитили. Поговаривали, будто из-за своей страсти к конструированию Хорь в некотором смысле стал повинен в крушении двух лодок и одного торгового корабля. Иногда он не замечал, как мелькали дни, как весна пришла на смену зиме. Он все же проморгал свою невесту Лию, которая сбежала с норвежским судовым врачом, а через два года вернулась в городок тихой неразговорчивой тенью с лопоухим маленьким сыном, совсем непохожим на нее и, кажется, немым от рождения. Сглатывая горечь разочарований, отмахиваясь от бед, небритый и молчаливый Хорь упорно продолжал создавать свои версии чудо-прибора. Он так увлеченно работал, что не успел попрощаться с умирающим отцом. По рассеянности перепутав дни, не проводил брата, навсегда уплывшего в Америку в трюме торгового корабля.

Из сотен предсказателей Хоря три устройства все-таки уцелели, дотянули до наших дней и теперь хранились в морском музее городка. Подсвеченные со всех сторон тусклыми, немного печальными лампочками, они лежали рядком на зеленом бархате просторной витрины. Каждый из этих приборов был воплощением упрямства, не совсем удавшейся попыткой воссоздать совершенство, они всегда умиляли капитана незамысловатыми конструкциями, наивной рукотворной простотой. А еще вызывали особенный вид грусти. Как-то раз капитан попытался поймать свою грусть, будто маленькую рыбку, мерцающую серебристой чешуей на отмели, зачерпнуть в ладонь, разглядеть, распознать. Он понял, что такая же грусть случается, когда сталкиваешься с настойчивыми попытками ребенка по-своему объяснить, почему наступила зима. Уверенно и бесспорно втолковать взрослым, из-за чего на самом деле на деревьях появляются новые листья, отчего возникают слезы и откуда на кухню приходят рыжие домашние муравьи.

Капитан часто наведывался в морской музей то с сыном, то с племянницей, пятилетней хохотушкой Ниной. Прикидываясь медлительным и безразличным, он бочком подкрадывался к витрине с предсказателями и подолгу разглядывал каждый узелок, каждую петельку самодельных устройств. Сопроводительный текст утверждал, что склянки оригинального прибора были прозрачными. Именно так гуманный изобретатель-англичанин заботился о пиявках – не хотел подвергать каждую из них муке одиночного заключения. Ученый полагал, что пиявкам будет веселей, если время от времени они смогут видеть друг друга сквозь стекло узилищ. Ученый верил: пиявкам будет приятно чувствовать, что они – большая команда, занятая общим полезным делом. И тогда их умиротворенное настроение наверняка отразится на работе, на точности показаний прибора.

Иногда, проснувшись глубокой ночью, капитан раздумывал о двенадцати пиявках, каждая из которых заключена в отдельную склянку-камеру и служит составной частью предсказателя бурь. Двенадцать апостолов-отшельников бури живут неторопливой жизнью, вслушиваясь в движения воздуха над морем. Каждый раз, непостижимым образом уловив далекий шторм, они начинают волноваться, изо всех сил взбираются по китовому усу к горлышку склянки, провоцируя удар специального молоточка в колокол, таким образом оповещая о непогоде. «А вдруг, – иногда раздумывал капитан, – каждый из нас на самом деле тоже что-то вроде составной части предсказателя морского шторма или ненастья. Далекий гром превращается в нас в мысли и предчувствия, молнии отдаются фальшивыми страхами, зарождающийся вдали ураган вспыхивает ошибочными упованиями, неожиданными решениями, непредвиденными мечтами. И мы волнуемся, мы ищем, мы мечемся в тесных квартирках, не зная покоя, не ведая страха, всего лишь под воздействием далекой грозы, задиристой розы ветров, переменчивой розы ураганов, нет-нет, да и расцветающей над самой серединой моря».

Одно из многочисленных устройств Хоря сумело угадать две бури из пяти случившихся. Сконструировав его, смотритель раздумывал, как бы торжественно и чинно вручить драгоценный прибор бургомистру. В ту осень шторма накидывались один за другим, безжалостно проглатывая лодки и корабли. Измученный многолетними экспериментами, исхудавший и одичавший, Хорь затеял в маяке долгожданный ремонт. Прохваченный шкодливым ветром на смотровой площадке, он простудился и слег с воспалением легких. Болезнь оказалась сильной и цепкой. Хорь неподвижно лежал на низкой скрипучей кровати, пропуская сквозь себя медлительные, мутные дни, которые со скрипом сменяли один другой, будто между ними надуло прибрежного песка. Надеясь привлечь хоть чье-нибудь внимание, Хорь причитал, стонал и раскатисто кашлял на всю округу в густеющей и безнадежной тишине потухшего маяка.

Мало кто навещал его в дни болезни. Поддавшись множеству слухов и мрачных легенд, жители городка с опаской относились к маяку, на всякий случай старались держаться от него подальше. Верили в огромного мотылька, который прилетает из тьмы морской на свет мутноватого луча, каждый раз подстерегая и унося с собой в открытое море то юную девушку, то пожилую даму.

Зима сожрала осень, весна проглотила зиму, потом и ее иссушило, выпило до дна лето. Пока Хорь хворал, безутешная госпожа Алевтина наведалась в городок дважды. Как всегда, нагрянув неожиданно и свирепо, она отчаянно выкорчевывала деревья, расшатывала сваи набережной, обрывала якоря, утягивала в открытое море лодки, выбрасывала на берег клочки гниловатой морской шерсти: водоросли, запутавшихся в них рыб, ракушки и подгнившие ветки. Никто не знал, когда она нагрянет в следующий раз и кого утащит за собой на самую середину моря. Тогда-то в городке и начали строить три церкви чудотворцу, чтобы святой оберегал бухту и окрестности от ураганов и бурь.

Кое-как обхитрив смерть, еле-еле сумев встать с постели, Хорь тут же поплелся в порт. Он целый день бродил там среди доков бледным осунувшимся призраком, подслушивая последние новости, выпытывая сплетни, стараясь вникнуть во все, что произошло в городке, в море и в мире за месяцы его болезни. Он так исхудал, постарел и посерел лицом, что его принимали за бродягу-цыгана. Прислушиваясь к новостям, Хорь узнал, что, пока он самозабвенно экспериментировал, а потом беспросветно хворал, в Германии появился новый предсказатель бурь. Этот высокоточный прибор называется «штормгласс», он безупречно сообщает о приближении шторма помутнением смеси камфары, нашатыря и селитры, запаянных в специальную стеклянную колбу.

На штормглассе история Хоря неожиданно обрывается. Вполне возможно, вскоре он уехал куда глаза глядят из портового городишки, не принесшего ему ни счастья, ни славы. Знатоки местных легенд считали, что на самом деле ослабевшего после болезни смотрителя унес в открытое море огромный мотылек, прилетавший в те времена на свет маяка из непроглядной и таинственной тьмы. Так или иначе, с тех пор беспокойная душа Хоря обитала в старом маяке, который в последние годы служил складом списанного рыболовного снаряжения. Капитану иногда слышались тихие вздохи, поскрипывание ступеней лестницы, неуловимый кошачий писк двери, ведущей на смотровую площадку. Вот оно. Шум крыльев потревоженных чаек. Похрустывание над головой. И снова покой. И снова дребезжащая тишь ворчливого старого маяка, от которого с годами отступило море, превратив его в воспоминание, в легенду, в призрак.

Подремав немного, капитан бывалым рывком вскочил с кровати, вспоров тишину скрежетом ржавых пружин. Он тут же торопливо выложил из кармана на стол заготовленные листки блокнота, ручку и письмо, на конверте которого значился обратный адрес. Он нацепил очки. Закурил папиросу, жадно затягиваясь, окутанный седыми клубками и космами горьковатого дыма. Вкусно пожевал попавшие на язык крупинки табака. Затянулся еще раз, не зная меры, стыда и страха. Уселся поудобнее на табуретке. Внимательно заглянул в оконце, словно разыскивая там конец лески, каштановый локон, спущенную с вязальной спицы петельку, канат рыболовной сети, за которые можно ухватиться. И вытянуть правильные, те самые слова.

Он зачесал пятерней непослушные волосы. Замер на миг. Нырнул в себя глубоко, еще глубже, до самого дна. Потом выдохнул и начал прорисовывать буквы на клетчатом листке блокнота. С неясным ему самому волнением. Как когда-то давно, во время первых своих походов в море прорисовывал в заветной тетрадке буквы посланий «уважаемому господину чудотворцу».

Он написал, будто бы произнося очень вкрадчиво, но в то же время вежливо и осторожно: «Дорогая Дина!»

Часть вторая

Глава первая

1

Дина курит на балконе, рассеянно разглядывая сугробы. В их очертаниях она различает скривившегося от кислятины повара, трех морских черепах, всадника и средневековый город. Дина замерла с сигаретой, ни разу не коснувшейся ее губ. Она всегда так курит: задумчиво вдыхая дым, не делая ни одной затяжки.

На прошлой неделе, проснувшись около полудня, Дина резко раздвинула шторы, ослепла от пронзительных осколков света и застыла в недоумении. Перед ее окном кто-то вкрадчиво вывел розовым распылителем на сугробе слово ШАНС и обвел растекающимся сердечком цвета бубль гума. ШАНС кричал перед окном Дины о своем существовании. У кого-то в ее подъезде, в ее длинном многоквартирном доме на окраине Москвы было все еще впереди, все в самом начале – розовое сердечко на белом среди пыльного шифона, затянувшего многоэтажки, дворы и небо.

У Дины в тот день и в тот час с горечью сжалось сердце, дав возможность в тысячный раз почувствовать притаившийся внутри крошечный стеклянный кинжал. Она не могла допустить, что какой-нибудь случайный шанс еще остался в ее истории, которая оборвалась без предупреждения, без предчувствий и знаков конца. Все произошло так стремительно и жестоко, что оглушенная Дина еще долго потом находилась в огромном рыбьем пузыре, среди темных бессловесных глубин. Там она с удивлением узнавала, неохотно примеряла на себя, будто серую смирительную рубашку, саму суть невозможного. А потом на нее обрушился гигантской волной безнадежный город и опустевший, прозрачный мир. Она больше не верила в растекающиеся под окном розовые сердечки и тем более – в превращение окраинного снега и пыльного шифона многоэтажек в любовь.

Сегодня сердечко, будто отредактировав, замазали белым – припорошило за ночь. Интересно, сумел ли кто-то из ее подъезда предложенным шансом воспользоваться. Или шанс цвета жвачки «Love is…» хладнокровно отвергли, а то и вовсе упустили из-за невнимательности, легкомыслия, высокомерия или по сотне других причин.

Дина курит на балконе, точнее, жадно нюхает дым, наблюдая чернильные росчерки ворон и галок на фоне бетонных коробок. Слюдяные снежинки, увивающиеся в беспорядочном танце от земли до неба, кажутся ей сегодня распавшимся в крошки пакетом из органического целлофана: мертвенным беспорядком, бесхитростной бытовой химией, мнимым подобием.

Ее родители всегда были заядлыми курильщиками. В детстве Дина украдкой нюхала дым их долгих говорливых перекуров, подслушивая пропитанные табаком споры, обсуждения научных статей и газетных заметок, горчащие никотином перешептывания, сигаретно-остервенелые сценки ревности. Повзрослев и отделившись, отделавшись от родительской опеки, нюхая дым всегда и всюду, Дина обретала утраченное ощущение душноватой детской защищенности, душащей ясности, убаюкивающей домашней доброты. С того вечера в кафе, когда крошечный стеклянный кинжал проник в ее сердце, родительское тепло снова неотложно потребовалось ей. В самые отчаянные моменты она зажигала сигарету, сжимала ее в напряженно выгнутых пальцах, наблюдала тление огонька, стряхивала пепел в керамическую тарелочку из-под умершей фиалки. Никогда не касалась сигареты губами. Только вдыхала и нюхала дым. Ощущала этот умелый самообман и упивалась им, как блудный сын, не желающий возвращаться в родительский дом, не стремящийся быть великодушно прощенным. Без раскаяния и смирения, одичалой собакой побродить под родительскими окнами, украдкой втянуть из форточки аромат яблочного пирога, заполучить мгновение зеленоватой прихожей, вновь ненадолго обрести сиреневый плафон детской, превратившейся в кабинет поседевшего и прогорклого старика-отца.

Когда стены начинали нестерпимо давить, когда надо было срочно выпутаться из воспоминаний, отделаться от тщательно сплетенной в уме цепочки событий, приведшей ее в эту осень, когда следовало ускользнуть от молчащего телефона и немного забыться, Дина хватала ключи, выбегала из квартиры, поспешно спускалась на второй этаж. Там, в прохладном сумраке лестничной площадки, Дина с неторопливым усердием проверяла почтовый ящик, старательно разыскивала в ворохе пестрых буклетов счета за электричество, квитанции за междугородние звонки. На этот раз на ее великом пути утешения неожиданно возникла сестра умершей соседки. Высунула из-за железной двери белесое, будто осыпанное мукой лицо, поймала растерянную Дину за локоть, ухватила за рукав и потащила через мутный полусумрак прихожей, заваленной обувными коробками и шуршащими дождевиками. На размытой клеенке кухонного стола беспорядочно пылились баночки и банки с вареньем и медом. Беспомощно застыв посреди кухни, эта незнакомая женщина, до оторопи похожая на умершую соседку, принялась щебетать о свиных сердцах.

Дина, покорно опустившись на табурет, приготовилась долго и внимательно слушать, сколько стоят свиные сердца, в каком из ближайших магазинов их выгоднее всего покупать. Дина привыкла, что ей все что-нибудь рассказывают. Прохожие, случайные попутчики в маршрутках, продавцы обуви, женщины из очереди в «Сберкассу», дворник-таджик, взмыленный старичок на почте, недовольная остановкой эскалатора тетка с оплавленным воском лица. Понизив голос, все они искренне и жалобно изливали в Динино молчание, в опустошающую ее грусть свои исповеди и жалобы о радикулите, о запившем сыне, о вычетах из зарплаты, о внучке, которой на днях удалили гланды. Вот и сестра умершей соседки – нетерпеливо распахнула заношенную нейлоновую авоську, кое-как развязала шуршащий белый пакет и с гордостью продемонстрировала четыре свиных сердца, ухватив по два в каждую руку, растопырив цепкие белесые пальцы. Дина впервые в жизни увидела сердце так запросто, так близко. Мясистое, блестящее, похожее на перезрелый, увесистый плод. Она не удержалась, тоже взяла сердце в руку, как маленькую державу, скользкую и холодную. С мертвым сердцем на ладони Дина прикрыла глаза и замерла, чувствуя кровянистый запах мороженого мяса, ощущая холодную тяжесть мертвого органа. И затаившуюся в его глубине тишь. Тем временем женщина, все еще оглушенная, ополоумевшая после кончины сестры, сдавленно рассказывала самой себе, что попробует приучить к свиным сердцам осиротевших собак. А то на ее маленькую пенсию двух псин не прокормить. «Сухой корм в зоомагазине, оказывается, такой дорогой. А собаки эти избалованные и прожорливые, им же не скажешь, мол, кушайте поменьше. Ведь это из-за них бедная Александра Львовна пошла на тот свет плохо одетая. Она все собиралась отложить хоть немножко на смертный узел. Костюм шерстяной мечтала себе подыскать. И белую блузочку, такую, знаете, с оборками на груди, очень хотела купить на выход, а потом и туда, на покой в ней отправиться. Но постоянно находились у нее траты поважнее. Дворняжек этих своих кормила, телятину им давала, индюшкой тайком угощала в ущерб здоровью. Так и лежит она теперь в топком песке, в раскисшей глине кладбища в синем ношеном сарафанчике, в штопаных чулочках, бедная, одинокая, холодно ей там и тоскливо. Ой, не могу. А у меня ничего нет, а я вся после сына в долгах осталась. Теперь, пока с этой квартирой не решится, буду урезать, от всего отказываться. Псин приучу сначала к сердцам. Потом кашу гречневую с тушенкой попробую им давать. Вот посмотришь, одумаются они у меня. Жрать захочется, все съедят».

Было жутковато от ее сходства с похороненной неделю назад соседкой. С сердцем на ладони, Дина старалась, но все никак не могла вспомнить лицо Александры Львовны. Она зажмурилась, сосредоточилась, лицо как будто дразнило, мерцало на поверхности, играло в легкой ряби, обещая вот-вот проявиться, но снова медлило, ускользало. Оно слишком быстро распалось, рассыпалось на составные части там, в памяти. А ведь Дина отчетливо помнила водянисто-голубые глаза Александры Львовны, затаившие доброту, скорбь, снисходительную боль и непоседливые смешинки. Она отдельно видела множество складочек вокруг часто поджимаемых, смиренных, умевших промолчать губ. Помнила родинку на щеке. У сестры было почти такое же, неопрятное, заколотое невидимками каре. Но в глазах не было ни доброты, ни скорби, вместо этого во взгляде таилась свинцовая настороженность, недоверчивая готовность в случае чего оборониться.

В осиротевшей квартире соседки, как всегда, пахло старыми газетами, мохеровыми шалями, свечами, псиной. Присутствие жившей здесь совсем недавно добродушной и тихой женщины все еще ощущалось. Но болезненно и уже очень непрочно. Как будто оно тоже каждую минуту рассеивалось, распадалось на составные части. И таяло, и убывало. И Дине хотелось поскорее уйти отсюда.

Из вороха буклетиков на тонкой ворсистой бумаге удалось выловить два просроченных счета за телефон. В обезумевшем вихре рекламок, в изобилии визиток и назойливых газет с объявлениями, набитых бессовестным бумажным комом в почтовый ящик, Дина неожиданно обнаружила плотный белый конверт, а на нем – свой адрес, написанный крепкими печатными буквами. Она сжала счета под мышкой, нетерпеливо, по краешку надорвала конверт и извлекла оттуда сложенный вчетверо листочек в клетку. Нахмурила брови. Сосредоточенно забегала глазами по строчкам. Синяя гелевая ручка, вкрадчивый почерк без завитушек, вежливый, чуть старомодный слог. Она выглянула в окно, где в полном безразличии к ее жизни, независимо и безучастно покачивались на фоне неба черные ветки вишен и лип. Она вдохнула пыльную сырость лестницы и ненадолго выпала из сегодняшнего дня, будто выронила себя вместе с парой бумажек, и на мгновение оказалась нигде, стала невесомой и рассеянной, почти как раньше, до стеклянного кинжала, впившегося в ее сердце.

Потом Дина внимательно перечитала письмо, разгадывая, о чем он умолчал ближе к середине, о чем нечаянно проговорился в самом конце. Рассердилась на себя за то, что никогда в подобных случаях не умела оставаться невозмутимой. Почувствовала, как все внутри дребезжит и трепещет от нетерпения, от жажды продолжения, от неожиданного и ненасытного любопытства, что же будет дальше. Как будто внутри вдруг возник компас, стрелка которого дрогнула под воздействием неведомого магнита, крутанулась, задрожала, утратив уверенность в том, где на самом деле находится север, юг, восток, запад.

С письмом и счетами в кулаке Дина рывком вспорхнула на пятый этаж. Почти мгновенно, молниеносно, безудержно. Как если бы ей сделали укол кофеина, как если бы ей сделали инъекцию, вызывающую кратковременную потерю памяти, как если бы ей поставили капельницу повсеместного душевного обезболивающего. Только домашние спортивные брюки вжикали, когда она нетерпеливо мелькала мимо чужих дверей.

На подоконнике между пятым и шестым этажами, под распахнутой в морозное небо форточкой, частенько оставляли ненужную отработанную утварь. Отправляясь туда постоять, подумать, покачаться из стороны в сторону, Дина иногда находила отверженные вещи, жалобные молчаливые послания, обдуваемые ледяным ветром из форточки. Однажды на подоконнике ее ждал напольный ночник в форме белого шара. В другой раз – бронзовая статуэтка Крысиного Короля с монетой в лапке и распахнутым сундуком в придачу, наверное, так и не оправдавшийся талисман к деньгам, выставленный вон из дома. Там же однажды оказался фотоальбом с черно-белыми курортными фотографиями женщин в старомодных купальниках, мужчин с добродушно-задорными ухмылками. Иногда на подоконнике суеверно оставляли негодные и сомнительные подарки, чтобы не вносить в дом несчастье. Как-то летом там возник набор почерневших мельхиоровых ножей в серой бархатной коробке. Обшитый дерматином под крокодиловую кожу саквояж. Горшок с маленькими перчиками в прозрачной подарочной упаковке. Понурый, нелегко переживающий отверженность плюшевый петух с пестрым броским мехом на крыльях. Раньше Дина наверняка бы усмотрела в каждой такой находке послание, подсказку, как правильнее всего поступить. Раньше она порхала изо дня в день на легких крыльях, играя в построение своей судьбы единственно возможным, неслучайным, изящным образом.

Теперь она часто находила на подоконнике оставленные возле мусоропровода книги, превратившиеся в балласты, в бесполезные призраки, освобождающие место в квартирах. Старые книги на затхлой пожелтелой бумаге. Больше не любимые и не дорогие, удушливые томики Майн Рида. Лескова. Джека Лондона. Салтыкова-Щедрина. По которым никто не сверял курс жизни. С которыми никто не валялся на диване, коротая ангину. У которых не просили совета и подсказки, раскрывая наугад и отсчитывая шесть строчек сверху. Держа сигарету в заледенелых пальцах, изредка нюхая дым, Дина листала ничейные книги, стараясь ни о чем не думать. Ничего не вспоминать. Не проводить никаких параллелей. И не чувствовать в отверженности вещей очередной знак конца, его тайную весточку, неумолимую примету, вызывающую ощущение черты, к которой все рано или поздно скатывается, осыпается, сползает. Она старалась увильнуть от таких мыслей, потому что иначе можно было загрустить. А грустить ей сейчас было ни в коем случае нельзя. От грусти у Дины случались приступы холода. Особенно по утрам, застигнутая грустью врасплох, она дрожала под негреющим одеялом и наброшенным сверху шерстяным пледом. В шерстяных носках. В растянутом ангорском кардигане. Она улавливала по утрам аромат свежевыпавшего снега: стылый, звенящий, бело-голубой. Снега, который укрывал ее тоненькой леденеющей корочкой и выстилал все ее внутренности скрипучим голубоватым покровом. Прохватывая насквозь ледовитой дрожью, арктической немотой.

В тот день подоконник лестничной клетки оказался пустым, так старательно его отмыла новая уборщица. Ни пылинки, ни размазанного сигаретного пепла, ни рисунка плесени в углах, ни намека, который бы навел Дину на мысль, как ей быть, что теперь делать? Она покачивалась из стороны в сторону возле пустого и немого подоконника с развернутым письмом в руке. Почувствовала себя усталой – всю осень она тщательно ускользала от воспоминаний, старалась не прокручивать невидимые магнитофонные ленты своих невысказанных слов. Не предчувствовать неожиданный звонок этим вечером, не грезить, как побежит через парк в распахнутом коротком пальто, в мятых вельветовых брюках, с пестрым платком в руке, распугивая голубей, не замечая сугробы в форме черепах, лебедей и белых танков. Кажется, от непосильной битвы с невозможностью, от своей отравляющей и осознанной лжи она каждый день продолжала утрачиваться, убывать, истончаться. Стремительно и необратимо.

2

Когда надо срочно выбрать направление жизни или решить, как правильнее всего поступить, чтобы не изменить себе и не приумножить океан глупости, пожирающей мир, Дина спускается в метро, проезжает несколько станций, бездумно разглядывая лица и ботинки. Вот женщина в берете с томиком Чехова, от страниц пахнет голубиными перьями и чердачными оконцами. Вот губастая девица, ее сережки похожи на подвески люстры из разрушенного особняка. Парень, личинка будущего мужчины, сосредоточенно тычет пальцем в экран телефона. Служащая, укутанная в зеленую кружевную шаль, всматривается перед собой в пустоту вагона. Во время поездок Дине кажется, что лица сидящих напротив непостижимым образом отражают ее настроение. Пять лиц, будто подобранные случайностью, чтобы передать чертами и мимикой все оттенки ее растерянности или отрешенности, грозящей вот-вот перейти в отчаяние.

Обычно Дина проезжает несколько станций и выходит наугад из вагона. Потом она долго стоит в центре зала или посреди платформы, делает вид, что кого-то сосредоточенно ждет, и с жадностью воскресшего разглядывает все вокруг. Она очень надеется, что правильное решение или хотя бы подсказка, как поступить, опустится серебристым ангелом со сводчатого потолка станции, застигнет врасплох, охватит и убедит.

Дожидаясь подсказки, Дина видит множество мимолетных метровстреч и кратковременных метроожиданий. Она видит женщину, спешащую к эскалатору с желтым тюльпаном-оригами в руке. Прислонившись к колонне, чуть улыбаясь, кого-то ждет изящная девушка с асимметричной каштановой челкой. Дина искоса наблюдает, и вот, наконец, подбегает парень, напустивший на себя намеренно небрежный вид. Слегка трясущейся рукой он вручает девушке с асимметричной челкой крошечный пакетик с сережками, взамен тех, которые она потеряла в бассейне. Несколько секунд парень и девушка стоят в кружке дрожащего осеннего метросвета, смущенно улыбаясь друг другу. А Дина уже наблюдает старушенцию в серой войлочной шляпке и вафельном синем пальтеце, настырно и отчаянно хромающую в огромных заношенных кроссовках. От этой походки струится музыка скрипучей старческой боли. Мягко притормаживает вдоль платформы прибывший поезд. Выбегающие из вагона тут же раскатываются в разные стороны, будто у них на ногах – невидимые колесики. Дина видит выпущенную самим богом из горсти, разлетевшуюся повсюду стайку тоненьких девушек с развевающимися волосами, безупречных, которых она про себя смешливо дразнит «цыплятками», немного обороняясь, почти не завидуя, почти не желая вернуться назад, в их возраст. Мимо нее шаркает высоченный парень, у него на плечах восседает огромный плюшевый медведь, качает огромной головой в такт походке, будто поддакивая всем встречным.

Обычно в такие минуты, вместо долгожданного решения, как же поступить, что же выбрать, в какую сторону перекрестка разумнее всего свернуть, в Дининой голове с готовностью вспыхивают посторонние, занятные, совершенно не важные в этот момент открытия. Вроде того, что прекрасное обезоруживает, а уродливое – вооружает. Дина видит женщину в серебряном инопланетном плаще. И вдруг думает о том, что никто на самом деле не знает, сколько кому отпущено, поэтому никому ничего нельзя навязывать. Она вспоминает о своих вымышленных смертях, которые в разное время приносили мрачноватое утешение, скорбный покой. Самой желанной из когда-либо воображаемых ею смертей была та, за несколько минут до которой Дина мчалась по шоссе на мотоцикле, обвивая руками торс водителя в скрипучей кожаной куртке. Синей, с черными рукавами. Мимо них тянулись поля, мелькали перевязанные проводами столбы, на головокружительной скорости проносились автозаправки, рощицы, дачки, уходящие в сторону ответвления дороги, обрамленные колоннадой тополей. Перед ней, поблескивая на солнце, чернел шлем мотоциклиста, похожий на голову огромной гусеницы или личинки жука. Потом из-за угла всегда вырывалась фура, управляемая пьяным водителем. Она возникала грозно и неудержимо, как приговор, неожиданно перегораживая перекресток. В следующую секунду Дина понимала: вот и настала ее финишная прямая, молниеносный обратный отсчет. И тогда она поспешно скидывала шлем, выпускала его катиться позади по шоссе. Тогда она прижималась всем телом, почти прирастая к спине мотоциклиста. Со всей силы прижималась щекой к его скрипучей, оледененной ветром куртке. Умиротворенно и нежно закрывала глаза. Вся немного сжималась. И покорно ждала момента, когда сквозь боль и жуть проступит несуществование. Окончательное, беспросветное, иногда такое пугающее. А подчас такое манящее небытие. Вспомнив эту и некоторые другие из своих воображаемых смертей, Дина всегда с радостью, с ликованием осознавала, что жива. И смотрела вокруг жадно, ненасытно, нетерпеливо. Независимо от настроения, она всюду подмечала цвета и лица. Даже в моменты растерянности, не зная, как поступать и куда деваться, она стояла среди мраморных белых колонн метро и мелькающих мимо силуэтов, любила глазами происходящее, которое совершенно ее не касалось, нисколечко с ней не связано, ничегошеньки ей не обещало. Наблюдала мимолетные подземные метросценки и покорно ждала подсказки, как же быть дальше.

Сегодня, нетерпеливо затянув волосы в хвост, поскорей облачившись в вельветки цвета августовской травы, полосатый свитер и мятый после стирки пуховик, Дина вырывается из дома, постоять и подумать в самом сердце города. Возможно, это будет метро «Новокузнецкая» или «Охотный Ряд».

По дороге она позволяет сорным мыслям беспорядочно возникать, наполняя все внутри дребезжанием и перезвоном. Перед ней проносятся тайные тропинки, которые по разным причинам приходилось упускать, отпускать, утрачивать и с тех пор вечно носить их в центре груди крошечным щемящим аквариумом, населенным кроткими и прозрачными невозможностями. Дина вспоминает, что не все вещи, называющиеся одинаково, на самом деле таковыми являются. Не все, что называется книгой, домом, улыбкой, встречей или любовью, на самом деле является книгой, домом, улыбкой, встречей и любовью. Многое из того, что ее окружает, названо условно и приблизительно, чтобы хоть как-то обозначить и укрыть пустоватую наготу мнимой определенностью, даже близко не подразумевающей ничего общего с названием, с именем.

Дине вспоминается Гера, косой кот ее сокурсника, косой кот ее первой любви. Она всегда подозревала, что любой косящий глаз на самом деле неотрывно прикован к невидимым существам, вроде крошечных сфинксов, маленьких синих архангелов, прозрачных воздушных змеев. Вот и на переносице косого кота Геры с самого рождения жила крошечная невидимая бабочка, пыльца которой неуловимо пахла кардамоном.

Дина снова думает о том, что любовь – эта неуловимая сила тяги, свойственная исключительно белковым телам, – обладает странной особенностью. Любовь со временем делает тебя похожим на того, кого любишь: до неуловимых жестов, до смешков и искорок, пляшущих во взгляде. Наверное, можно было бы этим тайным свойством как-нибудь пользоваться, выбирая себе любимых, будто фазы развития насекомого или растения. Из семечка – в росток. Из гусеницы – в кокон. Из куколки – в бабочку.

Она зачем-то вспоминает слова подруги, которые однажды записала в блокнот: «Когда скорый поезд останавливается посреди ночи, просыпаешься на верхней полке, и кажется, что в темноте по путям маршируют пионеры. Или гусыня с гусятами вразвалочку пересекают железнодорожное полотно. Или это бредет от одноклассника, с которым они каждый день допоздна играют в нарды, подслеповатый дедушка с палкой, ветеран войны, недавно потерявший жену».

На асфальтированной тропке Дину неожиданно обгоняет Баба Йога. Эта женщина возникает на Динином пути, врывается в ее жизнь в пограничные дни, затаившие невидимую дверь запасного выхода. Сегодня Баба Йога целеустремленно ковыляет к метро в сапогах на высоченных, увесистых платформах, которые напоминают черные мраморные надгробья некогда любимых, ныне почивших собак и канареек. Маленькая и сухая, в серебристых лосинах, в коротенькой кожаной курточке, в пестрой, обшитой серебристыми нитями тюбетейке, Баба Йога отрешенно шествует по делам, внимательно вглядываясь в даль, не обращая внимания на все вокруг, чуть сутулясь под тяжестью огромного розового рюкзака. От нее, как всегда, струится стойкий аромат благовоний, в этом букете сегодня лидируют тяжеловесные и воинственные нотки сандала.

В обшарпанном вагоне метро Дина оказывается одна на сиденье, обтянутом коричневым больничным дерматином. На сиденье напротив – пусто. Нет обычного разнообразия лиц, нет распавшегося на личины настроения. Только черный прямоугольник окна с расплывчатыми буквами «Места для пассажиров с детьми». Мерные вспышки желтушного света из квадратных ламп туннеля. С гулом между грохочущим вагоном и туннелем проносится подземная ночь, пронизанная заржавелыми сквозняками, с которой Дина оказалась сегодня один на один, лицом к лицу. Она всматривается в отражение своего лица в черном окне вагона. Настороженный немолодой взгляд. Каштановые ручьи выбившихся из хвоста прядей, змеящиеся по плечам. Ничего невозможно понять о будущем и настоящем по своему собственному лицу. Можно только отметить, как с каждым годом отчетливее опадают щеки и в уголках рта залегают морщинки горьковатых улыбок и защитных косых ухмылок. А в кармане ее пуховика – свернутый вчетверо клетчатый листочек блокнота – уже прилично измятое, три раза перечитанное письмо, в котором незнакомый, неизлечимо больной капитан из приморского городка неожиданно приглашает Дину приехать к нему на несколько дней. Упрашивает вырваться из своей заученной наизусть жизни к осеннему морю, непригодному ни для купания, ни для прогулок под парусом. Вырваться к хмурому морю, на которое в это время года можно только безотрывно смотреть с берега. Стоять и часами вглядываться в ртутную рябь волн, ощущая щекой поцелуи, уколы и пощечины ветра, который треплет волосы, неугомонно толкается, угрожает отнять цветастый платок и утащить его с собой, и закружить в вальсе над волнами, над этой колышущейся и непостижимой формой вечности. Незнакомый капитан уверен, что в жизни человека на самом деле всегда есть один настоящий выход – выход к морю. А все остальное – ложные пути, фальшивые двери и самообман. Он пишет, что только море не врет. Только море каждую секунду говорит правду. Оно каждую секунду немного другое. Оно все время меняется, оставаясь неизменным и невыразимым словами.

Краем глаза Дина улавливает тревожное движение. Неожиданный и нетерпеливый рывок, сбивающий пульс. Рядом с ней на сиденье плюхается Баба Йога. Немного отдышавшись, не обращая внимания на Дину, словно находится в вагоне, в поезде и в целом мире совсем одна, она принимается сосредоточенно рыться в своем туго набитом рюкзаке. Извлекает оттуда связку церковных свечей. Вылавливает большое зеленое яблоко, безупречное и глянцевое, возможно, сделанное из воска. Пренебрежительно хмыкает. Достает моток синего провода и серебристые спицы с полоской намотанного на них вязанья. Потом нетерпеливо и яростно запихивает все обратно в рюкзак.

На сморщенных, когтистых пальцах Бабы Йоги – массивные перстни с большущими камнями, которые нависают неподъемными каплями алой карамели, густой яшмовой глазури, кисловатого смородинового желе. От нее веет сгустком одиночества, самодовольного, умиротворенного, вызывающего, – или Дине просто так кажется, такой уж сегодня день.

Баба Йога всегда виделось Дине тайным посланцем всех упущенных шансов и несостоявшихся возможностей жизни. Как если бы из воображаемой осени, в которой Дина живет с бывшим сокурсником, с его рассеянной мамой и косым котом Герой, как если бы из упущенного шанса, из сладостного небытия, в единственную и состоявшуюся осень ее жизни прислали вестника. Чтобы растравить и расстроить. Чтобы напомнить о той утраченной тропинке. Несколько лет, неожиданно встречая Бабу Йогу в хозяйственном магазине, замечая ее в очереди за квасом, Дина вздрагивала, воспламенялась, мечтая когда-нибудь набраться смелости, переступить невидимую черту между всеми своими невозможностями, несостоявшимися любовями, невоплощенными мечтами и единственной, свершившейся, может быть, и лживой, но какая уж есть, жизнью. Переступить невидимую черту, подойти к Бабе Йоге и разузнать, где она работает, куда так целеустремленно ходит каждый день в массивных перстнях, в лосинах с расцветкой под леопарда, в серебристых пальто до пят, в шапках-пилотах. С макияжем, уместным для разукрашивания саркофагов. С невозмутимым лицом выточенного из кости божка, наверняка делающего возможной хотя бы одну заветную любовь и воплощающего хотя бы одну запасную тропинку жизни.

И вот Баба Йога сидит рядом. Роется в рюкзаке, недовольно шелестит губами. Дина замерла, набирается смелости, чтобы заговорить. Наконец-то решившись, она сбивчиво шепчет:

– Здравствуйте! Я часто вижу вас на улице. Иногда мне кажется, что мы с вами давно знакомы. Я несколько лет загадывала подойти и сказать, что вы всегда так искусно выделяетесь из толпы. По-моему, это здорово. А я вот стараюсь не выделяться, веду себя в рамках приличия, выгляжу пристойно. Я ничем не лучше и не хуже других. Как муравей. Или как гусеница бабочки-белянки. Единица однообразного множества. Наверное, так кажется со стороны. Или так оно и есть на самом деле.

– Хэ! – совершенно случайно, но будто бы подтверждая сказанное, выдохнула Баба Йога. Она не смутилась, не замерла, не придвинула ухо, не сделала вид, что внимательно слушает, а продолжила невозмутимо восседать на коричневом сиденье и чуть заметно поворачивала голову то вправо, то влево, рассматривая отражение своей расшитой серебром тюбетейки в черном окне вагона.

– Еще я давно хочу узнать, где вы работаете. Для меня это важно. Было время, когда, встречая вас на улице, я пыталась угадать, кто вы, как живете, – начала было Дина.

– В антикварном магазине я работаю. Скоро год будет. На Таганке, в переулке, на первом этаже, – решительно и резко оборвала Баба Йога, – с одним художником мы раньше рисовали портреты на Арбате, но там сейчас делать нечего, – и тут она неожиданно улыбнулась своими черными, тщательно нарисованными глазищами, вглядываясь в Дину, сразу все прочитав, разведав о граненом стеклянном кинжале, все глубже впивающемся в ее сердце, об этом ее медленном угасании от невозможной любви, о мятом письме в кармане плаща, о поисках решения, как поступить со странным приглашением незнакомого и неизлечимо больного капитана.

– Надо ехать! – сурово и вкрадчиво добавила Баба Йога. Потом она решительно и жестоко оборвала невидимую ниточку разговора, полностью отключилась от Дины, перестала верить в ее существование и продолжила сосредоточенно рыться в необъятном рюкзаке. Присмотревшись к ней внимательнее, Дина поняла, что когда-нибудь в жизнь может нагрянуть непреодолимое и окончательное одиночество, безнадежное, беспросветное, без конца и края, перетекающее из жизни в вечность. Дина испугалась того, что однажды можно прорисоваться и безвозвратно превратиться в свое безграничное одиночество. Или ей просто показалось сегодня, такой уж сегодня день. Тем не менее Дина проехала все центральные станции, направившись прямиком на Рижский вокзал. Она купила билет на поезд. И только тогда впервые осмелилась вспомнить свою любовь, пережить ее снова, целиком, от начала и до конца.

3

В тот день Дина познакомилась с парком, когда он сверху донизу усыпан желтыми липовыми сердечками. Она знала эту аллею в горячем тополином снегу, в дрожащем голубом инее. Она шагала с папкой под мышкой, чуть шурша по гравию аллеи. Ее каштановые волосы, уложенные вихрами, лучились и вспрыгивали на плечах.

Дина возвращалась домой, получив свой самый важный в этом году заказ, обещавший безбедную неторопливую жизнь всю осень, всю зиму. Будущее теперь было определенным, очерченным и не таким тревожным: наполненные неторопливой работой дни в маленькой комнате, несколько лет назад переделанной из спальни в домашний офис. Впереди ее ждало чтение множества статей и прилежное составление каталога к выставке в тишине и мягкой убаюкивающей пустоте безлюдной квартиры.

В начале этой осени досадное и привязчивое прошлое, ослабев, неожиданно разжало пальцы, все же позволив увернуться, освободиться. Дину окончательно отпустили две ее большие беды, две многолетние, безнадежно истязавшие ее влюбленности. И она стала легкой, от нее как будто осталась невесомая, бестелесная четвертинка. С тех пор Дина парила по городу, как перышко, как лепесток василька, удивлялась резкости и прозрачности каждого нового дня. И в очередной раз убеждалась, что, когда любовь отпускает, все ее обещания и предвестники постепенно распадаются, смешиваются со слезливым утренним туманом, растворяются в бледном небе пасмурного осеннего полудня. Все вокруг отчетливо проступает в бескрайней, безбожной, обезличенной своей наготе – без затаенного и щемящего знака вопроса, без запятой, предполагающей заветное продолжение. Без щекочущей тайны, которая ежеминутно тревожит любопытство, искушая перелистнуть несколько дней, несколько месяцев, чтобы украдкой заглянуть в будущее. С такой надеждой. С таким нетерпением. И узнать разгадку.

В тот день Дина спешила по аллее парка легко, торжествуя, окутанная горьковатым ароматом конца сентября, под высоким небом с крошечными обрывками облаков, которые разметались повсюду. Ее бледное лицо обрамляли сияющие вихры, изумрудный платок, темно-синий воротник пальто. Она задумалась, замечталась, постепенно отрываясь от земли, отдаляясь от всего вокруг. В такие мгновения она любила представлять, как из неба ей навстречу вырываются святые. Из безбрежной голубизны отчетливо, ярко возникают они и бегут, задрапированные в пурпурные и лазурные одеяния. Преодолевшие. Наполненные силой и величием милосердия. Точь-в-точь как на полотнах Микеланджело, как на его фресках в Сикстинской капелле, часть из которых Дине предстояло описывать для каталога выставки всю предстоящую осень, всю зиму. Она вглядывалась в небо сквозь черные ветви и желтые сердечки липовых листьев, отчаянно и самозабвенно грезила наяву, представляя могучий, завораживающий бег святых под облаками. Она ожидала их появления, была готова к чуду прямо сейчас, сию секунду.

Окрыленная, рассеянная и захмелевшая от неожиданной милости и совершенства этого дня, начисто утратив ощущение тела, Дина споткнулась. Сильно подвернула ногу. Унижающая, резкая боль прожгла ее насквозь, вмиг заставив очнуться, растерять легкость, утратить сияющие видения. Отчего-то смутившись, виновато одернув пальто, она отошла к бордюру аллеи, согнулась, стала изо всех сил растирать щиколотку, разгоняя раскаленную лаву боли. На нее победоносно нахлынул далекий шум шоссе. А еще крики школьников, которые с визгом носились по жухлой траве под деревьями парка, побросав портфели разноцветной горкой на лавочке. По аллее плыли неторопливые прохожие. Тут и там шуршал под подошвами гравий. Невдалеке призрачно и упрямо маячила передвижная летняя тележка мороженого. За прилавком, уперев руки в дородные бока, в даль вглядывалась женщина с оплавившимся лицом, без особой надежды поджидающая последних в сезоне покупателей. Тут и там липовые листья, обессилев, смиренно отрывались от веток, медленно рисовали последний прощальный завиток в сыроватом и пронзительном воздухе парка. Беззвучно, кротко ложились на землю новым слоем сердечек, постепенно склеиваясь друг с другом и втягивая в себя сырость почвы.

Растирая в ноге лаву боли, сбитая с толку криками школьников и ревом шоссе, Дина вдруг заметила на бордюре тротуара синюю детскую варежку из пушистого мохера. Маленькая и неброская, она лежала как кроткое и крошечное письмо. Как синее шерстяное сердечко. Неожиданно забыв боль, Дина резким выпадом схватила чужую варежку, спрятала в кулачке. Почувствовала ладонью чуть влажную шерсть, пропахшую сыростью парка. Прижала детскую варежку к груди, не боясь перепачкать пальто. Ее с головы до ног окатил знакомый самолюбивый страх перемен, как когда-то в институте, когда она бродила по городу с недельной задержкой, раздумывая о будущем, боясь купить тест на беременность, взвешивая жизнь на весах, будто перышко, которое наливалось ее тогдашним гнетущим испугом, самолюбивым отчаянием. Но все обошлось, оказалось случайной тревогой, надолго оставив горьковатый привкус страхов и панических дум, которые отдавали застоялой водой черных речных омутов и тянули куда-то в илистую глубину, в безнадежность.

Сейчас Дина наполнялась нарастающим ликованием, как если бы долгожданные святые с полотен Микеланджело, с его фресок в Сикстинской капелле, послали ей вместо своего бега по небесам тайный знак. Синее мохеровое письмо. Обещание чуда.

Скорее всего, круглеющая дама в новеньком джинсовом комбинезоне неторопливо вязала в парке детские одежки будущему малышу, уютно устроившись на одной из скамеек. Потом неожиданный телефонный звонок озадачил ее, заставив немедленно вскочить, заспешить, отвлечься. Или попросту из насупленного неба хлынул слегка леденящий осенний ливень. И круглеющая румяная дама убежала, выронив из вороха вязанья крошечную синюю варежку, нежный и заботливый дар будущему сыну, который уже присутствовал в ней и намечался вокруг, медленно меняя мир, заполняя собой все тупики и тайные комнаты, неукротимо распускаясь лепесток за лепестком, обещая себя, но все еще не показывая лица.

Сжимая варежку в кулачке, Дина на всякий случай ускорила шаг, будто ожидая, что кто-нибудь может пуститься вдогонку, обнаружив пропажу. Она шла все быстрее, слегка опасаясь, что кто-нибудь подойдет и потребует вернуть маленькое послание святых. Она почти бежала, слыша громкое биение сердца, которое колотило, как ударные новой песни. Оно всхлипывало и гремело, будто сердце вора, которому удалось стянуть то самое, о чем не мог даже мечтать, на что не мог даже надеяться. И Дина сжимала свою тайную надежду в кулачке изо всех сил, до боли в пальцах.

Потом она осмотрелась по сторонам, не заметила никого, кто мог бы обратить внимание на ее маленький моноспектакль на главной аллее парка. Выдохнула с облегчением. Каштановые пряди, обрамлявшие лицо, сверкнули на солнце. В этот самый момент Дина как никогда остро ощутила, что жизнь ограничена во времени, что бесконечного числа попыток не будет. Эта истина прожгла ее, как самая сильная, тревожная, отрезвляющая боль. Тебе и даны здесь, наяву, три-четыре попытки неподдельной любви, знания, творения. Ты, конечно, можешь не принимать это всерьез, можешь нечаянно промахнуться или по неосмотрительности не распознать свой шанс. Никто ничего тебе не обещает. Никто ничего от тебя не требует. Ты бредешь наугад, действуешь вслепую. А еще ты можешь замешкаться, замечтаться и не успеть в свой единственный поезд, потому что все течет, все ускользает, все с минуты на минуту отправляется от этой платформы в путь и одно на глазах постоянно сменяется другим.

В тот день Дина как никогда отчетливо ощутила, что надо спешить. Что надо обязательно использовать все попытки, все свои шансы. В конце аллеи она торопливо упрятала сыроватую пушистую варежку во внутренний карман сумки, где у нее обычно лежали ключи. С тех пор она всюду носила крошечное шерстяное сердечко с собой, как главный знак этой осени, как обнадеживающий талисман. Она стала внимательно, пристально всматриваться в лица встречавшихся ей мужчин. Она обнадеженно, терпеливо ждала свой час. Свой день. Она была уверена, знала наверняка, что все скоро случится. Это делало ее величавой, сияющей. Неотразимой.

Когда-то давно томная институтская брюнетка, на некоторое время ставшая подругой, дразнила Дину за упорство «БТР в розочках». Рассуждая о том, как правильно выбирать мужчин и как отличить будущего мужа от многочисленных любовников, кратковременная подруга однажды изрекла: «Запомни: не надо варить суп в кофеварке, а кофе – в кастрюле». Но Дина выбирала кофеварки. Она была нежна к кофеваркам разных видов и форм, она их жалела, она их коллекционировала. Именно поэтому легкомысленные и беспечные кофеварки, будто почувствовав ее слабость, ее мягкость, липли к ней на вечеринках друзей, во время переговоров по поводу каталога очередной выставки, в кафе, в метро. Повсюду. Они чуяли Дину издали, угадывали, что ей нет равных в сумбурном, безалаберном приготовлении кофе. На полутемной кухне медленно раскачивающегося зимнего утра Дина готовила кофе совсем голая. Без тени стеснения. Со спутанными каштановыми волосами, обрамлявшими ее полудетское лицо. Чувствуя босыми ногами крупинки пшена и коричневого сахара, рассыпанные по кафелю, она слагала кофе торопливо, задумчиво. Добавляя к черному горьковатому пороху коробочки кардамона, ржавые гвоздики. За все эти годы после института она так и не удосужилась обзавестись кастрюлей, предпочитая изредка пробовать супы в пустынных ресторанчиках, в шумных вечерних кафе. Пробовать, а потом торопливо убегать в свою, пожалуй, слишком упорядоченную жизнь в безлюдной двухкомнатной квартирке на окраине города. Но теперь Дина, кажется, перестала презирать кастрюли. Научилась нежности и снисхождению. Она была готова найти и присвоить какую-нибудь кастрюлю, какую уж повезет, чтобы готовить супы у себя на кухне. И синяя варежка, пушистое сердечко во внутреннем кармашке сумки с каждым днем делала ее решительной, бесстрашной. Неотразимой.

Как-то раз, хохоча в лучисто-изумрудной траве заливного луга, Дина засмотрелась в сочное небо июля и неожиданно придумала объяснение для всех своих бледных, умерших и быстро протухших рыб-любовей. Скорее всего, придумала она, в высоком голубом небе, в его дали и глубине, на самом деле живет бог-младенец с косолапыми толстыми ножками, капризный и непоседливый, никогда не взрослеющий бог, имя которому никому не дано узнать. Он сидит в бескрайнем и пустом просторе небес целую вечность, среди целлофановых и шелковых складок морщинистой глыбы облака, рядом с огромной коробкой ничейных елочных игрушек, брошенных возле мусорных контейнеров. Иногда бог-младенец неожиданно и капризно выхватывает из ничейной коробки старинный, усыпанный царапинами синий шар. Или задумчиво выбирает осиротевшую золоченую шишку из советского набора елочных игрушек. Или небольшую прозрачную сосульку. Или синий ковш из хрупкого, тонкого стекла. Или ломкий шар, смастеренный из лампочки. Выхватывает бездумно, от скуки, и тут же со всей силы швыряет куда подальше, куда придется. Некоторые шары разбиваются на две половинки. Некоторые сосульки и шишки, а еще стеклянные снегурки, колокольчики и ковши раскалываются вдребезги, на сотни крошечных зеркальных осколков, которые брызжут в разные стороны заостренными стеклянными каплями. Как уж повезет. Как распорядится случайность. Дина придумала для себя, что если шар разбился на две половинки, а это случается крайне редко, все реже и реже в последнее время, такова уж прихоть вселенной – тогда любовь взаимная. Тогда двое находят друг друга и живут без сомнений. Без дальнейших вороватых поисков, фальшивых надежд, раскаяний и мук. Но чаще, значительно чаще хрупкие елочные игрушки на небесах разбиваются вдребезги на множество крупных и мелких осколков. На множество стеклянных кинжалов, треугольников и запятых. И люди-осколки всю жизнь мечутся между несовершенными и незавершенными любовями. Путают следы друг друга. Путают имена. Некоторые так увлекаются, так забываются в круговороте тухлых безжизненных рыб-любовей, случайных номеров в телефонах, быстро сменяемых тел на простынях, что так и остаются всю жизнь бесполезными и случайными осколками. Способными только бесцельно впиваться в чужую жизнь, оставлять шрамы, причинять боль.

Они встретились в конце октября в бывшем консервном цехе. В полутемном сумеречном пространстве трехэтажного здания из кроваво-красного кирпича с задрапированными черным велюром окнами. Организаторы выставки насытили сизый дребезжащий воздух освежителем с пряными нотками, чтобы забить кишащие здесь запахи сырости, тлена и плесени. Однако упрямый шлейф прошлого пробивался то тут, то там, неожиданно подстерегая гостей и журналистов.

На кирпичных стенах, на прозрачной леске висели огромные черно-белые фотографии. Они изредка покачивались от гулявших по простору бывшего цеха сквозняков. Углы улиц. Фигуры в арках. Девушки, вымокшие под ливнем. Уличный аккордеонист. Заброшенный грузовик. Тусклые прожекторы, сиреневые, сизые, зеленые, высвечивали бледные смеющиеся лица гостей пресс-показа, выхватывали из клубящейся полутьмы лакированные мысы туфель, локоны, сцепленные пальцы, перстень с россыпью изумрудов, тоненькое и ломкое запястье вчерашней школьницы, полосатый пиджак, оголенное плечико, бокалы с красным вином, позвякивающие на круглом подносе. А еще тоненькие и ломкие пустые бокалы, оставленные на столиках, на полу, на кушетках, где придется.

Он подошел к Дине, поймал ее за локоть на выходе, в дверях. «Привет, Дина!» Поцеловал, тактично прикоснувшись щекой к щеке. Они встречались раньше, на утверждении нескольких проектов, и еще один раз – на выставке, мельком. Сейчас он улыбнулся, внимательно заглянул ей в лицо и тут же смущенно отвел глаза, поскорее вручил визитку, черный пластмассовый прямоугольник, похожий на ярлык с ценником в виде номера телефона. Воспользовавшись его неожиданным, непонятным замешательством, она впервые внимательно всмотрелась в его профиль. Беспечно похвасталась своим главным заказом этой осени. Он пообещал еще работу, составление каталога к выставке в одной частной галерее. Ее неожиданно до немоты удивило, насколько они похожи. Волосы цвета кожуры каштана, почти черные в печальные дни и золотисто-зеленые, когда радостно, глаза, это угловатое подростковое смущение. Потом произошла секундная озадаченная остановка вселенной. Все в мире застыло. Ровно на секунду полностью отключилась память. В этот миг легкости и немоты в Динино сердце неожиданно и безжалостно впился крошечный граненый кинжал из мутного сиреневого стекла. Она слегка сжалась от непривычной, незваной боли. И замерла. И сделала вид, что слушает, о чем он рассказывает. А сама чувствовала только, как новая незнакомая боль разливается по лопатке и медленно течет в сторону левого плеча.

Она возвращалась домой после выставки одна. Запахнувшись в пальто, торопливо брела по темным переулкам, заткнув уши музыкой, укрывшись за знакомыми звуками от шума города и всполохов собственных мыслей. Чувствовала слежавшуюся сырость полуночных улиц и новую, незнакомую, тянущую боль в сердце. Стеклянный кинжал вонзился глубоко. Будто норовя увековечить неожиданной болью момент их встречи в дверях бывшего консервного цеха, переделанного под выставочное пространство. Дина надеялась, что завтра все забудется и отпустит, как нечаянный будничный эпизод. Засыпая в ту полночь, она наметила с утра начать подготовку к работе. Даже пыталась в полусне отобрать статьи, прикинуть приблизительный список материалов для поиска на сайтах, в платных интернет-каталогах, в полупустых особнячках библиотек.

Ни завтра, ни всю ближайшую неделю Дина ни разу не заглянула в свою маленькую уютную комнатку-офис. Она ни разу не включила компьютер. Ни разу не сварила себе одинокий сосредоточенный кофе на сломе раннего утра и медленно наплывающего дня. Она вообще крайне редко с тех пор ночевала дома.

Всю ту осень, всю зиму они каждый день бежали по городу, то опаздывая в кино, то без цели спеша по переулкам сквозь сумерки, ухватившись за руки, редко переговариваясь, выпуская в темное небо кружевные выдохи. Разрумяненные от мороза, сжавшись под колким ветром, они все время бежали, как будто за ними гнались.

Дина спешила рядом с ним сквозь затянувшуюся позднюю осень, наблюдая, как ветер, местами прохваченный льдистым выдохом декабря, катает по тротуару горсти желтых липовых листьев, они казались ей картофельными чипсами со вкусом лука и еще – ветчины. От этого осень становилась домашней и прозрачно-уютной, как бабушкина кухня, в которой забыли закрыть форточку на ночь.

На восьмом этаже тягостного сталинского дома, в комнате под крышей, мебелью которой был старый синий диван, замерев в объятиях друг друга, они подолгу смотрели в окно на небо. Дина ждала, каждую секунду была готова, что из ясного студеного неба поздней осени выбегут святые, лучезарные, в пурпуре накидок, в невесомом темно-синем атласе покрывал. Потом он морщился от бестактной приземляющей назойливости телефонного звонка. Сбрасывал вызов, тихонько ворчал, поспешно отключал мобильный. Тут же приглушенно рычал дрожащий от напряжения выдох. Прятал лицо от осторожных, смешливых вопросов в ее разметавшихся по плечам каштановых волосах. Иногда казалось, что он хочет укрыться в золото и медь ее волос кисти Боттичелли. Дышал туда. Целовал ее в затылок. И молчал.

В его просторной пустой квартире не было ни лоджии, ни балкона. Единственная балконная дверь кухни вела на пустую площадку, прямоугольную бетонную плиту, нависающую над переулком без бордюра, без перекладин, без решеток. Как маленький и тревожный обрыв. В солнечные дни на площадке рядком сидели голуби. На этой площадке, прислонившись к стене, он обычно курил над городом, вслушиваясь в его гул, в ночные гудки, улавливая резкие всхлипы, топот и обрывки фраз утренних прохожих. Иногда он замирал, вглядываясь в профиль крыш, редких шпилей, башенок, новостроек. А иногда вставал в полный рост, прижимался к стене, закрывал глаза и прислушивался к стуку собственного сердца, перемежаемому отзвуком ударных в припаркованной внизу, возле подъезда, машине.

Дина всегда останавливалась и обмирала в проеме двери, ведущей на площадку. Стояла, чувствуя, как в висках пульсирует нарастающий страх. Весь город перед ней – стены домов, чужие балконы, жестяной профиль крыш, башенки и далекие новостройки – начинал медленно уплывать, медленно кружиться. Она так ни разу и не решилась, не сумела шагнуть на площадку. Хотя бы постоять там пару минут, прижавшись к стене, над городом, на фоне неба. Без бордюров, без парапетов, без каких-либо опор и границ. Поскорее отступив из проема назад, она всегда в панике захлопывала дверь. И, охваченная леденящим ужасом, убегала вон из кухни.

Потом они снова неслись по городу, сцепив пальцы в нерушимый замок. Снова без цели часами петляли по переулкам, обнявшись под снегопадом, убегая от невидимых преследователей мимо ресторанчиков, окутанных поджаристыми выдохами, мимо бижутерии позолоченных витрин кафе с фарфоровыми медальонами лиц.

Дина все чаще на некоторое время снова становилась двадцатилетней, с легкостью сбрасывая десятилетие самых главных своих правил и выводов. Она уютно усаживалась по-турецки, в растянутых мятых джинсах, в футболке с глубоким вырезом, в радуге крупных деревянных бус. Он говорил по телефону, разгуливал туда-сюда по комнате, размахивал руками или нетерпеливо дышал в трубку, поспешно записывая что-то в потрепанный блокнот. Дина часами тихонько присутствовала в его кабинете, сидела на полу, листая фотоальбомы из его библиотеки, нечаянно растрепав вьющиеся волосы по плечам. Тихо, едва дыша, она вглядывалась в череду черно-белых фотографий моря, перевернутых на песке лодок, рыбаков, тянущих сети на закате, маяков в тумане. Она всегда мечтала о море, украдкой, мягко, уступчиво. Не особенно надеясь на исполнение, не слишком потакая своим мечтам. Иногда в его кабинете сгущалась нерушимая дрожащая тишина, нарушаемая редким шуршанием перелистываемых страниц. Иногда там на несколько мгновений воцарялась вечность, бескрайняя, всесильная, и побежденное время отступало, как старая дворняга, в которую бросили камень.

Потом, обнявшись, они снова замирали на низком синем диване. Подолгу безмолвно смотрели на небо. Дина чувствовала горьковатый, отдающий кофе запах его подмышек. Дина ждала могучего, сияющего появления святых из розового облака, притаившегося над башенкой. Чувствовала его теплое дыхание на своем плече. Помнила, что во внутреннем кармашке сумки лежит пушистая синяя варежка, крошечное послание, знак надежды. Он снова морщился, сбрасывая неожиданный и упрямый звонок. Тяжело, с незнакомой дрожью, озадаченно выдыхал. Отворачивал лицо, став на некоторое время ледяным и далеким. Но очень скоро с нахлынувшей нежностью прятал лицо в меди и золоте ее рассыпанных по плечам волос от смелеющих, с каждым днем все заострявшихся вопросов.

Теперь утром, едва проснувшись, еще не успев окончательно отпустить теплый, томный, разлитый по телу сон, Дина чувствовала сердце. Граненый стеклянный кинжал проявлялся через пару секунд после пробуждения. Он пронзал сердце Дины, отдаваясь мягкой, тянущей, томной болью. Казалось, крошечный кинжал с каждым днем продвигается все глубже среди сплетения сердечных артерий и кровоточащих горячих мышц. Но Дина не жаловалась, она принимала неожиданного истязателя за особое напоминание. О том, что главная любовь ее жизни теперь наступила. Свершается. И движется к неминуемо-счастливой, единственно возможной развязке. Ведь именно это обещали святые в лазурных и пурпурных покровах, послав ей на аллее парка крошечное синее письмо, пушистую детскую варежку, похожую на шерстяное сердечко.

В тот день они снова бежали по переулкам. Отчаянно, молча. Щурясь от сыпавшего в глаза колючего снегопада. Дина подвернула ногу, но не остановилась, а ковыляла рядом, будто переняв его страх оказаться в руках невидимых преследователей. В его телефоне назойливо тренькали СМС, одна, вторая, третья, от которых он морщился. И запахивал куртку, будто стараясь от чего-то укрыться. Они долго петляли по улочкам, потом, промерзшие, усталые, впервые сдались и свернули погреться. В маленьком полутемном ресторане их ждал дальний столик, возле приоткрытого окна, из которого в пропитанное корицей и соусами тепло врывался ледяной колючий ветер февраля.

Они сидели друг перед другом, улыбаясь, оттаивая. Он неохотно заглянул в телефон, как всегда напоказ тяготясь этим. И замер. На этот раз он не отключил телефон, вместо этого он сам будто бы отключился от Дины, от этого вечера, от всего вокруг. И сидел, оглушенный, отстранившийся, внимательно моргая в светящийся синий экран. Словно ответом на его оторопь через минуту звонок расколол одуряющий шум ресторанчика, ворвался в их вечер оглушительно, резко. Он не поморщился, не сбросил вызов. Он сжал телефон в руке и тихо сказал: «Я слушаю… видел… привет». Потом задышал часто-часто, со знакомой дрожью порывистых выдохов. Тревожно и раздосадованно заткнул свободное ухо, чтобы в него не проникали обрывки песен, отвлекающий звон посуды с кухни. Он вскочил на ноги, отошел от столика, замер в стороне и безотрывно смотрел в темное окно на дребезжащую огоньками и фарами морозную улицу.

Где-то там, на пронизанной ледяными сквозняками мутной окраине города, в сгорбленном доме возле голубятни и детского парка, из своего старого мобильного с треснувшим экраном, в его новый, мерцающий мягким синим светом телефон всхлипывала женщина. Она что-то говорила быстро, визгливо. Срывалась на громкие рыдания. Совсем будничная, растрепанная, торопливая женщина с вечной нехваткой времени и денег, у которой все рвется и ломается в пальцах, все валится из рук. Невысокая, чуть полноватая, с раскисшими щеками, с распухшими некрасивыми губами, она размазывала слезы растянутым рукавом синтетической кофты, которая царапала ее обветренное, бледное, вянущее лицо без черт. Она стонала и кричала в трубку, настойчиво, настырно, потому что ей больше некому было позвонить. Она была сейчас совсем одна в этом городе, беспомощная, жалкая, наедине со своей бедой: девочку, ее маленькую принцессу, утром увезли на «Скорой» в районную больницу с температурой. И рвотой. Сказали, что, скорее всего, менингит. Она всхлипывала и кричала ему в самое ухо. У нее не было ни денег, ни сил это пережить. Сейчас она вернулась из больницы, ее зачем-то заставили уехать домой, ей не разрешили остаться с девочкой на ночь. Она долго умоляла, предлагала им деньги, угрожала и плакала, но они были непреклонны, эти врачи и медсестры. И она вернулась в обшарпанную квартиру, где в маленьких тесных комнатах и в коридоре все полы завалены игрушками, кубиками, человечками из пластилина, магнитными разноцветными буквами и кукольной посудой. Она выла в трубку, не сдерживаясь, отчаянно, безумно. Растягивая слова, закашливаясь, громко, по-звериному сглатывая. Она умоляла его поехать с ней завтра утром в больницу. Возможно, ее принцессу сейчас перевели в реанимацию. Ее девочка лежит где-то там, на окраине города, обвитая со всех сторон проводами приборов и трубками нескольких капельниц. Растрепанная будничная женщина выла, умоляя его поехать завтра к ее девочке, которая до сих пор так часто спрашивает, где он, почему он не приходит. Она все равно продолжает упрямо называть его «папой», хотя никакой он ей не отец. А потому что не надо было приручать ребенка, бегать в догонялки с воплями и визгом по осеннему парку. Потому что не надо было обнадеживать хотя бы ребенка, думать надо было, быть мужчиной, быть взрослым, не купать ребенка в теплой ванне, не топить вместе маленьких желтых уточек и зеленых пластмассовых черепах. Потому что не надо было приручать хотя бы девочку, пуская с ней кораблики на пустыре, возле гаражей. И кружить ее осенью под листопадом, на фоне оранжевого покрывала из кленовых листьев и дребезжащего от смеха неба. Мутная, вялая женщина без лица, у которой все валилось из рук, десять, двадцать минут всхлипывала и кричала. А он стоял в стороне, забившись в угол, сжавшись, обхватив себя руками, уставившись в дрожащее редкими огоньками окно. Он кивал на жалобы, крики и рыдания. Кофе за это время успел остыть. И его унесли в чашках, нетронутым. Полупустой ресторанчик незаметно заполнился людьми. За столиками возникли и защебетали оживленные, разрумяненные с мороза парочки, подруги. Которым было так легко в этот вечер. Так беззаботно. А Дина окаменела. Она налилась неподъемной свинцовой тяжестью. Она сидела, не в силах пошевелиться. Вслушивалась во всхлипы и выкрики растрепанной женщины без черт. Ощущала крошечный граненый кинжал в сердце. И еще холод неожиданного отрезвления, растекающийся повсюду: по ее телу и по ее миру.

Потом он дрожащим шепотом ответил на рыдания: «Я сейчас приеду к тебе». Спрятал телефон в кармане и долго стоял возле окна. Совсем один. Потом он держал ледяные ладони Дины в своих прозрачных, невесомых руках и внимательно заглядывал в глаза, впервые заметив кружевной узор ее радужки, будто вышитый по изумрудному синим шелком. Он сбивчиво, кротко бормотал, что должен ехать. Он не может бросить будничную, растрепанную женщину в этот день. У нее никого нет. Она совсем одна. И она такая несчастная. Он бессвязно оправдывался, что только он один во всем виноват. Что он надеялся это перебороть, рассчитывал забыть дорогу в ее сгорбленный окраинный дом, но каждое утро, даже не разомкнув глаз, слышал смех девочки, смех принцессы. Нет, она не его дочь, она – чужая девочка четырех с половиной лет, которая, возможно, лежит сейчас в реанимации под трубками капельниц, оплетенная проводами приборов, показывающих на экранах ее слабеющий пульс, ее давление, сокращение ее маленького сердца, похожего на птичку, которую она так хотела ко дню рождения, а он забыл, как называется эта птичка. И совсем перестал приходить к ним. И маленькая девочка часто спрашивала, где же он, почему все так. Сейчас он глубоко, твердо вглядывался Дине в глаза, не замечая их влажный блеск. Потом обнял Дину за плечи крепко, отчаянно. «Я должен ехать к ней сию же минуту». Едва коснувшись губами, он поцеловал Дину в лоб, как брат, который отправляется на войну, в свой последний бой. Он торопливо бросил на столик две смятые бумажки за нетронутый кофе. На бегу накинул пальто черной растрепанной птицей, кричащей на прощание nevermore. Через минуту он промелькнул мимо окна, сжавшись под снегопадом, даже не посмотрев в сторону Дины. Даже не махнув ей рукой на прощание. Сдавленный. Растревоженный. Торопливый и совсем чужой.

Некоторое время Дина сидела, до боли выпрямив спину, не в силах пошевелиться, не в силах уместить в себе случившееся. Она всматривалась в темноту вечернего окна, ничему не хотела верить и зачем-то упрямо, самозабвенно ждала, что он передумает. Что он все же передумает и вернется к ней.

Потом она стала одеваться, закусив губы, чтобы уголки рта не дрожали. А еще она улавливала слезинки в уголках глаз, чтобы никто не увидел, как она плачет. Вытаскивая из сумки изумрудный платок, она замерла. С каким-то новым, неведомым стыдом застыла. Достала из внутреннего кармашка маленькую синюю варежку. В тусклом свете убаюкивающих лампочек ресторана синее сердечко лежало у нее на ладони. Сейчас оно не казалось таким уж обнадеживающим, таким уж сильным. Оно будто утратило тепло и снова стало лишь маленькой детской варежкой, нечаянно найденной в парке. Быть может, на самом деле это и было кротким предостережением святых, желавших оградить Дину от безбрежной боли, в которой она сейчас только-только начинала барахтаться и задыхаться. Она кротко положила синюю детскую варежку на столик, рядом с его смятыми деньгами за нетронутый кофе. Она оставила варежку кому-то другому, более удачливому, как маленький шанс, как надежду. Укуталась в изумрудный платок, натянула капюшон, чтобы никто не видел, как дрожат ее губы. И поскорее вырвалась в темноту позднего вечера, чтобы затеряться и скрыться за снегопадом от нечаянных взглядов.

Три дня Дина лежала, свернувшись в клубок, как изувеченная кошка. Натянув на голову капюшон кофты, с головы до ног укрывшись негреющим сиреневым покрывалом. Она почти исчезла, растворилась в мутном небе окраины, изредка ощущая безжалостные уколы стеклянного кинжала, будто кто-то продолжал проталкивать его все глубже среди сердечных артерий, крови и остывающих мышц. Три дня Дина была только болью, которая растеклась по ее левой лопатке, по ее левой руке, заполняя и подменяя собой все вокруг.

На четвертый день она все-таки заставила себя прошлепать на кухню. Мутно, медленно, подневольно готовила утренний кофе в чужой, незнакомой турке. Через силу прихлебывая одинокий обжигающий кофе за кухонным столом, она сложила руки перед собой, как прилежная ученица, сдавшая экзамен. И тут же признала, что проиграла свою любовь. Что неверно прочитала все знаки, что ошибочно истолковала все предостережения святых, на самом деле посланные, чтобы предупредить, чтобы защитить ее от боли. Знаки, которые она предпочла понимать легкомысленно. Поверхностно. И бездарно. Признав это, Дина задохнулась, чувствуя в самом центре груди серую, ртутную, оформившуюся невозможность. Как будто там медленно расцветала пепельная роза с горьким дурманящим ароматом.

Она не помнила, чем был занят этот ее день. Вполне возможно, она часами опустошенно слонялась по комнатам, перекладывая незнакомые, отдалившиеся и совершенно чужие ей вещи. А еще она теперь старательно избегала смотреть на небо.

Вечером, в супермаркете, в третий раз застыв возле холодильника с йогуртами, Дина окончательно признала, что несостоявшаяся, несчастная, недорисованная любовь, истязающая ее своей невозможностью, на самом деле не что иное, как убедительное и жестокое доказательство смерти. Теперь она была уверена, что каждая из проигранных ею любовей – всего лишь знак смерти, тайный и печальный ее предвестник. Который напоминал, что наперекор написанному в книгах, люди боятся любви, люди бегут от нее, люди заслоняются выдуманными и тщательно изготовленными щитами. Здесь, в своей единственной жизни, многим проще и понятнее иметь дело с пошловатым и утихомиренным. С разумным и бытовым. С просчитанным и уместным. Потому что любовь как ничто другое обостряет и обрисовывает неизбежность смерти.

С третьей попытки, через силу сосредоточившись, Дина все же сумела выбрать пластиковую упаковку безвкусной, тепличной клубники и баллон низкокалорийных сливок. В просветлевшей пасмурности предвечернего города из глубины неба Дине вдогонку бежали святые в пурпурных накидках, в лазурных покрывалах, в сиянии и серебре, точь-в-точь как на фресках Сикстинской капеллы. Могучие, сумевшие вынести свою незаслуженную, нестерпимую боль. Все преодолевшие. Строгие и милостивые святые Страшного суда. Они что-то кричали Дине вслед, что-то пели ей одной из темнеющего зимнего неба окраины. Но она не слышала их песен, не чувствовала могучего, окрыленного бега у себя за спиной. Дина смотрела под ноги, на заледенелый, усыпанный снегом асфальт. Теперь она стала лишь тенью, чьим-то мимолетным, завершившимся прошлым. Брела сквозь сумерки среди анемичных многоэтажек и горбатых пятиэтажек, совершенно неотличимых от небытия. А еще ей казалось, что сегодня она смогла бы, она бы решилась распахнуть балконную дверь у него на кухне, шагнуть на площадку, нависающую над городом, не ограниченную ни парапетом, ни бордюром, ни перилами. Сегодня она бы сумела встать посреди маленького и страшного трамплина, запрокинув голову, зажмурив глаза. Чтобы слушать шум, гомон и гудки города. Чтобы чувствовать свое одиночество и край пропасти каждой клеточкой тела. До головокружения, до дрожи, до бесконечности…

Глава вторая

1

Обычно Александра Львовна беззвучно возникала в щелке приоткрытой двери и одним цепким взглядом читала Дину, как книгу, от корки до корки. Бегло, увлеченно, подчас жестоко ухватывала опущенные уголки Дининого рта, складочку-морщинку между бровями, настороженно сощуренные, заспанные, заплаканные глаза.

Не останавливаясь, Александра Львовна без зазрения совести читала прическу, джинсы, духи Дины. От нее нельзя было скрыть легкомысленную для поздней осени бежевую сумку, взятую с собой безразлично, безрадостно. Особенно придирчиво читала соседка кольца и серьги. Знала наизусть бабушкино кольцо, в котором во время чистки обманщик-ювелир заменил бриллиант на мутный, посеревший с годами горный хрусталь. Знала серебряный перстень из пяти плывущих друг за другом рыб, втайне обозначенных Диной как пять главных любовей, из которых три уже отжили свое, вопреки ожиданиям и мечтам оказавшись мертвыми, быстро протухшими рыбами случайной привязанности и обычной скуки. Знала Александра Львовна и увесистые серьги с орнаментами, угадывая в них обманчивые приманки для уличных знакомств. Помнила выходные серьги-кинжалы, помогающие Дине обороняться от колкостей и упреков отдалившихся от нее семейных подруг. Взахлеб, с удивлением подмечала соседка замшевые ботинки, пролежавшие в кладовке две осени, а сегодня неожиданно надетые под вельветки. Читала растянутый синий свитер, более всего уместный для выгула собаки, вместо которой в жизни Дины была и будет гипоаллергенная пустота и настоявшаяся, безучастная тишина.

Целый день подстерегая ее долгожданный выход, Александра Львовна ненасытно пролистывала вечерний наряд и туфли, не чищенные с того ливня, когда Дина нетерпеливо бежала навстречу звонку, который таился в ее сердце, шлепала через парк по топкой грязи, похожей на размякшую акварель, по мутным лужам, забрызгав колготы множеством восклицательных знаков и броских вертлявых запятых.

Мастерски ухватив все буквы Дины, все ее знаки препинания и межстрочные интервалы, по-своему умело разложив, распутав и истолковав их, соседка никогда не делилась мнением о прочитанном, не докучала назойливыми расспросами, не досаждала советами, тактично помалкивая насчет всего, что уловила и поняла. Хватко прочтя Дину и даже кое-что распознав о ней по отточиям, соседка смущалась и начинала рассказывать. Совершенно неожиданное. На первый взгляд неуместное. Обычно она спешила, будто на кухне закипает варенье. Или как если бы в дальней комнате, рядом с диваном, лежала телефонная трубка и там кто-нибудь ждал продолжения беседы. Каждый раз поначалу казалось, что соседка рассказывает из скупого столичного приличия, из бесхитростного желания поделиться новостями окраинных магазинчиков, сплетнями старушечьих скамеек, слухами вечерних дворов и тесных тревожных подъездов.

Всего-то месяц назад, прочтя Дину в дверях, Александра Львовна неожиданно и торопливо пробормотала, что на днях пила лекарства. Здоровенную горсть таблеток, похожих на горькие камешки и вяжущие ядовитые ягоды. Их надо было проглотить, чтобы стать проворнее и внимательнее для предстоящей встречи с нотариусом по поводу наследства. В этой горсти были таблетки, плохо сочетающиеся друг с другом, вызывающие кратковременное улучшение, а потом – упадок сил, головокружение, слабость и невыносимую забывчивость. Будто в античном мифе – расплатой за обманные попытки любым путем вернуть себя прежнюю. Она пила одну за другой семь таблеток, тягостно и обреченно, все до конца понимая о своем будущем. В нем совсем не осталось тайных карманов, которые можно было бы заполнить неоправданным, но таким чарующим и лучистым ожиданием. Она запивала таблетки маленькими глотками кисловатой воды из-под крана, понуро уставившись на порезы клеенки кухонного стола. Потом она неожиданно и бездумно повернула голову, выглянула в окно и увидела на торце соседнего дома светящиеся окошки. Они располагались линией, одно под другим: синее, фиолетовое, зеленое, красное, оранжевое, желтое. Радуга окон спального района мерцала сквозь поздний вечер, ничего особенного не предвещая, но озаряя все внутри глуповатой надеждой. Не надеждой на что-то особенное. А бесформенным и беспечным зарядом надежды. Неоправданным. И таким милостивым. Который так нужен после всех событий и встреч, чтобы безболезненно встраиваться в сменяющие друг друга дни. Чтобы приспосабливаться к ускоряющимся скачкам утра в день, дня – в вечер. И так далее – по кругу, без новостей, без событий, без перемен.

В другой раз, основательно и жестоко прочитав Дину одним беглым взглядом, Александра Львовна прошептала, что на днях спешила сквозь пасмурную муть окраины в овощную палатку. Все вокруг было серым и невыразительным: кусты и скелеты деревьев, киоски, дома и лица прохожих. Она подумала, что ее жизнь в конце концов запуталась и утопла в омуте этих бесцветных и случайных дней. Что самые яркие вспышки судьбы погасли, перемешались с непобедимой мутью окраины. Почти загрустив и растворившись в невыразительном полудне, она зачем-то повернула голову. Бездумно. Отчаянно. На обочине пешеходной тропинки, возле голых кустов акации и боярышника, избитый пьянчужка-попрошайка с кровавыми корками и синяками на щеках неожиданно замер, направив в никуда опустошенные глаза. Потом он обнял свою собаку-попрошайку. Неожиданно крепко обнял серую блохастую псину с плешью на боку, прижался к ее оттопыренному уху небритой щекой, исполосованной ссадинами и шрамами. И собака тоже замерла на мгновение, а потом медленно и нежно, со старательным участием лизнула бродягу в щетинистую и бугристую щеку. Этого было достаточно, чтобы заряд надежды восстановился. Молниеносно и безосновательно. Доверху, с запасом, с горочкой, достаточным для того, чтобы дойти до овощной палатки. Чтобы выстоять очередь под бесцветным московским небом, среди медлительных прихрамывающих старух. А потом вернуться домой, с тяжеленной сумкой, промерзшей на зимнем ветру. Вернуться к пустым стенам. И готовить овощной суп на целую неделю себе одной.

«Никогда не забывай, Дина, – как всегда бормотала соседка мораль своей торопливой лестничной басни, – вестник надежды или ее тайная, запасная батарейка всегда где-то рядом, в двух шагах от тебя. Ты только сумей сделать это: бессмысленно и бездумно подними глаза, поверни голову, успей уловить свою надежду. Надежду не на что-то особенное. А совершенно бесформенный и беспечный заряд надежды. Который даст тебе силы идти дальше, не оборачиваясь».

В тот вечер Александра Львовна, как обычно, подстерегла Дину возле лифта и безжалостно прочитала ее всю, без остатка. Возможно, соседка давно догадывалась про детскую варежку, похожую на крошечное синее сердечко, про незамысловатое и кроткое предостережение святых, про стеклянный кинжал. Знание выдавали глаза, настороженно ловящие Динин взгляд во время кратковременных лестничных встреч и торопливых басен, мораль которых сводилась к тому, что ни в коем случае нельзя отчаиваться.

В тот вечер, поймав возле лифта Дину, направляющуюся в ремонт обуви, соседка заманила ее к себе. Попробовать новое варенье из апельсиновых корок. Сначала Дина послушно глотала приторное рыжее золото. Кивала, улыбалась, прихлебывала чай из чашки с отколотой ручкой. На улице дворник настойчиво скреб асфальт алюминиевой лопатой. Из деревянной форточки с трещинами на пожелтевшей раме вырывался кисловатый уличный ветер. Александра Львовна мягко коснулась рукой Дининого запястья и, понизив голос, пробормотала:

– Давно собиралась рассказать. И вот наконец поймала тебя. Этой затее, Диночка, уже три года. Или лет пять, я точно не знаю. Благотворительный проект, так сейчас принято говорить. Я слышала, что в нем участвуют больницы многих городов и даже разных стран. Ты, Диночка, не спорь, а попытайся понять: хотим мы того или нет, в мире присутствует кое-что неуловимое, неподвластное нам. Вот и моя бабушка всегда говорила: «И все же какая-то сила над нами есть». Именно эта сила невзначай роняет зернышко, чтобы весы склонились к лучшему. К спасению. К жизни.

Тут Дине ничего не оставалось, кроме как подпереть щеку кулаком и приготовиться слушать, изредка участливо кивая. И Александра Львовна продолжала:

– Говорят, на море среди полного штиля случаются огромные одиночные волны. Их называют волнами-убийцами. Или белыми волнами. Такие волны возникают неизвестно откуда, среди ясной погоды. Они застают врасплох лодки, накидываются на паромы, проглатывают корабли. Ты только представь огромную волну, которая с минуты на минуту накинется на корабль, проглотит его и потащит на дно. А теперь попробуй допустить присутствие в мире неведомой и неподвластной нам силы. Тогда, возможно, ты почувствуешь, как кто-то неожиданно берет твой корабль в ладони и несет его к берегу, наперекор огромной белой волне, сквозь ураган. Несет твой корабль в ладонях, как бабочку или стрекозу. И корабль не качнется, не потеряет равновесия, не завалится набок, не пропорет днище вершинами подводных скал. Все пассажиры, наперекор любым предсказаниям, останутся живы. Все они доплывут, сойдут на берег и скоро разъедутся, разлетятся в разные концы света, оставив свое неожиданное спасение за спиной, воспринимая его как должное, как единственное и несомненное стечение обстоятельств. Я отвлеклась, но это важно. Я тоже такая: все принимаю как должное, частенько могу проглядеть подарок судьбы. Что касается благотворительного проекта больниц, о котором я хочу тебе рассказать, – вот и его организаторам хотелось, чтобы обязательно находили сходство с морской темой. Не болезнь, не боль, не лихорадка, не сбивчивые последние слова, не туманящийся взгляд. А непременно кораблекрушение, шторм, шквал, волны. Возможно, это не так буднично, не так душно. Врачам виднее, раз им показалось, пусть будет, – тут Александра Львовна доверительно понизила голос почти до шепота: – Представь, Дина, если бы утопающие разных стран начали обмениваться письмами. О чем уж они смогли бы рассказать друг другу, на что пожаловались, что посчитали нужным утаить – угадать невозможно. Каждый сам решит, чем делиться в самый отчаянный момент жизни. С человеком, который находится в таком же положении. С отчаявшимся. С безнадежным. Наверняка кто-нибудь захочет поболтать о сиюминутном. Панически расскажет о безуспешных попытках, о ежесекундных страхах, о намерении выжить любой ценой. А еще о молитвах собственного производства. Об этих трогательных слезливых зароках, которые мы втайне даем себе, оказавшись на самом краю: «Если я все-таки выкарабкаюсь, то обязательно».

В тот день Дине меньше всего на свете хотелось слышать о чужих неизлечимых болезнях, о кораблекрушениях и штормах. От чужих бед в тот день у нее начала кружиться голова. Маленькая неопрятная кухня Александры Львовны медленно покачивалась из стороны в сторону. Все куда-то плыло. Было шатко. Было невыносимо. Но Дина слушала и кивала. Между тем соседка налила себе чаю, размашисто размешала сахар сиплым колокольчиком ложечки о фарфор почерневшей изнутри кружки. Прижала солнышко лимона ложкой, будто наконец поймав его и больше никогда не желая отпускать. Обжигаясь, Александра Львовна отхлебнула кипяток. Откусила половинку карамельки. А вторую половинку с оттянутой запятой желейной начинки отложила в фантик, на вечер. Слегка оправдываясь, она пожаловалась, что из-за повышенного сахара, который снова показали анализы, приходится ограничивать сладкое.

– С моего повышенного сахара все и началось. Лечащий врач, а она преподает на кафедре, неожиданно рассказала об этом проекте больниц, о письмах утопающих. Положа руку на сердце, я не решилась в него ввязываться, но теперь часто думаю о том, что могла бы написать. И о том, что в таких случаях пишут другие. Наверняка в этих письмах кто-нибудь хочет вспомнить моменты счастья, перебрать до мелочей беззаботные дни, которым, как когда-то казалось, не будет конца. Я теперь часто думаю об участниках, о людях, которые пишут друг другу из разных больниц. Ты только представь, Дина, запертый человек. Который оказался в тесной комнате неизлечимого недуга, в западне злой судьбы, в шторме лихорадки, в океане отчаяния. Стиснутый, сдавленный, оглушенный. Все распутья пройдены. Все отпущенное миновало. И теперь – только последняя комната, только последняя каюта. Койка. Потолок. Окно. Считаные дни. Скорее всего, такой человек отчетливо подозревает, что движется к необратимому мгновению, за которым – тишина. Он все еще сопротивляется, старается не понимать до конца. Чтобы оставить маленький неосмысленный уголок, в который проскользнет надежда, забьется, затаится там и будет мерцать. Именно этой надеждой такой человек наперекор всему еще держится, еще не сник, еще до конца не смирился и продолжает думать, что все-таки сумеет это перебороть, что сможет не утонуть, как-нибудь справится и спасется. Хотя бы на этот раз. Хотя бы еще ненадолго.

Дина уже поняла, что слушает не лестничную притчу Александры Львовны, в финале которой последует мораль расправлять спину и смотреть только вперед. Нет, сегодня Александра Львовна отошла от обыкновения говорить издалека, сообщать простые истины витиеватыми баснями спального района и получасовыми притчами окраинных будней. Все так и есть: больницы разных стран около трех лет назад начали этот необычный обмен письмами. С тех пор тяжелобольные, безнадежные по всему миру, обреченные на скорый уход люди могут при желании писать друг другу. По старинке: рукой, ручкой, на листке, вырванном из тетрадки, из блокнота, из записной книжки. Писать, зачеркивая нечаянно проскользнувшие буквы, заштриховывая неудачно подобранные слова. Зная, что послание извлечет из конверта такой же обреченный и страдающий, запертый в последней каюте, переживающий свой нарастающий шторм. И многие соглашаются в этом участвовать. Пишут друг другу, не подавая виду, что боятся, что близки к отчаянию. Пишут обо всем, чем хотелось бы поделиться. Планами на предстоящий день, который может оказаться последним. Списком предстоящих трат, который, скорее всего, никогда не удастся осуществить. Мечтами, которые могут остаться невоплощенными из-за того, что время вышло. Сожалениями о своих несвершениях и невстречах. Мыслями, возникающими в предчувствии белой волны величиной с пятиэтажный дом, которая скоро укроет корабль, проглотит его сизой шумливой пастью, сомнет и потянет к кромешной и беззвучной темноте дна. Иногда в дни острых предчувствий утопающий оказывается один на один с шатким, ускользающим миром. Даже близкие не всегда способны это понять. Даже они не в силах проникнуть внутрь запертой каюты последних дней, на палубу корабля боли и слабости, уносящего своего единственного пассажира все дальше и дальше от берега в открытое море.

– На днях прочитала в газете, – продолжала Александра Львовна, немного взбодрившись чаем, – не помню, куда я ее подевала. А ведь подумала, что надо бы отложить для тебя. Там разные доктора и родственники больных рассказывают, что они видели, чему являлись свидетелями. Все сходятся на том, что послания утопающих принесли облегчение, замолили застарелые боли, отпустили грехи. В газете это назвали по-научному, особым словом. Извини, забыла, память раньше была такая крепкая, стихи с первого раза могла выучить, а теперь все рассыпается. Ничего не запоминаю. Только общий смысл, какие-то обрывки. Ну и ладно. Все в этой статье сводится к простой мысли, все к той же «какой-то силе над нами». Понимаешь, Дина, каждый может однажды испытать присутствие этой неведомой, неподвластной нам силы. Видимо, это удается в тех случаях, когда появляется цель – поддержать, приободрить, хоть ненадолго спасти человека, которому хуже, который слабее, который уже почти утонул. Такое иногда бывает: горе притупляется, если в твоей жизни появляется тот, кого надо поддерживать и спасать. Любая беда слабеет вблизи большей беды. Любая боль слабеет, когда ты пытаешься чем-то помочь другому. В этом, я думаю, и заключается действие этих писем, которые пишут друг другу безнадежные люди из самых разных больниц.

Дина хотела перевести разговор на другую тему, собиралась спросить Александру Львовну, как сейчас ее сахар, как вообще ее самочувствие, что говорит врач, но не смогла. Она заслушалась, а потом почти крикнула, что тоже хочет писать письма утопающего. Она не стала объяснять оторопевшей Александре Львовне, что тоже безнадежна. Что она уже которую неделю истончается, тает, утрачивается, всеми силами стараясь сохранить хотя бы отсвет своей любви. Старается сохранить хотя бы память о своих надеждах, обернувшихся стеклянным кинжалом в ее сердце. Дина попросила дать ей адрес. Сегодня же. Она потребовала так настойчиво и твердо, что отказать или помедлить было невозможно. Александра Львовна с готовностью бросилась через сумеречный коридор, заваленный коробками, старыми ридикюлями, связками пожелтевших газет, в дальнюю комнату. Почти бежала, сопровождаемая визгом собак, решивших, что пришло время долгожданной прогулки. Под ликующий лай Александра Львовна металась среди старых кресел, серванта, книжных шкафов и тумбочек. Озадаченно бормотала: «Куда же я могла деть?» Разыскивала очки. Хватала то потрепанную записную книжку с рисунком под палех на обложке, то совсем древний ежедневник, рассыпающийся на странички.

Через несколько минут Дина получила мятый листочек с адресом. Он опустился перед ней на клеенку кухонного стола. Как экзаменационный билет. Как маленький запасной парус. Синей ручкой аккуратными печатными буквами на нем были написаны: город, улица, номер дома, почтовый индекс. С того самого вечера Дина стала писать незнакомому капитану в городок на берегу моря. Она часто находила его городок на карте, разглядывала единственный бульвар, изучала, как переплетаются и разбегаются улицы со странными, ничего не значащими для нее названиями. После того как Александра Львовна неожиданно умерла, Дина почувствовала себя такой нечуткой, невнимательной и поэтому отчасти виноватой. И стала отчаянно писать капитану письма обо всем, что чувствовала и видела вокруг. Как уж умела.

2

Убаюканная стуком колес, Дина засыпает на верхней полке, отвернувшись к стене, сжавшись под войлочным одеялом. Она едет в портовый городок на берегу моря по приглашению незнакомого, безнадежно больного капитана. Она едет, потому что Баба Йога сказала, что так надо. Ночью в купе она снова видит свой главный, часто повторяющийся сон.

Дине снятся канатоходцы, смиренно бредущие по канату над ущельем, между вершинами соседствующих гор, которые в этих краях называют сестрами. Их сосредоточенные лики обращены навстречу ветру, треплющему волосы, парусящему рубашки, норовящему отнять и унести с собой ленты, веревки, тоненькие ниточки, на них висит у кого – крестик, у кого – образок Богородицы, у кого – амулет.

Они медленно движутся по канату на почтительном расстоянии друг от друга, чуть разведя руки в стороны, сосредоточенно вглядываясь перед собой, оглохшие и ослепшие ко всему вокруг. Летит над ущельем вертолет, взвинчивая тишь раннего утра назойливым стрекотанием. Вдали по тропинке долины движется велосипедист в алой рубашке и соломенной шляпе, управляет одной рукой, а другой прижимает к плечу удочку в парусиновом чехле. Вдали долины пастух гонит стало коз. Где-то звонит колокол. Хищная птица парит, обнимая крыльями простор пастбищ и садов. Но канатоходцы все равно этого не видят. Их сощуренные глаза окружены глубокими лучами морщинок – солнце часто светит им прямо в души, выжигая сквозные дырочки, на которые со временем их можно будет нанизывать, словно бусины.

У подножия дальней горы полсотни строений прилеплены к камню, карабкаются по склону. По каменистой тропинке, змеящейся между лачугами, похожими на осиные гнезда, бегают босые мальчишки, женщины, закутанные с головы до пят в темные струящиеся одеяния, неторопливо носят воду, водрузив кувшины на плечи. Грузная торговка бродит по узкой улочке с неохватной корзиной дымящихся лепешек, по-птичьи выкрикивая, тяжело переваливаясь на отечных ногах.

Подвесной мост, натянутый между горами-сестрами, разрушили десять лет назад, во время войны. В день обвала моста в перестрелке погибло немало солдат и мирных жителей Того поселка, так его теперь называют в соседних селениях, лишив имени и даже не решаясь лишний раз взглянуть в его сторону. Кладбище защитников и завоевателей недолгой и бессмысленной войны между селениями, жители которых молились разным богам, расположено у южного склона Той горы. Скромные деревянные кресты. Серые камни надгробий. Штрихи и штыки разросшейся осоки, по вечерам – черное кружево листьев люпина и шиповника. Среди них в полуденную жару бродит ветер, шелестящий в сухой траве песню примирения и покоя. Говорят, ближе к полуночи среди крестов и каменных плит кладбища скитаются безутешные призраки невест-иноверок из долины, тайком явившиеся проведать своих убитых женихов из Того поселка.

До самой середины октября жирная благодатная земля долины испускает жар, будто истекая горячим, душистым потом. В полуденный зной пастбища и луга дремлют, окутанные испарениями. Кажется, что листва гранатов и грецких орехов дребезжит, что все чуть расплывается в полуденной плавящейся дымке. Или это с непривычки у Дины во сне кружится голова. И все звенит. И все стрекочет. Но одновременно, на заднем плане, ширится насупленное молчание гор. Их могучая каменная тишина.

После того как подвесного моста не стало, все сбилось, все безвозвратно изменилось в этих местах. С той поры добраться в Тот поселок можно только по канату, натянутому над ущельем между вершинами гор-сестер. Вот почему за эти годы почти все жители Того поселка, включая высушенных временем старух, беременных цыганочек, хромых ветеранов войны и совсем маленьких неугомонных детей, вынуждены учиться ходить по канату. Ведь теперь канат – их единственная дорога, по которой приходится ходить каждый день.

Рано утром тишина предгорий полнится стрекотом цикад. Прохлада предгорий медленно наливается жаром. Покидающие поселок канатоходцы чуть соскальзывают вниз, невозмутимо удерживая на головах картонные коробки с ягодами и фруктами, корзины с лепешками, школьные ранцы, охотничьи рюкзаки, посылки родным в дальние края, свертки с формой железнодорожников, поваров и ремонтных рабочих. Они движутся медленно и смиренно, на почтительном расстоянии друг от друга, ни на что не обращая внимания, ни к чему не прислушиваясь. Это их ежедневное испытание, молчаливый разговор со смертью. Двенадцать с половиной минут медленного, не прекращающегося ни на миг движения по канату.

Ветер приносит запахи, будто листая страницы. Сначала ила горной реки. Потом – меда цветущих садов долины, горечи увядающих цветов долины, шерсти коз. А потом уж навоза, курятника, пыли, воска, опавших на землю персиков, разогретой солнцем пыльной листвы. Шаг. Еще один. И еще. Даже если сомневаешься, если трусишь, если невмоготу от жизни такой, ноги не должны выдать настроения, шаг не может сбиться, он обязан быть твердым, исполненным намерения преодолеть этот путь, дойти до соседней вершины, донести туда ношу. Тогда можно будет немного посидеть на корточках. Выкурить папиросу. Поболтать с соседом. Скинуть мятые канатные ботинки, постоять босиком на сырой траве, а потом наконец заключить затекшие ноги в лаковые туфельки на каблучке.

Почти все жители поселка возвращаются назад поздно вечером, в назревающей прохладе, окутывающей голубоватым светом соломенные и черепичные крыши дальних селений. И канатоходцы медленно движутся над ущельем, домой. Назад приходится идти чуть вверх. Вдоль подошвы канатных ботинок из овечьей кожи проходит желоб. Утром его протирают тряпкой, чтобы уменьшить трение и чуть скользить, ускоряя и облегчая путь. Вечером желоб ботинок натирают песком, чтобы поменьше скользить, когда движешься вверх по канату. Вечером к опасностям каната прибавляется накопившаяся за день усталость. В душе канатоходца медленно оседает муть пережитых улыбок, ошибок и тревог. Вечером надо победить все пережитое, не вглядываться внутрь, не вслушиваться в выдавшиеся за день ссоры и шепот. Только идти, только смотреть перед собой, чуть разведя руки в стороны, с корзиной на голове или со свертком, в котором газеты, сыр и теплый хлеб на ужин.

Иногда случается в Том поселке – восторженный юноша, накануне вечером впервые в жизни оступившийся на канате или скрывающий безответную свою любовь, вдруг заболевает тоской по далекому городу, к которому через поля, через чащи вьется скоростная автотрасса, освещенная по ночам голубыми и сиреневыми фонарями. Поддается тоске по незнакомому и чужому городу, затянутому в прохладные шали туманов, над которым в начале декабря мерцают кружевные снежинки, а на улочках пахнет корицей разрумяненных булок с теплыми родинками изюма.

Озадаченная мать принимается умывать сына по утрам ледяной водой из колодца, подозревая порчу или ворожбу, но надеясь их перебороть и отвадить. «Будто подменили мне парня», – сварливо бормочет она и горестно качает головой вослед своему «недотепе». Отец под любым предлогом обзывает сына «оболтусом», с нарастающим раздражением читая в его глазах крепнущую день ото дня даль. Старший брат на каждом шагу подгоняет «малого» и отвешивает ему шутливые подзатыльники за ужином. Но не проходит, а лишь ширится в груди юноши сизая злая тоска, заволакивающая взгляд, иссушающая тело, лишающая сна, с каждым днем все сильнее отрешающая от всего вокруг.

Иногда случается в Том поселке весной, когда лепестки отцветающих вишен осыпаются на каменную брусчатку теплым горьковатым снегопадом: вдруг счастливый с виду мужчина начинает грезить о незнакомом, далеком, ни разу не виденном им воочию море. И он мечется по поселку, норовя убежать, укрыться от этой беды. Не находит покоя на уютной кухоньке школьного друга, где раньше добродушно качал на колене его годовалого сына, не находит себе места в полутемной чайной, где любил посидеть часок-другой, развалившись на низком диване. Томится в доме жены. Скучает в хибарке старика-отца. Даже в веселом доме, где живут три вдовы, страдает и мается такой человек. Как будто он не совсем здесь, а наполовину отчалил, вырвался и сбежал куда-то далеко-далеко. Только и говорит что об этом море, которое ни разу не видел своими глазами. Только и жалуется всем подряд, как же он устал жить здесь. Сорвавшись, кричит старику-отцу, что видеть больше не может прилепившиеся на скалах лачуги, пыльные горбатые переулки, пахнущие помоями, гниющими фруктами, мочой и тиной, на которых вечно вьются стаи мух и бегают чумазые босые мальчишки. Хлестко, будто пощечиной, заявляет жене, что больше не в силах переносить ее снующих под ногами цыплят. Ленивых кошек, вылизывающих свои животы в тени балконов. И закутанных в синие одеяния болтливых старух, каждый день перемывающих кости всем подряд. Но особенно громко, при любой возможности, голосит такой человек, как же ему опротивел канат. Проклятый канат. Чертов канат. Утром канат. И канат вечером. Канат, по которому бежишь, чтобы не опоздать на работу. По которому несешься, чтобы поспеть на поезд. По которому летишь на воскресный рынок, за почтой, за газетами, за туалетной бумагой. Чертов канат, по которому ковыляешь назад в сумерках, чтобы застать хоть середину полуфинала: телевизор снова будет каждые три минуты отключаться, слепить косыми помехами, заглатывать все выдающиеся подачи и все голы.

Случается, хоть раз в жизни любой житель Того поселка вдруг понимает, что больше не привязан к этим местам. Признается себе, что больше всего на свете хочет отсюда уехать. Сбежать куда подальше. Попытать счастья в дали долины, где по ощущениям и предчувствиям должен шуметь и дымить в огромной бетонной воронке большой город, лишенный канатных дорог, жестких домотканых половиков и самодельных подгоревших лепешек. С этого дня начинает такой человек хворать, то перебарывая в себе, то распаляя жгучее желание сбежать отсюда. Немедленно, сегодня или завтра. Налегке, ни с кем не простившись, никому не сказав, куда, зачем и надолго ли.

Этих томящихся, отпадающих от дома, заболевших жаждой поскорее уехать опознают в Том поселке по особой бледности безрадостного лица, по неугомонным искоркам, которые вспыхивают в глазах, когда взгляд устремляется в даль долины, когда он ускользает за движущейся по пыли машиной, когда он улетает за спешащим мимо садов путником. И забываются слова приветствия. Повисает в воздухе неоконченный вопрос. Догадываются об истязающей человека хвори странствий и по призрачной, будто утратившей опору, походке. По безразличному нетерпению рук, спешащих скорее управиться с надоевшей домашней возней, с растопкой печи, с починкой скамейки, со штопкой, со стиркой. И еще по сотне других незначительных признаков опознают в Том поселке, что земляк занедужил неодолимой теснотой дома, доведен до отчаяния духотой родины. Снова заподозрив кого-нибудь в злосчастной тоске, жители Того поселка некоторое время за ним наблюдают, не подавая виду, не вмешиваясь, предоставляя близким и друзьям превозмочь томление, предотвратить разгул хвори и всей семьей сообща вернуть отпадающему радость и покой, присущие с рождения каждому в этих местах.

Если же близкие и друзья оказываются не в силах образумить захворавшего далью, обуздать его мечты, излечить от тоски по незнакомому, ни разу не виданному им воочию морю, тогда в какое-нибудь воскресенье мужчины и женщины Того поселка, почувствовав, что время пришло, что больше нельзя быть в стороне и наблюдать, выходят из домов на пыльные каменистые улочки. Направляются пестрой и шумной толпой к дому страдальца. Скрипнув калиткой, шумно заходят во двор. Радостные и разодетые, женщины и мужчины Того поселка шутят и смеются, будто пришли на свадьбу, на новоселье или на именины. Они уговаривают, упрашивают, берут молчаливого и страдающего человека под руки. Они ведут его по узким горбатым переулкам, по жаре полудня, мимо прилепившихся к горе фанерных лачуг, мимо кривых осыпающихся надгробий кладбища, мимо особнячка амбулатории, обнесенного покосившейся деревянной изгородью, по узеньким затхлым улочкам с ветвящимися повсюду косами ежевики. И приводят на выжженную солнцем окраину, где нет ни травинки, ни кустика, – в Серый сад.

На северной окраине Того поселка, на огромных, угрожающих камнепадом ступенях горы, на черных грозных валунах, чьи раскаленные на солнце лбы облюбовали ящерицы, более ста лет чахнут пять крючковатых яблонь. Черные стволы извиваются под палящим солнцем. Серые пыльные листья, почерневшее серебро, не помнят ни дождя, ни ветра и кажутся издали вырезанными из вощеной бумаги, замогильными, неживыми. Только духота полуночи. Только жар и пекло полудня. Тишина вместо птичьих песен царит в этих суровых кронах. Черные корни, будто обессилевшие истощенные руки, изо всех сил держатся за голую скалу, цепляются за дымящиеся спины камней склона. Проникают множеством гибких и цепких пальцев в каждую трещинку, в каждую крошечную щербину горы, чтобы ухватиться, чтобы удержаться. Это и есть Серый сад Того поселка. Именно сюда, собравшись все вместе, обычно приводят захворавшего далью. Любого, кто уже будто не здесь, стал призраком, наполовину обживающим чужие земли и дальние города. Ухватив под руку, приводят томящегося странствиями в Серый сад, замерший в тишине и безветрии, окутанный горячей дымкой полудня. Указывают десятком рук в сторону черных крючковатых яблонь. Умолкают. И медленно, по одному, уходят, оставляют страдающего далью совсем одного, наедине с Серой тишиной.

По земле снуют юркие желтоглазые ящерицы. На валунах греются змеи. Тут и там изредка мерцает бело-голубая бабочка. Где-то вдали звенит колокол. Вздымая пыль, одинокий всадник скачет по полю. По тропинке вдоль пастбища продвигается повозка, запряженная ослом. А здесь, на склоне горы, черные стволы яблонь со столетними старушечьими горбами упрямо тянутся к небу, не утратив надежды получить долгожданный дождь и прохладный ночной ветер. Войлочные завязи не толще мизинца, по две, по три таятся в пыльной листве. Раскаленная топкая тишина окутывает серые кроны яблонь-старух. Оставшись с ними один на один, захворавший странствиями долго стоит и смотрит. Потом трогает сухую ветку, похожую на обугленный палец. Отрывает и прячет в ладони шершавый на ощупь, ломкий, хрустящий лист яблони. С этого момента тоска медленно отпускает. День за днем такой человек перестает заглядываться вдаль и часто приходит сюда, на северную окраину, помолчать наедине с тишиной Серого сада. Посмотреть, как пять крючковатых яблонь упрямо держатся за валуны склона своими корнями. И никто не покидает Тот поселок. И никто никогда не уезжает из этих мест к далекому морю.

Канатоходцев Того поселка заранее обучают падать. Только они в долине и далеко за ее пределами знают, как упасть и не разбиться насмерть от удара о каменистое дно ущелья. Искусству падать в Том поселке учат только своих, а от чужих премудрости и тайны скрывают. В этом заключается особая оборонная хитрость Того поселка. Всех его жителей перед первым шагом с земли на канат учат группироваться при падении. Учат выпускать ношу, отпускать тревогу и страх. Но самое главное – обучают сильно и яростно хлопнуть ладонями о землю за несколько секунд до удара грудью, спиной, боками. Тогда удар падения с высоты будет смягчен в сотню, в тысячу раз. И отделаешься в крайнем случае переломом ребра, вывихом предплечья, неопасным ушибом, несколькими синяками. Конечно, трещина отчаяния всегда возникает внутри упавшего, окутанная ледяным сумраком, воркованием стаи голубей, молчанием сжатых до крови губ. А потом, после падения, если оно не окажется точкой, если не сольется с последним вскриком – эту трещину заполнит море. Оно хлынет туда неукротимо, руша все на своем пути, лавиной, валами. Оно разляжется внутри горьковатым шумом, покоем и трепетом. Поэтому падавших можно без труда отличить от остальных канатоходцев. Сквозь их лица проступают холодноватые и насупленные лики морских божеств. Их поджарые тела утрачивают признаки возраста, пола, принадлежности к народам, сластолюбивые черточки, томность и лень. Все они немного похожи друг на друга невозмутимой глубиной взора, тайной запинкой испуга, горьковатыми морщинками в уголках губ, растревоженным бесстрашием.

Вход на канат охраняет сторож, бывший солдат, теперь – седеющий отец семейства. Насупленный и молчаливый, он целый день сидит на деревянной табуретке, под огромным выцветшим зонтиком от солнца. Читает газеты, пьет воду из пластиковой бутылки, отгоняет слепней веткой полыни и рассматривает всех вокруг внимательно, до самого дна. Его невозможно упросить или разжалобить. И мольбы будут бессмысленны. И подкупать его бесполезно. Пока экзамен по падению не сдан, на канат он все равно не пустит.

Искусству падать в Том поселке будущих канатоходцев обычно обучает старик с двурогой бородой. Он живет в покосившемся бревенчатом домике возле заброшенной водонапорной башни. Несколько раз во сне Дине хотелось примкнуть к канатоходцам, попробовать, каково это: медленно двигаться над верхушками деревьев, над валунами ущелья и сверкающим внизу горным ручьем. Каждый раз жители поселка не возражали, только ставили ей условие. Одно-единственное. И Дина снова отправлялась узнавать и договариваться о своих занятиях по искусству падать.

Ранним утром она взбиралась по улочке мимо лачуг и хибарок, мимо сараев, курятников и бань к бревенчатому строению, окруженному тутовыми деревьями и мушмулой. Она стучала во входную дверь специальной колотушкой, висящей на цепи возле крыльца. Стучала снова. Ждала на крыльце, вслушиваясь в шорохи и скрипы темного дома. Бродила по изнуряющей жаре, поглаживая ладонью шершавую краску, очень боясь притаившихся в зарослях многоножек и змей, заглядывала в окна, но не видела ничего, кроме разодранного кое-где пыльного тюля. Иногда она замечала на подоконнике лениво глазеющего на нее кота. Слышала вскрики растревоженной птицы, гнездо которой располагалось в ветвях соседствующих с домом деревьев. Устав от безуспешных попыток, Дина возвращалась к крыльцу. Стучала настойчивее. Сидела на ступенях, наблюдая заросшую тропинку, бочку с водой, заучивая наизусть каждый кустик огорода, каждую миску, штырь, топчан хозяйства старика-учителя. Она безотрывно и упрямо глазела на черную чугунную калитку. Но никто не открывал ей входную дверь темного дома. Никто не приходил к ней навстречу. Каждый раз, не дождавшись и не договорившись насчет уроков, снова не обучившись искусству падать, она просыпалась разочарованной, опечаленной и очень несчастной.

Дети Того поселка до совершеннолетия ходят по канату в безрукавках и жилетках, расшитых осколками зеркал. Ребенок беспечно и легко бежит на цыпочках, почти не касаясь каната, отчаянно балансируя и извиваясь из стороны в сторону, а зеркала на его жилетке тихонько позвякивают, не давая маленькому канатоходцу задуматься и замечтаться. Со стороны жителям долины кажется, что дети Того поселка бегают по канату в зеркальной чешуе, рассыпая по дну ущелья, по пастбищам и лугам солнечные всплески, слепя солнечными зайчиками глаза случайным наблюдателям, тайным надзирателям, любопытным пастухам и прохожим.

Дети Того поселка обучаются мастерству падать, играючи, с лету ухватывая все премудрости падения, вплоть до главного, жизненно важного удара ладонями оземь за пару секунд до удара всем телом. Дети относятся к падению легко и беспечно. Они сидят в тесной полутемной комнатке старика-учителя неугомонным рядком. Они слушают, разместившись шумной непоседливой стайкой на домотканом коврике, перекатывая за щеками леденцы, цокая языками, почесываясь, поигрывая сжатой в кулачке монеткой. Они кивают, слушая вполуха тихие речи старика о том, как правильно группироваться во время падения. Внимая его объяснениям, дети ненасытно улавливают далекие и манящие гудки поездов и, возможно, даже шум моря, которое наверняка есть где-то там, и еще дальше, за горами, за долинами, ущельями, пастбищами, лугами, за многие сотни километров отсюда.

На южной окраине Того поселка, возле кладбища жертв войны, в небольшом каменном доме живет женщина по имени Улья. Из окон ее террасы видны заросли и верхушки крестов. Бабочки и стрекозы целый день беспечно мерцают над могилами жертв, завоевателей, захватчиков и ополченцев той войны.

Женщина по имени Улья редко выходит из дома. Ее почти не видно на улочках. У нее в саду свой колодец. У нее во дворе – печь, на которой можно жарить баранину и готовить плов. Торговки каждое утро приносят ей овощи, лепешки и сыр. Почтальон и разносчик каждый вечер приносят с вершины соседней горы-сестры и из дальних селений газеты, стиральные порошки, лекарства, отрезы материи на новые платья. Маленький низкий дом Ульи окружен садом гранатовых деревьев и грецких орехов, окутан молчанием, которое сильнее шелеста листвы и шума ветра в сухих травах кладбища. Молчаливый дом скрывает и утаивает происходящее внутри плотно задернутыми шторами, опущенными камышовыми жалюзи. Некоторые любопытные утверждают, что видели в освещенном окне мужской профиль. Другие шепчут, будто по ночам не раз слышали в таинственном доме Ульи смех множества людей. Но никто точно не знает, с кем живет Улья, с кем она разговаривает, смеется и слушает музыку по вечерам.

Пару раз в месяц женщина по имени Улья все же появляется из своего райка, в синей шляпе, похожей на кувшин с обветшалыми полями. Укутанная в серо-голубые шелка, придающие ей сходство с голубем, она струится по улочке, кивает встреченным торговкам, машет рукой старушкам, курящим на балконах, и белотелым матронам, томно уплетающим ягоды на верандах своих лачуг. Приблизившись к оставшимся от моста чугунным опорам, Улья улыбается глуховатому сторожу. Она идет по канату в своей тяжеленной шляпе, в которой таится гнездо диких пчел. Она идет по канату плавно и медленно, стараясь не делать резких движений, ничего не подмечать, ничему не удивляться. Как и другие канатоходцы Того поселка, чуть разводит руки в стороны и, легко балансируя, движется над пастью ущелья.

Вокруг нее всегда вьются пчелы. Иногда их всего две-три. Иногда пчелы возвращаются с медом или улетают на поиски цветов на луга долины. Но бывает, Улья с головы до ног окутана неугомонным, взволнованным роем. Сотни пчел вьются вокруг ее лица, не зная покоя, возмущенно и непримиримо жужжа в предчувствии скорого дождя. А она медленно идет по канату к дальней вершине, стараясь не шевелиться, почти не дыша.

Жители долины подкарауливают, чтобы понаблюдать, как Улья на этот раз пройдет над ущельем. Всем интересно, что она будет делать, потеряв равновесие, сумеет ли сгруппироваться, падая вниз. Иногда во сне Дина часами сидит на огромном холодном камне в глубине ущелья, в прохладном сумраке, возле сверкающего по дну ручья. Сидит, швыряет камешки в ручей и тоже пытается покараулить Улью. Чтобы задрать голову и увидеть ее на середине каната, закутанную в серо-голубой шелк, парящую над пропастью на фоне ясно-голубого неба, в шляпе с огромными полями, вокруг которой увиваются пчелы.

Старушки Того поселка, оставившие канат, навечно осевшие на скамейках и табуретках, утверждают, будто женщина по имени Улья больше всего на свете боится высоты и пчелиного укуса. Будто бы она почти каждую ночь падает во сне в холодное ущелье, зная, что этот сон рано или поздно сбудется во всех его бликах, запахах и страхах. Поговаривают в Том поселке, что однажды, ранней весной, пятилетняя девочка Улья ела во дворе яблоко. Вообще-то, бабушка и мама строго-настрого запрещали Улье есть во дворе что угодно, даже конфеты, но в то утро девочку угостила соседка. Яблоко было желтым, с мелкими коричневыми веснушками на боках. Оно было таким огромным, что заслоняло собой двор и несколько соседних домов. Оно едва умещалось в детской ладони. Было тяжелым. Было неохватным. Улья кусала яблоко жадно, хлюпая соком, который тек по подбородку. Улья спешила, чтобы бабушка и мама не узнали, что она нарушила запрет и все-таки ела на улице. Яблочная мякоть, пронизанная ледяным ветром, приобретала привкус неба и еще щемящий, чуть грустный привкус облака, медленно ползущего над двором. Яблочный сок, пенный, липкий, пропитывал двор и соседние улочки ароматами ванили и аниса. Ранняя весенняя пчела, только-только проснувшись, прилетела на этот сладкий головокружительный аромат, кричащий себя сквозь запахи мокрого песка, сырости и черноты дворовых луж. Пчела поспешно обследовала огромное желтое яблоко, едва умещавшееся в детской ладошке. Девочка Улья откусила еще кусочек и неожиданно почувствовала резкий, безжалостный, пронизывающий всю ее насквозь укол в самый кончик языка. Двор распался, рассыпался от слез. Двор качнулся, оборвался и исчез. Поговаривают, что теперь от одного-единственного укуса пчелы у женщины по имени Улья начнется приступ удушья. Шагая по канату, она каждый раз старается победить свои страхи и плохие предчувствия. Чтобы справиться с ними, она закрывает глаза. Она мечтает. И медленно, вслепую движется к соседней вершине. За время своей жизни в Том поселке женщина по имени Улья выдумала целый мир, частью его является и Дина, которая во сне вся обмерла, завороженно наблюдая из глубины ущелья за женщиной посредине каната в медовых лучах полуденного солнца. И Улья движется над ущельем в длинной зауженной юбке, не позволяющей делать широкие шаги, заставляющей переступать часто-часто. И она продолжает выдумывать на ходу свой спасительный мир, в котором можно укрыться от страхов и плохих предчувствий. Улья точно знает, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет выпустить из рук шляпу со своими пчелами. Падая в ущелье, в обнимку со шляпой, она уж точно не сумеет правильно выполнить тот главный удар ладонями о землю. Зная о своей обреченности, Улья выдумывает спасительный мир упрямо, старательно. Каждую ветвь, каждое перышко, каждый сквозняк своего мира, в центре которого – холодное море с притулившимися по его берегам портовыми городками. Бескрайнее море, окутанное дымкой, с рассекающими его баржами, которые носят человеческие имена, снова спасает Улью от страха, помогает ей дойти до соседней вершины. И Дина просыпается умиротворенной, почти счастливой. А поезд все несется сквозь пасмурное, чуть приглушенное утро, мимо полей, с которых только-только стянули снег, оголив топкую раскисшую землю с перепутанными волосами прошлогодней травы.

Глава третья

1

Над полями до самого горизонта – синий сатиновый сумрак. Фонари вспыхивают, на секунду швыряя в салон горсть серебряной фольги. Потом снова повсюду таится топкая сырая синь. Таксист ворчливо поскрипывает кожаной курткой. Закуривает и угрюмо дымит в холодящую щель бокового окна, украдкой оглядывая Дину. Смотрит изучающе, пристально, недоверчиво, потом снова отводит глаза, будто сглатывая свой назревающий рассказ.

Дина терпеливо ждет, что таксист с минуты на минуту не выдержит. Как и все, как всегда – начнет что-нибудь говорить, изливая в ее невесомое, кроткое молчание свои радости и печали. Сейчас-сейчас, он только решится на откровенность, он отважится и скоро начнет без умолку тараторить о том, что держал внутри несколько лет. Дина ждет, всматриваясь в войлочную сырость полей. Снег здесь недавно растаял. Повсюду пахнет раздетой раскисшей землей и отечным плаксивым небом. Дина замечает вдали конек одинокой крыши, редкие дрожащие огоньки окошек. И снова все заслоняет тревожащей хвойной теменью сосновый лес.

Таксист молчит, морщит лоб от какого-то своего внутреннего усилия. Потом швыряет окурок в окно и нетерпеливо жмет кнопку встроенной магнитолы. Радио шипит и скворчит на всю округу, будто на сотне сковородок поджаривают заледенелых стрекоз. Наконец обеспокоенный женский голосок вырывается из шипения и треска. Тогда таксист тихонько, почти без акцента, переводит Дине, что в городке, куда она сейчас направляется, со дня на день ждут ураган. По прогнозам метеорологов, это будет самый сильный ураган за последние сто лет.

– Э, нееет, – нараспев уточняет таксист, – ты не поняла, это не какой-нибудь там безвестный и безымянный шторм. Ты не придала значения, поэтому только повела плечом. К нам сейчас приближается сама госпожа Алевтина, безжалостная и опасная дамочка. Никогда не знаешь, что у нее на уме. А уж что она устроит на этот раз – даже представить страшно.

Таксист снова тихонько переводит последние новости: сегодня утром шквалистый ветер оборвал провода и повалил столбы в двух поселках. Теперь в городке, куда направляется Дина, несколько дней не будет электричества. Наверняка пострадала телефонная линия и мобильная связь.

За окном, на фоне ночного неба, мелькают черные растопыренные метлы ясеней, в которых беснуется ветер. Поле сменяется выстуженным лесом. На секунду выкатившееся над верхушками сосен блюдечко луны впопыхах укрывают сырыми мешковинами плотные тучи. Только фонари вспыхивают, слепят, выхватывая из темноты молчаливый и хитроватый взгляд таксиста.

– А все же ты – странная и непростая, – приглушенно бормочет он.

– Конечно. Бросила все, купила билет, и вот, еду, – соглашается Дина и снова прячет взгляд в темноту бокового окна.

– Вот и хорошо, – сиплым шепотом продолжает таксист, – хорошо, что ты приехала. Знаешь, я вот всегда верил в такие вещи. Я уверен: раз ты приехала, теперь у нас не случится беды. Провода починят. Дня через два мобильную связь восстановят. Это ничего. Главное, раз ты здесь, то теперь все обойдется. Спасибо, что ты приехала. Спасибо, кем бы ты ни была на самом деле…

Дина кивает и сдерживает улыбку, не слишком понимая, что таксист пытается ей сказать. Впрочем, она давно привыкла ничему не удивляться. Она давно подозревает, что совсем не та, кем кажется. Сейчас ей не хочется разговаривать и вдаваться в подробности. Крошечный кинжал из сиреневого стекла напоминает о себе тянущей болью в плече. По крыше машины цокает мелкий дождь. Такси взлетает по завивающейся улиткой эстакаде, беззвучно парит по мосту над рекой. Здесь фонари нависают над дорогой пустыми, поникшими цветами. И вот машина уже несется мимо темных окраинных дворов городка. В сумраке угадываются пятиэтажки, некоторые одиночные окна слабо мерцают запасным, самодельным светом (фонариков, керосиновых ламп, газовых конфорок, ароматических свечей).

В бархатной полуночи кое-где можно разгадать узкие улочки с прижатыми друг к другу синими квадратами и треугольниками затаившихся строений. Машина петляет по проулкам, тарахтя по брусчатке, подскакивая на кочках, притормаживая на крошечных перекрестках при свете единственного зеленоватого огонька на щитке, справа от руля. Дождь звонким бисером осыпает крышу и стекла. Таксист молчит, умиротворенный и довольный тем, что все же сумел высказать. А Дина зажмурилась, ухитрилась изогнуться на сиденье так, чтобы на некоторое время забыть о стеклянном кинжале. Боль неожиданно потерялась, сдалась, отступила, и теперь Дина слушает дождь, чуть-чуть мерзнет и ждет, что будет дальше.

Машина останавливается в проулке среди глухих заборов и сырой темноты. Ни одного огонька, будто заехали в полуночный лес. На лобовое стекло сыплются разгоняемые дворниками плевки мокрого снега. Дина протягивает таксисту деньги, но он негодующим жестом отказывается их принять. Грубовато, несдержанно отстраняет ее руку. Тогда она украдкой оставляет свернутую гармошку на сиденье. И одним прыжком вырывается в объятия несговорчивого ледяного ветра.

В незнакомой, тревожащей темноте, среди ветра и снега, кто-то выхватывает у Дины рюкзак. Хозяйка «Сиреневого дома», укутанная в огромный шуршащий пуховик, старательно улыбается и сипло, с акцентом, ругает погоду. В мутном свете фар можно различить только красную помаду, мучные щеки и две мокрые пряди, выбившиеся из-под капюшона. Ветер треплет кусты и деревья, сыплет на голову мокрые ветки, набрасывается скачками, намереваясь во что бы то ни стало сбить с ног. Дина бежит по тропинке за шуршащей глыбой темноты, среди черных сгорбленных кустов, на всякий случай чуть пригибаясь и заслоняя голову от осыпающихся веток и ледяных капель.

«Сиреневый дом» – черный многогранник, громоздко заслоняющий полуночное небо, из которого сыплет мокрый снег. В тесной прихожей пахнет мхом, сараем, отсыревшими дровами. Хозяйка суетливо зажигает керосиновую лампу и что-то говорит, говорит. Ее руки – тонкие, замедленные, с безупречным маникюром, обтянуты лягушечьей кожей, на которой даже в темноте различимы морщины и пигментные пятна, выдающие возраст. Из-за торопливой бормочущей прилежности этой женщины Дина начинает подозревать, что она здесь первый постоялец. Огонек керосиновой лампы выплясывает и дрожит, озаряя коридор с обвисшими голубыми обоями. Безостановочно причитая и поругивая погоду, из-за которой в ближайшие дни не будет ни электричества, ни телефона, эта суетливая женщина толкает локтем одну из боковых дверей. Она пропускает Дину вперед, а сама выжидающе замирает на пороге.

Комната узкая, тесная, скорее всего, здесь когда-то была кладовая. Первый шаг пахнет мукой и просом. Второй, третий и все остальные – сыростью и стылой чужой ночью. На полу скрипит синтетический коврик, новенький, скорее всего, купленный по случаю долгожданного постояльца. Справа вдоль стены темным взбитым сугробом громоздится кровать. Слева в углу таится трельяж с двухстворчатым зеркалом, в котором отражается дрожащий огонек керосиновой лампы. Всего в каких-нибудь пяти шагах от входной двери плещется узкое оконце без штор, в нем – черный, встревоженный ветром сад.

Дина бросает рюкзак на пол. Замирает напротив темного трельяжа, всматриваясь в свой незнакомый, таинственный силуэт, плывущий там среди темноты и сини. Она вспоминает таксиста и последнее его замечание: «Кем бы ты ни была на самом деле».

Хозяйка «Сиреневого дома» бормочет в дверях, что во всем виноват ураган. Из-за него теперь не работает телефон. «Но вот ведь какая штука, – примирительно добавляет она, – некоторые считают, что такое иногда необходимо. Ведь на самом деле ураган – настойчивая случайность, вторгающаяся в жизнь, чтобы все перевернуть и всех взбаламутить».

Хозяйка из тех, кто мигом угадывает необъятную широту Дининого молчания, и тут же начинает рассказывать, рассказывать, заполняя собой ее пустоту. Дина узнает, что эта женщина переехала в городок пять лет назад. Раньше она жила в столице, несколько раз выходила там замуж, писала стихи и была знаменитой в своих кругах. О ней не раз писали в газетах, были выступления, чтения, спектакли. Но все в один миг улетучилось, распалось, прошло. Однажды она пила чай в маленьком кафе на площади, возле собора. Пила чай и неожиданно запнулась. Такое иногда случается. Вдруг по неосторожности делаешь шаг на обочину и видишь себя со стороны – незнакомой, смешной и, как бы это сказать, уже не совсем юной. Или узнаешь себя немного усталой. Блеклой. Отыгравшей свое. В тот день она шагнула на обочину и запнулась. А потом продала квартиру и решительно, безвозвратно переехала сюда, в городок. Здесь хозяйка бегает трусцой по бульвару, совершает долгие вечерние прогулки по берегу моря и почти каждый день провожает солнце на закат. Стоит и смотрит, как солнце сползает по розовому небу, окруженное черными кораблями облаков, и без следа растворяется в море. Вообще-то, она здесь очень занята – занимается общественной деятельностью, приступила к ремонту родового гнезда, этого самого дома, который некогда принадлежал ее прабабке. Конечно, за ее решимость, за ее старания и смирение, посчастливилось встретить здесь в городке настоящего мужчину, того единственного, с которым она намерена стариться в этом тихом месте. Нет, они не женаты, да это и не нужно, это совсем лишнее в их возрасте. Он живет отдельно, недалеко отсюда. Зато в их любви нет надоедливого быта, всех этих назойливых будней, ворчания, суеты, мелких обид, усталости друг от друга. Каждое воскресенье, ровно в полдень, он ждет ее на площади. Они встречаются там в любую погоду: в ливень, в жару, в снегопад. Ни разу не откладывали свидание, даже в то воскресенье, когда был трескучий мороз. А однажды их встреча происходила среди непроглядной метели. В грозу, в ливень, в сизом тюле вечернего снега, они всегда рады друг другу, будто их любви всего месяц. Он и она при встрече такие нетерпеливые и нежные, словно молодые любовники или разлучившиеся на несколько дней молодожены. Тут хозяйка всхлипнула: а ведь по радио предупредили, что подступает ураган, самый сильный за последние сто лет. Со дня на день он ворвется в городок. «Но, что бы ни случилось, – взволнованно признается она, – в воскресенье я все равно пойду на свидание, на площадь. Ровно в полдень пойду к своему возлюбленному. К своему жениху. К нему одному. Если случится, пойду даже сквозь ураган. И я знаю, что он обязательно будет ждать меня ровно в полдень, посреди площади, возле библиотеки и магазинчика шляп». Тут хозяйка «Сиреневого дома» примолкла, будто раздумывая, стоит ли продолжать. Но потом она все же добавила тихим сбивчивым шепотом, что однажды, когда все окончательно отцветет и отзвучит, когда все затихнет и погаснет, когда все вокруг перестанет быть ею, а она перестанет существовать на этом свете, ее мужчина, ее возлюбленный, по-прежнему будет преданно ждать ее посреди пятиугольной площади, рядом с кинотеатром, каждое воскресенье, в любую погоду, словно памятник верности, словно доказательство существования любви на этой земле. Расчувствовавшись от своей непредвиденной откровенности, хозяйка притихла и растворилась в сыроватом сумраке дома. Дина неожиданно осталась одна в комнате, возле черного окна в шумящий сад, где катался и бился обезумевший ветер, изо всех сил норовивший расшатать изгородь, вырвать с корнями яблоню и унести добычу в ночное беззвездное небо.

Дверь тихонько скрипнула, комната вновь осветилась дрожащим огоньком керосиновой лампы. Шурша пуховиком, топая по полу пятками в шерстяных носках, хозяйка принесла большущую глиняную кружку. У нее под мышкой оказался плед и еще вазочка с печеньем, половина которого тут же раскатилась по темной комнате. За Динино молчание, за ее сострадательную тишину хозяйка «Сиреневого дома» шумно выставила свои угощения на трельяж, перед зеркалом. Правда, чай оказался чуть теплым. Имбирное печенье размякло от сырости. Табуретка на трех ножках угрожающе шаталась. И все же Дина с дороги наконец согрелась и почувствовала себя в тихой домашней темноте. Когда хозяйка ушла, она зажмурилась и долго сидела неподвижно, вслушиваясь в шум черного ветра. Потом она сжалась под тоненьким одеялом, как всегда чувствуя слева, где сердце, упрямый, тянущий укол. Воздух в комнате был льдистым, отдавал фиалками, мхом и плесенью. Дина накрылась с головой, укуталась поуютнее и скоро сгинула в темный колодец, в бездонный сон, в просветах которого с потолка сыпался сиреневый снег. И ее канатоходцы снова неторопливо шагали над ущельем, возвращаясь домой в закатных лучах, нагоняющих долгожданную прохладу на пастбища и сады долины.

Капитан написал, что будет ждать ее каждый вторник, с одиннадцати до двенадцати, в кафе «Морской ветер». Был третий вторник с того дня, как он отправил письмо с приглашением. Дина решила прийти в кафе пораньше, чтобы осмотреться, позавтракать и послушать разговоры. Долго искать не пришлось, «Морской ветер» оказался в двух переулках от «Сиреневого дома». Просторный красный особняк на пересечении шоссе и тихой боковой улочки, уходящей в даль приморских дач и каменных вилл.

На светлой террасе с огромными окнами Дина обнаружила десяток деревянных столов и стульев, окутанных запахом пряного супа, запеченной с сыром свинины. Когда она слегка отдышалась и чуть согрелась, будто умышленно медля, проступили подробности. На столешнице таился неброский оттиск карты городка. Подоконники огромных окон были украшены разбросанными тут и там ракушками, морскими звездами и маленькими вазочками с засушенными полевыми цветами. Дина выбрала угловой столик у окна, чтобы видеть дверь и всех, кто входит в кафе. Ей хотелось рассмотреть капитана раньше, чем он заметит и узнает ее. Она заказала на завтрак блинчики с абрикосовым джемом и еще смородиновый пунш, чтобы чуть-чуть согреться.

Напротив окна, на самой просторной стене кафе, нарисовано море. Широкий верблюжье-желтый пляж, летние изумрудные волны. И никого на берегу. Ни паруса на волнах. Ни корабля на горизонте. Только пространство. Только тишина. Только свет. В другой раз на стену с морем можно было бы смотреть безотрывно. Но Дина следит за входной дверью и прислушивается, что говорят про ураган. Официантка за кассой советует пожилой даме в желтых резиновых сапогах не выходить из дома в ближайшие несколько дней. Одиннадцать. Три смешливые девицы за дальним столиком раскладывают пасьянс, затягиваясь по очереди одной сигаретой на всех. Потом рыжая сосредоточенно сдает карты, и они играют в подкидного, изредка с тревогой поглядывая за окно, на грозное свинцовое небо.

Меланхолически вальсируя, кафе покидает бледная монументальная дама в черной шляпе, поля которой заколоты надо лбом, на манер треуголки. Не сомневаясь, что эта женщина пишет черными нитями трагические стихи и поэмы, Дина незаметно расправляется с блинчиками. Она медленно тянет через трубочку смородиновый пунш, продолжая наблюдать за входной дверью. Граненый стеклянный кинжал на некоторое время отпустил, но боль все равно присутствует, щемит в левой руке выше локтя. В кафе вваливается шумная компания школьников с разноцветными рюкзаками. Отпущенные с последних уроков из-за угрозы урагана, они галдят, визжат и пререкаются перед стойкой. Будто ответом на их толкотню на стене молчит зеленоватое море и чуть золотится песок уходящего вдаль пляжа. От ожидания Дине кажется, что нарисованные волны с обрывками кружев незаметно накатывают на берег. А еще – что совсем скоро это утреннее море начнет медленно отступать в отливе. Тогда на пляже появятся два рыбака и стройный, затянутый в черный гидрокостюм серфингист с ярко-оранжевым кайтом. А потом добрый ветер, спутник ясной погоды, раздует его кайт над волнами в упругий и упрямый цветок.

На часах над стойкой – без четверти двенадцать. Официантка невесомо кружит среди столов, выставляя перед непоседливыми школьниками блюдца с пирожными, вазочки с малиной, забирает у девиц с картами опустевшие чашки, вылавливает из кармана передника мелочь для сдачи. За окном накрапывает дождь. По улочке движутся разноцветные зонты. На глазах у Дины ветер безжалостно выгибает синий зонт, норовя переломать спицы или вырвать его из рук и унести в пасмурное штормящее небо.

Раздосадованная опозданием капитана, Дина ждет, вытянув перед собой руки и сцепив длинные пальцы в упрямый замок. Перед ней на столе – пустая тарелка с размазанным джемом и высокий опустевший стакан с зернышками смородины на боках.

Дина уже успела заучить наизусть последовательность ракушек, морских звезд и вазочек на подоконнике. Скорее всего, она навсегда запомнит улочку за окном, на которой теперь ни души, совсем нет машин, только ветер безжалостно тормошит деревья и изредка проносит по тревожному небу то целлофановый пакет, то обрывок ленты. Начиная подозревать, что капитан не придет, все еще не сдаваясь своим подозрениям, Дина на всякий случай сбивчиво расспрашивает официантку, не оставил ли кто-нибудь для нее записку. Официантка устало улыбается и растерянно пожимает плечами. На часах над стойкой – половина первого. Чтобы отвлечься, Дина на всякий случай ищет, прямо здесь, в кафе, какое-нибудь тайное послание. Хотя бы знак, что ей делать, куда идти дальше. Ей кажется, что капитан обязательно должен был оставить подсказку – где-то здесь, совсем рядом. Надо только увидеть и разгадать.

За соседним столом две женщины под пятьдесят, принаряженные в мягкие шерстяные платья, разноцветные войлочные серьги и бусы, неторопливо пьют глинтвейн и шушукаются, совершенно забыв про ураган, который может нагрянуть в городок уже сегодня. На кухне позвякивают блюдца, бубнами бренчат ложки и вилки. Официантка кружится за стойкой, за ее спиной на полках – ряды бутылок, вытянувших горлышки в боевой готовности. Другая официантка наливает шарнирному долговязому мужчине в заношенном костюме слоистый коктейль. Никакого послания, никакого письма вокруг – только прозрачность буднего дня, только пустота боковой улочки, на которой беснуется ветер, только шерстяной шум, сотканный из десятка голосов посетителей кафе. Резкий порыв сквозняка со всей силы бьется в окно, на мгновение приоткрывает входную дверь и, будто привлекая внимание, с грохотом захлопывает ее, заставив двух женщин прервать разговор, вздрогнуть и обернуться.

Дина приступает к последнему куплету ожидания. Точнее, она уже больше не ждет, а сидит за пустым, вытертым, приготовленным для следующего посетителя столом. Она растерянно рассматривает нарисованное на стене море. Широкий песчаный пляж. Волны изумрудного цвета с примесью взбаламученной со дна тины. Никого на берегу: ни купальщика, ни рыбака, ни ныряльщика за раковинами. Дина вспоминает ту часть письма, где капитан рассказывал ей о море. О холодном море, на которое можно только смотреть с берега, наблюдать его широкую жизнь, обширность которой дарит опору. Кажется, он писал, что выход к морю – единственный и спасительный выход. А все остальное – ложные выводы, фальшивые двери и самообман. Пять минут. Десять. Теперь уже совершенно ясно, что капитан не придет.

Парень и девушка, ласково ворковавшие во время обеда, теперь наперебой требуют счет. Официантка проплывает мимо с подносом, уставленным высокими стаканами с темно-бордовым пуншем, и тут же выкладывает перед ними на стол потрепанную коричневую книжечку. Девушка – высокая, худая, с прозрачной кожей и ломкими проволочками запястий, похожа на тропическую птицу. Парень – синеглазый, медлительный от самодовольства и нескрываемого торжества. Мгновенно расцепив объятия, они рассматривают чек. Сначала терпеливо передают его из рук в руки, потом теряют терпение, выхватывают, вырывают квадратный листочек друг у друга. Счет снова их разобщает, вдруг нарушив установившуюся между ними, здесь, за обедом, зыбкую любовную вечность. Счет на глазах возводит между хрупкой девушкой и ее самодовольным парнем невидимый лабиринт. Ее выбившаяся из косы прядка во время молчаливой драмы с чеком кажется париковой, совсем неживой. Девушка вкладывает в потрепанную коричневую книжечку три бумажки. Парень неторопливо, слегка возмущенно, накидывает сверху еще две. Он еще раз внимательно и недоверчиво заглядывает в счет. И лабиринт между ними разрастается во всю высь и ширь, допустимую для подобных безжалостных конструкций, с тайными комнатами, зашифрованными отсеками, хитроумными тупиками, сырыми переходами, – пойди, разыщи друг друга в этом громадном многоэтажном здании. Тогда Дина, очнувшись, вскакивает с места. Поскорее накидывает на голову изумрудный платок. Кажется, разгадав зашифрованное послание капитана, она шепотом выспрашивает у вальсирующей за стойкой официантки, как пройти к морю. Отпрянув, официантка отчаянно качает головой и умоляет не выходить сегодня на берег. Ни в коем случае не выходить, всех же предупредили, это небезопасно, ведь к городку приближается ураган. Потом официантка на мгновение замирает перед кассой. Она производит рукой какой-то неопределенный жест, скорее всего, предлагающий подождать. Поспешно вытирает ладони о передник. И исчезает за дверью кухни. Через минуту официантка устало возвращается и протягивает Дине квадратный конверт из грубой оберточной бумаги. «Скорее всего, это – для вас».

В конверте – пластинка. Дина укладывает ее на ладонь, чувствуя рукой и пальцами насыщенную и в то же время хрупкую тяжесть. Будто музыка настороженно сжалась и замерла в ожидании долгожданной минуты освобождения. Официантка бормочет, что эту пластинку принесли неделю назад. Какой-то человек, он велел передать ее девушке, которая придет во вторник и будет ждать, но никого не дождется. Больше официантка ничего не знает, тот человек приходил в другую смену, у них сегодня выходной. Дина кивает и вырывается из звенящего теплом кафе на холод пронизанной ветром улицы, тут же чувствуя несговорчивые пощечины щеками, ушами, лбом, и чуть зажмуривает слезящиеся глаза.

2

Растерянным и опустошенным призраком Дина медленно пробирается мимо приморских дач и вилл. Пересиливая встречный ветер, с непривычки запинается каблуками о щербины брусчатки. Не совсем понимает, куда теперь. И зачем вообще она здесь. Но, раз уж она все-таки приехала, раз поддалась на приглашение капитана, на странную, но убедительную команду Бабы Йоги, значит, надо дойти до моря. Несмотря на штормовое предупреждение. Несмотря на ураган. Чтобы хоть раз испытать этот выход к холодному растревоженному морю, вполне возможно, и вправду – единственный и правильный выход.

Голодный, обезумевший ветер-предвестник прорывается сквозь Дину, но у нее нечего отнять – ни тепла, ни аромата, ни прошлого, только боль от укола, привычно тянущая слева, где сердце. Расстроенная отсутствием капитана, все еще надеясь, что он с минуты на минуту окликнет ее со спины, Дина бочком движется по проулку. Взбесившийся с утра шквал пролетает ее насквозь, пронзает ее пустоту. Сначала она сжимает пластинку под мышкой. Потом прижимает пластинку к груди, как маленький щит от ветра, и обеими руками обнимает музыку, которая там таится.

Медленно, невесомо, почти безвольно Дина движется вдоль каменных, кирпичных, деревянных оград, вслушиваясь в тишь притаившихся за ними вилл. Иногда, поддавшись любопытству, она приподнимается на цыпочках, подпрыгивает и заглядывает в чужие сады, успевая ухватить газоны, беседки, дровницы. Кое-где замечает качели. Пустую собачью будку. Тропинку, усыпанную гравием. Куст боярышника. Запертые ставни, глухие жалюзи, плотно зашторенные окна особняков сдерживают внутри выстуженное молчание, невозмутимое ожидание весны.

За низкой каменной оградой кладбища – черные кресты и поросшие лишайником надгробья. Дина подходит ближе, останавливается на ветру, щурится, чтобы рассмотреть даты на самом крайнем, испещренном трещинами памятнике. Иманд и Лилия. Фамилии – разные. Умерли с перерывом в два года, пятьдесят лет назад. Муж и жена. Брат и сестра. Тайные любовники, завещавшие, чтобы их похоронили вместе. Сколько ссор, сколько слез, сколько сладости. И все ради того, чтобы скелеты лежали рядом в стылой земле ранней весны. Чтобы навеки молчать вместе. Но многие так навсегда и остаются молчать в одиночку.

Справа под памятником из песчаника, под сырой подгнившей листвой, навсегда превратилась в одиночную тишину Анна. В двух шагах от нее, навечно лишенная языка и голоса, улыбки и взгляда, незнакомая Инга спит под громоздкой плитой из серого гранита, чуть завалившейся набок. Сжавшись на ветру, Дина раздумывает о смерти Инги. Иногда такие раздумья возле незнакомых могил действуют лучше любого обезболивающего и успокоительного. И вообще лучше любого лекарства. Тяжело прозревать пляску чужой смерти, но одновременно – отчасти утешительно думать о том, как однажды Инга споткнулась на пляже и уколола пятку левой ноги ржавым гвоздем. Начались эти странные ночные боли и судороги. А потом оказалось, что мизинчик совсем почернел. К осени Инга лишилась ноги ниже колена. После ампутации она несколько ночей выла волчицей в вечернее небо, вздыхала совой в темное ночное окно. Но прошло время, прекратились ночные кошмары, утихли фантомные боли, Инга совсем забыла, каково это – бегать и танцевать на двух ногах. Совсем перестала любить мужа. А он и вовсе перестал замечать ее. Так и жили два года, делая вид, что все у них как прежде. А потом, в одно сентябрьское утро, его просторная комната под крышей оказалась пустой. Будто его тоже ампутировали – безболезненно, беззвучно. Будто его никогда и не было в жизни Инги. И эти мерцающие, жгучие до слез искры воспоминаний теперь нужны, чтобы слегка заглушить беспокойство одинокой старухи, когда полуночный ветер звенит бубном листвы под балконом, когда ранним утром ширится ликование воробьиных свадеб в саду, за окном. Вскоре Инга затихла. Перестала говорить. Перестала улыбаться. Перестала выходить из дома. Ее смерть обнаружил страховой агент. Лицо покойницы отдавало неуловимой синью фарфора. Поседевшая, с тоненькой крысиной косичкой, без ноги, замолкнув навеки, она все равно казалась красивой. От нее щемило в груди не то жалостью, не то превосходством. Страховой агент поскорее зашторил окна во всей квартире, завесил зеркала синими и зелеными бархатными скатертями. А потом несколько часов хладнокровно рылся в шкатулках, в старушечьих комодах, в рассохшихся шифоньерах, вроде как измышляя себе что-нибудь на память об Инге и ее умершей красоте, а на самом деле разыскивая что-нибудь для безбедной и безоблачной жизни, ведь только это в конечном счете и имеет хоть какой-нибудь смысл.

Вдали кладбища, среди редких сосен, кустов можжевельника, безликой череды мраморных и каменных плит Дина неожиданно замечает возвышение, увенчанное большим черным крестом. Оно будто бы медленно выплывает из невидимого и нездешнего мира. Объявляется среди редких сосновых стволов. Является, являет себя – победоносно, торжественно. А потом из громоздкого креста как будто прорисовывается, проступает, выплавляется огромный якорь. Черный неподъемный якорь лежит на пригорке, сброшенный среди сосен и могил, обозначая чью-то окончательную стоянку. Вечный причал. Рассмотрев его, Дина отшатывается от ограды. Прибавляет шаг, почти бежит, стараясь ничего не подмечать, ни о чем не думать, не строить догадок насчет отсутствия капитана в кафе. Как всегда в последнее время, она и сейчас умело, уже привычно ускользает от назревающих подозрений, от злых предчувствий и сопутствующей боли, попросту не позволяя им кричать во весь голос. Она снова предпочитает обороняться утешительными и неправдоподобными догадками. Без восклицательных знаков, без многоточий. Вроде того, что капитан просто перепутал дни. Забыл об этой их странной встрече из-за приступа. Жена срочно повезла его на обследование в столичную больницу, на гастроскопию и ЭКГ. А он решил не звонить, не предупредил, что планы изменились. К тому же из-за урагана сейчас повсюду перебои мобильной связи и мало у кого работает городской телефон.

На аллее черных, скрюченных, истязаемых ветром деревьев, Дина неожиданно улавливает незнакомый, отвлекающий ее от раздумий звук. На всякий случай она останавливается, прислушивается: как будто неподалеку играют на банджо. Веселую и беспечную музыку, приглашающую оттолкнуться от земли, пуститься в пляс и закружиться в хороводе, ухватив за руки неторопливых прохожих, случайных старушек в шляпках, опечаленных приморских призраков, сиплого продавца овощной лавки, закутанную в платок продавщицу ларька рыбоконсервного комбината с кильками, шпротами и тунцом. От такого наивного веселья грусть как будто неожиданно воскресает, набрасывается на Дину с утроенной силой и безжалостно вычерпывает всю ее изнутри, всю без остатка. Но Дина все же прибавляет шаг, чуть пританцовывая в такт, устремляется навстречу музыке. Она чуть вытягивает шею, ожидая увидеть музыканта, который беспечно и бесстрашно бренчит ломкими пальцами по заледенелым струнам на ураганном ветру. Она высматривает его на тропинке, но там, впереди, никого нет. Взбешенный прибрежный ветер безудержно треплет кнехт и шатает во все стороны гибкий белый флагшток, окруженный лавочками и кустами. Под неугомонный фокстрот однострунной арфы ветра Дина бочком взбирается по деревянному настилу на дюну белого песка, кое-где поросшую кустиками облепихи и сухими метелками полыни.

В какой-то миг восхождения она задерживает дыхание, вся чуть сжимается, ожидая вот-вот увидеть море, предчувствуя его каждой клеточкой тела, как долгожданное «да», как облегчение, как подтверждение всем своим надеждам и прощение всем своим безнадежностям. Сейчас-сейчас, еще миг – море блеснет из-за верхушки дюны и ворвется в ее жизнь. Будто оно никогда и не исчезало, и не удалялось, а всегда было где-то совсем близко. Дина захлебывается ветром, который дует ей прямо в лицо, хлещет по щекам, толкает в грудь, тесня, прохватывая, грозя сбить с ног. Дина все еще предпочитает не понимать причину отсутствия капитана в кафе. Гадает, что же он хотел показать ей здесь, в городке. Для чего пригласил приехать. С того самого момента, когда листочек с его адресом опустился перед ней на кухонный стол, Дина представляла капитана человеком средних лет. Седеющим, но все же статным, с усами и пронзительным взглядом, от которого легко смутиться, запнуться на полуслове и позабыть все, что хотела сказать. Сейчас, на пригорке, в секунде от моря, ей приятнее представлять, что капитан рядом, медленно взбирается за ней на дюну по дощатой тропинке. Ей кажется: он бы обязательно начал рассказывать. Например, о пустующем особняке бывшего морского вокзала. Указал бы рукой на его окна с тюлевыми занавесками, с подоконниками, на которых расставлены белые молочники и спелый виноград в вазах из тончайшего фарфора. Отсюда, издали, они кажутся не нарисованными, а настоящими, совсем живыми.

Потом Дина переполняется торжествующим звоном тысячи бубенчиков и ледышек. Море возникает из-за макушки дюны сизой сверкающей лентой. Дина завороженно движется к нему, увязая каблуками в песке, пытаясь заслониться и увернуться от порывов ветра, который на берегу совсем лютый, промозглый, безжалостно дует во все стороны сразу, треплет волосы и норовит сорвать с шеи платок. Может быть, именно это капитан и хотел показать ей – пустынное, темное море, взбешенное штормом. Хмурое море, окаймленное вдали молом и белым маяком, вокруг которого беснуются огромные волны с кружевом пены, неустанно рассыпающиеся снопами колких ледяных брызг. Может быть, капитан хотел, чтобы она совершала здесь, наедине с морем и ветром, маленькие проясняющие открытия. Вроде того, что, когда между парнем и девушкой судьба выстраивает сложный и мучительный лабиринт со множеством темных отсеков, тайных комнат и разделяющих этажей, если двое не отступят, если они продолжат поиски, чтобы хоть раз по-настоящему сцепить пальцы, – их любовь будет длиться после смерти и их бессмертие – друг в друге.

На пустынном берегу чернеет человек в штормовке с накинутым на голову капюшоном. Кажется, что он стоит под стеклянным колпаком, совершенно не чувствуя ветер и его пронизывающий холод. Не замечая ничего вокруг, не оглядываясь по сторонам, человек смотрит на беспокойное море, все яростней, все несговорчивей нагоняющее волну за волной. Изредка человек прикладывает руку козырьком ко лбу, сосредоточенно щурится на горизонт. Но там пусто. Ни корабля. Ни баржи. Все суда задержали в портах из-за угрозы урагана. Только сверкает черным серебром, только лучится радугой вдали полоса, разделяющая море и небо. Повернувшись боком к ветру, Дина кое-как проходит мимо, стараясь быть незаметной и бесшумной, чтобы ни вздохом, ни хрустом шага не потревожить это пристальное наблюдение за морем. Но человек в штормовке неожиданно окликает ее. И устремляется за ней вдогонку, что-то выкрикивая в спину. Сильная хромота и скрип выдают, что вместо правой ноги у него протез. Прислушавшись к его бормотанию, отделив выкрики и шепот от неистового речитатива волн, Дина узнает, что некоторые хитроумные люди в городке используют ветер по своему усмотрению.

– Ни перед кем не оправдываются, просто ловят его, – воодушевленно рассказывает человек в штормовке. – Ловят и употребляют для своих нужд. Кому как вздумается. Весной, прямо тут, между волнами и небом, трепыхается оранжевое крыло, к нему привязан парень, он носится на лыжах по морю или прыгает по волнам. Говорят, что он – юрист, приезжает каждую весну к нам сюда, специально за ветром. А летом вся бухта – в парусах. Скользят они на своих досках, чтобы забыться морем. Или чтобы ненадолго себя потерять среди волн. А потом найти себя снова – только немного другим. Осенью и весной приезжает знаменитый океанолог, или как-то по-другому он называется, сейчас не вспомню. Говорят, известный ученый, наблюдает в наших краях чаек. Изучает их разновидности по каким-то крапинкам на крыльях и на голове. Видел своими глазами – у подножия вон той Сварливой скалы светило науки прыгает по валунам с биноклем, фотоаппаратом и треногой. У него есть синий флажок в белую полоску, чтобы определять направление самого сильного из местных ветров. Это тот ветер, который сейчас пересилил и перехитрил все остальные. Это он не дает нам с тобой поговорить и уносит к прибрежным дюнам слова. Между прочим, красавица, ветер тебе так лицо исхлестал, что завтра будет больно умываться и даже смеяться. А все же ты – странная и непростая. Ты совсем не та, кем кажешься. В другой раз я бы на тебя очень-очень обиделся. А в этот раз, говорят, ураган обещает быть злостным и сильным, как никогда. Значит, хорошо, что ты приехала. Хорошо, что ты здесь. Спасибо тебе, кем бы ты ни была на самом деле.

Одноногий человек в штормовке еще долго что-то бормотал про угрозу урагана и про разных ловцов ветра из городка. И тогда Дине вдруг тоже захотелось по-своему использовать ветер. Подпрыгнуть изо всех сил, чтобы самый яростный морской шквал подхватил ее и понес над пустынным пляжем, над аллеей голых скрюченных кленов. Мимо тонкой тишины окраинного кладбища с большим черным якорем на возвышении. Мимо вилл и столетних особняков, молчащих за высокими изгородями среди яблонь и лип. Мимо героя трех войн, ждущего на пятиконечной площади свою возлюбленную, бывшую столичную поэтессу по прозвищу «мадемуазель Аморелла». Дине захотелось лететь над костелом из темно-красного кирпича, над пустырем возле детского парка, по которому бродит безутешное привидение Зоя, упрямо расследующая причины постигшего ее кораблекрушения. Дине захотелось, чтобы ветер нес ее на своих ледяных колючих крыльях над старым деревянным маяком, о котором рассказывал в письме капитан, чтобы ветер нес ее над обзорной площадкой, где, учуяв шторм, скрипит половицами и стонет продрогшая душа бывшего смотрителя по прозвищу Хорь. Дина вдруг признала, что ей сегодня не к кому лететь, поэтому она может отдать себя всю без остатка на волю самого сильного и упрямого из приморских шквалов. И покориться его воле.

Мечтая стать желанной добычей ветра, стать сегодня и навсегда его единственной, его возлюбленной, Дина двинулась по берегу дальше. Шла бочком, с усилием тесня жестокие ледяные порывы. Смахивала рукавом наворачивающиеся слезы холода. То разыскивая под ногами янтарь. То заглядываясь в даль. Видела мерцающую линию, разделяющую море и небо, два разных мира, которые никогда не смогут смешаться, ведь у каждого – своя легенда, своя душа и своя синь. Одна из волн неожиданно выскочила из ряда взбешенных сестер, набросилась, настигла. Дина не успела вовремя отпрыгнуть. И сразу же почувствовала, как в левом сапоге расползается колючее ледяное молчание, глухая от холода вода. Но все равно Дина не остановилась. Шла дальше по безлюдному берегу, под грозно клубящимся небом без птиц. Ветер нетерпеливо сдернул с нее платок, будто уже имел на нее право, безудержно растрепал, намотал на лицо волосы. Тогда неожиданно Дина собрала разгадку, зачем капитан пригласил ее. Теперь она была почти уверена, что городок всегда был чьим-нибудь тайным чистилищем. Если уж ты оказался здесь, в жизни непременно что-нибудь закончится, а что-то другое начнется или возникнет. Потому что в этом приморском городке, умещающемся между рукавом реки и морем, все происходит спонтанно, по намеченному кем-то другим плану. Вполне возможно, на самом деле здесь властвует ветер. Это он ловит всех в свои ледяные объятия и несет, и подгоняет в спину, и безжалостно хлещет по лицу. Дина вспомнила: когда любовь проходит, все знаки распадаются, и мир становится пустым, случайным, почти беззвучным. Она вспомнила, что боль слабеет, когда появляется кто-то, кого надо спасать. Она подумала о том, что, если ты грустишь о ком-то, в ту же самую секунду кто-то другой на свете обязательно грустит о тебе. Чаще всего выпадают нечаянные грусти, но иногда получается грусть взаимная, именно она и есть Бог. Кажется, пока Дина пыталась идти, упрямо тесня телом ветер, то нагибаясь за камешком в белую крапинку, то швыряя в волну мокрый синий булыжник, ее стеклянный кинжал, тот самый граненый кинжал из сиреневого стекла, который убивал ее весь последний год, неожиданно превратился в маленькую живую жилку. И эта сиреневая жилка сначала незнакомо защемила и струной затрепетала в сердце, а потом резким болезненным уколом вырвалась, выцарапалась из груди. Чайкой с распахнутыми крыльями Динина боль надрезала пасмурное низкое небо. Дина прижала к освободившемуся сердцу патефонную пластинку и загрустила о капитане, отчего-то безусловно уверенная, что сегодня ее грусть взаимна.

Клубок яростных прибрежных ветров исхлестал ей щеки тысячей пощечин, исколол шею и лоб тоненькими иголочками серебряных плавников. Дина продрогла, сжалась от пронизывающего холода, но все равно стояла, вытянувшись в струну, вглядываясь в даль моря. Ничего оттуда не ожидала. Ничего для себя не просила. Только смотрела, жадно, ненасытно, стараясь запомнить этот уходящий вдаль пустынный пляж, редкие качели, турники, раздевалки, вспыхивающие ярко-синими и желтыми пятнами среди белого песка.

Черные клочки водорослей напоминали подмышки спящих русалок. Силуэт Сварливой скалы вдали казался статуей стража ветров. Дина смотрела на море, стараясь вобрать в себя хотя бы его частицу, чтобы море отпечаталось дагеротипом, стало запасным выходом, тайной комнатой, в которую однажды можно будет уйти навсегда. Только сюда, только в холодноватую и пасмурную приморскую вечность наметила она уйти в самом конце – без сожаления, без страха, без обид. Именно так она хотела бы завершиться когда-нибудь, не скоро.

Потом Дина рассмеялась от своих неуместных, старушечьих мыслей. Спрятала лицо в ладони, почувствовав, какие же ее руки горячие по сравнению с влажной чешуей ветра. Скользнула еще раз ненасытным взглядом от берега до самого горизонта. А потом решительно и даже чуть игриво крутанулась на каблучках, повернулась к морю спиной, сорвалась и побежала прочь, утопая ногами во влажном белом песке. Убегала от моря, с каждым шагом чувствуя спиной его могучие вдохи и выдохи. Убегала от назревающего урагана, преодолевая его призывный сизый шепот, который сильнее любого окрика и любого зова.

Кое-как пересиливая тягу моря, она устремилась туда, где вдоль набережной лепились деревянные домики с запертыми ставнями. Издали среди них угадывалась заколоченная до весны лавка приморских товаров, пустая кондитерская с качающимся на цепях кренделем, заколоченный цветочный магазин с нарисованными на стенах маргаритками. Дина как будто уловила горьковатый аромат шоколада, вплетенный в него завиток корицы, печеных яблок, жженой карамели. Она уже отчаянно грезила о маленьком приморском баре, где можно будет согреться. Сесть за почерневший от времени столик у низкого оконца с мутным стеклом. Сжать в промерзших ладонях обжигающие бока чашки. Отхлебывать по крошечному глоточку, обжигаясь безбрежной горьковатой сладостью после пощечин ветра.

От бега ее волосы разметались по плечам. Вьющиеся влажные пряди окаймляли сияющее лицо. Она сорвала с шеи изумрудный платок и со всей силы сжала его в кулаке. Ее глаза разгорелись от близости моря, от преследующего ее клубка приморских шквалов с колючей серебряной чешуей. На бегу ее ноздри ненасытно раздувались от жажды продолжения, от любопытства, от нетерпеливого интереса, что же будет дальше.

Дина бежала, тоскуя от отсутствия капитана, от невозможности рассказать ему об этом дне, о ракушке, найденной на берегу и теперь упрятанной в карман пальто, о мокрых песчинках, оставшихся на ее пальцах. Будто бы ей навстречу из ряда строений набережной вынырнул приземистый темно-зеленый дом с почерневшей черепичной крышей. На ветру над крыльцом угрожающе раскачивалась и оглушительно скрипела вывеска в виде золоченой трубы граммофона. Подбежав ближе, Дина разглядела в незапертой витрине несколько патефонов, проигрыватель, пожелтевшую афишу концерта. Она подумала, что здесь можно будет прослушать пластинку. И тут же протянула руку к деревянной двери со старинной резной ручкой.

3

Выказав необыкновенную прыть, разгневанная тетка в три коротких прыжка оказалась на пороге. Скрестила руки на груди, заслонив низеньким круглым телом входную дверь. Потом она раскинула руки в стороны, как крылья чайки, которая защищает птенца. И крикнула, что никуда его не пустит. «Ты соображаешь! Ты думаешь, что делаешь, там ураган!» – причитала она, сверкая слезящимися глазами. Но неизвестный художник был глух к мольбам, не обращал внимания на крики. Надев пальто, он присел на корточки и принялся завязывать шнурки на ботинках. Последнее всегда давалось ему нелегко и требовало особого прилежания. Вот и сейчас, под воинственные предостережения тетки, высунув от старания язык, он аккуратно завязал бантик и на всякий случай затянул петельки еще раз, чтобы шнурки уж точно не развязались.

Потом он нежно обнял тетку за плечи, коснулся небритой щекой ее обвисшей холодноватой щечки и пообещал, что прогуляется совсем недолго, каких-нибудь полчаса. Проветрит голову, соберется с мыслями и тут же вернется. Зато вечером они выпьют по рюмочке бальзама. И, кстати, он надеется услышать какие-нибудь ее истории. Последнее заставило тетку дрогнуть. Заранее перебирая в уме, чего бы такого рассказать племяннику из своего великого собрания сплетен, анекдотов и маленьких будничных мелодрам, она поддалась, смягчилась и покорно шагнула в сторону от входной двери. Держалась за щеку, со страдальческим лицом драматической актрисы наблюдая, как он идет к двери. Потом все же выхватила из кладовки шарф, торжественно намотала его племяннику на шею, как если бы старый серый шарф был последней надеждой и мог уберечь от неприятностей и несчастий. «Даю тебе час. Ты обещал, смотри у меня!»

Через минуту неизвестный художник, торжествуя, несся по ступенькам вниз, а тетка причитала ему вослед, что ураган обещает быть сильнейшим за всю ее жизнь.

Наконец, вырвавшись под всклокоченное пасмурное небо, преодолевая встречный ветер, неизвестный художник решительно двинулся к морю. Чувствовал он себя нашкодившим школьником. Растрепанный, пронизанный насквозь ледяными плавниками ветра, с интересом ожидал, когда же очередной взбешенный порыв вырвет у него из руки фуражку или размотает и унесет к облакам теткин шарф.

Оказавшись на набережной, он совсем скоро промерз насквозь и ежеминутно сжимал кулаки, чтобы чуть-чуть обогреть одеревеневшие от холода пальцы. Уши его заледенели и отнялись, глаза слезились, а в выстуженной голове легонько звенело. Он с некоторым нетерпением предвкушал теперь глоток бальзама, грезил о чашке крепкого обжигающего кофе, но это потом. А сейчас он все равно упрямо спешил по набережной, прорываясь сквозь теснящую ледяную стену. Старался идти быстрее, чтобы ветер пронзил его насквозь и унес, будто старые тряпки, все обиды, все сомнения, всю отжившую шелуху прошлого.

Никого не было на берегу, никого не было на набережной, только редкие чайки сновали над взбешенными волнами, издавая скрипучие крики в предчувствии урагана. Небо вдали над морем на глазах сгущалось в угрожающую ссадину, наливалось сизым, тревожным, ничего хорошего не предвещая.

Потом неизвестный художник увидел девушку с развевающимися каштановыми волосами. Она возникла из ниоткуда, она вспыхнула, как будто вырвалась с картины. Она бежала по набережной в разметавшемся на ветру синем пальто. В руке у нее был яркий изумрудный платок с бахромой. Неизвестный художник успел разглядеть ее профиль в тот самый момент, когда девушка приближалась к приземистому домику, над дверью которого поскрипывала и покачивалась на ветру вывеска в виде золоченого граммофона. Неизвестный художник замер, перестал замечать холод и ледяные хлесткие пощечины. В его выстуженной, опустевшей, чуть звенящей голове само собой пронеслось: «Странная и непростая». Он повторил это шепотом, медленно, с нарастающим ликованием. И почувствовал присутствие прямо здесь, совсем рядом, новой, незнакомой надежды. Будто луч солнца нечаянно проник сквозь выбитое окно в сумрак заброшенного дома, на мгновение осветив его стылую сизую тишь. Неизвестный художник вспомнил любимые рассказы тетки – о явлениях в городок незнакомцев. Он припомнил истории странных и таинственных незнакомцев, которыми так увлечены жители городка. Многие здесь верят, что перед ураганом святой старец Николай, чудотворец и защитник, является оберегать бухту и корабли от беды. В такие дни святой неожиданно возникает на улочках, появляется в переулках, бродит по набережной, приняв облик какого-нибудь странника. Неизвестный художник не сомневался, что сегодня таинственный незнакомец, дарующий надежду на спасение от урагана, – эта самая девушка с изумрудным платком в руке. Еще раз украдкой оглядев ее, разрумяненную от бега, с влажными волнистыми прядями, рассыпавшимися по синей шерсти пальто, он зажмурил глаза, стараясь ее запомнить. Потом надвинул на уши свою клетчатую фуражку, поуютнее закутался в шарф и бесстрашно отправился дальше по набережной, навстречу ветру, уверенный, что метеорологи ошиблись. И никакого урагана на этот раз не случится.

Ветер вдруг как будто и вправду начал слегка слабеть, устав от злости и бешенства последней недели. Продолжая прогулку, неизвестный художник вглядывался в беспокойное море. Долго спорил с ним, но потом все же признал, что помимо ужасающих пустот небытия, помимо распада, увядания и тлена в жизни иногда возможно и совершенно другое. В этой конечной жизни – размышлял на ходу неизвестный художник, – которая каждый день стремительно несется к ужасающей пропасти, иногда все же случаются крошечные инкрустированные вечности. Неожиданные. И такие милостивые. Быстротечная, ранящая и манящая любовная вечность. Вечность неотправленного письма. Вечность непроизнесенного слова. Вечность ждущего сквозь ночь. Вглядываясь в штормящее море, неизвестный художник раздумывал, а не посвятить ли ему новый цикл картин разным видам вечности, которые иногда становятся возможными и все же происходят с каждым, совсем рядом, повсюду вокруг.

Через некоторое время синяк горизонта как будто дрогнул, потом начал постепенно расплываться, оставляя после себя растрепанное, битое небо. Вскоре неизвестный художник уже был намерен сегодня же, сейчас же разыскать в городке, на улицах, в лицах эти крошечные и зыбкие вечности. Ему вспомнилось лицо вдовы, обрамленное черным кружевом платка. Бледное лицо одинокой, больше ничьей женщины. Он вспомнил, как оно просветлело, как оно прояснилось неделю назад, прямо здесь, на берегу. В тот миг больше ничья женщина смотрела на чаек и будто бы немного смирилась, уверенная в том, что в одной из них парит над морем душа ее капитана.

По пути домой неизвестный художник заметил ускользающий силуэт Зои, которая по-прежнему безутешно скиталась по пустырю рядом с детским парком. Окруженная вихрем дрожащих сиреневых снежинок, привидение Зоя всхлипывала и тихонько стонала, не в силах справиться с постигшим ее несчастьем. Неизвестный художник остановился и сумел разглядеть маленькую хрупкую вечность, окружающую это упрямое отчаяние неуловимым трепещущим светом.

По дороге назад он думал о том, что сегодня в чьем-нибудь сне канатоходцы снова будут идти по канату в закатных лучах солнца, обозначая своими осторожными шажками головокружительную вечность над дном ущелья. И женщина Улья будет осторожно ступать по канату, возвращаясь в сумерках в Тот поселок с соседней вершины. У нее на голове, как всегда, будет огромная шляпа, в которой живет рой диких пчел. Ее глаза будут закрыты. На ходу женщина Улья заново выдумает свой мир, в центре которого – холодное море, овеянное ледяными ветрами. Потому что холодное море – ее любимый вид вечности.

4

В тот день, рано утром, несмотря на штормовое предупреждение, Марк пришел в лавку и затеял свою особую уборку. Он так поступал, чтобы отвлечься от тревожных мыслей и переключиться на простую и понятную жизнь вещей. Несмотря на порывы ветра, от которых сотрясались стены и дребезжало стекло витрины, Марк несколько часов самозабвенно драил пол, мыл стены и вытирал пыль со стеллажей с телевизорами. Последнее составляло сложный ритуал, который он в обычные дни по возможности откладывал. Но в то утро Марк намеренно приступил к схватке с пылью, покрывавшей поверхности многочисленных приборов. Для таких случаев у него был заготовлен арсенал сокрушительных орудий: две стеганые тряпочки из синего бархата, несколько мягких губок, разноцветные мочалки, бумажные полотенца и марля, чтобы вытирать насухо поверхности, которые боятся воды.

Последние два дня Марк старательно выдумывал себе новые и новые дела, лишь бы только не всматриваться в штормящее море. Лишь бы не вслушиваться, как ураганный ветер насвистывает в щелях и норовит оторвать крышу. Лишь бы не жалеть, что так и не удосужился перенести лавку отсюда в какое-нибудь тихое место, как ему не раз советовали друзья, знакомые и посетители. Теперь он старательно вытирал пыль со всех своих патефонов и проигрывателей, упрямо избегая думать о подступающем урагане. Несмотря на свою обычную нерасторопную медлительность, совсем скоро он смахнул все пылинки, все до одной со всех граммофонов, патефонов и радиол с деревянными боками. Он отмыл до блеска выпуклые экраны громоздких телевизоров и даже протер чуть влажной марлей коллекцию пластинок в нераспечатанных конвертах из серой и бежевой оберточной бумаги, которую ему однажды подарили на Рождество. Принесли в четырех картонных коробках и оставили прямо под козырьком лавки, без записки, без пояснения. Так что осталось непонятным, кого за это благодарить. Теперь он неторопливо протер каждую пластинку с обеих сторон и бережно уложил обратно, на полки специального стеллажа.

Потом Марк впервые в жизни познакомился с вечностью. Сумел ее распознать, уловить и распробовать. В какой-то момент он устал. Распрямился, чуть потянулся, расправил плечи. Время в этот момент как будто слегка запнулось, вспыхнуло и перестало существовать. Он задумчиво и бесцельно повернул голову в сторону витрины и увидел на улице, под пасмурным сизым небом, девушку с развевающимися каштановыми волосами. Она бежала по набережной на фоне взбешенного моря. В синем пальто. С сияющим от бега лицом. Марк подумал, что она похожа на госпожу ураган. С самого детства, слушая рассказы отца и заходивших в лавку моряков, он именно такой и представлял себе необузданную госпожу Алевтину. Неотразимой. Сияющей. С большими зелеными глазами. Теперь она бежала по набережной, приближаясь все ближе к крыльцу его лавки. В разметавшемся на ветру пальто. С изумрудным платком в руке. Этот бег на ветру и был той нечаянной вечностью, с которой неожиданно познакомился Марк. Даже если бы девушка и в самом деле была госпожой ураган, он готов был простить ей, с первого взгляда, разбитые стекла витрин, сломанные вывески и даже пропажу старика-отца… А потом Марк заметил пластинку, которую девушка прижимала к груди.

Через минуту, на всякий случай ворча что-то про штормовое предупреждение, он уже торопливо отпирал дверь, жестом приглашая девушку поскорее укрыться от ветра. Она изумленно замерла на пороге, а потом долго растерянно бродила среди стеллажей, рассматривая собрание патефонов и радиол, окутанная звенящим мягким теплом, околдованная запахом отживших времен и отслуживших свой век вещей. Он, как бы слегка снисходительно, сообщил, что, вообще-то, на этой неделе лавка закрыта. И принес ей кофе в крошечной фарфоровой чашке. А потом принес молоко в крошечном фарфоровом молочнике. И чуть горчащее имбирем печенье. Он бережно высвободил ее пластинку из серого конверта. Привычно рассмотрел на свет, как закругляются одна за другой черные беговые дорожки музыки. Он выбрал патефон в синем прорезиненном чемоданчике. Щелкнул замочком, откинул увесистую крышку. Поставил пластинку. Установил иглу. И через мгновение лавка наполнилась треском, как будто в разные стороны посыпались снопы искр, разлетелись разноцветные бисерины и острые крупинки гравия. А потом музыка, таившаяся так долго, ждавшая своего часа годами, наконец вырвалась на свободу. Расправив все свои складки, раскинувшись повсюду, она оказалась медленной и задумчивой песней без слов. Труба мечтательно устремлялась вдаль, вторя ей, скрипки тосковали о чем-то. И Дина, уже чуть-чуть согревшись, думала об именах ураганов. А Марк, облокотившись о стойку возле кассы, думал об именах выживших в шторм кораблей. Их молчание было таким долгим, и совсем скоро оказалось, что оно имело две половинки, которые неожиданно совпали. Песня без слов длилась и длилась, заполняя собой все уголки помещения, все трещинки собранных здесь музыкальных шкатулок и радиол. И труба мечтала, и скрипки всей стаей цикад старались не отставать, и кларнет пел пронзительно и нежно, заглушая рев ветра и шум беспокойного моря за мутным стеклом витрины.

Через несколько часов по радио сообщили, что, вопреки многочисленным прогнозам метеорологов, ураган обошел городок стороной. То ли буйная госпожа Алевтина на этот раз обозналась и перепутала дорогу, то ли она умышленно выбрала другое место для своего безудержного разгула. Ворвавшись в соседнюю бухту, она принялась озверело валить там лес. Выкорчевывала из земли столетние сосны, выдирала с вершины утеса кустики, вылущивала огромные камни и всю ночь напролет раскидывала их по сторонам.

Будто почувствовав, что сильнейший ураган наконец оставил городок без внимания, горестная душа Хоря ненадолго обрела покой, затаившись в темной прихожей старого маяка. Радиоприемники из коллекции долговязого Якова, занимающие три стены радиостудии детского центра, наперебой наигрывали песни, тараторили новости, тихонько бормотали рекламу. И даже знаменитый приемник, собственноручно смастеренный дедом Якова, тоже тихонько шипел вальс, без каких-нибудь предостерегающих шумов и помех, лишний раз доказывая, что море спокойно. Младенец-ветер напоследок ударил по струне погремушки-флагштока, оборвал мелодию и уснул в черных кронах приморской аллеи. И безрукая старуха-скала сварливо молчала, прислушиваясь к тишине над самой серединой моря. И чайки скользили в сумерках над суровым свинцовым безмолвием.

На следующий день, ближе к вечеру, щербатый смотритель в каморке-подсобке старого маяка рассказывал растерянной, запнувшейся Лиде про чувство моря. Оно есть у каждого, кто живет на берегу. Чувство моря – абсолютная и неукротимая необходимость моря в жизни. Невозможность жить на равнине, на замкнутом в себе участке суши, окруженном полями и свалками, деревнями, дорогами и лесами.

«Если чувство моря хоть раз возникло в самом центре твоей груди, – приглушенно бормотал смотритель, вливая в себя еще один стакан коньяка, в память о капитане, своем лучшем друге, – это значит, что однажды настанет день, когда ты перестанешь принадлежать себе».

Продолжение его слов Лида знала наизусть: о чувстве моря ей не раз рассказывал капитан. И она шептала хором со смотрителем, делая ударение на каждом слове: «Ты расстанешься с плетеным креслом, с нависающим над цветущими яблонями балконом, с тихим переулком припаркованных возле кондитерской велосипедов, с ночным городом, мерцающим огоньками фонарей и витрин. Ты расстанешься с домом, с покоем, с любовью, с вечностью, лишь бы хоть раз выйти навстречу своему морю, зажмуриться, шагнуть на прибрежный песок и предоставить себя в объятия его ветрам».

Письма Дины

Чье-то прошлое

Однажды на улице мне встретилась горбатая девушка с детской коляской, в которой вместо младенца лежал нарезной батон. Именно в этот момент что-то пошатнулось, хрустнуло, сместилось в мире. А потом я превратилась в прошлое. С тех пор меня больше не существует. Все, чем я сейчас занимаюсь, о чем думаю, что чувствую, больше не имеет никакого значения.

Сегодня, снова попытавшись справиться, как-нибудь это перебороть, я зашла в супермаркет. Делала осторожные, неуверенные шаги, будто училась ходить заново после аварии. Пол супермаркета завалился набок. Мне было тяжело продвигаться мимо прилавков по скользкому серому кафелю. Каждый ценник кусал черными стрекозами цифр, еще отчетливее напоминая, как же я слаба, как призрачна. Но я все же справилась, смирилась с покосившимся полом, кое-как двигалась между стеллажами. Я не спорила, не пререкалась, не дерзила. Стремясь быть по-магазинному сосредоточенной, купила упаковку клубники и баллончик сливок. Дома я замешала клубнику со сливками, стараясь почувствовать себя в настоящем, перебороть небытие и распробовать вкус. Но у клубники был точно такой же вкус, как и у прошлогодней клубники: аморфная кислятина и бесхарактерная тепличная мякоть. И я неизменно остаюсь в прошлом. Моя кухня катастрофически уменьшается. Она стала крошечной кухонькой девятиэтажки, затерянной на окраине города. С прямоугольным фанерным столом, за которым чье-то прошлое медленно и сосредоточенно, как растерянное животное, через силу глотает клубнику со сливками.

Потом я тонула в ванне. В колышущейся зеленоватой воде. Кажется, я тонула бесконечно. Тем временем за окном сменялись эпохи. Люди проходили туда-сюда с красными флагами, с белыми ленточками. Рушились пирамиды и парфеноны. Гибли диктаторы. А я все тонула в зеленоватой воде, догадываясь, что все равно выживу и обязательно найду какую-нибудь спасительную мысль, чтобы продолжить существование. Пролежав под водой несколько тысячелетий, я поняла, что единственная моя надежда – Вы. Да-да, именно Вы, тот самый человек, которому я теперь пишу. Я верю, что это и есть та единственная соломинка, через которую чужое прошлое может дышать, лежа на дне бездонной ванны, в зеленоватой колышущейся воде. Я твердо решила, что буду писать Вам эти странные письма утопающей. Из своего вечного прошлого в Ваше непременное будущее. В Ваше цыганское лето, овеянное золотистыми и терракотовыми ветрами. В индейское лето, окрашенное орнаментами, куда мы с Вами обязательно доживем: скоро, когда-нибудь, однажды. Куда я обязательно вырвусь в босоножках и в новой цветастой юбке, которую завтра все же поеду покупать по случаю моего одиночества этой весной. Я буду писать Вам иногда.

Фейка

Не так давно я наткнулась на сайт странных случаев из жизни. Заголовок одной статьи гласил: «В Подмосковье обнаружена фея». Под ним было несколько фотографий существа, имеющего сходство с человечком и насекомым. На первом фото рядом с мертвой феей для сравнения положили мобильный телефон. На следующей фотографии бездыханное нечто с прозрачными крыльями лежало на ладони, защищенной хирургической перчаткой. Ниже поясняли, что в Подмосковье, на обочине шоссе, найдена влетевшая в лобовое стекло фея.

Раньше это привело бы меня в изумление. Раньше я бы безоговорочно поверила и воскликнула: «Ух!» Теперь я принялась недоверчиво рассматривать фотографии. И скоро усмехнулась очевидному: крылья так называемой феи склеили из сухих листьев каштана. Туловище умело слепили из пластика, обернули в бурые листья, что придало существу на фотографиях сходство с хрупким и в то же время сказочным насекомым. Мастер был хитер, но небрежен. Подделку выдавала торчащая из колена феи проволочка, едва различимый шов на шее… Однажды окончательно убеждаешься, что время сказок и фей прошло. Это очень помогает изобличать подделки. Рассматривая фотографии феи, я поморщилась: неужели кто-то ожидал, что люди поверят в этот фейк, станут восхищаться крыльями из каштана и кукольным тельцем, обернутым в бурые листья и подкрашенную вату.

Сбоку от неказистого фейка наперебой мигали баннеры. Верхний высвечивал новости из жизни звезд шоу-бизнеса. В квадратном оконце вспыхивали лица из телевизора и разноцветные подписи: «Сумасшедшая жизнь Бритни – 700 фотографий», «Маша Сказка раскрывает свои интимные тайны», «Новая шуба Аллы». Средний баннер выбрасывал картинки и надписи, завлекающие на портал последних новостей экономики и политики. Сменяя друг друга, мигали злободневные заголовки ленты новостей. Сведения о сокращениях, прогнозы на весну и советы, как правильно вкладывать деньги. Нижний баннер зазывал зевак, прожигающих в Интернете время жизни, на порносайт. В третьем квадратике мелькали фотографии обнаженных мужчин и женщин, извивающихся друг на друге, и надписи: «аппетитные блондинки», «стройные попки», «веселые студентки».

Лица, появлявшиеся на каждом из трех баннеров, не были красивы, не были уродливы. Каждый из этих людей, не найдя лучшего способа заработать, однажды стал певицей или телеведущим, занял пост директора крупного банка. Или от скуки снялся в любительском порнофильме. По сути, все эти люди в одинаковой степени внесли свой вклад в индустрию упрощения, которая сводит действительность к нескольким инстинктам, к десятку основных мотиваций. И тела в разнузданных позах, обнаженные плечи в платьях с блестками, статные фигуры в костюмах вспыхивали на рекламных баннерах, будто бы лишний раз подтверждая обезоруживающую простоту мира.

Тогда я поняла, что совершенно не хочется верить в существование звезд шоу-бизнеса, в их интимные тайны, в последние новости, в необходимость экономить, в бизнесменов, в разнузданные позы веселых студенток. Вместо этого мне бы хотелось, чтобы как можно скорее дети, гуляющие в Подмосковье, нашли на обочине шоссе влетевшую в лобовое стекло машины, немного испуганную, но все еще живую фею. Я искренне желаю, чтобы сказочное существо существовало на самом деле. И мне по-прежнему хочется верить в любовь и в разные необъяснимые и странные вещи, усложняющие мир. Отчаянно. Вопреки здравому смыслу. Если хотите – даже назло и наперекор всему.

Молчание гитар

Летом в гости заехал Серега, бас-гитарист малоизвестной рок-группы, коллекционер и «доктор» гитар. Мы пили Jameson, Серега многословно рассказывал о том, как в Анапе встретил девушку. «Совершенно потрясающе, когда с незнакомым человеком начинает казаться, что знали друг друга всю жизнь. Это молния, которая убивает наповал», – рассуждал Серега, набивая трубку табаком с аппетитным запахом чернослива, дирижируя в воздухе рукой в перстнях. За полночь он унесся на велосипеде домой, пьяный и беспечный, полный больших надежд, одурманенный новой любовью. Он забыл свою гитару у меня. Его бас лег на полку кладовки. Серега вскоре женился на той девушке, но очень скоро развелся. Теперь они заняты разменом его квартиры и за гитарой заехать все нет времени.

Потом Ольга, бард-самоучка, перед отпуском привезла свою гитару, чтобы перетянуть струны и подправить гриф. Она помешивала ложечкой кофе, ругая бывшего мужа, деспота и скрягу, превознося нынешнего мужа, с которым совсем недавно познакомилась в Интернете. Ольга неторопливо и торжественно объясняла, что любовь – это то, что превращает тебя в кого-то совершенно другого. Путешествуя от вчерашней любви к завтрашней любви, ты переживаешь серию мутаций и со временем становишься самим собой. Это необходимо, как дорога, которая ведет тебя по жизни. Ольга объясняла, что нынешний муж – ее окончательная вторая половина. Уезжая, она попросила: «Пожалуйста, к выходным попроси этого своего знакомого, пусть перетянет струны и поднимет гриф». Теперь Ольга со своим новым мужем озадачены выплатой кредита за машину. Все как-то не до гитары, которая по-прежнему лежит у меня в кладовке.

Потом гитару привез Саня. Инструмент на днях упал со шкафа, и Сане показалось, что где-то в корпусе появилась незаметная трещина. Мы пили чай, Саня по секрету сказал, что у него и его девушки будет ребенок. Стараясь быть бодрым, он витиевато рассуждал, но мне все-таки удалось понять, что любовь – бесформенное чувство, которое при умении правильно распорядиться можно воплотить в нечто материальное, горы свернуть, принести плоды. В тот вечер Саня оставил гитару у меня. Потом была свадьба, у Сани родилась дочка Настя. И гитару теперь некуда девать в маленькой квартирке, забитой младенцем, родителями, пеленками, двумя собаками, Саней, его любовью и младшей сестрой.

На днях заезжал Юн со своей электрогитарой. Развалившись в кресле, он сказал, что зимой переедет к своему парню в Норвегию. Он пил кефир, украсивший его верхнюю губу тоненькими белыми усиками, и объяснял, что настоящая любовь может быть только у людей, которые находятся на одной и той же ступеньке духовной лестницы, понимают друг друга, равны интеллектуально, а возраст, национальность и пол не имеют никакого значения. Уходя, он попросил спрятать его электрогитару до лучших времен.

И тогда моя квартирка окончательно превратилась в дом оставленных, молчащих гитар. Они лежат на шкафах, они таятся на полках кладовки. Тихие, в черных гробах, в коричневых кобурах. Они и по сей день терпеливо и хладнокровно ждут своего часа. Часа, когда любовь пройдет и на ее месте возникнет горечь и злоба. Часа, когда на месте умершей любви будет только боль и жажда мести. Или отчаяние и пустота. И тогда оставленные гитары вырвутся из своих черных гробов, из коричневых кожаных кейсов. И запоют о предчувствии новой любви. О чем-то еще бесформенном, еще необъяснимом. О том, что маячит далеко-далеко, отдаваясь в артериях, согревая теплом. О пока смутном, но волнующем, как скорая весна, как предстоящая поездка к морю. Об этом призраке, который вечно маячит где-то там и потом. Возможно, эта песня оставленных гитар будет лучшим, что есть в мире. Лучшим из того, что можно рассказать о любви.

Море зовет

В моем доме живет большая белая раковина, курортный сувенир. Обычно она лежит на полке, среди книг. Ее нетрудно представить среди морских звезд, значков, памятных футболок где-нибудь на набережной, когда по берегу безостановочно струится разморенная солнцем толпа, а постукивание вьетнамок и голоса торговок создают усыпляющую курортную песнь.

На самом деле моя большая белая раковина – телефонная трубка. Стоит приложить ее к уху, сквозь помехи линии, щелчки, гудки и выкрики чужих разговоров на том конце провода отчетливо слышится голос моря. Издалека, из низины, окутанной сумерками, оно шепчет тихий призыв на языке ветра и волн.

Иногда кажется, что я живу от моря до моря. Когда после нескольких лет уставшая от брусчатки, асфальта, бетона, паркета, кафеля босая нога ступает на прибрежный песок, приходит спокойствие закончившейся главы. Море распахивается повсюду, заслоняет собой все, врывается внутрь. Оно тихо колышется в бескрайней чаше, переливаясь миллионами бабочек-бликов, шепча пеной, поблескивая на отмели стайками мальков. Море перекатывается ракушками, камнями, полированными осколками стекол. Оно снисходительно шумит приветствие на своем языке. В глубине его бескрайнего изумрудного глаза скрыты мудрость и сила. Ему не надо ничего рассказывать, ни в чем признаваться. Да и перед ним не нужно извиняться или оправдываться, – оно и так заранее знает, что было, что есть и как будет.

И тогда остается только уронить на песок полотенце, поскорей сбросить вьетнамки, поглубже вдохнуть горьковатого, улыбчивого ветра, пропитанного солью, водорослями, чешуей. И побежать навстречу. По камням, песчинкам, осколкам ракушек. По клочкам водорослей, по мокрому песку, по пенной кромке волны, с брызгами, все дальше и дальше. Чтобы оторваться от земли, поплыть над бездной, нырнуть ко дну, зачерпнуть горстку сияющих камешков и попытаться раскрыть глаза в переливчатой первобытной глубине, откуда берет начало жизнь.

В последнее время море все громче зовет меня из белой раковины-трубки. Оно напоминает, что давно пора бесконечно и медленно идти по самой кромке воды, на цыпочках, по топкому песку, сжимая в руке босоножки. С азартом щурясь на спутанные подгнившие патлы водорослей, в которых скрываются мутные морские стекла. Пора разыскивать в пене волн, как в детстве, черепок амфоры, камешек со сквозной дырочкой, морскую звезду. И это будет хитрой приманкой, которая позволит решиться и начать новую главу жизни, долгий и извилистый путь по лепесткам роз, по раскаленным углям, по ковровым дорожкам, по битому стеклу, по ангорской шерсти, по обочине, по траве, по лужам, – от моря до моря.

Маленькая победоносная война

Сегодня, проснувшись, я вдруг поняла, что давным-давно ни с кем не воюю, ни за что не борюсь. Это делает меня замедленной, усталой, бесцветной. Ведь каждому иногда необходим соперник или соперница, кто-нибудь, подстегивающий, одергивающий и ранящий. Маленькая победоносная война мгновенно заставила бы меня очнуться, вооружиться, быть сильнее.

Уже на кухне, пока я варила кофе, чувствуя босыми ногами рассыпанные по полу крупинки и крошки, мне под руку будто нарочно без конца подворачивались пакетики с пластиковыми ложками и вилками, которые прилагаются к пицце, редко используются, а потом вечно снуют по кухне. В это утро безобидный одноразовый набор для еды на скорую руку неожиданно привел меня в бешенство. И я поняла, с чем мне хотелось бы воевать.

Чуть позже, наблюдая, как ветер крутит в проулке белый пластиковый стаканчик, я подумала, что пластик, прокравшийся в мою жизнь под видом удобных одноразовых вещей, на самом деле навязал мне себя. Он вытеснил, он продолжает вытеснять и лишать смысла все подлинное, обстоятельное, растущее из земли. На смену неторопливым парадным обедам с фарфоровыми супницами приходят сэндвичи на бумажных тарелках. Черное двубортное пальто разменивается на шуршащие синтетические плащики на один сезон. Вместо старенького комода и потемневшего от времени бабушкиного буфета в комнату невозмутимо втиснулись невесомые бежевые стеллажи с книжками и журнальчиками на один вечер. Неожиданно, сама того не желая, я переехала в одноразовый город полуфабрикатов, сумок из кожзаменителя, мимолетных попутчиков, нейлоновых платьев, одноразовых подруг, синтетических напитков, связей с недельным сроком годности. Вполне возможно, пластик давно завоевал меня, предложив взамен обманчивое ощущение причастности к моде, к ритму города, к современному миру. Он дал мне кратковременную невесомость, дешевый комфорт, мелкие жетоны, которые назавтра превратятся в бессмысленные кружочки фольги. В обесцененные вещицы сиюминутного мира. И, вполне возможно, маленькая победоносная война с пластиком на деле окажется истощающей и затяжной.

Лотерея

По дорожке к метро медленно двигалась нечесаная стая четырнадцатилетних мальчишек. Близились школьные каникулы. Вторую неделю не было горячей воды. Мальчишки брели нагло и залихватски, скорее всего, прогуливая последний урок. На них болтались застиранные мятые джинсы и растянутые футболки, из которых мальчишки на глазах вырастали. У них были грязные волосы, челки свисали до носов, умело склонив голову, в нужный момент ими можно было прикрыть подростковые прыщи на лбу. Они шли, пиная камешки, шаркая по асфальту заношенными кедами, скорее всего, направляясь купить сигарет. Они распространяли вокруг себя дух хулиганства, хаоса, тревоги, нервного смеха, стыда и прыщей. А еще от них разило первыми в их жизни запретными затяжками, может быть, немного пивом, юношеским потом, топленым молоком, пробивающимся усом. Они были неумелы, юны, никчемны, угловаты. И хором выкрикивали приводящее их в бурный восторг слово «жопа».

Сегодня это было их волшебным словом. Которое помогало стать смелее, чуть повзрослеть, оторваться от родительских гнезд, кое-как приравнять себя к окружающему безумному миру. Проорав вдали до хрипоты, слегка освоившись, повзрослев и осмелев, мальчишки начали выкрикивать каждому встречному прямо в лицо: «синяя жопа», «спящая жопа», «мирная жопа».

Я слегка насторожилась, но все равно шла им навстречу, пытаясь угадать, какая жопа достанется мне сегодня. Было немного тревожно – ведь сейчас я все окончательно узнаю. Сейчас наконец откроется правда на все времена: обо мне, о моей жизни, о том, кто я и куда на самом деле иду. Я даже гадала, какая жопа причитается мне по заслугам.

Втайне мне, конечно, хотелось быть среди них. Быть четырнадцатилетним мальчишкой, который идет по улочке к метро за сигаретами, беспечно прогуливая урок геометрии, в мятых голубых джинсах и курточке, рукава которой уже коротки. Ветер лижет ему запястья, ерошит грязные русые волосы. А он шаркает по асфальту, пинает камешки и дерзко выкрикивает всем подряд в лицо их судьбу: «раненая жопа», «цветочная жопа», «жопа Кремля», «жопа в трюфелях», «жопа на небе с бриллиантами», «жопа в лимузине», «жопа ‘‘все включено’’», «жопа три звезды», «жопа в босоножках».

Подошла моя очередь. Тот решающий момент, когда через секунду тебе выдадут долгожданный лотерейный билет, порядковый номер, путеводную руну. Я замерла, насторожилась, прислушалась. Мне так нужно было сегодня, сейчас же получить какую-нибудь определенность, честную оценку событий. Понять итоги моей свершившейся жизни и ее предстоящее направление. Но четырнадцатилетние хулиганы нагло промолчали мне в лицо и направились дальше, дергая за ветки кустов, обзывая друг друга, сипло смеясь. Изредка они продолжали выкрикивать до хрипоты, раздавая некоторым прохожим их лотерейные билеты, их путевки в жизнь, их единственные и выстраданные жопы на все времена.

Звонок из тумана

Сегодня утром неожиданно позвонил человек, с которым мы не виделись лет десять. Когда-то он был астрологом. Потом устанавливал железные двери в квартирах и домах богатых москвичей. Всяких депутатов и директоров фирм. За время работы он собрал целую коллекцию удивительных историй. И тогда однажды он решил написать великую книгу о том, каково это – устанавливать железные двери в домах и квартирах состоятельных людей Москвы. Ради этого он ушел из фирмы, заперся в своей комнате и почти два года самозабвенно писал. А жил он все эти два года на пенсию своей мамы. И еще ему иногда из жалости помогала сестра. Когда он наконец закончил великую книгу, это стало совершенно неинтересным. Потому, что он начал писать в 98-м году, а закончил в конце 2000-го, было уже совсем другое время, люди хотели читать о другом.

Сегодня он, как ни в чем не бывало, позвонил мне и сказал: «Привет, это Антон Рекис, помнишь такого?» И я ответила: «О, привет, конечно помню. Рада тебя слышать!» Оказалось, он звонил по телефону-автомату. Значит, где-то еще есть телефоны-автоматы: на улицах, в тупиках или в переходах метро. Я, конечно же, спросила, как у него дела. Я даже на всякий случай сжала кулаки – так хотелось, чтобы он рассказал что-нибудь потрясающее, вселяющее надежду. Что у него все отлично, что лучше и быть не может. Мне сегодня было необходимо, чтобы кто-нибудь, вроде Антона Рекиса, неожиданно позвонил и рассказал, что у него все отлично. Чтобы кто-нибудь вселил в меня надежду, что так действительно бывает, что «все отлично» тоже случается, а не только эти сплошные истории, мораль которых укладывается в емкую формулу shit happens.

Антон Рекис рассказал, что несколько лет бедствовал. Как, каким образом и что он делал, бедствуя, он не уточнил. Потом умерла его мама. Старенькая мама-пенсионерка. Потом умерла его собака. Любимая собака дворняга. И потом он еще года два бедствовал, пока не решился продать соседке свою трехкомнатную квартиру. А себе купил двухкомнатную. На разницу, которую удалось получить от обмена, он сейчас и живет. Еще он сказал, что в новой квартире у него из мебели только люстра, диван-книжка и сантехника. Видимо, после этого ему наскучило сообщать о своих бедствиях, он поспешно переменил тему разговора. Напомнил, что у меня скоро день рождения. Сообщил, что неделя перед днем рождения – тяжелая, так происходит из-за планет.

Он говорил, а я молчала. Это был монолог человека, который хотел высказаться, сообщить о себе. Хоть как-то кому-то напомнить, что он все еще существует, что он есть в этом мире.

Потом он заявил следующее: «Не помню к чему, но я хотел обязательно сказать, что ты лучше меня соображаешь. И лучше меня осведомлена обо всем происходящем. Я очень хотел сказать тебе эту фразу. Но теперь не помню, к чему именно».

Он говорил, а я молчала. Потом он спросил: «Вы с ним все еще вместе?» Я кивнула головой и промычала в трубку: «Угу». Я соврала. Мне показалось, что так нужно сделать. От этого мне стало больно. Я вся в одно мгновение превратилась в кулак боли. Он помолчал. Продиктовал свой адрес электронной почты. Предложил хоть иногда переписываться.

Вообще, в жизни он смешной, несуразный. Бывший математик. Из тех, кто вечно страдает навязчивыми идеями. Из тех, у кого идеи и лишние знания разрастаются в голове сначала в ласточкины гнезда, а потом в целые замки, от тяжести которых невозможно жить. Становится мутно и неясно. Становится невыносимо. Еще мне раньше казалось, что он страшно одинок. Что большую часть жизни он блуждает один в густом, непроглядном тумане.

Я царапала под диктовку адрес его электронной почты. Совершенно уверенная в том, что никогда не стану ему писать. Так или иначе, это был странный звонок из прошлого, из непроглядного тумана, из одиночества, из затерянной где-то в городе телефонной будки. Это был звонок человека, придавленного грузом разросшихся у него в голове сложных мыслей, непригодных для существования идей. Он не поразил меня историей о том, что «все отлично» иногда случается. От его звонка целый день было грустно. И еще больно, от своей неожиданной, ненужной лжи.

Но вот о чем я еще подумала. Все равно надо позвонить, если чувствуешь, что это необходимо. И никогда не нужно стесняться. И не бояться, что тебя не поймут. Я подумала, что лучше позвонить, если чувствуешь, что это необходимо. Лучше позвонить, чем вечно носить так и не набранный номер телефона и свой долгий невысказанный телефонный монолог внутри.

Пустошь великая

Есть одно особое место возле метро: в шести минутах торопливой ходьбы, в восьми минутах, если прогуливаться не спеша. Там ларек овощной. Там круглосуточный пластмассовый кубик-магазинчик с холостяцкими заливными в прозрачных пластиковых упаковках. Там заляпанное, неказистое на вид, одноразовое по ощущению строение, где продают чебуреки и лаваши. Там палатка с курами гриль, а также времянка, где возникает вчера аптека, сегодня – салон связи, завтра – ремонт часов. И еще там несколько кочующих ларьков окружают крошечную треугольную площадь. Она-то и есть особое место. Пустошь великая.

Внизу горбатый тусклый асфальт, наверху бесформенные плевки облаков. Шумят машины в проулке, гудят в пробке на проспекте. А прохожие, как и везде, торопливы, насуплены. Шаркают их подошвы, цокают каблуки. Полощутся на ветру шелка, свистят-свингают джинсы – по крошечной площади, по сокровенному месту снуют ускоренные, усердные люди: от метро, к метро, к курам гриль, к магазинчику дисков, к неказистому заляпанному строению, за теплыми лепешками, к овощным ларькам.

То дождь поливает крошечную площадь. То над ней вьются снежинки, предвещая Новый год, поблескивая, подразнивая и легкомысленно обещая чего-то. Ночью, в свете лампочек и одиночки-фонаря асфальт поблескивает как нейлон, как нефть, как черные тени для век, как новенькая косуха, как скат (на самом деле эти сравнения можно продолжать до бесконечности, так что присоединяйтесь). Лужи разливаются и исчезают. Три желтые сливы катятся, за ними вприпрыжку скачет котенок с рыжим пятном на боку. Старушенция в зеленой мужской куртке продает подосиновики. Другая старуха в пуховой кофте вылавливает вареную кукурузу из закутанной в тряпки кастрюли. А прохожие все бродят, ковыляют, снуют по своим делам от метро, к метро, к овощным ларькам. Кто-то бурчит на ходу в наушник. Кто-то уютно запахивается в ангорский кардиган. Но однажды, посреди пыльного треугольника крошечной площади, под низким байковым небом, среди прохожих, под моросящим дождем возьмет да и остановится человек. Куртка его разметалась. Рубашка на нем тухлая. Под ногтями у него земля. Ботинки его стоптаны. Джинсы его мятые. В тусклых клоках волос, похожих на покинутое гнездо, хозяйничает сквозняк. Щеки его небриты. Разит от него потной человечиной, усталостью и водкой. Остановится человек. Застынет, пошатываясь. Будет сосредоточенно и удивленно всматриваться перед собой. Замрет, недоумевая. Станет усиленно моргать и легонько трясти головой, будто разом забыл что-то важное. А точнее, вдруг растеряется человек подчистую, рассеется повсюду и все на свете одним махом забудет. Все, чего хотел он, ради чего жил, что любил, чего боялся, что берег, чего жалел, – по неизвестному волшебству в один миг выпустил, утратил и будто бы весь в себе запнулся.

И вот стоит он посреди крошечной площади, беспомощный, отупевший, пустой и испуганный. Ничего не может понять. Ничего не может вспомнить. И, тем более, совершенно не способен чего-либо сообразить. Мычит, шатается, пытается срочно что-нибудь уяснить: про себя, кто он такой, про все вокруг, что это и к чему оно, про смысл и куда надо идти, и как же так все получилось, и что надо-то, а и зачем оно ему. И что дальше. И что же теперь. Ничего не понимает человек. Ветер прошибает его насквозь, пронизывает с запада на восток, просвистывает с севера на юг. И уносится ветер кружить ржавые листики тополей во дворах. А человек все стоит: снаружи – на площади среди ларьков, изнутри – пребывая вообще нигде, в опустошительной и страшной пустоши окраинной. И будет он там, пока его кто-нибудь не толкнет. Пока его кто-нибудь не заставит очнуться, не расколдует пинком грубым, не вернет выкриком сиплым из одури великой, из мгновенного пробного небытия обратно в пасмурный сентябрьский четверг, под небо, которое не безбрежно, не бескрайне, а строго огорожено окном пластиковым, кругозором утомленным и сроком жизни.

Потом, однажды, на треугольник площади нечаянно выйдет черная дворовая псина-хрипун, которая возле ларька с сухофруктами ошивается. Выйдет черная на самый центр треугольника пыльного. Остановится. Замрет. Начнет растерянно озираться по сторонам, ища подсказку: что это вообще такое, как это произошло, куда теперь, зачем и что дальше. Будет стоять, заглядывая в лица прохожих, нерешительно переваливаясь с лапы на лапу, ожидая, когда пустошь окраинная, отупение великое, не жизнь и не смерть, а тоскливая древняя одурь снова отпустят и отступятся.

И меня порой тоже тянет на площадь между ларьками чумазыми, окутанную ароматами кур гриль, чебуреков и вареной кукурузы. Остановиться возле лужи, в которой отражается облако и высоко летящий самолет. Постоять пару минут среди снующих прохожих, поморгать, изумленно оглядываясь по сторонам. На миг с ужасом пропасть, кануть в пустошь великую, в нежизнь и несмерть. Чтобы потом, как снег на голову, – очнуться. Ожить, словно кипятком окатили, воскреснуть крепко и напрочь, да так, чтобы словно после двух чашек кофе скорым поездом с ужасом и восторгом зачастил ненасытный, неугомонный пульс.

Каменная Роза

…в итоге ей все же удалили маточные трубы, матку, яичники. С этим предстояло жить сколько уж повезет, от трех месяцев до трех лет.

Мужчины всех оттенков кожи, тореадоры и аполлоны, сверкающие белками глаз в темных проулках, с некоторых пор стали ей безразличны. Только и оставалось – вспоминать восемь романов, имевших место в ее жизни. Кончики пальцев тянулись через стол, жаждая прикосновения к ее фарфоровой руке: обладательницы подобных могут оказаться музами, нимфами, маленькими стервами или обычными ведьмами.

Теперь все это было за чертой, а Роза с пакетом вещей, пропахших больницей, возвращалась домой. Правда, ей оставались еще девичьи, пубертатные дневники, бахрома эротических сновидений и воспоминания о прошлых, прожитых соитиях, как ворох скомканных лент: траурно-бархатных, жестко-виниловых, прозрачных, кружевных, карамельных, вульгарно-рубиновых – все они умещались в ее голове, изредка выдавая себя рассеянностью, мечтательной поволокой взгляда, змейкой-прядкой рыжих волос, что выбилась из-за ушка и дразнит само небо. Как удивилось бы оно, если б могло заглянуть и просмотреть видеоролик фантазий, которые некогда разворачивались в этой растрепанной голове. Когда-то Роза без остановки мечтала о любви, жадно, где бы то ни было: в парикмахерской, в очереди за остывшими кисловатыми пончиками, по дороге на лекцию, в очереди на получение загранпаспорта, на неудобном для копчика пуфике приемной директора, в розовой пене ванны перед сном, чтобы поскорее оттолкнуться и уплыть далеко-далеко.

Теперь некогда было мечтать, сеансы химиотерапии отнимали у нее уйму времени и практически все силы. Сумерки бесконечно томящих зимних дней поглощало отчаяние и тщетные попытки навести порядок в квартире – волосы лезли клоками. Вскоре от ее пышной шевелюры остался нищий, облезлый хвостик не толще мизинца.

Устав от отчаяния, Роза неожиданно купила скрипучий станок с опасной бритвой и обрила голову. Теперь она ходила, завернувшись в сизый платочек, напоминая самой себе бабу-ягу, богомолку, торговку и еще гадалку.

Иногда она сокрушалась, что стала до неузнаваемости нервной и как никогда мрачной. А еще стыдилась, что растеряла из памяти все свои наивные, веселые песни. И превратилась в камень – не прошибешь.

Кое-как прожив три месяца, наименьший отмеренный ей срок, каменная Роза вдруг принялась без разбору покупать парики. Сначала дешевые на небольшом рынке возле метро, потом дорогие, из натуральных волос красавиц, а еще крашенные в голубой, с блестками, с косичками, с украшениями в виде перьев и страз.

Теперь со спины, а подчас даже лицом к лицу трудно было узнать ее, хоть и ходила Роза по-прежнему в черном драповом пальто и в замшевых кедах-сапогах на высокой острой шпильке. Так до неузнаваемости меняли весь ее облик эти нелепые пестрые парики. Со временем я начала узнавать ее по горчинке, что растворилась в лице, сильно напудренном, нарумяненном, но все равно бледном и безжалостно выдающем трещинки-морщинки.

Издали я всегда узнаю легкий, но немного косолапый, с вульгарной кривизной, с червоточинкой, шаг Розы. И черную шаль, словно кружева-укусы изъели ей плечи. Она живет в соседнем доме. Возможно, ее окно как раз то, в котором по ночам не задернуты шторы и догорающей голубой звездой светится экран компьютера. Или это оставленный на ночь телевизор мигает и поет, оберегая сон Розы, отгоняя от нее пугающую и тревожную тишину. Мигает и поет, создавая ощущение, что кто-то еще есть в ее маленькой пустой квартире, что кто-то еще присутствует и шепчет, вымаливая Розе завтра, новый день, еще один день, целый день.

Толкование лисы

Машина неслась мимо подмосковных вилл из красного кирпича, перемежаемых деревеньками с почерневшими перекошенными заборами, за которыми столетние избушки утопали в зарослях сирени, черемух, вишен. В черно-зеленой листве крючковатых яблонь шумели на ветру войлочные завязи не толще мизинца. На обочине всех без разбору облаивала маленькая псинка, колесоногая и бесстрашная. Звонкое и назойливое тявканье заглушал хрипло тарахтящий трактор, ревущий навстречу грузовой фургон с рекламой вафель. Из радио трещали дискохиты двадцатилетней давности, возвращающие в застойное безвременье. До отказа набитый рейсовый автобус отъехал от станции, направляясь туда, откуда я только что уехала. Где меня уже нет. Где на моем месте сейчас возникло кратковременное и пока что обратимое небытие. Две старушки в мутных платочках и бесформенных хламидах застыли возле продовольственного магазина, что-то выясняя друг у друга. Вокруг деревенского рынка образовалось столпотворение мечущихся людей, скопился хвост гудящих машин, ожидающих очереди на поворот. Доносились крики, галдеж, детский рев, отрывки песен, дым чебуречной. На месте пустыря за неделю возник каркас будущей церкви, похожий на скелет таинственной птицы. Мелькали цветы и овощи. Ковры и картонные коробки. Среди раскаленных на солнце автомобилей сновали рабочие в комбинезонах, подростки в полосатых ветровках. Вдруг это показалось повсеместно знакомым, заученным наизусть. Все это уже отпечаталось, существовало во мне именно таким, каким и было всегда, каким и будет впредь. А на самом деле оттенки машин, вариации лиц, отзвуки песен мало что добавляли в предсказуемую придорожную картинку, которую я заранее знаю с самого детства.

Машина вырулила из толчеи поселка на дорогу, обрамленную по сторонам искристо-изумрудными полями шумящих трав. На фоне монотонной августовской зелени жизнь явила себя отчетливо вызревшей, оформившейся до мелочей, исследованной от корки до корки. Со всеми перепадами счастий и неудач, с необходимостью расплачиваться за легкость, за беспечность и получать изящные недорогие подарки за самоотречение, за старания. Жизнь показалась изведанной, распробованной до привкусов, почти скучной. Правила поведения, правила правописания, пользования, приличия, игры, дорожного движения выучены наизусть. И, кажется, лазейки, обходного пути, возможности вырваться и стать кем-то другим больше не существует.

Двигатель оглушительно ревет, сжигая бензин. Навстречу несутся грузовые фуры, внедорожники, легковесные городские автомобильчики, мотоцикл, пустой ритуальный автобус. Мелькает пунктир разделительной полосы, похожий на линию разреза или склейки двух серых лент дороги. Взгляд скользит по глади поля, смирившись с вечным повторением, с вереницей мельтешащих в незначительном разнообразии дней, лиц, событий, поступков. В этот момент почти полного отчаяния утопающей в череде однообразных и неудивительных мгновений жизни, в этот момент почти окончательного смирения со всем происходящим, на самой середине поля, в изумруде травы неожиданно возникает сияющий, мечущийся из стороны в сторону пушной огонь лисьего хвоста. Лиса невесомо и стремительно пересекает поле, чуть прижавшись к земле, пугаясь оглушительного рева автомагистрали. Она замирает, прислушиваясь, потом снова струится сквозь траву, прыгает по кочкам, вырисовывает своими движениями юркие целеустремленные зигзаги. Ее быстрый, слаженный бег заставляет выпустить из головы все продуманное, все решенное, любые смыслы, любые выводы. Все теряет силу. И я превращаюсь во взгляд, завороженно наблюдающий путь лисы. Я изумляюсь, как же она бесстрашно прыгает и крадется по полю, по опасному и шумному миру совсем одна. Неумолимое пламя лисьего хвоста мечется и вьется в изумрудной траве, напоминая дрожащую улыбку всевышнего, напоминая снисходительную ухмылку лукавого. А еще нитку, вышивающую на неведомом языке приглашение следовать ее примеру: красться и бежать, метаться и прыгать, вырисовывать своими движениями по миру непредсказуемые и непостижимые зигзаги, чтобы не скучать, чтобы превращать всех, кто рядом, в зачарованный и внимательный взгляд, в ум, панически ищущий разгадку лисы, толкование встречи с лисой.

Три блажи

Одно из моих любимых развлечений стоит всего 136 рублей. Я врываюсь в «Макдоналдс» в самый час пик, когда пластиковая коробочка заведения кишит голодными людьми, сонными уборщицами и запахом картошки фри, бессовестно растравляющим голод. Обычно я встаю в беспокойную толпу, пытаюсь терпеливо ждать, созерцая затылки, вытянутые шеи и трепещущие в предвкушении обеда кадыки. Через пару минут от раздражения начинает казаться, что земля крутанулась против часовой стрелки. В следующее мгновение хочется извести по окружности парочку обойм. Потом спастись бегством. И все же я дожидаюсь, терпеливо подхожу к кассе, заказываю филе-о-фиш и чай. Потом беру горячую картонную коробочку, сжимаю стаканчик и отправляюсь искать свободное место. Даже лучше, чтобы за столиком старательно пережевывал гамбургер кто-нибудь еще. Я присаживаюсь на свободное место, нос к носу с незнакомыми людьми. Мы все старательно не замечаем друг друга, сосредоточенно разворачиваем свои чизбургеры, самоуглубленно жуем вишневые пирожки, ковыряемся ломкими пластиковыми вилками в салатах.

Два месяца назад я обедала с наемным убийцей, худым сумрачным мужчиной, у которого был музейно-взбитый кок 50-х годов, а кожа на щеках из-за оспин напоминала расплавленный воск. Он медленно и вдумчиво поглощал чизбургер, насупленно следил за окружающим, будто с минуты на минуту ожидал выстрелов и облавы. На мгновение я представила, что мы давно женаты. Что мы – пара нелегалов, русских выходцев из Таджикистана, бывшие инженер и учительница, бездетные, битые жизнью, уже увядающие люди с бляшками атеросклероза на венах от частого употребления маргарина и макарон. Мы сидели за маленьким столиком друг напротив друга, я представляла, что мы – пара бесцветных людей с хронической усталостью, затаенной злобой и постоянным напряженным молчанием. Поскорее проглотив последний кусочек филе-о-фиш, я покинула заваленный обертками пластиковый столик. Мне было радостно оставлять одну из своих нежелательных, несостоявшихся жизней. Я почти парила, убегая от нее с легким сердцем, ничего не потеряв и ничего мудрого оттуда не вынося.

В следующий раз я снова обедаю в час пик, снова подсаживаюсь к незнакомым людям. Должно быть, со стороны мы напоминаем семью уставших друг от друга служащих. У мальчика-одуванчика в кофте с капюшоном звонит мобильный. Он полушепотом зачитывает что-то из блокнота. Женщина под сорок, завернутая в синтетическую бордовую шаль, смотрит в окно, разжимает ладонь, будто выпуская на свободу синюю стрекозу, или мне просто хотелось бы, чтобы так было на самом деле. На сцене появляется старушенция в синем плюшевом платье и мятой фетровой шляпке. Она медленно и устало бредет мимо обедающих, вылавливает из мелькания-трепыхания глаз мой любопытный взгляд. Она ставит рядом со мной на стол высокий стакан молочного коктейля. Швыряет рядом висящие на веревках за горло тушки двух белых голубей. Кряхтя, морщась и всячески привлекая внимание, старуха усаживается на высокий стул напротив меня и ворчливо изрекает, что все же в нас очень много неправильных, невыполнимых желаний. «Да-да, много бестолковых желаний, бессмысленных и убогих, которые трепыхаются в каждом, – она подчеркнула, – в каждом из нас, терзая изнутри, разрушая внутренности, вызывая бессонницу и болезни. Видишь ли, милочка, – продолжает старуха, обращаясь исключительно ко мне, – есть желания, исполнение которых не сделает нас счастливыми, есть глупые навязчивые блажи, впившиеся в мозги, будто пиявки. Не находя выхода, не встречая исполнения, они снуют у каждого внутри голодными шакалами, бешеными кометами, превращая своего обладателя в отрицание. Из-за этого в мире каждого из нас постоянно происходят какие-нибудь странные вещи. Умирают звезды киноэкрана. Рушатся крыши плавательных бассейнов. Хромает экономика. Поезда сходят с рельсов, падают самолеты, горят леса. Все это из-за нас, не умеющих справляться со своими жестокими, бессмысленными желаниями, исполнение которых ни к чему не приведет. С желаниями, которые превращают нас в присоски, в пустышки, отнимая силы, радость и любовь у вселенной».

Женщина в бордовой шали поморщилась, трубочкой вытянула со дна стакана апельсиновый сок. Она смяла в кулаке синюю салфетку, нетерпеливо бросила ее на поднос, запихнула мобильный в саквояж из крокодиловой кожи и поспешно удалилась. А мне вдруг захотелось слушать медленные песни, ведь они так помогают заново вспомнить все свои затаенные и бессмысленные желания. Ты втыкаешь наушники и носишься по городу, по скверам и мостам. Носишься по скверам и мостам, подгоняемый ветром. На самом деле это ветер, вырывающийся из твоего сердца, который так старательно изгоняли все подряд: родители, школьные учителя, служащие сберкасс, институтские преподаватели, начальницы, приятельницы, мужчины. Но этот ветер снова жив, он завивается кольцами над листвой, треплет волосы прохожим, смахивает сор с крыш. Небо распахивается, нежно-голубое, с легкими перьями облаков. И я признаюсь. Я громко говорю: «Хочу!» Я снова хочу, чтобы исполнились мои бессмысленные желания. Три блажи, которые не сделают меня счастливой, не дадут душевный покой, не подарят денег, и, возможно, разрушат меня окончательно.

Я снова хочу нестись в сумерках по широченному шоссе в потрепанном джипе. За рулем будет он. И я снова хочу слышать, как он молчит, видеть, как он переключает скорость. Ехать, вдыхать дым и любоваться, как же красиво он курит. Тогда наступит черед исполнить мое второе желание. Я наберусь смелости и признаюсь, что мечтаю снова запустить пальцы в его волосы. Вспомнить, какие они на ощупь. Мягкие или жесткие. И это случится. Салон наполнится стрекозами. Внутри будут тысячи стрекоз с переливчатыми крыльями, из-за них будет невозможно выдохнуть. И вдохнуть – тоже. Он опустит стекло и будет жадно, неистово заглатывать сырой вечерний воздух. Тысячи мерцающих стрекоз будут шелестеть вокруг нас, между нами, заслоняя дорогу и редкие тусклые фонари. Тогда исполнится третье желание. Я спрошу, нельзя ли мне еще раз хорошенько рассмотреть его кольца. Он ничего не возразит. И, морщась, примется медленно снимать свои широченные серебряные кольца, одно за другим. Снимать, разглядывать на фоне шоссе и класть их в мою распахнутую ладонь. Ему очень захочется пошутить. Но шутка оборвется на полпути. Он закурит снова. Сузит глаза и будет исподлобья смотреть вдаль. Я нажму квадратную кнопочку двери. Стекло медленно опустится, впустив внутрь ветер и вечер. Тогда я брошу в сумерки, на пустое шоссе, на оплаканный дождем асфальт, на траву обочины горсть его колец. Они покатятся, подпрыгивая и сверкая позади машины, на фоне черных елок, темно-синих сосен и шумящих рябин. И джип будет нестись сквозь ночь, неважно куда… Вот бессмысленные желания, вот три блажи, которые меня разрушают, сбивая самолеты, ломая крыши плавательных бассейнов, вызывая наводнения и лесные пожары в мире вокруг…

Человек из чемодана

С самого рождения до 18 апреля, когда ему исполнилось тридцать, он провел в уютном картонном чемодане. Его чемодан снаружи был серый, дерматиновый, а изнутри оклеен желтыми обоями с рисунком – синими косыми тире, будто идет нескончаемый дождь. В чемодане пахло старыми газетами, рукоделием, пожелтевшими кружевами, перьевыми подушками, связкой ключей, стружками, – короче говоря, обычным хламом старого чемодана, с которым когда-то его дед – советский солдат, хромающий на левую простреленную ногу, улыбаясь кривоватой после контузии улыбкой, – возвращался из госпиталя под Варшавой домой.

Каким образом молодой человек умещался в чемодане: да очень просто, сворачиваться калачиком не приходилось. Все, что требовалось, – немного прижать ноги к груди. В чемодане было все необходимое для его полноценной и вдумчивой жизни. Над головой висело бра с жестяным плафоном на гнущемся как угодно стебельке. Это было удобно. Можно было направлять свет на страницы. Книги были всегда под его правой рукой: нескончаемая стопка, в которой попадались тома из дедовой библиотеки, серия «Классика мировой литературы» в потрепанных суперобложках, под которыми синел шершавый суконный переплет. Карандаш для пометок всегда был у него за ухом. Эту привычку молодой человек перенял у деда: понемногу столярничая, мастеря ящики для цветов и скворечники для дачи, старик укладывал за ухо обрубок чернильного карандаша. И иногда, по рассеянности, ходил с карандашом за ухом несколько дней. Это придавало озадаченный и деловой вид.

Перекидной блокнотик на пружинке для заметок лежал в нагрудном кармане байковой рубашки молодого человека. Под левой рукой находилась чашка остывшего чая и валялась коробка сухариков с маком. Тут же на всякий случай был и телефон. Пока дед был жив, они часто созванивались, играли по телефону в шахматы. У каждого из них были свои карманные шахматы с крошечными фигурками-бирюльками, похожими на выпадающие из лунок детские зубы. Каждый делал по одному ходу за разговор. «Пешка с7-с5» – ладья h1-f1». Без лишних слов, нюнь и нравоучений. До следующего звонка. Во время последней партии голос деда то приближался, то отдалялся, прыгал, скакал и булькал, шея старика подергивалась, руки тряслись, трубка плясала и трепыхалась у рта. Но ходы дед делал обдуманно и хитроумно, все до единого, включая последний: «конь f3-g5, шах».

Когда деда не стало, все вдруг взбаламутилось, вздыбилось, потеряло свои прежние места. С хлопком перегорела лампочка в плафоне-колокольчике. Чай выпятил какой-то горьковатый алюминиевый привкус. В уголке чемодана, в марлевом мешочке, лежали две таблетки нафталина. Это такой химикат, которым раньше травили моль и мучных жучков. После смерти деда, видимо, по чистому совпадению, таблетки окончательно выдохлись, то тут, то там на верблюжьем одеяле, на локте старого пиджака стали появляться и бесцеремонно зиять проеденные молью дыры, словно дыры от пулек духового ружья. Или это само время подавало недвусмысленные намеки, указывая на свое присутствие в мире, на свое неукротимое превосходство.

От горя и отчаяния у него появилась привычка названивать наугад, кому уж повезет. И тихо, нараспев, будто декламируя стихи, предлагать сыграть в шахматы. Обычно на его просьбу на том конце провода люди озадаченно замирали. Тогда он пару секунд, а то и целую минуту слушал сосредоточенное молчание незнакомца, ищущую подвох недружелюбную тишину. Иногда он разрешал себе набрать номер глубоко за полночь и, пока в трубке раздаются сверлящие ухо гудки, гадать, кому на этот раз будет принадлежать заспанный, мятый, встревоженный голос: мужчине, женщине, старику, девочке. Многие бросали трубку. Некоторые возмущенно и обиженно бормотали: «Ты что, сдурел, соображаешь, который час?!»

Потом нашелся мужчина, судя по голосу – средних лет, коренастый, лысеющий, страховой агент, отец двух мальчиков и еще взрослой дочери, о существовании которой он пока не догадывался. То ли ему тоже не спалось. То ли у него была срочная ночная работа, годовой отчет, ведомости, а голова отказывалась подчиняться, и хотелось беспечно болтать ногами и смотреть на море. Как бы оно там ни было на самом деле, но этот немногословный, чуть гнусавый человек неожиданно согласился сыграть партию. И через полтора месяца вышел победителем.

На следующее утро, нерешительно приотворив фанерную крышку, молодой человек высвободил из чемодана сначала плечо, потом обе ноги. Некоторое время он сидел, припоминая, что дед говорил ему про жизнь, листал блокнот, пытался высвободить из перепутанной, ленной памяти хоть какие-то очевидные, всесильные на первый взгляд афоризмы, способные воодушевить настолько, чтобы нашлись силы оттолкнуться, вырваться из чемодана, проследовать на кухню и попытаться сварить кофе. А там уж, потом уж, за чашкой дымящейся черноты попробовать все обдумать и наметить стратегию действий, хотя бы по одному ходу, хотя бы по одному вдумчивому и хитроумному ходу в день.

Без фотографий

Где-то в пятиэтажках, которые каждый год грозятся снести, живет несравненная Баба Йога. Я часто встречаю ее в хозяйственном магазине или прохожу мимо, когда Баба Йога шествует к метро в своих экстравагантных нарядах. На ней яркие блестящие комбинезоны, расшитые стеклярусом платья, огромные бутафорские серьги-щиты, высоченные лаковые каблуки, серебряные кокошники, огромные коралловые бусы, – все шуршит, звякает, бряцает, подобранное под цвет, дополненное карнавальным макияжем.

Сама Баба Йога маленькая, хрупкая, подтянутая. У нее настороженные карие глаза. И невозмутимое лицо влиятельного индийского божества. На вид ей за пятьдесят. Если судить по величавой походке, по неторопливым плавным движениям, она, скорее всего, артистка. Или знаменитая колдунья-сводница. Или работает в лавке амулетов. Иногда от нее струится аромат благовоний. Иногда она сосредоточенно бормочет что-то на ходу. Когда-нибудь я обязательно решусь, подойду к Бабе Йоге и узнаю, чем она занимается, чем живет, где работает на самом деле. Предчувствую, что она расскажет что-нибудь важное и полезное для всей моей оставшейся жизни.

Частенько я замечаю, как по тропинке вдоль пятиэтажек идет невидимка-женщина: ссутуленная, невзрачная, тихая. Торопливо шагает, изо всех сил стараясь быть незаметной. С годами она превратилась в стеснение, в сожаление, в боязнь. Кажется, больше ничего от нее не осталось. Чуть позади или чуть впереди нее шествует существо. Скорее всего, ее сын. Человек. Даун. Он весело и оживленно шаркает по тропинке, осматриваясь по сторонам, разглядывая балконы. Что-то мычит себе под нос. С пугливым интересом всматривается в лица бредущих навстречу людей. Наверное, для него каждая прогулка – большое событие в жизни. А сжатая, сдавленная, притихшая женщина ускоряет шаг, старается обогнать его, не смотрит по сторонам и обреченно движется сквозь дворы.

Обитает в нашем районе квадратная бабулища в шерстяном зеленом платочке, похожая на постаревшую девушку с советского плаката: «Не болтай!» За ней всегда покорно ковыляет плешивый, почти квадратный пес. На ходу, с авоськой в руке, сурово направляясь в обшарпанный хлебный киоск, бабулища-не-болтай всегда что-нибудь бормочет, грубит, возмущается, произносит обреченные, обращенные ко псу монологи. Такое поведение бабулищи-не-болтай не раз служило основанием для догадок, что в пса, вследствие некачественного питания, злых чар, зависти или окраинных будней постепенно превратилась ее соседка, уборщица подъезда, старшая сестра, бывший любовник или муж. Я тихо, почти неслышно иду за ними, стараясь подслушать, на что жалуется, на что сетует, на кого затаила обиду бабулища-не-болтай. Но ее слова всегда уносит окраинный ветер, окрашенный сизыми выхлопами и ржавчинками кленовых листьев.

Я иду искать тебя!

Каждый год в феврале у меня обостряется недостаточность бога. Я начинаю испытывать непереносимую, острую его нехватку. В начале февраля, едва проснувшись, я шепчу: «Господи, я иду искать тебя». И начинаю усиленные поиски. Пытаюсь расследовать, где он прячется на этот раз. Из чего состоит. Как происходит. Каждый год, в феврале, я не могу смириться с пустотой вселенной. И отчаянно ищу повсюду.

Здесь имеется в виду, конечно, не тот бог, которого принято находить в каждом из нас. Не уютный вымышленный бог, которым можно утешиться в будничной жизни с ее перепадами счастий и неудач. Не ускользающий человеческий бог-во-мне, который на самом деле – боязнь смерти, боязнь боли, опасения за близких, страх бед.

В середине февраля у меня обостряется недостаточность объективного бога. Того, который был, есть и будет, независимо от нас. Который не имеет ничего общего с религией, моралью, человеческой фантазией. Который к нам равнодушен, ничего не принесет, ничегошеньки не подарит, зато существует, простирается и нанизывает на себя вселенную. Не исключено, что в феврале, в ответ на мое отчаяние, настоящий и независимый бог возникает и концентрируется где-то неподалеку, перекатывается в одном из ящиков письменного стола. Или отсиживается в недавнем прошлом. Прячется, приглядывает за мной, сдерживает смех. И каждый год, в феврале, мне надо обязательно найти его снова. Чтобы весна наступила. Чтобы жить дальше.

Мои прошлогодние поиски помогли понять, что бог – совершенно случаен, он заключается в полнейшей окрыляющей бессмысленности. Он может оказаться где угодно. Но, как правило, скрывается в самых неожиданных местах. Там, где его меньше всего ожидаешь. Поэтому, с самого начала февраля, я специально заводила будильник на полчаса раньше. Каждое утро я лежала, перебирая в памяти прошлое и настоящее. Я обследовала знакомые улицы, здания, квартиры, кабинеты, купе, чуланы, подвалы и чердаки. Я искала очень старательно. И вот наконец-то вчера я снова нашла бога.

На этот раз он прятался на бабушкиной кухне детства. Тогда почти в любом кухонном гарнитуре был узкий шкаф от пола до потолка, его называли колонкой. У колонки были узкие дверцы, их распахнутые створки придавали шкафу сходство с готическим собором. Бабушкина колонка была серо-голубого цвета, в неразличимую крапинку. Внутри – пять полок, застеленных старой клеенкой. Если послюнявить палец и провести по любой из полок, под клеенкой, на пальце оказались бы хлебные крошки, крупинки соли, сахара, перца и порошок какао из зеленых советских пачек. А еще – случайное зернышко желатина. Неуловимая поземка просыпанной муки. Медная горчинка позабытой копейки. Это и было привкусом бога. Почти абсолютным доказательством его существования.

Бог таился на каждой из полок колонки. Скрывался в трещине деревянной солонки с потемневшим рисунком. Особенно отчетливо бог прятался в фарфоровой сахарнице без крышки. В шершавом месте откола ручки сахарницы бог существовал как никогда, простираясь на многие световые годы вселенной, нанизывал ее на себя, совершенно не пытаясь влиять. Еще бог был в конфетнице, состоявшей из хрустальной вазы и скрипучей медной оправы с пятью ножками. Эта медная оправа конфетницы была венцом бога, его пятиконечной короной, в одном из лучей которой скрывался скатанный в трубочку фантик конфеты «Коровка».

Бог присутствовал среди чашек и блюдец бабушкиного чайного сервиза, таивших на боках отпечатки пальцев соседей, почтальонши, водопроводчика, врача из поликлиники. Бог прятался на верхней полке колонки, среди жестяных банок с гречкой и вермишелью, за пакетом с сухарями и бумажным кульком с лекарственным чаем.

В следующем году мне придется начать поиски снова. Бог, как всегда, будет скрываться там, где его меньше всего ожидаешь. Возможно, он затаится в темном углу дачного чердака. Или притихнет в просторном номере приморского отеля, закатившись под одно из кресел. Или притаится в багажном отделении плацкарта Москва – Петербург. Или укроется в случайном, чужом, совершенно равнодушном ко мне человеке. Или свернется в бабочке-махаоне, возле загородного шоссе, по которому я буду мчаться в магазин на велосипеде. Но и в следующем феврале я обязательно постараюсь найти его снова. Чтобы весна наступила. Чтобы жить дальше.

На черный день

Он топтался на пороге, тяжело дышал, щедро распространял вокруг запахи солярки и машинного масла. Худой, небритый, со скорбным лицом. С детским чемоданчиком в руке. «Пропустите. По распоряжению ДЭЗа поручено проверить исправность шлангов и труб».

Минуту спустя низкорослый и ломкий дядя Леня пытался отодвинуть холодильник, чтобы рассмотреть газовый шланг. Холодильник уперся, врос в угол, унижая упрямством слабого и неловкого человека. Дядя Леня поднатужился, подналег, помянул мать. Вытер рукавом пот со лба. От усилий лицо его стало серым. Тогда я все же вмешалась, подтолкнула со стороны подоконника, и скоро мы сумели сдвинуть холодильник с места. От непосильной работы на морщинистом лбу дяди Лени проступил обильный урожай капель. Еще через две минуты, бесцветно огласив приговор газовому шлангу, призвав поменять его в ближайшие дни, дядя Леня не нашел в себе сил отказаться от чая с баранками. Он упал на табурет, звучно отхлебнул чай, поспешно плюхнул в чашку три ложки сахара, схватил баранку узловатыми пальцами с самодельными наколками в виде перстней. Хрустнул кулаком и стал стыдливо запихивать в рот осколки пресного мучного изделия. Отвел глаза к стене, стесняясь застиранной спецовки, немытых рук и голода. Потом, в награду за отдых и угощение, дядя Леня посчитал необходимым немного рассказать о своей жизни.

Пил беспробудно, со школы. В седьмом классе начал и больше никогда в этом деле не знал края. Жена уходила, потом возвращалась, все надеялась, что он осилит. Но образумиться не сумел. Закончилось у женщины терпение, дошло до развода. Так же точно жил один, без семьи: работал и пил, пил и работал. Без выходных, круглые сутки. Годы утекали. Сменялись времена. Бывало, не успеешь очухаться от Нового года, глядь, уже следующий надо справлять. И опять пить беспробудно. Вот так вся жизнь и прошла. Но под старость снова сошлись с женой. Не нашла она себе никого лучше. Все потому, что руки золотые. И еще – никогда голос на нее не повышал. Этим и сумел отличиться от многих. Даже дачку недавно купили на севере, по Ленинградскому шоссе. Ничего особенного: квадрат земли, сруб будущей бани. Можно сарай приткнуть и посадить деревья. Но денег на строительство сейчас нет.

Прошлой весной долго снег не таял, весь апрель держался, стало невмоготу, попробовал взяться за старое. Одним словом, запил. Приложился, как бывало, не рассчитав возможностей, ну и загремел в больницу с первым инфарктом. Еле-еле выкарабкался из этого переплета. Тут уж стало совсем не до рюмки. А как трудно сразу сделалось работать и жить. Еле-еле, по стеночке, выходил на проверки шлангов, на починку газовых плит. Все время темнело в глазах, пот холодный прошибал, язык немел, и пальцы ног отнимались. Сил навсегда сделалось на исходе, а вот это ни в коем случае нельзя. Когда силы утрачены, когда сдает человек, значит, будут часто встречаться на его пути трудности, начнет жизнь и ее происшествия планомерно сживать со света. Это такое правило, оно всегда и со всеми случается.

Вот, к примеру, в августе. Пришел на вызов. Вон туда, в соседний дом. Пока шел еле-еле, с валидолом за щекой, взорвалась у них газовая плита. Пока шел, грянул взрыв на всю округу. Хорошо, значит, что так медленно шел. Вместо кухонной стены и окна зияла у них на всю округу обгорелая черная дыра, повсюду под окнами тряпки валялись, пакеты, стекло, мусор. И дым, горький, щипал горло и глаза. Милиция мигала возле подъезда. «Скорая» крутилась вокруг дома. По всему подъезду растеклась гарь. Два трупа нашли в квартире: задохнулась в коридоре старуха, столетняя бабка, и еще совсем напрочь погорел алкаш. Это так его соседи назвали. А человек, может быть, пил от горя. Как вошел к ним туда в подъезд, снова пот прошиб, в глазах потемнело, а в сердце заскулила собака. И потом завыла эта псина во весь голос. Так загремел в больницу во второй раз, с предынфарктным. Потому что, запомни на всю жизнь, всегда надо быть в силах, иметь их в запасе, хотя бы немного, на черный день. Тогда и неприятности отступятся, тогда и выпить не потянет, и белый свет, нравишься ты ему или не нравишься, как миленький будет тебя носить.

Многозначительно помолчав, дядя Леня упрятал в карман три баранки про запас, на черный день. И понуро направился дальше, к соседке, проверять исправность шлангов и газовых плит. После его ухода я еще немного посидела на кухне, припоминая черные дни, которые уже стряслись в моей жизни, опасаясь черных дней, которые еще предстоит пережить. Значит, надо будет купить баранок. На всякий случай. Для сил…

Золотые крылья

Над Москвой висело высокое пронзительно-голубое небо с легкими облачками. Я вырвалась на поверхность из метро. На вершине серой лестницы подземного перехода, на фоне ясного неба, среди толпы, но как-то отдельно от всего возникла древняя старушенция. В темно-синем нейлоновом платьице. В шерстяном платочке цвета зеленки. С крошечным страдальческим личиком, испещренным морщинами.

Бывает, яблочко антоновское никак не падает с ветки, крепкий у него и цепкий черенок. Земля тянет яблочко к себе, норовит проглотить, а сорвать не может. Висит яблочко весь сентябрь. Висит на голой черной ветке на фоне пасмурного октября. Не падает на продрогшую землю в ноябре. Так и висит всю зиму.

Сначала становится оно коричневым от холодов. Потом постепенно сморщивается от дождя и снега. Утрачивает сок. Усыхает, сжимается, превращается в морщинистый, крепко сжатый кулачок. Твердое, выдубленное, горькое яблочко, выветренное всеми ветрами, суть его – жизнестойкость в чистом виде, выживание из принципа, существование как таковое. Живое оно и омертвелое одновременно. Но в землю не спешит. И висит черствое всю весну, держится черенком за ветку. Окаменевшее, слитное. Земля его отпустила, больше не тянет к себе, позабыла о нем, невкусно ей такое. Чернеет яблочко родинкой на фоне неба. Стало оно частью ветки, накрепко, намертво с ней срослось.

Старушенция, которая вдруг нарисовалась передо мной возле метро, напоминала такие вот стойкие, окаменевшие яблочки. Уже немного парящая над землей, хрупкая, призрачная. Но в то же время – уставшая от своего упрямства жить и терпеть.

У нее в руке стыдливо, как флаг сдающегося без боя или как плакат о помощи, дрожала тельняшка: черные и белые полосы, на груди – золотая аппликация: крылья ангела и над ними корона. Ужасная, ненужная, дешевая вещь. Старушенция стояла посреди дороги упрямо, устало и скорбно. И рука ее с тельняшкой дрожала жалобно. Поэтому я остановилась, чуть улыбнулась, спросила, сколько стоит. Старушенция пролепетала сухими белесыми губами: «Сто двадцать рублей. Но отдам за восемьдесят, по цене закупки. Ничего не заработаю, только бы поскорее продать эту дрянь, сбыть ее с рук. Последняя она у меня. Отмучиться хочу и поскорее уйти».

Потом она помолчала и прибавила: «Стою с ней три дня, а никто не берет. Завтра я могла бы уже умереть. А теперь, значит, не умру. Не умру, пока от нее не отделаюсь. Не умру, пока не продам. Может быть, еще неделю придется здесь ошиваться. Долг на мне. На том свете, я знаю, мне будет лучше. Там все же нет таких унижений. А здесь моей пенсии хватает только на молоко и на хлеб. Отмучиться хочу, продать эту дрянь хотя бы по цене закупки и поскорее уйти. Но никто не берет. Вот наказание. И, спрашивается, за что?»

В тот день я купила тельняшку с золотыми крыльями ангела. В тот день я купила за сто рублей ужасную, ненужную, дешевую вещь. Теперь я верю, что однажды может встретиться тот, кто избавит тебя от мук. Кто отпустит тебя домой. Кто скажет: «Вот вам сто рублей. Идите домой. Но не надо умирать. Там нечего делать, на том свете. Давайте все-таки жить и радоваться каждому дню».

Теперь я точно знаю, что возле метро, летним вечером буднего дня, можно встретить старушенцию, похожую на каменное антоновское яблочко. Она не уйдет домой, пока не продаст все свои тельняшки. Она не сдастся, пока не заставит кого-нибудь из толпы почувствовать жалость или испытать кратковременный укол сострадания. Эта упрямая старушенция хоть ненадолго, всего на десять секунд, посвящает в ангелы самых обычных прохожих.

Легкость перышка

Иногда так важно не рассказать о себе. Чтобы сокровенное не высыпалось из пакета, не раскатилось по заледенелому тротуару, под ноги неповоротливой очереди за помидорами. Иногда так важно набраться скрытности, хитрости, силы и не рассказать о себе любопытному водителю попутки, когда он подвозит до метро, рассуждая о пробках в городе. Иногда так важно утаить себя и промолчать, даже если кто-нибудь начинает допрос. Всегда должна оставаться тоненькая прослойка тайны, которая отделяет от всего вокруг и не позволяет твоей жизни смешаться с шумом, стать шепотом.

Я, пожалуй, никогда не расскажу о том, как однажды мучительно захотелось искать его вслепую, будто на самом деле я навигатор, на карту которого нанесена точка его нынешнего местоположения. И о том, как мне захотелось искать во сне или наяву ключ, лоскут, шестизначный пароль или особенный камешек – недостающую или потерянную деталь, которая помогла бы все исправить. Я слишком отчетливо помню, с чего начиналась эта история. В те дни я была невыразимо легкой. Все мои вещи можно было сложить в корзинку маленького воздушного шара. Все лишнее было отпущено. Все балласты были сброшены, я могла бы оторваться и улететь куда угодно, в любую минуту. В ту осень моей невыразимой легкости мы с ним и познакомились.

Я, конечно, никогда никому не расскажу еще и о том, как на днях поджидала в ресторанчике одного человека. Обычная будничная встреча по работе. Ресторанчик был беломраморный, сочетал в интерьере приметы помпезных советских столовых и изящных французских кафе. А еще нечто неуловимое присутствовало в помещении, нечто невыразимое витало под потолком. И я вдруг остро почувствовала, как же мне теперь не хватает той легкости. Как же мне недостает легкости бумажной балерины или бабочки-шоколадницы, упивающейся своим полетом. А еще лучше – бездумной легкости неодушевленного предмета: лепестка, перышка или снежинки. Невыносимой и бесцельной, нечеловеческой, вечной, вселенской легкости. Я с болью осознала внутри множество грузил и поводков, дергающих меня во все стороны, тянущих к земле. Именно в этот день я поняла, что все мои начала уже пережиты, все мои главные встречи состоялись, видимо, я теперь направляюсь к концу пути. И тогда отчаянно захотелось подпрыгнуть, оторваться от пола, от земли, от лиц, от территории, от всего случившегося, несбывшегося, неминуемого и просто парить: легко, бесконечно.

Голос

Баба Валя всю жизнь прожила в деревне, в квадратной, сырой и темной избе с вросшими в землю окнами. Она там и зимовала, обогреваясь принесенными летом из лесу дровами.

Всю жизнь, с четырнадцати лет, баба Валя работала в колхозе, сначала была коровницей, со временем стала дояркой. Я ее помню еще молодой. Очень светлой. Круглолицей, с сияющим, добродушным лицом и водянистыми голубыми глазами, в которых сверкали смешливые и задиристые искорки.

Обычно она возвращалась с работы часов около шести. Летом, в жаркие дни, в это время как раз начинался предвечерний холодок, будто жара сдавалась ночи. И баба Валя решительно и широко шагала по стежке, настойчиво и твердо, с пятки. Несла в руке льняную авоську, а в ней – трехлитровую банку с молоком, батон белого хлеба и буханку. На бабе Вале обычно были выцветшие платья или сарафаны. Бледно-желтого и бледно-голубого цвета, в едва различимый, замытый цветочек. В них ей удобно было работать, можно было широко шагать и не опасаться выпачкать. Платья такие были не для красоты, а шились специально по выкройкам, чтобы не мешать труду и давать свободу движениям. Ведь двигалась баба Валя порывисто, горячо. И работала всегда много, с яростью, с радостью, с задором.

По пути с работы баба Валя весело перекрикивалась со всеми подряд. По ходу движения, споря, переругиваясь и приветствуя деревенских, она выясняла новости, последние происшествия, сплетни и слухи. Баба Валя умела голосить. Она была большим и непревзойденным мастером голоса. В минуты своего шествия с работы домой, маршируя по тропинке в самодельных галошках из обрезанных ржавыми ножницами резиновых сапог, она голосила, перекрикивалась и переругивалась. Иногда кричала в пустоту соседского сада. Иногда, угадав мелькнувший платочек вдали огорода, голосила приветственную вечернюю песнь. В которой ничего разобрать было невозможно. Ни словечка. Со стороны это был золотистый, медовый поток, чистый голос. Он звенел, дребезжал, лился по всей округе. С грубоватыми и добродушными переливами. С выкриками, причитаниями и прибаутками.

Если немного отвлечься, если выпасть из белого света, застыть и вслушаться в себя, в прошлое, голос бабы Вали и сейчас как будто можно расслышать, припомнить, ухватить за самый краешек. Очень живой, звонкий, искристый, преодолевший, как оказалось, и время, и пространство, распад привычной в детстве геометрии, границы разрушенных и возведенных заново государств… и смерть бабы Вали, и смерть старушек, с которыми она перекрикивалась через серые жердяные заборы, заросли акации, терновника и рябины.

Наверное, мне бы хотелось, чтобы после меня тоже остался голос. Золотистый, сияющий, смешливый, преодолевающий расстояния и времена…

Сейчастье

Среди нервотрепки и беготни, когда обиды и предчувствия стаей продрогших галок заполняли сознание – ни с того ни с сего возникло оно. Сейчастье. Я будто очнулась от оторопи. Или проснулась после долгого сна. Я будто вырвалась из непроглядной чащи или тумана. И тогда глаза распахнулись и увидели освещенные мягким весенним солнцем дворы. Карапуз в синем комбинезоне бежал за голубями, вытянув ручки. Стайка воробьев совершала омовение в большущей луже возле крыльца аптеки. Компашка хихикала вокруг новенького сверкающего мотоцикла. Над крышами домов по ярко-голубому небу ползли облака, принимая формы плюшевых медведей, сервизов и велосипедистов. Старушки вязали и шуршали газетами, нежась на солнце на своих раскладных стульчиках. Знакомые улочки показались тихими, загадочными, таили что-то. Возле одного из подъездов невесомая девушка в лиловой шляпке, хохоча, залезала в машину к своему парню. Мир наполнился золотисто-зеленой, просвеченной солнцем листвой. Далекими заманчивыми гудками. Звуками пианино из форточки на третьем этаже. Выкриками: «Лена, доча, обедать!» и «Костян, выходи!». И я как будто очутилась в фильме.

Я была околдована красотой обычного дня, которая рассказывала мне о том, что все возможно, что многое еще впереди, что чудеса случаются. Мне показалось, что этот фильм обо мне, что в нем все случится по задумке великого сценариста, и он не будет жесток, нет, он будет даже слишком нежен. А еще я подумала, что счастье, как в давно забытом параграфе из учебника физики: «Не исчезает, не создается, никуда не девается, а только переходит из одного вида в другой». Тогда получается, что счастье всегда со мной, с самого рождения, прямо здесь, даже если скоро начнется ливень, даже если больше никогда-никогда. Счастье никуда не девается, оно уже есть у каждого. Надо его только почувствовать. Приложить немного усилий и разгадать: что требуется от меня в этот момент жизни. Сегодня, в июне, этим летом, в этом году. Что надо увидеть? О чем подумать? Кому необходимо помочь?

Тогда можно будет распахнуть форточку, выпустить назойливую стаю галок-проблем, галок-ожиданий, галок-обид, кружить обрывками пепла над дворами, над переулками. И насладиться сейчастьем, которое всегда: свобода, легкое дыхание, предчувствие любви, возможность несбыточного. Или просто тихие, озаренные полуденным солнцем дворы, далекие выкрики, запах кофе, ветер, играющий в листве еще одного дня жизни. И все еще возможно. И так многое еще впереди, ведь правда?

Content

Улья Нова
Чувство моря

Часть первая

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

Глава четвертая

1

2

3

4

Часть вторая

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

Глава третья

1

2

3

4

Письма Дины

Чье-то прошлое